Kitobni o'qish: «Иная судьба. Книга 2»

Shrift:

Пролог

– Итак, продолжш-ш-шим…

Старый дракон блаженно сощурился, словно вбирая янтарными глазами солнечный свет, заливавший поляну. Сам он позволил себе роскошь почти целиком выползти на солнцепёк, но зорко поглядывал, чтобы его сегодняшние непоседливые гости оставались под защитой густой дубовой кроны. Поэтому хвост… хвост приходилось держать в тени. Конечно, хотелось бы впитывать благодатное тепло всем могучим телом, ведь чем больше вберёшь, тем больше преобразуется для полёта. Но… Гости ему нынче достались непоседливые, удержать их на месте, без риска заполучить к концу дня обгоревшие личики и сдержанные попрёки матери, можно было единственным способом: усадив на хвост. Уж очень детёныши любили на нём качаться.

Для полётов они ещё маловаты, но пусть привыкают держаться на скользкой чешуе, а там, глядишь – скоро оседлают спину…

– Готовы?

С удовольствием оглядел серьёзные мордашки.

– Возс-с-сможно, дети мои, некоторые эпизс-с-соды моей ис-с-стории покажутс-с-ся чересчур жестокими. Что поделать, такое уж было время. С-с-свой добрый народ приходилось – да и ныне приходитс-с-ся – удерживать в повиновении не только милос-с-сердием, но наипаче – железным кулаком и несгибаемой волей. Ибо нет ничего с-с-страшнее бунта и неуправляемой толпы, озверевш-ш-шей от крови; а потому задача всякого Гос-с-сударя – до этой крайности не доводить и вовремя натягивать вожжи, обходяс-с-сь, коли уж придётся, малыми жертвами и малой кровью.

Чем увлечённей вещал чешуйчатый наставник, тем меньше проскакивало в его речи шипящих звуков.

– Изс-с-слишняя же снисходительность правителей, принимаемая главарями бунтовщиков за с-с-слабость, несколько раз на моей памяти приводила Галлию к самому краю пропасти, именуемой «Хаос и Безвлас-с-стие». Впрочем, сейчас у нас не уроки ис-с-стории. Простите с-с-старика. Вернёмся к рассказу о тех, кого вы так хорошо знаете и любите.

Да, такое было время… Время пос-с-следних, как тогда считалось, магов и последних драконов. Время бесславного поражения Некрополиса, о котором сейчас мало кто помнит, а больш-ш-ше знают как Город Солнца…

– О, это там правит дядя Самаэль? – возбуждённо подпрыгнул на месте черноглазый мальчик лет пяти. – Он всё зовёт нас в гости, а мама нас не пускает! Почему?

– Потому, сто через порталы детям есё нельс-с-ся путесествовать, – одёрнула его сестрёнка-близняшка, обнаруживая при разговоре изрядную щербинку от выпавших передних зубов. – Зс-с-сабыл?

– Эх! – по-взрослому крякнул мальчик

Нахмурился. Добавил серьёзно:

– Ничего. Я подожду. Будущий правитель должен быть терпелив, а растём мы быстро. Правда?

– Молодец, – одобрительно кивнул дракон. – И ты молодец, мудрая малыш-ш-шка, вся в с-с-свою матушку… Однако, не отвлекаемс-с-ся.

Итак, это было время последних магических войн и первых крестовых походов. Некоторым ос-с-собо тщеславным державам уже становилось тес-с-сно в собственных границах, как обжоре – во внезапно ужавшихся камзолах, но, на счастье, отдушиной для амбиций и жажды наживы стали первые морские пути в Новый С-с-свет. Да-а, вовремя, господин Христофор, вовремя вы обратились к королю Филиппу, отчаявшись найти помощь у Изабеллы и Фердинандос-с-са Арагонских… Впрочем, и Бриттская империя не осталась в стороне, она ус-с-спела присоединить свои каравеллы к экспедиции Колумбуса, а потому на полных правах участвовала в первом переделе мира. Отхватив изрядный кус-с-с заокеанских земель, она с вожделением потянулась к с-с-соседским. А в самом сердце прекрасной Галлии обнаружила для себя нечто, что позволяло найти выход в миры иные, о которых не раз поведывал мне один мой хороший друг. Но…

– Ох! – вырвалось у малышки. – С-с-старый портал, да, дедуска?

– Угадала, детёныш-ш-ш, но всё жш-ш-ше не перебивай. Да, главная ценнос-с-сть Древних Врат – не прос-с-сто мгновенные переносы на много лье, но их возможности открыть пути в иные миры. Там, в этих мирах, вс-с-сё почти как у нас – да не всё. Там могут жить и пожш-ш-шивать, но никогда не вс-с-стретиться, такие же Марта и Жильберт, может процветать Некрополис-с-с, а о Новом С-с-свете вообще не будет известно, или его откроют лет через двес-с-сти. Может отс-с-сутствовать магия, о драконах и левиафанах упоминаться только в легендах, некромантов и менталис-с-стов не зс-с-снать вообще, но тамошние жители не будут чувствовать себя обделёнными, ибо тот, кто никогда не зс-с-снал лучшего, не сознаёт ущербности своего существования. Интерес-с-сно? Так и быть, расскажу и об этом, только поз-с-с-сже.

– А почему ты назвал Бриттанию жадной державой? – вновь не сдержался мальчик. – Папа говорит, что она в последнее время попритихла и прячет голову под панцирь, как черепа… паха. Это почему?

– Блитания – холос-с-сая стлана, – вмешалась девочка. – Мы там были, знаес? Там зивёт бабуска, и тётя Доли с Саблиной, и класивая лызая кололева Бесс… Там туманы, зелёные холмы, феи и фейли, вот они – жадные и вледные, фейли-то.

– Хммм… Эдак мы не с-с-сдвинемся с места, если вы начнёте без конца меня перебивать. Может, всё-таки, угомонитесь и начнёте внимать старому деду? Предлагаю такой порядок: c-c-cперва говорю я. Зc-c-cатем вы с-с-спрашиваете. И… Я вс-с-сё чувс-с-ствую, прекратите, наконец, дёргать чешуйки из моего хвос-с-ста! Это малютка Полин вас-с-с подговорила? Ей опять не хватает сырья на эликс-с-сиры? Вот что, детёныш-ш-ши, как нарастут у вас свои чешуйки – рас-с-споряжайтесь ими, как хотите, а меня не трогайте. Слуш-ш-шайте ж-ш-ш-ше, неугомонные непоседливые дети, слуш-ш-шайте о делах не таких уж-ш-ш-ш давниш-ш-шних дней и не такой уж глубокой с-с-старины…

Глава 1

Как уже упоминалось, комендант городской тюрьмы Александр Карр не любил присутствовать на допросах и пытках, особенно если объектом воздействия была женщина. И по возможности всячески старался оные процедуры облегчить, ежели видел, что вина испытуемой – в собственной глупости. Свой ум не пришьёшь. Но чего только не творят Евины дочери из-за жадности, ревности или зависти! Справедливости ради стоило отметить, что и Адамовы отпрыски попадались на схожих грешках, и не раз, но к мужчинам господин Карр особого снисхождения не проявлял. Был твёрд и хладнокровен. Ибо женщина от природы слаба, что с неё возьмёшь, Змей-то знал, кого искушать; а вот Адам… С точки зрения коменданта, первый муж согрешил не тем, что принял запретный плод от женщины, а тем, что потом её же, любимую, выдал. «Жена, которую ты дал мне, дала мне плод, и я ел…»

Выражаясь нынешним языком, праотец наш струсил, переложив ответственность с себя на всемогущего Творца и слабую женщину. То есть, изначально поступил не по-мужски.

Вот потомки до сих пор и отвечают за его бесхребетность. Во всяком случае, те, что унаследовали худшие черты. Хотя встречались среди мужеского роду представители, которых мэтр Карр заслуженно считал образцами для подражания и всегда при особо неприятных моментах работы прикидывал в уме: а как бы поступили они в данной ситуации?

– …А я вам говорю, прежняя была настоящей, а эта – самозванка!

В иное время приятный, но сейчас подпорченный истеричными нотами женский голос буравчиком ввинтился в мозг коменданта, отвлекая от высоких размышлений. Александр Карр поморщился. Молода ты ещё, голубушка, истерики тут закатывать. Да и чином не вышла. Не таких обламывали. Что, думаешь, твой звёздный час настал? Не просто так полдня у ворот тюрьмы под дождём проторчала, ждала моего приезда, в ноги бухнулась, не успел из кареты выйти. Думаешь, ничего про тебя не знаю? Всё знаю. И как на исповеди хулу на госпожу герцогиню возводила – должно, так и надеялась, что святой отец монсеньору архиепископу слово в слово перескажет, а тот немедля вызовет Инквизицию. Только святые отцы у нас не промах, и тайну исповеди не нарушат, и намекнут кому надо на того, кто с непочтительностью относится к высочайшим особам… И как к Главному Судье пыталась пробраться – тоже ведаю, да только ниже писарчуков ты не прошла, потому как ни прошения толком составить не можешь, ни словами объяснить, только желчью брызжешь. Теперь вот ко мне явилась, поскольку поставлен я здесь доброхотов выслушивать и просеивать, аки невод: кому давать волю с доносами, а кого прочь гнать. Ну-ну, посмотрим…

– А я вам говорю… – Флора задохнулась. И начала частить: – У этой, новой, даже уши не проколоты, а моя госпожа всегда в серьгах ходила, вот что! Эта, новая, со слугами всё тиль-тиль-тиль, да «голубушка», да «голубчик», а моя-то госпожа чёрной костью брезговала, через меня только и общалась, ведь настоящий мой батюшка не из простых был…

Комендант вновь поморщился. Себя он «чёрной костью» не считал, но очень хорошо помнил, как смотрела сквозь него, словно не видя, прошлая госпожа Анна, когда ему приходилось по некоторым делам встречаться с его светлостью лично, в Гайярде. Герцогиня в упор не замечала не только слуг, но и всех, кого считала ниже по положению; разве что человечек мог оказаться нужен, и тогда она до него снисходила.

Эта же, новая…

У коменданта потеплело на сердце, едва он вспомнил восторженный шёпот племянника: «Дяденька Александр, а я вот думаю, что она всё-таки фея! Я ведь простой мальчик, а она ко мне… как матушка, по-доброму. И про сестрицу всё выпытала, хорошо ли ей в монастыре, и нянечку обещала подыскать, чтобы мы ЖАннеточку домой забрали. Я ведь сначала не понимал, что тебе с нами трудно, обиделся, когда ты сестрёнку в приют отдал, а мне её светлость сразу всё объяснила. Правда, она ангел, да? Дядя Александр, а у неё детки есть? Вот я вырасту большой, стану рыцарем или маршалом и посватаюсь к её дочке»…

И ещё вспомнил комендант умирающую в чужих муках, корчащуюся на призрачном колу женщину, по воле которой, вернее сказать – по бессердечию – разом на множество семей осиротел небольшой городок Анжу. Не иначе как всесильный ангел-хранитель простёр свой покров и над маленьким Николя, и над его сестрёнкой, и над немногими, успевшими спрятаться да чудом уцелевшими. Жаль, что не до всех дотянулся, но, видать, нужны в раю и мученики. Впрочем, о том не нам судить…

– Правила знаешь, голубушка? – перебил он горничную из Гайярда. Та замолкла и в замешательстве облизнула пересохшие губы. Уставилась на коменданта. – По закону всяк, пришедший с доносительством на ближнего своего, получает пятнадцать плетей. Ну, для лиц женского полу – скидка, но десять – это немало, поверь. Наш мастер иногда с одного удара хребет перебивает. Ежели и после плетей доносчик от своих слов не отступится – значит, верит в то, о чём говорит. Тогда уже допрос ведётся под протокол, и каждое слово записывается. А ты барышня деликатная, хоть и прислуга, выдержишь ли? Не похоже, чтобы к порке привычна, балует вас хозяин-то…

Девушка судорожно вздохнула. Как и предполагал господин Карр, упоминание о полагающемся испытании подействовало, как ушат холодной воды. Вон как побелела, даже губы синюшные стали… Тем не менее горничная бывшей герцогини глубоко вздохнула и выпалила:

– Выдержу, господин комендант.

Мэтр Карр пожал плечами. Что ж. Никто не неволит.

