Kitobni o'qish: «Пламя и Лавр»

Пролог к читателю

о том, как неспособность досточтимого сеньора из Ла-Манчи отказать доброму знакомому в дружеской услуге привела их обоих в Валенсию

Как ни велико было искушение автора начать это повествование с событий давно минувших лет, как того требует строгая хронология, оно, мой почтенный читатель, всё же начнётся в наши с вами дни. Осмелюсь предположить, что вас не раз посещала мысль о летнем путешествии по Испании. И, быть может, она казалась вам заманчивой. Ни в коем случае не стремясь разуверить вас, хочу лишь предупредить и уберечь от горького разочарования, которое предстоит каждому, кто осмелится выехать на восточную автомагистраль в середине августа. Там, на раскалённой солнечным жаром трассе движение неизбежно останавливается. И вам, мой любезный читатель, придется несколько часов созерцать один и тот же вид из окна и наблюдать за тем, как неунывающие водители пытаются перестроиться на соседнюю полосу, едва машины на ней сдвинутся хотя бы на дюйм. Или, когда ожидание становится совершенно невыносимым, выскакивают из салонов, чтобы высказать всё, что они думают об умении друг друга управлять автомобилем.

Впрочем, один из путешественников, досточтимый сеньор из небольшого городка в Кастилии-Ла-Манче не разделял боевой настрой и бодрость духа своих земляков. Он лишь продолжал вопрошать про себя: “И что же вам всем дома не сидится?!”, хотя прекрасно знал ответ на собственный вопрос. Летом до места назначения добираться было всегда труднее. Трассу приходилось делить и с местными, устремившимися к Средиземному морю, и с иностранными гостями, которые преследовали ту же цель. Кондиционер в машине сеньора сломался, как будто само августовское солнце нанесло ему сокрушительный удар, и даже опущенные стекла не спасали от чудовищной духоты.

Спутник сеньора на пассажирском сиденье, дон Алонсо, высунулся из окна, однако вовсе не из-за жары, как это могло показаться на первый взгляд. Дело в том, что в последнее время его одолевало мучительное беспокойство, которое вскоре переросло в навязчивую идею о том, что за ним по пятам следует некий злоумышленник. Убеждённость в подстерегающей его опасности росла с каждым днём. Даже племяннице, которая давно привыкла к странностям дядюшки, становилось всё труднее с ними справляться. К тому же совсем скоро должен был появиться на свет её первенец.

– Дон Санчо, – говорила она, – вы говорили, в вашем автосервисе почти нет клиентов…

– И откуда, спрашивается, им взяться, все ведь разъехались на лето! В этом году особенно жарко, вот люди и стремятся к морю, – вздохнул несчастный автомеханик, – ещё и из библиотеки уволили.

– Боже мой, что случилось?

– Ничего, – ответил Санчо, – но в этом всё и дело! Сторож им больше не нужен, есть же сигнализация. К тому же, в нашем городе никому и в голову не придёт воровать книги…

Дон Санчо тяжело вздохнул, вспоминая всё, что ему довелось испытать в последнее время. Четыре года назад разорилась авиакомпания Spanair¹, где он работал механиком с самого её основания. Другого исхода после страшной авиакатастрофы, которой закончился один из её рейсов, нельзя было себе представить. В день трагедии наш досточтимый сеньор был в отпуске, но судьба, уготованная компании, настигла каждого сотрудника без исключения. Потеряв работу, он больше не мог оплачивать жильё в Мадриде, и они с семьёй переехали в Эскивиас. Там располагался дом, доставшийся его жене, Терезе, в наследство. Раньше они сдавали его туристам, что отправлялись в Ла-Манчу по следам знаменитого хитроумного идальго. Теперь они были вынуждены жить там сами. Дон Санчо не терял бодрости духа. Он открыл небольшую автомастерскую, даже устроился в местную библиотеку. Упоминание его отца, профессора филологии, было способно открыть двери в любое культурное учреждение Испании. Однако, даже это не помогло ему поправить положение семьи.

– Я думал, после той катастрофы хуже быть не может