Трогательная, однако, преданность. Такая бы – да ради кого достойного направленная… Ни пыточная не устрашила, куда сразу приводят таких вот… радетелей за правду, ни звероподобный палач Анри, который порой одним видом заставлял самых словоохотливых бледнеть и отказываться от своих слов. Но упрямая девица уходить не пожелала. Стало быть, сама напросилась.

Правда, когда Анри небрежно рванул на ней платье – запищала и превратилась на какой-то миг в испуганную девчонку. Но, гляди ж ты, переборола и стыд, и страх, дала привязать себя к столбу, оголить до конца спину… Только спину, ибо на предварительном этапе допроса испытуемого целиком не обнажали, потому как – не подозреваем и не осуждён ещё, а пока что честный добропорядочный христианин. За правду хочет постоять.

За два десятка лет совместной службы Александр Карр и Анри Кнутобой изучили друг друга, как облупленные. Комендант прекрасно видел, что палач бьёт не по Уставу – жалеючи, но поправок не вносил: изнеженной девке и того хватит. Дождался десятого вскрика, поморщился.

– Ну? Не передумала? Звать писаря?

Дёрнувшись в попытке вытереть непрошеные слёзы – руки-то были связаны – девица кивнула.

– Зови, – бросил Карр мальчику – помощнику Анри. Заложил руки за спину, прошёлся по пыточной, обдумывая тактику предстоящего допроса. Аккуратнее надо бы…

– …Итак, девица Флора Паскаль, состоящая в услужении в доме его светлости герцога, и прочая, прочая… – в задумчивости начал он, кивком поприветствовав писаря. Тот торопливо застрочил карандашиком по серой бумаге. – Выдвигает подозрение, что здравствующая ныне госпожа герцогиня Анна д’Эстре таковой не является, а всего лишь самозванка, выдающая себя за супругу герцога… Так?

Писарь побелел и сглотнул. Но бег карандашика не замедлил.

– Да ты говори, голубушка, говори, – подбодрил комендант Флору. – Раз уж начала да за правое дело претерпела – теперь не стесняйся. Или слова кончились?

– А… Ваша милость, что же, меня не развяжут?

– Непременно развяжут. После допроса. А пока так постоишь, дабы помнить, что слово не воробей, и ежели хоть одно вылетит в адрес оскорбления его светлостей – отвечать придётся сразу. Так что говори, милая, да каждое словцо взвешивай, дабы последним не оказалось.

– А вы не пугайте, – дерзко ответила Флора, словно проснулся в ней бес противоречия, который даже после плетей не давал смолчать. – И скажу… Скажу. Я госпожу Анну хоть и не всю жизнь знаю, но с самого Фуа, где меня к ней приставили. Никакая она была не поддельная, а самая что ни на есть настоящая. Я ей единственная по сердцу пришлась из всей нашей сестры, она меня привечала и подарки дарила, и о себе рассказывала. О том, как в Саре своём захолустном жила, в котором скука смертная, и о дяде-бароне, что в ней души не чаял, заместо отца был, и как на всякие охоты с ним да с соседями ездила. Знала бы она это, ежели подставная была? И в дороге её никто не подменял. Я же помню: была у неё на… на седалище, на правой половинке, родинка, красивая такая, словно бабочка, так у неё эта родинка тут, в Эстре, никуда не подевалась, ей-Богу! А у этой, пришлой сук… м-м-м…

Палач хлопнул её по губам. Мэтр Карр одобрительно покивал.

– Правильно. Ты продолжай, милочка, да не забывайся. Родинка, говоришь?

– Родинка.

– Чёрная?

– Как есть чёрненькая, словно бархата кусок приклеен. А что?

– А то, милая, что подобными родинками святая Инквизиция интересуется, ибо частенько они бывают не игрой природы, а меткой, самим Искусителем наносимой в знак скреплённого с загубленной душой договора… Не знала? Ну, это я так, к слову. А ведь госпожа твоя бывшая к Святой Церкви без особого почтения относилась, так?

– Это вы к чему?

Непонимание на лице горничной сменилось ужасом.

– Вот-вот… Давай, скажи нам, как твоя госпожа вела себя в храме. С почтением и благоговением или же допуская непотребные выходки и приводя в смущение прихожан? Не хочешь? Или не знаешь? А знать должна, ты же при ней неотлучно находилась. Новая же госпожа Анна свой первый выход из дома ознаменовала посещением монастыря мученицы Урсулы, коий взяла под своё высочайшее покровительство и опеку. Хорошо, идём дальше… А что это я сам тебе о вещах, всем известных, рассказываю? Говори, милочка, ты же сюда не просто так пришла, продолжай.

– Да что вы… меня путаете, ваша милость…

Напористости в голосе девушки заметно поубавилось.

– Вот как на духу повторю: не она это! Всё врут, будто она память потеряла! И не только я это знаю: поспрашивайте графа Беранжу, её воздыхателя!

– Чьего? – вкрадчиво уточнил Карр. – Новой госпожи?

– Моей! – чуть не взвыла Флора. – Той, которой я служила! Граф-то, красавчик, в неё был влюблён без памяти, по пятам ходил, а госпожа над ним сперва издевалась, потом…

Горничная запнулась.

– Допустила, – продолжил за неё комендант. – Что ж стесняться-то, сама говоришь – как на духу… Да и про графчика нам известно. Чай, не слепые.

– То-то, что не слепые! А как стала эта… новая… из кареты вчера выходить, он к ней в ноги так и ринулся…

– Не ври. В ноги не успел. Охрана остановила.

– Ну, хотел ринуться. «Анна, – кричит, – Анна, неужели не узнаёшь?» А она даже ухом не повела, глаза открыла пошире – нет, говорит, впервые вижу. И пошла себе… – Флора проглотила очередное оскорбительное слово. – Уж так он, голубчик, убивался, так убивался, а потом и выдал: «Не она это. Быть не может, чтобы не узнала после того, что промеж нас было…» Вот что я вам скажу, ваша милость. Мне не верите – его спросите.

Слова лились бурным потоком, словно кто-то вышиб у несчастной из горла затычку, и теперь она никак не могла наговориться. Её несло… Писарь краснел, бледнел, неоднократно менялся в лице, но упорно продолжал царапать что-то в протоколе. Когда комендант глянул ему в записи, писарь побелел ещё больше, но Карр лишь похлопал его по плечу. Пиши, мол, голубчик, и далее.

Красиво излагал служитель пера. Комендант аж восхитился, читаючи.

Что особа, именуемая в прошлом Анной де Фуа де… и прочая, могла быть пособницей самого Диавола, о чём говорит наличие подозрительных отметин на теле.

Что особа, именуемая Анной де Фуа… и прочая, была осведомлена об образе жизни в Саре, в замке барона де Бирса, о тамошних порядках и обычаях, иначе говоря – хорошо подготовлена к желающим узнать о её прошлом.

Что оная особа вела беспутный и безнравственный образ жизни, коему супруг ни в какой мере не потакал, а, напротив, пытался, отвратить от неблаговидных поступков и вернуть в лоно семьи и Матери-Церкви.

Что нынешняя госпожа герцогиня, от услужения которой девицу Флору отстранили, в чём она и чувствует незаслуженную обиду – эта госпожа есть противоположность бывшей. А главное – отличается поведением и благонравием, свойственным благородной даме, имеет приятные манеры и обхождение, и притом – грамотна, просиживает целыми днями за умными книжками, чего за предшественницей сроду не замечалось.

– Довольно, – прервал комендант откровения девицы. – Повтори-ка, что ты там сказала?

– Да надоела ему до чёртиков жена, вот и решил он её на другую поменять! Не знаю уж, откуда выкопал, такую похожую…

– Хорошо подумала, прежде чем такое ляпнуть? – холодно осведомился мэтр Карр. – Вспомни, о чём предупреждали.

– Я – за правду… – Горничная всхлипнула. Дура. Хоть кол на голове теши – ничего не поняла.

– За правду, говоришь… И под протоколом подпишешься?

Флора вдруг оробела.

– Неграмотна я, ваша милость. Крест поставлю.

– Ну-ну… Зачитайте ей, что написано, господин писарь.

Он внимательно следил за выражением хорошенького личика и видел в нём лишь растерянность и недопонимание. Всё вроде бы так, всё с её слов… только в чём подвох-то? Но согласилась со всем зачитанным, и когда позволили подойти к столу – крест на бумаге поставила. И писарь оный крест заверил своим размашистым росчерком.

А после этого по знаку коменданта Флоре заломили руки и вновь привязали к столбу. На этот раз спиной.

– Дура девка, дура… – Уже не стесняясь, вслух сказал комендант. – Тебя предупреждали? Предупреждали, и не единожды. Закон об оскорблении его светлостей гласит, что никто не смеет возводить хулу ни на господина герцога нашего, ни на его светлейшую супругу, о чём тебе тут внушение сделали не раз. А ты всё за своё. Правду ищешь? Свою правду ты изложила и с ней согласилась. Протокол сей с твоими словами останется у нас, и надо будет – мы ему непременно ход дадим. А вот за оскорбление его светлости и за то, что во лжи его обвиняешь…

Умел господин Карр нагнетать страху, умел. Глаза его, и без того не слишком выразительные, становились в такой момент огромными, прозрачными и абсолютно безжалостными. Закоренелых подонков к месту взглядом приколачивал, не то что хлипкую деву. Горничная задрожала. По скудоумию своему она-то сперва решила, что, раз уж её внимательно слушают, то и сделают всё, как ей хотелось – разоблачат самозванку, с позором выгонят, и, может, вернут откуда-то прежнюю госпожу, а если нет – то пусть хотя бы той достанется, как следует. Но на деле оборачивалось не так.

– Звания ты подлого, хоть и папаша твой был заезжий то ли граф, то ли виконт; да ведь не признал же он тебя… Стало быть, за оскорбление чести его светлости полагается тебе самое малое – петля.

Коленки у Флоры ослабли, и, если бы не путы, она так и сползла бы к подножью пыточного столба.

– Но ведь это же правда… истина…

– А что есть истина? – задал риторический вопрос комендант. Воздел очи к небу, проявляя уважение к цитате из Писания, и продолжил. – Истина в том, голубушка, что вас, дураков и дур, учить надо, а кроме как наглядным примером и наказанием не вразумить. Господин писарь, что у нас там полагается в таких случаях?

– Битьё кнутом на площади и урезание языка, с последующим повешением до смерти, – деловито сообщил писарчук.

– Так-так… Ну, первую часть ты, считай, получила, пойдём далее…

Анри своё дело знал хорошо. Быстро прихватил ремнём голову девицы к столбу, вогнал в рот специальный роторасширитель – не она первая проходила по этой статье, нужные приспособления были наготове. Не обращая внимания на слабые вопли, ухватил клещами язык.

– Весь, что ли, резать?

Комендант глянул на переполненные ужасом и слезами глаза девицы, вздохнул. Ох уж, эти Евины дщери, неразумные, бестолковые…

– Кончик раздвои. Будет с неё.

– Эх! – крякнул палач. То ли не любил размениваться на мелочи, то ли возжелал большего наказания, а разойтись не позволили – но служба есть служба. Перехватил у помощника раскалённые щипцы, быстро щёлкнул – да умело, да ловко, даже губ казнимой не обжёг. Та вскрикнула горлом, замычала, забилась.

– Не бойсь, – хладнокровно успокоил Анри, освобождая рот жертвы от железяк. – Заживёт как на собаке. У меня рука лёгкая – ни заразы, ни нагноения потом.

Дёрнул за узел верёвок и подхватил упавшую в обморок деву.

– Вишь, нежная какая. Слабее своей бывшей-то госпожи, та дольше терпела. Ваша милость, куда теперь её? Неужто и впрямь вешать?

– Пустое. Не так много она здесь наболтала. Отлежится – да пусть идёт на все четыре стороны. А тебе какой интерес? – Мэтр Карр взглянул с любопытством.

– Так ить… на прежнее место ей нельзя, считай – уволена за доносительство. На службу с таким языком-то уже никуда не возьмут, кто змею в своём доме держать захочет?

Палач аккуратно сгрузил обмякшее тело на топчан, где не так давно умирала Анна.

– Оно, конечно, всё правильно, наказать надо было-ть, только жалко девку, в самом соку-то. Пропадёт. Ей теперь одна дорога – в Весёлый дом.

Комендант усмехнулся.

– Думаешь, я не заметил, что ты её вполсилы бил? Для себя решил приберечь?

– Так я ж всё по-честному хочу, ваша милость, по-божески. Вы же знаете, я вдовец. Уж пять лет кукую один. За ката никто не идёт, боятся да брезгуют. В Весёлый же дом этот ходить… Тьфу, того и гляди, дурную болезнь подцепишь. А тут – ишь, девка ладная, молодая, в теле; да чем я ей не жених? От неё все теперь, как от чумной, шарахаться станут, а я – честь по чести, пожалуйте венчаться хоть сейчас.

– Так она теперь толком и говорить не может, как ты с ней разговаривать-то будешь?

– А оно мне надо? Промеж супругов что главное? Один говорит, другой молчит. Соглашается, значит. Ничего, я её выхожу, на ум наставлю, поймёт да смирится. Дозвольте, ваша милость, а?

«Заодно и под присмотром будет», – решил комендант. И хоть свидетельства двуязычных ни в одном суде не принимаются, как заведомых клеветников – лучше всё же Флору эту на поводке держать, хотя бы и на таком.

– …А замашки эти господские я из неё выбью, ей-богу, выбью, вожжей хватит. Не извольте беспокоиться.

Сочтя молчание начальства за знак согласия, Анри Кнутобой взвалил всё ещё бесчувственное тело на плечо и без особых усилий поволок к выходу. Почему-то у коменданта не было ни тени сомнения, что добычу свою этот медведь протащит через весь город, даже не сбившись с дыхания.

Писарь захихикал и покрутил головой. Чего только не насмотришься и не наслушаешься на допросах! Благодаренье небесам, этот закончился благополучно. Честь и хвала мэтру Карру и его светлой головушке! Перехватив прозрачный взгляд коменданта, поперхнулся смехом.

– Протокол сжечь? – спросил деловито.

– Не надо. Покажешь господину Модильяни, пусть ознакомится и сам решит, что да как, а заодно укажет особо, что с этим выскочкой Беранжу делать. Не думаю, что его светлость надо беспокоить подобными мелочами.

***

Доротея осторожно перевернула несколько страниц. Бумага, хоть и плотная, от времени стала хрупкой, листы обтрёпывались сами по себе, несмотря на то, что много лет их никто не касался.

Упрямая Дори ломала глаза над старой церковной книгой уже не первый вечер. Днями ей просто не хватало времени. Кто бы мог подумать, что на новой службе не останется ни минуты свободной, и к концу дня она будет едва ли не валиться с ног от усталости! Ибо столько посыпалось на её голову новых имён, обязанностей, хлопот – и это после многолетнего тишайшего существования, скупого на события, как ростовщик на уступки! Неужели когда-то, в недолгие времена замужества, ей не составляло труда день-деньской разъезжать с визитами, беседовать, следить за каждым своим словом, общаться с приказчиками в магазинах и с прислугой – причём распоряжаться, а не просить! Всему этому пришлось учиться сызнова. И при этом помнить, что в доме не она, Доротея, главная, она всего лишь компаньонка, дуэнья, хоть и титулованная, а потому её место – в тени подопечной. Хоть Марта и оказалась прилежной ученицей, её наставнице приходилось постоянно быть настороже: то подсказать, то шепнуть нужное словечко, то вовремя ответить вместо «госпожи», потому что общаться с простым людом напрямую её светлости не полагалось этикетом. Марте было нелегко, Доротее и подавно. В её-то возрасте – и так радикально сменить образ жизни! И хоть не в первый раз – но былой гибкости не было. К вечеру она чувствовала себя апельсиновой шкуркой, выжатой насухо…

Поэтому изучение старого тома, сшитого, как оказалось, из множества тетрадей, продвигалось медленно.

Давным-давно, принимая и описывая полученное бесхозное имущество церквушки в Саре, Август Глюк распорядился большую часть старых записей просто-напросто уничтожить. Церковь отапливалась плохо, книги хранились в неподобающей сырости, отчего многие страницы проросли чёрной плесенью. В этой же, единственной, подпорчен оказался только переплёт, и, откровенно говоря, у Доротеи не поднялась рука бросить её в огонь. Ей вдруг представилось, что за каждой записью стоит судьба того, о ком вещают строки, и сожжение книги враз оборвёт эти жизни – невинных крещёных младенцев, отроков и отроковиц, прошедших Первое Причастие, молодожёнов… Когда-то у неё было чересчур богатое воображение.

Она тайком унесла обречённый на сожжение том к себе в комнату, отчистила, просушила и… припрятала в сундук. Отчего-то казалось, что пока книга жива – живы и те, чьи имена в неё занесены.

Вручить уцелевший раритет синеглазому капитану Доротея не торопилась. Вдруг там не найдётся ничего, что могло бы его заинтересовать, и она только отнимет время у занятого на государственной службе человека? Надо бы самой полистать, посмотреть, а тогда уже…

Не так уж много происходило событий в небольшом селе. Оттого-то, наверное, для придания большей торжественности и значимости предшественники пастора Глюка вели записи готическим почерком, красивым, но очень уж неудобочитаемым: сплошь в завитушках, росчерках, с тщательно выписываемыми в начале каждого абзаца заглавными буквами. Хорошо ещё, что Дори поняла систему ведения записей: на каждые два года заводилась отдельная тетрадь для крещений, венчаний, отпеваний; потом тетради сброшюровывались. Всё удобнее, чем манера её братца: он-то регистрировал события педантично, подряд, день за днём, вроде бы по хронологии, а получалось – вперемежку. Попробуй, найди, что нужно! А здесь Доротея сразу пропустила данные о крещениях и прочем, просматривая только брачные свидетельства. И вот нашла, наконец. После однообразия Жанов и Жаков, Анн и Марий, называемых по причине бесфамильностей прозвищами, она наткнулась на запись, очень уж отличающуюся от остальных.

«Свидетельство о сочетании браком.

Жених: Артур Эдмонд Тюдор, третий граф Ричмонд, вероисповедание католическое…»

У Доротеи перехватило дыхание. Неужели?..

Других Артуров навряд ли могло занести в отдалённое баронство, да ещё и для женитьбы… Тюдор? Невероятно. Не может быть.

Тем не менее.

«… Артур Эдмонд Тюдор, третий граф Ричмонд, вероисповедание католическое. Подданный Его Величества Императора Бриттании Вильяма. Брак первый.

Невеста: девица Мартина Селеста Дюмон…»

Она! Точно, она, Мартина!

«…дворянского сословья, вероисповедание протестантское, подданная Его Величества Короля Галлии Филиппа Второго. Брак первый.

Поручители: по жениху – Жак Ткач, Леон Смирный, жители селения Сар.

Поручители по невесте: Жан Поль Мари Дюмон, Леон Тихий, жители того же селения.

Препятствий к бракосочетанию в виде обязательств, данных женихом и невестой каким-либо иным лицам, не объявлено.

Таинство обручения и последующего венчания совершено:

Согласно канону святой Католической церкви – отцом Михаилом Пере,

Согласно канону церкви преподобного Лютера – отцом Себастьяном Нико».

Лаконично и просто: таинство обручения и венчания совершено. По обрядам обеих Церквей. Бесспорно. Нерушимо. Ни один суд не придерётся, ни светский, ни духовный.

Дата, подписи святых отцов, размашистый росчерк мастера Жана и три креста от имени свидетелей, у которых с грамотой было туговато. Ни Леонов, ни Жака Ткача она не могла припомнить. Очевидно, их жизни, как и многих односельчан, заодно и святых отцов Михаила и Себастьяна, забрала безжалостная эпидемия, после которой, собственно, и была объявлена вакансия на пастырское место в приходе. В неё, как клещ, вцепился Август Глюк, решивший скрыться в провинции от судебных дрязг, в которые неосторожно влез, и от возможного преследования сестры таинственными отравителями.

Доротея прикрыла глаза. Дождалась, пока перестанет частить сердце. И перечитала:

«Жених: Артур Эдмонд Тюдор, третий граф Ричмонд, вероисповедание католическое, подданный Его Величества Императора Бриттании Вильяма».

Всё-таки Тюдор. Имя и фамилия выписаны особенно тщательно, она не ошиблась. Да ещё и граф Ричмонд… Ах, Марта, девочка, племянница простого деревенского кузнеца…

Дори, конечно, пока ещё не знала всех нынешних политических конъюнктур, но помнила, что во времена её юности Тюдоры крепко не ладили со своим королём: то прощались им за надуманные обвинения, то объявлялись вне закона… Лишь одно обстоятельство не позволяло Вильяму обезглавить всё семейство, вполне возможно, претендующее на трон Империи, поскольку находилось с Йорками в родстве: в жилах Тюдоров была изрядная доля древней крови…

Глава 2

Доротея ошибалась, полагая, что встретит Марту в парке.

Последний разговор с Арманом девушку изрядно смутил, но и прибавил храбрости. Торопясь в библиотеку на розыски, она, смущаясь собственных дерзких замыслов, думала: а что, если и впрямь почитать вместе с Жилем полезные книжки, как, например, читали вместе «Этикет»? В самом деле, для неё, глупышки, в сочинениях господина Бокачи… как-его-там… наверняка найдётся много непонятных мест, требующих разъяснений. Придётся его светлости постараться, ибо не факт (это умное слово она недавно услышала от секретаря и запомнила), не факт, что так уж сразу Марта всё поймёт…

Но Жильберт нигде не находился – ни в библиотеке, ни в кабинете, куда она так и не решилась пройти, а лишь робко сунулась в дверь, глянула на тонущий в сумраке необъятный письменный стол и попятилась.

Неужели до сих пор не приехал?

– Никак нет, госпожа Анна, – почтительно сообщил Андреа, помощник мажордома, дежуривший у парадных дверей. – Как с утра в суд отбыли, так до сих пор и не вернулись. И никого не присылали с известием, чтобы ждать; видать, накопилось дел-то.

– Да сколько же они там заседают? – всплеснула руками Марта. – Неужто до самой ночи просидят? Разве можно? И не поевши?

– Что вы, госпожа, обычно к полудню управляются. Господин герцог судит скоро да быстро, не откладывая, да и дела ему на блюдечке преподносят, с доказательствами, с разборами. Только и остаётся решить: виновен – невиновен да наказание избрать. Уж будьте покойны, мы-то порядки знаем, потому как кум мой, Мишель, что в лакеях у его светлости, частенько в зале сиживает. У-у, там чего только не наглядишься!

Андреа осёкся.

– В общем, очень хорошо мы эту кухню ведаем, не хуже, чем Дениза своё хозяйство. А вот говорят, что вчера привезли арестантов из Нанта и Роана, и уж до того ужасные деяния творили, что тамошние судьи побоялись сами приговор выносить, очень уж высокие покровители у злодеев. Вот и… Они завсегда таких в Эстре отправляют для осуждения, потому как выше герцога в Галлии никого нет, и уж он-то никого не боится. Потому и самый справедливый.

Марта покивала.

– Понимаю. Значит, преступников нынче много?

– Да нет, бывают и один-два человечка в день, да знаете, как оно случается, сударыня… Люди-то они везде люди, что в столице, что в какой занюханной дыре, грешат одинаково. Так ежели кто издалека и, допустим, не допрошен толком, или в документах какая нехватка, или в про-це-ду-ре, – парень с удовольствием выговорил трудное слово, – так всё на месте доделывают, у нас. А как ещё прикажете? У его светлости правило: с приговором не затягивать, но чтоб и без ошибок. Чтобы непричастного или оболганного, значит, не задеть. Ежели виновен – на плаху тебя или на кол… – Андреа поперхнулся, заметив расширившиеся от ужаса глаза собеседницы, и поспешно добавил: – А невиновен – тем более незачем тянуть с оправданием, ему каждый час в тюрьме – пытка, даже без пытки. Ох, вы простите, и в мыслях не было вас пугать, вот дурной язык-то…

– Ничего, я понимаю. – Марта опустила глаза. – Стало быть, приедет поздно.

И уже развернулась, чтобы уйти.

– А вы вот что, сударыня, – окликнул парень. Ему было неловко за свою болтливость и хотелось как-то утешить госпожу. – Взяли бы да съездили прямо туда, в суд, да и дождались его светлость на месте, всё не так скушно-то… Ей-богу, съездите!

Марта заколебалась.

– Можно?

– Почему нет? Мишель сейчас свободен, вот я его с вами и пошлю, он в суде всё знает; есть там над самым залом, на хорах, уголок, где можно потихоньку посидеть да послушать, никто и не заметит.

– Женское ли это дело? – усомнилась Марта. – Да туда, наверное, посторонних не пускают, одни судейские, а тут я заявлюсь… Ведь всё равно кто-нибудь, да увидит, стыда не оберёшься.

– И-и, сударыня, пустое. У нас суд закрытый лишь тогда, когда государственных преступников судят, или дело секретное; а на всякую шушеру вроде разбойников и блудодеев ходят, как в балаган… в театер, то есть, на представления. Для свидетелей – одни места, для почтеннейшей публики другие. То есть не совсем уж зеваки праздные сидят, а представители разных сословий: и дворянского, и духовного, и купеческого. И простолюдины – запросто. Это чтобы весь народ Галлии видел и знал, как суд творится, и другим поучительно рассказывал. Высокого сословия дамочки тоже замечены; им, говорят, не возбраняется в масках сидеть, или под мантильей, ежели неловко. Ничего, сударыня, езжайте себе. Малая карета у нас всегда на ходу, сейчас сопровождающих вам кликну, а обратно авось с его светлостью вернётесь.

Марта замерла в нерешительности.

– А ну как увидит, рассердится?

Андреа расплылся в улыбке.

– Это вряд ли. То есть, я про то, что если и увидит – постарается быстрее закончить, это уж точно. Вы ему как ясное солнышко, госпожа Анна, уж простите дурака за такие речи…

– Тогда… – Юная герцогиня покраснела. – Вели подавать карету, голубчик. А я сейчас приду.

Мантилья у неё должна быть. Лёгкая, из тончайшего фламандского кружева, белоснежного, как фата невесты, и так идущего к нынешнему голубому платью. Вот только… ничего, что она без Доротеи? Ничего. Все вокруг, а самый первый – Жиль, твердят «госпоже Анне», что она может делать всё, что в голову взбредёт, так почему же не съездить к мужу? Вдруг он и в самом деле ей обрадуется…

***

Утомительные разбирательства подходили к концу. Оставалось последнее дело.

Герцог объявил перерыв на четверть часа. За это время должны были увести осуждённых, доставить нового обвиняемого, проветрить зал суда, а главное – предоставить заседавшим время на небольшой отдых и удовлетворение насущных телесных надобностей, ибо даже такая мелочь, как хотение по малой нужде или неприятное ощущение под ложечкой от голода могли дурно повлиять на непредвзятость приговора. Никто не должен иметь повод обвинять его светлость и судий, что основанием сурового решения послужило несварение желудка или иная прозаическая причина. Fiat iustitia, et pereat mundus! Пусть свершится правосудие, даже если мир рухнет! Только так и не иначе.

Жильберт отпил прохладной воды из фляги, поднесённой верным капитаном Винсентом. Вина он себе позволит, лишь вернувшись в Гайярд, сейчас же ничто не должно туманить голову. Чересчур полный желудок также отвлекает, а потому его светлость позволил себе лишь простой солдатский сухарь из запасов того же капитана. Поднялся на самый верх ратуши, полюбовался с балкона на вечерний город, крыши и шпили, тающие в сумерках, вдохнул полной грудью. Отхлебнул из фляжки – запить застрявшую в горле крошку.

– Как же так можно! – довершил вслух то, что думал. – Уродовать детей, творить из них монстров, карликов на потеху вельможам и толпе… Детей, Винс! И, заметь, половина из этих компрапеконьосов с виду почтенные люди, причём образцовые семьянины, любящие родители, снисходительные мужья и заботливые дети. Что не мешает им скупать чужих чад и ставить над ними страшные опыты. Для них это дело ничуть не хуже иного, приносящего прибыль. Вот что страшно. И ведь это уже вторая шайка в Галлии, а могут быть ещё! Эти – заезжие, но как бы они ни оставили здесь местных преемников…

– Я подумаю над этим, – сдержанно ответил Модильяни. – Вместе с Максимилианом.

– Вот-вот. С ним. Без нового закона здесь не обойтись, поэтому… думайте. Через неделю жду. Винс…

– Да?

– Ты не задумывался ещё и над тем, что хватит тебе капитанствовать? У тебя слишком хорошо получаются дела иного толка.

– Иногда нужно дать себе встряхнуться в бою, ваша светлость. К тому же порой куда полезнее увидеть ситуацию своими глазами, а не через донесения. Для этого, кстати, вы меня и гоняете по всей Галлии… Нет, я своих ребят не брошу. Иначе заплесневею и покроюсь архивной пылью, если отдам всего себя вашим поручениям. Глоток свежего воздуха тоже иногда нужен.

– Ты прав. – Герцог вновь глубоко вздохнул. – Глоток воздуха… – И вдруг улыбнулся. – А давай мы тебя…

– Только не надо говорить, что мы меня женим, – поспешно добавил капитан. – У вас свой воздух, у меня свой, ваша светлость. И наличие в нём женских ласк и домашнего уюта для меня пока необязательно. Ещё не созрел для уз.

– Хм-м-м… – благодушно протянул герцог. – Посмотрю, как ты запоёшь через месяц-другой… Пигмалион.

– Попрошу без намёков. Я искренне симпатизирую госпоже Доротее, но это чисто дружеский интерес.

– И исследовательский…

– Ну, разумеется.

– Посмотрим, Винс, посмотрим… Что ж, пора возвращаться. Что у нас там напоследок?

– Дело об отравительнице из Роана.

Его светлость, взявшись было за перила лестницы, замедлил шаг и нахмурился.

– Отравительнице?

– Вдове некоего купца Россильоне вменяют в вину отравление мужа, причём не случайное, а подготовленное заранее, иначе говоря – умышленное. Что усугубляет преступление. Обвиняет брат покойного, тоже из купцов, но не столь удачливый в делах. От него поступил донос, что неоднократно он, якобы, наблюдал ссоры брата с супругой, которая и в обычной жизни не отличалась кротостью характера. Впрочем, в роковой день, да и за целую неделю до этого, она вдруг притихла, стала добра и миролюбива, и вся её строптивость куда-то подевалась. По словам брата покойного, он уже тогда начал что-то подозревать.

– Продолжай.

Его светлость, не торопясь, спускался по лестнице. До первого этажа, на котором располагался зал судебных заседаний, оставалось ещё пять пролётов, времени на предварительное ознакомление с делом должно было хватить.

– В день годовщины свадьбы госпожа Фотина…

– Фотина?

– Да, в крещении. До этого – Фатима. Удачно подобрали имя, не правда ли?

– Постой, так она что же – из эмиратов?

– Хуже: из Османии. Муж-то, хоть и купец, не любил сидеть в лавке, предпочитал за редким товаром ездить сам. Этому сословию только открой границы – сразу торговать едут. Вот его и занесло на Босфор, как раз после заключения мира. Увидел, будучи в гостях, хозяйскую дочь-красотку, потерял голову, тут за него и наш посол похлопотал: дескать, скрепление союза двух держав, экономические связи… беспошлинный ввоз-вывоз… Папаша-то невестин тоже из торговцев, свой интерес в этом браке оценил. Вот и привёз с собой Россильоне редкость, диковинку; окрестил, обвенчался, всё честь по чести…

– Чтоб его черти взяли… Не мог выбрать жену где-нибудь поближе. И что – неужели, действительно, строптива? Это восточная-то женщина?

– Говорят, встречаются среди них и такие. Впрочем, показания безутешного брата несколько расходятся со словами прислуги, которая в один голос твердит, что госпожа, хоть поначалу и робкая, затем осмелела, домом руководила твёрдо, но без особого принуждения. Без надобности никого не наказывала, с хозяином была ласкова, только сильно ругалась, когда попивал, потому что по мусульманским законам винопитие запрещено. А как торговому человеку не спрыснуть с компаньоном сделку? Да вот незадача: красавица жена на нюх не выносила хмельного духа, а последний месяц её вообще мутило от всяких запахов.

– Вот как…

– Да, последний месяц. Оттого иногда срывалась на попрёки. Потом, конечно, они с супругом мирились, как голубки, только это уже наедине, а вот ссоры-то случались у всех на виду. Что дальше? На годовщину свадьбы Россильоне накрыл богатый стол, созвал к обеду родственников и друзей, намереваясь огласить какое-то важное событие. Вопреки своему обыкновению, госпожа Фотина сама преподнесла мужу кубок вина: по традиции семейных обедов. Все это видели. Спустя несколько минут господин Россильоне побледнел и схватился за живот. У него начались сильнейшие колики. В числе приглашённых оказался докторус, молодой, совсем юный, но вроде известный. Настойка опия, рекомендованная сим восходящим светилом от медицины, утишила страдания больного…

– Конечно. Он снял симптомы, но не убрал причину боли.

– Совершенно верно, ваша светлость. Когда колики стали невыносимы и начались судороги, вдобавок – показалась кровавая пена на губах, господин докторус из чувства сострадания дозу опия удвоил.

– Или утроил…

– Уже неважно. Жертва скончалась в забытьи, не приходя в сознание, и, по крайней мере, без лишних мучений. К лекарю претензий никаких не выдвигалось. Да и к супруге… поначалу. Вино было настоянным на абрикосах и, как оказалось, перестояло, а известно, что в таких случаях из косточек начинает выделяться ядовитое вещество. По счастью, никому из гостей не довелось отхлебнуть того напитка – из-за крепости, в Роане привыкли к более лёгким винам, а этот бочонок излюбленной настойки хозяин дома держал сугубо для себя. Вроде бы, дело ясное. Но вот сразу после похорон, зайдя к вдове, дабы предварительно обговорить условия опекунства над наследством брата и овдовевшей жёнушкой, молодой Россильоне обнаружил в комнате последней…

– Минуту. В комнате? Он что – ввалился к ней в спальню? К вдове?

– А что, на правах родственника нельзя заглянуть в спальню невестки? Он так и пояснил. На комоде вместе со склянками всяческих восточных благовоний и женских притираний стоял ещё один флакон, показавшийся нашему зоркому обвинителю слишком подозрительным. Тёмного стекла, грубой формы, чересчур простой, так и бросающийся в глаза. Дура вдова, по словам купчишки, на вопрос, что за недостойный предмет затесался средь красивых безделушек, вдруг отчего-то перепугалась. Слово за слово – купец позвал эконома и двух слуг и при них влил полфлакона в пасть хозяйской собачки. Та сдохла с кровавой пеной на губах. Вдову арестовали. В особую вину ей ставят ещё и то, что о смерти собачки она скорбела больше, чем по мужу. Dixi. Я сказал.

– Я услышал, – мрачно отозвался герцог.

Винсент, как всегда, уложился с предварительным докладом в отведённое время. Недолгий путь от лестницы по широкому коридору до дверей зала заседаний Жильберт д’Эстре думал, анализировал, решал… Но не был готов к тому, что, едва переступил порог зала, как в ноги ему бросилась женщина. Обхватила грязными голыми руками его сапоги, простёрлась ниц, рассыпав по полу давно нечёсаные лохмы.

– Милосердия, мой господин, прошу!

Умоляюще глянули полные слёз чёрные глаза, прекрасные, но запавшие и обведённые тёмными кругами. На скуле желтел застарелый синяк, на шее и смуглых плечах – несколько свежих, будто от пальцев. Герцог отстранился – не из брезгливости, а дабы рассмотреть обвиняемую лучше. Воспользовавшись этим, двое стражников ловко вздёрнули несчастную с колен.

– Оставить! – рявкнул сзади Винсент. Вовремя, потому что один из стражей размахнулся для подзатыльника. – Сам виноват, упустил, раззява. Я с тобой ещё разберусь. Отвести на место!

Женщину отволокли к скамье обвиняемых. Она тяжело осела на деревянном сиденье. В глазах её застыли тоска и безнадёжность.

…Совсем как у Марты в их первую встречу, вдруг подумал герцог. Его девочка пыталась доказать ему, как могла, что он неправ, а он, дуболом, не верил, ослеплённый предубеждением. Эта… похоже, тоже отчаялась.

Он не считал себя великим знатоком людских душ, особенно женских. Но не любил, когда из него пытались сделать дурака. А здесь явно пытались. И причиной такого мнения герцога стала вовсе не попытка его разжалобить, а сами обстоятельства дела, услышанные от Винсента и весьма не понравившиеся.

В зале тем временем слышались смешки и перешёптывания. Женщина судорожно пыталась хоть как-то запахнуть грубую мешковину, в глубокий разрез которой едва не вываливались полные груди. Правой рукой приходилось сводить края разреза, левой – натягивать на голые колени обмахрённый край рогожного мешка, который, собственно, и служил ей одеждой.

Герцог занял своё кресло и обвёл взглядом зал.

– Справа от колонны, похоже, отец, – шепнул Винсент. – Или родственник.

Сходство между предполагаемой отравительницей и седобородым пожилым человеком в богатых восточных одеждах было несомненным. Те же чёрные глаза, полные затаённой боли, те же тонкие черты лица… При очередных смешках сословной публики щёки османца зарделись от стыда, он прикрыл глаза рукой. Сверкнули в отблесках зажжённых на люстре свечей драгоценные перстни.

«И ведь успели когда-то родителя вызвать, сволочи, – с неожиданной злостью подумал герцог. – Только конфликта с Константинополем нам не хватало…»

– Почему… – начал вроде бы негромко, но его расслышали в самых отдалённых уголках зала. Шумок мгновенно утих. – Почему женщина в таком непотребном виде, оскорбляющим наш взор? Господин главный судья Роана, я к вам обращаюсь!

– Так ведь отравительница… – шевельнул побелевшими губами «его честь» мэтр Кордель. – Полагается, в соответствии с законом, предать позору и осмеянию…

Герцогские очи метнули молнии. Его светлость гневался.

– Мне напомнить, что она пока лишь обвиняемая, но не осуждённая? Не подлежит порядочную женщину выставлять напоказ, а всем прочим – поощрять оное. Или вы взяли на себя смелость принимать решения за меня, мэтр, осудив её заранее? В таком случае – что она делает здесь? Казнили бы на месте, не утруждая высокий суд разбором дела…

Обмершего проштрафившегося судью принялись отпаивать водой. Тот никак не мог ухватить кубок сведёнными судорогой пальцами. Поморщившись, герцог отвёл глаза.

Тем временем маленький писарь, помощник господина Карра, кузнечиком сиганул через барьер, отделяющий закоулок обвиняемых от общего зала, стянул с плеч широкую мантию и накинул на женщину. Плотная чёрная ткань окутала её коконом. Стражники дёрнулись, порываясь вмешаться, но были пригвождены к полу взглядом то ли светлейшего, то ли капитанским, а может, и обоими разом. Несчастная вцепилась в спасительный покров, торопливо запахнулась и с благодарностью подняла глаза на писаря. Тот, поклонившись, вернулся к своим. Ибо, по долгу службы, здесь нынче присутствовала вся команда Александра Карра: палач с помощником, менталист-дознаватель, писарь, и, конечно, сам комендант. На случай проведения новых допросов.

Для Жильберта не остались незамеченным ни одобрительный кивок коменданта, ни облегчение, с которым вздохнул пожилой османец и украдкой промокнул уголки глаз.

– О каком милосердии ты просила, женщина? – стараясь придать голосу суровость, заговорил он.

– Мой господин…

– Говори – «ваша светлость!» – буркнул стражник.

– Ваша светлость, прошу об одном: позвольте мне родить, а потом уж казните. Не дайте дитяти умереть вместе со мной…

Испуганно охнули в зале дамы. Старик-османец горестно опустил веки.

Герцог кивнул.

– Твоя просьба услышана. Господин судья, огласите обвинение.

Делая вид, что слушает, он прикидывал дальнейшие шаги, а заодно внимательно рассматривал того, кто был представлен суду, как обвиняющая сторона.

Молодой рослый жлоб. Холёные усы, глаза с поволокой навыкате… Красавец, на вкус кумушек своего круга, хоть и начал уже обрастать жирком. Впрочем, у них это входит в достоинства. А вот на носу и щеках – красные прожилки, как у тайного выпивохи. Кафтан дорогой, оторочен горностаем, а сапоги – со стоптанными каблуками, ношены-переношены. Богатая шапка – и золотые браслеты, сваливающиеся с рук, явно с более крупного запястья. Не иначе как успел поживиться в кладовых горячо любимого брата-покойника. А под кафтаном-то, поди, простая затрапезная рубаха, под стать сапогам; не успел наследство целиком к рукам прибрать, либо ума не хватило прийти на суд во всём новом.

И стоит-то как, держится, а? Соколом. Орлом. Обвинитель, да? Сам донос настрочил? Что-то чересчур раскованно он держится после доноса-то, не проверить ли ему спину? Сдаётся, тут не все формальности в порядке…

Внимательно, не перебивая, выслушал Роанского судью.

– Вина вдовы доказана?

– Точно так, ваша светлость.

– Коим образом?

Судья торжествующе развёл руками. Кивнул помощнику. Тот поспешно водрузил на стол для вещественных доказательств невзрачный флакон тёмного стекла.

– Вот, нашли в комнате подсудимой, ваша светлость. При применении оного зелья в качестве проверки на собаке та сдохла почти мгновенно. Естественно, из-за слишком большой дозы. Для господина Россильоне, надо думать, порция была отмерена меньшая, чтобы смерть наступила не сразу, но… преступница просчиталась, и последствия её злодейства случились у всех на глазах.

Женщина в отчаянии затрясла головой, но тотчас зажала рот ладонью. Видимо, говорить без разрешения ей запретили.

– Бумаги, – коротко распорядился герцог. Не глядя, протянул руку, в которую судейский секретарь, другой, местный, тотчас вложил протоколы дела.

– …Не вижу признания обвиняемой, – бегло просмотрев записи, отметил его светлость. – Почему оно не приложено?

Судья судорожно вздохнул.

– Его не было, ваш… ваша светлость.

– Совсем? Или она отказалась его подписывать?

– От… отказалась, ваша светлость.

– Даже после допроса с пристрастием?

– Точно так, ваша светлость.

– Вот как… Может, вы недостаточно тщательно проводили дознание? Мэтр Карр, – герцог кивнул коменданту тюрьмы, – пусть ваш мастер проверит, применялись ли к данной женщине методы предварительного дознания и в должной ли степени.

Проверка качества допроса, проведённого на месте расследования, являлась стандартной процедурой, организуемой не так уж и редко. Поэтому требование герцога никого не удивило. Женщину ткнули в спину, она, вздрогнув от боли, покорно встала со скамьи, придерживая плащ, только губы задрожали.

– Не волнуйтесь, милейшая, – успокоил её комендант, – пока никакого нового дознания не намечается. Мы всего лишь вас осмотрим, причём с полным соблюдением законности, в присутствии двух добрых женщин из народа. Найдутся ли дамы, готовые выступить в роли свидетельниц? – обратился он к сидящим в зале горожанам.

Конечно, дамы нашлись. Для такой цели на заседания всегда приглашали нескольких особ, познавших на своём веку многое и не падающих в обморок при виде некоторых подробностей, и хоть разбирательства с женщинами были редки – нет-нет, да и возникала необходимость в подобном освидетельствовании. У метра Карра были для того проверенные люди – и из купчих, и из простых швей, и даже из графинь, на случай, появись в числе обвиняемых какая-нибудь аристократка.

Фотину увели в соседнее помещение, специально предназначенное для подобных процедур. Герцог меж тем поманил шустрого писаря, пожертвовавшего мантией, и кивнул на флакон. Писарчук без лишних слов подал требуемое. Жильберт д’Эстре просмотрел содержимое на свет, поболтал, определяя вязкость, и, многозначительно подняв бровь, вернул склянку писарю. Тот без колебаний быстро, но аккуратно вытащил пробку и, отстранив сам пузырёк, провёл ею несколько раз под носом, принюхиваясь. Затем помахал над горлышком ладонью, подгоняя к себе более концентрированный запах. Поспешно выдохнул, вогнал пробку. Даже со своего места герцог уловил горьковатый аромат миндаля.

Писарь глянул вопросительно, и, повинуясь знаку, отнёс склянку на место.

– Ваша светлость, – доложил возвратившийся комендант тюрьмы, пока подсудимую провожали к скамье. – Свидетельствую, что методы допроса были применены к данной женщине в надлежащей мере и с надлежащим усердием, без излишней жестокости. Хотя… при подобном хрупком телосложении можно было бы обойтись и меньшим.

– Сколько ударов плетью она получила?

– В общей сложности тридцать пять, в разное время.

– Хм-м-м. И не подписала признание, господин судья?

– Это из упрямства и страха, ваша светлость, – взяв в себя в руки, отвечал судья из Роана. – Она отпиралась до последнего. Она и сейчас упрямится! Но до какой степени цинизма нужно дойти, вообразите, чтобы держать яд у всех на виду!

– А ты что скажешь? – неожиданно обратился герцог к вдове. Указал на злосчастный пузырёк. – Что это? Ну, не бойся, просто скажи, что это такое.

– Я говорила… – голос женщины сорвался. – Сто раз уже говорила, они не верят… Это…

– Ну?

– Это средство для све… сведения родинок.

Она опустила голову от стыда. Конечно, её слова могли показаться нелепыми, но…

Родинки на теле до сих пор считались Инквизицией метками Дьявола. И признаться в их наличии было делом не всегда безопасным. Ничего необычного в том, что некоторые состоятельные дамы, да и озабоченные мужчины пытались иногда избавиться от столь ненужного «украшения». То, что на Востоке воспевалось в рубайях, в христианской стране могло стать поводом для оговора.

– Позвольте, ваша светлость? – подал голос мэтр Карр. – Да, у неё три родимых пятна вокруг пупка. Мы проверили: из каждого при вонзании серебряной булавки проступает кровь. Это не дьявольские метки, это просто пятна на коже.

Вдова зарыдала.

– А ведь объяснение-то простейшее. Почему вы ей не поверили? – ровным тоном поинтересовался герцог у судьи. – Или заранее решили, что она отравительница? Вы, слуга закона и мой слуга, лицо, в чьи обязанности входит творить суд праведный, забыли, что пока обвиняемый не осуждён, он считается невиновным? – Выдержал паузу. – А свойства ядов вам, слуге закона, известны? То, как скончался пострадавший, более всего напоминает картину отравления мышьяком, а в данном пузырьке – синильная кислота, и действует она несколько иначе. Мэтр Кордель, я отстраняю вас от дела – за допущенное небрежение, а также от должности – за некомпетентность. Последний вопрос перед тем, как вы снимете вашу мантию: к обвинителю, конечно, применялись меры предварительного воздействия? И показания с него были сняты не только до, но и после этих мер?

На судью из Роана было жалко смотреть.

Брат покойного, внезапно растеряв румянец, нервно заозирался. Он всё ещё не понимал, что Фортуна отвернула от него смазливое личико, вильнув некоей частью тела, возможно, весьма аппетитной в иных обстоятельствах, но сейчас – лишь довольно точно характеризующей перемены в его налаженной вроде бы жизни. Мэтр Карр, выразительно приподняв бровь, возложил руку на плечо младшего Россильоне:

– Пройдёмте с нами, любезный.

…Пальцы герцога выстукивали по подлокотнику затейливую дробь, когда сквозь плотно закрытые двери дознавательской прорвался вопль.

– Стало быть, предварительное воздействие не применялось, – задумчиво отметил его светлость. – Как же так, мэтр Кордель? Женщина, слабое от природы существо, получает у вас тридцать пять плетей – и не сознаётся в преступлении? Возможно, она и впрямь невиновна? А тот, кто на неё донёс, отделывается… чем? Здоровой спиной и… возможно, определённой значительной суммой? За сколько вы продали свою беспристрастность, мэтр? Впрочем, это выяснят другие. Сейчас же – извольте пожаловать под арест. А вы, милейший… Как звать?

Писарь с готовностью подскочил к креслу.

– Бомарше, ваша светлость. Огюст Франциск Бомарше, к вашим услугам.

– Передайте, что вместо пятнадцати плетей, положенных законом, я назначаю доносчику тридцать пять. Ровно столько, сколько по его оговору получила женщина. Снимите показания, а если будет запираться – подключите менталиста. После допроса – ещё десять плетей за подкуп судьи. Жду.

В замершем зале отчётливо слышны были шаги писаря, очередной крик боли, ставший громче, когда открыли дверь… и – всхлип женщины, у которой не выдержали нервы. Заметив, как подался к ней отец, герцог сделал знак стражникам. И вот, наконец, почтенный родитель сжал плачущую дочь в объятиях. Так они и сидели, поддерживая друг друга, пока не смолк четырнадцатый вопль и не послышался захлебывающийся рыданием чей-то бабий голос. С трудом можно было представить, что таким плачущим визгливым речитативом может говорить мужчина.

– Сломался, – уверенно сказал Винсент за спиной герцога. – Тут и менталист не понадобится, и оставшиеся плети…

– Получит после, – сквозь зубы процедил герцог. – Уж Карр проследит.

Через полчаса всё стало ясно. Мышьяк в абрикосовую настойку подсыпал купцу любимый братец. Он же пытался сразу после похорон соблазнить безутешную вдову, надеясь заполучить не просто временное опекунство до подрастания возможного наследника, о появлении которого собирались объявить на званом обеде. Нет, настоящему отравителю нужны были и деньги, и красавица-жена, страстная и умелая, обученная, как-никак, любовной науке на самом Востоке… Но от вдовы он получил отказ, пощёчину и рассвирепел. И, конечно, нашёл повод, как ловко отомстить, а заодно перевалить собственную вину на невинную голову. В конце концов, не будет бабы – всё богатство покойного достанется ему одному, а в ожидании предстоящих золотых дождей можно не поскупиться на мзду для судейских, весьма существенную, риск-то большой… Кто ж знал, что сука-вдова, даже воя под плетьми, откажется возводить на себя напраслину? Не добившись желаемого признания, заговорщики решили на разбирательствах по утверждению смертных приговоров подсунуть герцогу оное дело последним. Нелюбовь его светлости к отравителям, а в особенности – к отравительницам, была хорошо известна, и в том, что он, не глядя, отправит Фатиму на кол, сомнений не возникало. Кто ж знал, что герцог такой дотошный?

…Его светлость, наконец, встал для оглашения своей высочайшей воли. Вслед за ним с шумом поднялся на ноги весь зал.

– Рассмотрев предварительное решение суда города Роана о признании вдовы Фотины Россильоне отравительницей, оное не утверждаю. Признаю её невиновной. Как говорилось ранее, судья города Роана от должности отстраняется и отдаётся под следствие с целью выяснения возможных случаев принятия мзды, подобных нынешнему. Младший брат покойного, Питер Россильоне, как признавший свою вину, также отдаётся в руки правосудия. Его дело рассмотрим позднее, в особом порядке. Имущество обоих преступных лиц конфискуется в пользу Фотины Россильоне в качестве компенсации за ущерб, причинённый её здоровью, и за выдвинутые ложные обвинения.

Взгляд светлейшего остановился на османце, прижавшем руку к сердцу.

– Как представитель вверенной мне провинции, приношу извинения невинно пострадавшей и её родственникам и надеюсь, что полученная компенсация позволит ей восстановить здоровье и благополучно родить и вырастить дитя, которое станет залогом мира между Галлией и дружественной нам Османской Империей.

В полной тишине откуда-то сверху раздались хлопки, как будто кто-то, не удержавшись, невольно зааплодировал. Герцог недовольно вскинул глаза…

… и улыбнулся, на миг позабыв, где находится. Увидел-то он немного: как в глубине хоров почти под потолком судейского зала поспешно прикрылась дверь. Но мелькнувшее нежно-лазоревое платье успел узнать. Он сам, собственными руками, расправлял нынче утром каждую оборку на этом платье, а до этого – помогал надеть чулочки на стройные ножки, спрятавшиеся затем под небесно-голубым атласом…

Герцог опустил взгляд – и с досадой обнаружил, что османец, а за ним и все, кто находился в зале суда, склонились вослед голубому платью.

– Ну, если только чтобы вам не влетело…

Юноша поднялся по откидным ступенькам и с благоговением опустился на сиденье, обтянутое бархатом.

По тому, как легко и изящно он подсел в карету, наблюдательный слуга без труда опознал в нём господина, белую кость, голубую кровь и только головой покачал, утвердившись в своих догадках. Да, из благородных… Может, папаша разорился, вот и пришлось сынку в работу идти, всяко бывает. Устроившись на запятках, глянул в заднее окошко. И увидел, как, стянув зубами перчатку, лекарь с недоверием на лице гладит бархатную обивку, потом неожиданно хватает диванную подушку, расшитую шелками, и прижимает к груди, как будто самого дорогого человека. Ишь, истосковался-то малый по красивым вещам…

А молоденький доктор, не подозревая о тайном наблюдении, глубоко вздохнул и, ткнувшись в подушки, моментально забылся сном. Видать, и впрямь полночи шатался в поисках приюта…

Разбудило его осторожное прикосновение к плечу всё того же слуги.

– Просыпайтесь, сударь. Что-то в посольстве засуетились, забегали, не иначе господин Модильяни сейчас с гостями заявится.

– Кто?

Очумевший от сна докторёнок помотал головой, словно вытряхивая остатки сонной одури, и уставился на лакея ошалелыми глазами.

– Господин Винсент Модильяни, капитан герцогских рейтаров, помощник его светлости. И-и, сударь, вы что же, сами не знали, к кому с просьбой сунулись?

– Да я… – Поль Вайсман сконфуженно потёр нос. – Как-то… Смотрю – подъехал к посольству, войти собирается. Дай, думаю, напрошусь, он, судя по всему, вельможа знатный, вон в какой карете, с ним пропустят. И лицо доброе, такой не откажет…

Доброе, как же… Слуга подавил смешок.

– Изволите здесь подождать или выйдете?

– Уже выхожу. – Молодой человек шлёпнул себя по щекам несколько раз, для чего-то энергично потёр уши и вскочил. Ростом он был невысок, а потому о потолок кареты не приложился, а вот тому же капитану, да и светлейшему приходилось беречь головы… И опять старый Жюстен отметил, с какой ловкостью доктор выпорхнул из кареты, словно заправский дворянчик, даже игнорируя его руку, хоть при выходе и кавалерам не зазорно было принять помощь слуги – да хотя бы опереться на его плечо, потому как две ступеньки, да на весу, а если ещё и утомлённому до этого дорожной тряской – немудрено и сковырнуться…

Раззолоченный портшез они увидели не сразу, ибо тот вынырнул из-за дальнего крыла здания – там, скорее всего, и находилась пресловутая женская половина, на которую, по словам известного всей Галлии грозного Модильяни (юноша поёжился) посторонних мужчин не пускают. Носилки легко как пёрышко, несли аж восемь арапов в ярко-пёстрых одеждах, в тюрбанах, с ятаганами за поясом. Проводы госпоже Фатиме были устроены знатные, как почётной гостье, с почётным эскортом.

– А вот и наш припожаловал, – слуга кивнул на распахивающиеся двери парадного входа в посольство. – Ишь, даром что грозен – этикет блюдёт. Положено на территорию Османии каретам с неверными не заезжать – он, значит, не заезжает, из уважения, хоть и морщится каждый раз. Вчерась-то, чтобы турчанку с папашей провести, таки въехал, и ничего, нехристи утёрлись, как своих не пропустить? А сегодня, вишь, остановился тут. Дабы… – Жюстен наставительно поднял палец: – Дипломатический скандал иначе!

– Да-да, я понял, – кивнул Вайсман, вглядываясь в боковую процессию и едва не переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. – Глупо это всё, но что поделать – политика, приходится считаться… А вы что же, и вчера сопровождали господина Модильяни? Вы госпожу Фотину видели? Как она?

– Да особо и не заметил, сударь. Что там разберёшь, когда она, словно куль, в хламиду какую-то замотана. Вы уж простите.

– Жаль… Ничего, скоро всё узнаю. Что ж так медленно-то!

– Для торжественности момента, сударь. Османцы – они народ неторопливый, любят, чтобы всё чинно-политично, да с блеском и шиком, чтобы, значит, богатством прямо в глаза изумить. Да впрочем, они одни, что ли? У бриттов тако же всё в позолоте, ажно парики стали не так давно золотой пудрой присыпать, смех один. Вот мадридцы – те поскромней, все в чёрном, цветной нитки на них не найдёшь, и хмурые, суровые, зато в каменьях все: и в перстнях, и в орденах. Воротники у них чудные, ей-богу, словно мельничные жернова на шею нацепили.

Молодой человек невольно заинтересовался:

– Это сколько всего вы повидали-то, сударь… Жюстен, да? А я думал – у вас работа такая, что стой на месте, как привязанный!

– Иногда и стоим, да глядеть-то во все стороны никто не запрещает. А когда приходится и с поручениями побегать, тут уж от своего брата лакея много чего узнаешь помимо того, за чем послали.

– И у московитов были?

– И у московитов, и у булгар, и у эльфов-средиземноморцев. Даже к Некрополису однажды подъезжали. Но туда – врать не буду – не попали.

– А что так?

– А туда вроде как в этот самый гарем – не пускают. Все переговоры только за стенами снаружи. И не прорвёшься. – Слуга посуровел лицом, вытянул руки по швам. – Однако, сударь, – шепнул, – всё, я молчок. Идут.

Кинув взгляд на приближающуюся процессию, молодой человек превратился в слух и внимание. Ему, судя по всему, было плевать, что посол блистательного Константинополя лично и пешком провожает чужеземного высокого гостя и своего уважаемого соотечественника до самых ворот, причём делает это в окружении секретариата и ближайших соратников, дабы выразить безграничное почтение. Доктора более всего интересовал портшез и тот, кто внутри. Как так получилось, никто не понял, но только юноша оказался перед носилками одновременно с капитаном Винсентом.

Но поскольку к тому моменту чернокожие носильщики переступили невидимую пограничную черту, проступок молодого человека остался без леденящих душу последствий. Хотя протестующе и, одновременно, с негодованием вскинулись и Омар Юсуф ибн Шайриф, и почтеннейший Суммир, а господин Модильяни недовольно поморщился. Тем не менее, чтобы не толкаться на виду у всех и сохранить достоинство (а заодно и поверить кое-какие догадки) – отступил, предоставив, вполне цивилизованно, право доктору встретить свою подопечную первым.

– Ох, господин Поль! Хвала Аллаху и Пресвятой Богородице! – как-то невпопад воззвала к высшим силам бедная госпожа Россильоне. Если бы не бледное, измученное лицо – невозможно было бы узнать в этой пышно одетой даме вчерашнюю несчастную узницу. – Неужели это вы? Какое счастье!

Молодой человек ловко подал ей руку, почти выдернул из портшеза и… так и вцепился в запястье.

– Немыслимо! – побагровев, возопил было, растеряв солидность, господин посол, но вдруг осёкся, заметив отрешённый, отнюдь не пылающий вожделением взгляд юноши. – Немыслимо, – повторил как-то задумчиво. И переглянулся с почтенным купцом.

– Да-да, друг мой, тем не менее, – шепнул тот, переходя на родной язык. – Вы тоже узнали этот приём?

– Как не узнать, если однажды целых полгода меня лечил от страшной болезни сам Шефераддин Сабунчоглу, звезда лучшей больницы Амасье, а затем и столицы! А вы, уважаемый? Вы тоже видели этот захват пульса?

– Да, пришлось не к месту захворать, будучи в гостях у брата в Бурсе, а он весьма дружен с самим Ширванлы, учеником великого Аслан-бея, и в то время как раз курировал местную больницу; вы ведь знаете, уважаемый, с каким вниманием наш солнцеликий владыка, да преумножит Всевышний года его благополучного царствования, относится к врачам, особенно пишущим книги и передающим свои знания новым поколениям! Именно Ширванла брал пациентов за руку вот таким же образом и словно впадал в кратковременное оцепенение, и ему не надо было расспрашивать о симптомах, он будто считывал…

– Рубцы от бичевания воспалились, – расстроенно сказал молодой человек. – Ничего удивительного… Промывали травяным отваром с добавкой макового, но просто сняли боль, а воспалительный процесс уже начался… Не беда. Госпожа Фотина, я составлю хорошую мазь, и недели через две всё затянется, не волнуйтесь.

– А малыш? – Женщина задрожала. – Как он?

– А мой внук? – нетерпеливо подался вперёд благородный купец.

Доктор глянул на него в недоумении, словно только что увидел. Пошевелил пальцами, всё ещё лежащими на запястье пациентки, ещё раз коснулся пульсирующей жилки.

– Угрозы младенцу нет. Пока нет. Мой долг сообщить, что госпожа Фотина нуждается в полном покое, отдыхе и хорошем уходе. Вы сами знаете, какое сильнейшее потрясение она пережила, и теперь ей нужно время прийти в себя и окрепнуть.

– Так, может… в Роан? – поколебавшись, предложил старик. – Родной дом, воспоминания о супруге…

Женщина содрогнулась.

– Нет, только не это! Батюшка, стоит мне подумать об этом доме – и каждый раз я словно наяву вижу, как умирает муж, а его брат делает мне отвратительные предложения! Нет!

– К тому же длительная дорога вам сейчас противопоказана, – твёрдо заявил Вайсман.

Капитан Модильяни решил, что пришёл, наконец, его черёд вмешаться.

– Господа, я, собственно, не понимаю ваших колебаний. Ведь я передал господину Суммиру и его дочери приглашение от его светлости, так чего же вам ещё? Тишина и покой, уход и забота… Его светлость не менее вашего заинтересован в благополучии и обустройстве дальнейшей судьбы госпожи Фотины. А потому, – капитан сделал в сторону кареты приглашающий жест, – прошу вас.

Купец воздел руки к небу и собирался, по-видимому, разразиться благодарственной тирадой, но наученный горьким опытом капитан, зная, что проще остановить стрелу в полёте, чем разошедшегося в приступе красноречия сына Востока, поспешно повторил:

– Прошу, уважаемый Суммир ибн Халлах и вы, госпожа Россильоне!

И тут уже достаточно жёстко оттеснил молодого человека, сам предложив руку измученной женщине, которая опёрлась на неё с благодарностью, ибо, судя по всему, изрядно ослабела, а хрупкий доктор вряд ли удержал бы упавшее во внезапный обморок тело. Она была на пределе сил, и, обеспокоенно глянув ей в лицо, капитан мысленно согласился с недавними словами Поля Вайсмана о том, что время, когда испытания закончены, может оказаться для несчастной куда тяжелее.

Сопровождая едва передвигающую ноги Фотину к карете, он через плечо окликнул растерявшегося докторёнка.

– Где и как вы собираетесь делать свою чудодейственную мазь, мэтр Вайсман?

Юноша радостно встрепенулся.

– Здесь хорошая аптека на улице святой Урсулы. Я часто оттуда выписываю компоненты и даже готовые составы, и сейчас собирался обратиться именно к ним. Но как мне потом передать… или увидеть… – Он смешался. – Меня пустят?

– В Гайярд?

Следуя выразительному взгляду капитана, два лакея осторожно на руках подняли и усадили даму в карету, стараясь не причинить ни малейшего неудобства. Винсент кивнул с одобрением. Выжидая, пока отец устроится рядом с дочерью, прикинул кое-что в уме.

– В Гайярд… Знаете, мэтр Вайсман, я бы удивился, если бы та часть кареты, в которой будете находиться вы, вдруг отпала – и осталась вместе с вами за подъёмным мостом, а мы бы въехали без вас… Что вы на меня так смотрите? Садитесь-садитесь. Это же вы, а не я, наблюдаете за своей пациенткой, назначили ей лечение и режим; вам и отвечать за последствия. Посмотрим, насколько вы оправдываете свой диплом.

Доктор вспыхнул от радости, пропустив мимо ушей намёк на недоверие.

– Тогда по дороге и заедем к аптекарю! Здесь недалеко!

***

«О драгоценнейший и венценосный друг мой, солнцеликий и справедливейший, надежда и опора моего сердца и в родном краю, и здесь, вдали от благословенной отчизны! Не доверяя ненадёжной голубиной почте, да и опасаясь, что летуны, отправленные в вашу голубятню, могут быть перехвачены и распотрошены недругами в поисках тайных посланий, излагаю мысли сии на страницах своего дневника, дабы затем, если Всемилостивейший и Всемилосердный позволит состояться нашей встрече, не упустить ничего из удивительных событий, происходящих в последнее время. Я-то, ничтожный, думал, что седая голова – залог спокойной и несуетной старости, и ничего странного, не сказать более – сказочного и необычайного – в моей жизни уже не случится. Да и смешно грезить в моём возрасте о приключениях и подвигах, хотя, надо признаться, в молодости я не раз направлял свои корабли в неизвестные дали, памятуя, что в пра-пра-прадедах моих было несколько Синдбадов – мир с ними со всеми! – и уж один или два из них точно нашептали на ушко известной юной царице не единственный рассказ о своих странствиях… Но полно, кажется, я отвлёкся».

Суммир отложил пёрышко на специальную подставку. Полюбовался на медленно высыхающие, теряющие блеск по мере впитывания в плотную желтоватую бумагу, чернила. Фиолетовые, отметил с удовольствием. Сословия проще использовали здесь для письма, как и у него на родине, смесь сажи с каким-то дрянным пахучим веществом или же разведённый в воде и вине порошок «чернильного орешка». Но в сказочном дворце его светлости герцога Эстрейского в ходу были драгоценные чернила из вытяжки желез каракатицы, сдобренной специальным составом, позволяющим лучше впитываться и в бумагу, и в пергамент, а также храниться долго, не обесцвечиваясь. Здесь, в этом дворце, всё было лучшее. Совсем как у его венценосного друга. И правильно. Хозяин страны этого достоин.

Купец прикрыл глаза, вспоминая прожитый день. Да, всё надо расписать обстоятельно. Ему уже приходилось отчитываться после дальних поездок: Баязед любил выслушивать новости из первых уст, и не от подобострастных доносчиков и министров, а от людей непредвзятых, тех немногих, которые до сих пор помнят связующие узы дружбы и могут сказать правду в глаза, пусть и дерзко, но высокой цели ради. Да и хорошую добрую историю властитель был не прочь послушать, особенно ежели та тянулась медленно, неторопливо, под одну из его частых бессонниц. Оттого-то и вошло у почтенного купца в привычку: по прошествии дня запечатлевать главные события на бумаге, иногда и не очень важные, но достойные внимания. Ибо даже такие мелочи, как странные обычаи вроде того, что галлы обязательно заканчивают трапезу не фруктами, а сыром; что скрещивают пальцы за спиной от сглаза; и что петух у них кричит не «Кук-кур-ре-ку-у!», а «Ко-ко-ко-ре-ко!», могли развлечь благодарного слушателя-монарха.

Лишь одного не позволял себе упоминать умудрённый жизнью торговый человек: имён. Из подтекста, конечно, да ещё и зная о каких-то определённых событиях, опытному мужу нетрудно догадаться, кого именно подразумевает в том или ином случае почтеннейший, но с догадок спрос невелик. А потому – небольшая книжечка с золотым обрезом в переплёте из мягкой телячьей кожи хранила сведения ничуть не хуже, чем занесённый песком сундук с сокровищами на морском дне.

«…и встретил я, наконец, ту, что и не мыслил узреть хотя бы издали – прекрасную златовласую пери, кротким нравом и удивительнейшим целомудрием усмиряющую сердца самых свирепых львов и драконов. Увидев меня, она широко открыла дивные очи и оборотила взор к своей наставнице, ещё одной жемчужине гарема… Прости, венценосный, но ты удивишься и будешь смеяться, узнав, что «гаремом» галлы считают только малый уголок женской половины дома, где содержатся жёны и наложницы, и совсем забывают, что в оной половине живут и родственницы, и прислуга женского пола, и даже мальчики до известного возраста…Ещё одной жемчужиной, не покривив душой, я назвал бы почтенную наставницу златокудрой пери, дальнюю родственницу светлейшего владыки, обучающую премудростям и тонкостям светского этикета, а также житейской мудрости ту, которая в результате козней недругов вынуждена была несколько лет находиться вдали от законного супруга. Немного терпения, мой повелитель, и позже я изложу эту занимательнейшую и трогательную историю подробно. Глядя на сию добрую наставницу, отмеченную, несмотря на вдовство и некоторые года, зрелой красотой, полнотой и совершенством, я впервые после кончины моей несравненной и единственной – ты знаешь! – супруги вздохнул полной грудью, подумав: раз уж Всевышний позволяет мне не только зрить, но и оценивать по достоинству женскую красоту, то, может, для убелённого сединами старца ещё не всё закончено. Как знать, вдруг и меня где-то дожидается любящее сердце, ибо, как сказал однажды великий Омар,

Взгляни на старый дуб, что бурею разбит,

Увял и пожелтел гранат его ланит,

Но вкруг него лоза с любовью заплетётся.

И зеленью своей согреет и пленит.2

Вздохнув, Суммир подумал: а не слишком ли интимный разговор у него получается не только с самим собой, но и, возможно, с венценосным, пусть и незримым пока собеседником? Но… друг есть друг. Не пристало скрывать от него даже потаённые уголки души. И потом, это всего лишь мысли, не так ли?

В конце концов, мелькнуло в голове, я вдовец, почтеннейшая госпожа Доротея вдовица…

Нет-нет. Не говоря уж о том, что он до сих пор верен памяти прекрасной Гюльчатай, сама мысль о том, чтобы жениться в его-то годах, неуместна. Только людей смешить. Впрочем, Селим Сияющий, отец его солнцеликого друга, и на восьмом десятке жизни имел не менее семидесяти наложниц, и те, говорят, страшно интриговали, дабы попасть на его ложе. Ему же, Суммиру, пошёл лишь пятьдесят первый год, и не такая уж седая у него борода, пока ещё рано её подкрашивать хной, как это делают многие перезрелые щёголи.

Но нет, не отпустит его светлость от себя… гхм, вернее, от своей пери такую наставницу-подругу… Спросить бы, нет ли у неё старшей сестры, тоже красавицы, пусть и в возрасте, с такими же чудными льняными волосами, как у самых дорогих дев, привозимых янычарами из дальних северных стран?

Как она сердито сверкнула глазами, когда бедняжка Фатима, побледнев, заплакала и сказала, что ни за что не согласится, чтобы хоть чьи-то руки к ней прикасались после рук палача! Прекрасная наставница выхватила из рук опешившего доктора-юнца баночку с целебной мазью и в изысканных, правда, не совсем понятных выражениях попросила выйти вон всех, ибо они с госпожой прекрасно справятся сами. Удивительнейшая, добрейшая женщина, это ведь она подготовила для его дочери чудеснейшие покои. Ах, нет, не только она, здесь есть и начальница гарема синеглазая госпожа Аглая, кого-то так ему напоминающая. У неё под каблуком даже дворецкий, хоть и не похоже, чтобы он был евнухом.

А какой чудесный парк виден из окон! Златокудрая госпожа пери обещала Фатиме, что будет гулять с ней в этом парке каждый день и покажет все лучшие места, как только молодой доктор разрешит прогулки. Доброй госпоже, очевидно, не хватает подруг, ибо раньше, говорят, у прежней герцогини было несколько фрейлин, а потом их всех выпроводили из-за недоверия, а новых ещё не завели. Может, и к лучшему? Может, и впрямь, в гареме должна быть лишь одна жемчужина?

И весьма возможно, что в поисках собеседницы и понимающей слушательницы благородное сердце правительницы потянется к бедняжке Фатиме?

Суммир довольно прикрыл глаза.

Это мужчины бьются в баталиях и переговорах. Женская дружба живёт на иных небесах. О, это нечто удивительное, способное одной улыбкой или сломанным каблучком двинуть под откос всю большую политику, развязать войну или же, напротив, остановить кровопролитие. Переделать карту мира, держа в своих ладонях сердца повелителей вселенных. Пусть мужчины играют в свои серьёзные игры, а женщины просто дружат.

И тогда мир между державами будет сохранён.

А чем отблагодарить златокудрую пери, Суммир уже понял. Ни златом, ни серебром, ни драгоценностями, кои померкнут от её красоты, нет. Лишь деяниями, достойными её деяний.

И, обмакнув в чернила перо, начертал на чистой странице:

В жарких битвах героев, в пылу страшных сеч

Побеждают порой не копьё и не меч,

А прелестнейший взгляд благороднейшей девы,

Не огнём, а любовью сумевший ожечь…3

Глава 4

Опустившись на любимый пенёк посреди пустой – совсем пустой – поляны дикого парка, Марта горько всхлипывала.

Давно уже она не давала волю слезам, разве что неделю назад, когда затосковала по своим. Но тогда её утешил Жиль, а сейчас ни посетовать, ни припасть к чьей-то груди за утешением не представлялось возможным, ибо её дракон запретил говорить о себе кому-либо. Она так редко с ним виделась, а теперь он и вовсе пропал. Всё-таки улетел! Без неё, хоть и обещал взять с собой, полетать… У-у-у…

Но даже не в том дело, что не взял. Иное страшно: вдруг с ним что-то случилось? Например, не окрепли крылья, сил ещё не накопил, да мало ли… Присядет где на лугу – а тут какой-нибудь полоумный рыцарь как выскочит! А Арман уже ста-аренький…

От плача заломило в висках, но обида – не на дракона, а на себя, бестолковую, не давала успокоиться. Как же так? Лишь теперь стало ясно, насколько ей дорог новый Друг, большой, сильный, мудрый; а она, глупышка, так и не успела ему об этом сказать, только отшучивалась. Как же ей не хватает его снисходительного «Хм-м-м…», насмешливо-добродушного подтрунивания, строгих поучений, а главное – шипящего ласкового приветствия, каждый раз музыкой звучащего в ушах: «Приш-ш-шла, детёныш-ш-ш…»

Потёрся об ногу невесть откуда взявший Маркиз и затарахтел, заурчал, прося ласки и абсолютно не признавая горести момента.

– Думаешь, не всё так плохо? – вытерев мокрые щёки, нерешительно спросила Марта. Спохватившись, нашарила в потайном кармашке платок. – Может, он не навсегда пропал? Он меня не забудет?

Котяра фыркнул, выгнувшейся спиной умудрившись показать всё своё презрение к глупым девчачьим страхам. Поточил когти о пенёк, сдирая клочья старой коры, и Марте невольно пришлось подвинуться, освобождая место. Пошевелив усами, принюхавшись, чёрный разбойник запустил лапищу в приямок между корнями и выудил на свет божий какую-то вещицу. Негодующе затряс лапой: находка прицепилась к когтю.

Сердечко у Марты ёкнуло. Она поспешно отобрала у мохнатого приятеля скомканный клок желтоватой бумаги, расправила, вытряхнув попутно несколько мурашей и земляных комочков, и разгладила на коленях. Не сразу ей удалось понять написанное: буквы, хоть и крупные, выведенные твёрдой рукой, явно привыкшей к подобному труду, прыгали перед глазами и упорно не желали читаться.

Наконец она справилась с волнением. Значки сложились в слова, до того тёплые, что Марту будто солнышком обогрело.

«Я вернусь, детёныш».

Всего-то три словечка, но каких!

На всякий случай она пробежала записку глазами ещё несколько раз. Заглянула на оборотную сторону, просмотрела мятый листок на свет – вдруг чего не заметила? Но нет, только это. Три слова, вмиг унявшие печаль. «Я вернусь, детёныш».

Значит, Арман о ней помнил! И, предчувствуя её огорчение, постарался утешить свою маленькую подружку!

Но как он смог оставить весточку? Не сам же нацарапал! Да и неоткуда на поляне взяться ни бумаге, ни чернилам… Приглядевшись к клочку, Марта поняла, что послание было начертано карандашом, твёрдым, и, должно быть, хорошо отточенным, поскольку рыхлый старый лист с бахромой по краям, будто выдранный из книги или тетради, кое-где был промят грифелем чуть ли не до дыр. Значит, кто-то приходил сюда помимо неё и слуг, приносящих еду. По словам Армана, те появлялись неслышно, когда он «с-с-спал», делали своё дело и также тихо исчезали. Вряд ли старый хитрец обратился за помощью к ним: буквы, будь они и в самом деле писаны лакеем, не выстраивались бы так ровно и аккуратно, словно начертанные не от руки, а пропечатанные в книжке. Нет, сюда заявился кто-то ещё, кому её друг доверял настолько, что рассказал о Марте и попросил о помощи.

Девушка стыдливо высморкалась. Ей уж скоро восемнадцать, почти старуха, а ведёт себя как малое дитя. Что уж так сразу кидаться в слёзы? Могут у человека оказаться какие-то дела или нет?.. У дракона, конечно, поправилась мысленно, не у человека… Могут, вполне. В конце концов, он же мужчина, а мужчине не положено отчитываться перед женщиной, да ещё такой соплячкой. Но ведь вспомнил, позаботился…

Вздохнула, смирившись.

Надолго ли он исчез? И когда? Записка не отсырела, но мураши успели в неё заползти, это да… А ведь если бы не Маркиз – так и затерялась бы. В порыве благодарности Марта подхватила на руки кота и прижала к груди. Если бы не он – ей так и мучиться от неизвестности! Сама она не догадалась бы пошарить под ногами, и добрая весть так и осталась бы меж старых корней, пока мыши-полёвки не устроили из мятой бумаги очередное гнездо. Ах, Маркиз, ты мой добрый… этот, как его… гений, да!

Вчера она не смогла сюда прийти, потому что вечер прошёл в обустройстве гостей. Для Марты подобные хлопоты были внове. Конечно, и без неё нашлось, кому позаботиться: матушка Аглая, оказывается, ещё с утра, после отъезда сына, захлопотала, нагнав прислугу в гостевые комнаты, коих в Гайярде было немало – целый этаж в отдельном крыле. Нужно было проветрить покои, смахнуть несуществующую пыль с мебели, перестелить постели, а главное – жарко протопить, ибо, как пояснил господин Винсент, их пожилой гость – с Востока, с весьма тёплых краёв, и наши чуть прохладные ночи могут показаться ему настоящей суровой зимой. А ещё, конечно, загодя назначили для гостьи горничную, а для её почтенного батюшки – камердинера, из тех, что уже прислуживал заморским гостям и не терялся от всякой иноземной блажи, а исполнял всё, что ни прикажут, бестрепетно.

Так-то вот. Замок, да ещё и государя всей провинции – это вам не деревенский домишко, где, если останется на ночлег кто из родни; там-то всю голову сломаешь, думая, то ли на чердак гостей спать отправить, то ли в холодную летнюю половину: натаскать тюфяков, да пусть гости для тепла сами надышат… Тут-то, в герцогских покоях, как успела нашептать Гердочка, места на всех хватает с избытком, приезжие порой могут не видеть хозяина целыми днями, но ничего, не скучают, находят себе занятия… Только это как-то не по-людски, совсем-то к людям не выйти, рассудила Марта. Может, не слишком прилично интересоваться, как разместили господина купца, поскольку он всё-таки мужчина, и в комнаты к нему самой заглядывать ни к чему, но уж за его дочерью ей, как хозяйке, нужно обязательно присмотреть. Хоть она, наверное, из благородных… Однако юная герцогиня хорошо помнила, каково это – очутиться в новом доме, где ничего и никого не знаешь, да ещё когда ты растеряна и порядком не в себе после пережитых ужасов.

Жиль ведь всё-всё рассказал про бедняжку Фатиму, ещё когда они возвращались из суда, а потом добавил, что пригласит её с отцом в Гайярд. «Тут ведь большая политика замешана, девочка, – сказал задумчиво. – Упустишь контроль – и османца перехватит бритт, и неизвестно, чем оно потом обернётся. Нет, пусть лучше у меня на глазах побудет. Отдохнёт, успокоится, и уж после этого никакой Гордон его не переубедит. Купец умный человек, выводы сделает правильные, а главное – поделится с ними со своим… своими друзьями… А дочь…»

Герцог поцеловал супругу в пушистую макушку. Драгоценная мантилья давно уже была сорвана и откинута куда-то прочь, в затемнённый уголок кареты, небрежно, без всякого почтения к кружевной вязи. Она мешала целоваться, покалывая щёки в самый неподходящий момент крохотными узелками плетений, а потому и отправилась в изгнание.

«Тут ведь ещё один интересный момент, милая. Тебе нужна подруга, или хотя бы собеседница, причём, из посторонних, ничего о тебе не знающих. Совсем скоро тебе придётся выходить в свет, пусть нечасто и ненадолго. Не бойся, голубка, я тебя не оставлю ни на минуту. Но ты будешь на виду у всех, и жаждущих перекинуться с тобой словечком окажется немало. Надо учиться общаться, и не просто с другими людьми из иных сословий – с подданными. Понимаешь? Начни с этой девушки. Она по возрасту ненамного старше, и вы в какой-то мере схожи: обе из разных миров, немало перенёсшие. Не думаю, чтобы она слишком часто выходила из мужниного дома, ей, наверное, и сейчас многое в Галлии в диковинку. Поэтому, если у тебя и будут какие-то промахи в поведении – она этого не заметит. А ты от неё можешь кое-чему научиться, ты девочка наблюдательная, умница».

Вроде бы Марта и помнила, что Фотина-Фатима – подданная, но когда увидела, как та узнаваемо ёжится под своим богатым платьем – будто шов чувствительно задевал рубец на поротой спине – растеряла всё ранее заготовленное величие и серьёзность. Лишь всплеснула руками и кинулась к молоденькому докторусу, который уже держал наготове баночку с пахучей мазью. Этой самой мазью они с Доротеей сами обработали раны Фатимы, очень уж воспалённые к тому времени. А доктор посматривал издалека и указывал. Морщился страдальчески, будто самому спину жгло, и всё цедил сквозь зубы: «Пропустили левый бок, ближе к пояснице, там ещё кровоподтёк, смажьте… Ягодица левая, рубец на рубце, в перехлёстье язвочка…» Может, и в самом деле его жгло. Вдруг он из тех кудесников, что на себе чужую боль чувствуют? Говорят, раньше были такие.

Ох, как много хотелось Марте рассказать старому дракону, как много…

И что Фатима оказалась такой чудесной, даром, что в шелках, а под шелками – такая же простая и застенчивая, как некоторые Мартины деревенские подружки. И глаза в пол опускает, особенно при мужчинах, но не от робости, а потому, что так положено, по их восточному этикету. И Гайярд ей понравился – «прекрасней, чем дворец самого Великого Султана», вот как! И с прислугой она добра – Берта и Герда уже нащебетали – и Маркиз к ней благосклонен оказался, а уж этот кот к плохому человеку не подойдёт. Проспал у неё в ногах всю ночь, а с утра Фатима встала почти здоровёхонька – конечно, не только кот помог, а в первую очередь микстуры, которыми отпаивал османочку чудо-лекарь, замечательные душистые микстуры, от них вся спальня пропахла цветущим лугом.

Нет, не лекарь, правильно называть его «докторус». Вечером, когда Жиль устроил торжественный, но небольшой, в Малой столовой, обед, специально, как Марта поняла, для неё, чтобы она привыкала к обществу – доктор Поль не спускал глаз с её Жильберта, как восторженная девица с заезжего богача-сеньора. Марте даже смешно стало. Пока, наконец, его светлость не поинтересовался, умело скрывая раздражение: чем это его особа так заинтересовала господина Вайсмана? Тот, бедняга, заалел до самых ушей, глаза опустил, не хуже Фотины, и признался, что всё смотрит на дядюшкино искусство. Марта сперва не поняла, а Жиль усмехнулся, сразу подобрев: да, мол, надо отдать должное, лицо мне мэтр Парре восстановил по кусочкам. Только одна деталь ему не поддалась, но это уже дело прошлое… И нежно так взглянул на Марту. А у той так сердечно и скакнуло от его взгляда. Хоть и не поняла, при чём здесь она. Полюбила-то она Жильберта вместе с его шрамом, как есть, он её не пугал ничуть, а вот почему исчез так быстро – непонятно… Выходит, молоденький доктор Поль и впрямь из этих, самых искусных целителей, если у него в родстве сам знаменитый Парре? О, Марта уже знает, кто это, и ей не пришлось расспрашивать ни тётушку Дори, ни хмурого величавого секретаря Максимилиана, а всего лишь посекретничать со своими горничными – и услышать о приезжих много интересного. Ничего удивительного. Там – кум лакея, тут – сват служанки, здесь – садовник, где-то ещё скромница-кастелянша; всё видят, всё знают. Это при посторонних слугах и господах им болтать не велено, а среди своих-то, в людской – как не поделиться? И уж будьте уверены, всё-всё – правда, ибо от людей, которые перетряхивают постели, да после просушки господских камзолов аккуратно складывают в хозяйские карманы вытащенные монетки, все до единой, как и было, да имеют такую вострую память, что, смахивая пыль с каминных полок, поставят безделушки точь в точь, как стояли – от них ничего не утаить.

2.Авторская перефразировка четверостишия Омара Хайяма:
  Я – словно старый дуб, что бурею разбит; 
  Увял и пожелтел гранат моих ланит,
  Все естество мое – колонны, стены, кровля, –
  Развалиною став, о смерти говорит
3.Стихи автора, стилизация под рубаи.

Bepul matn qismi tugad.

4,9
93 baho
20 300,86 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
28 iyun 2019
Yozilgan sana:
2019
Hajm:
470 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: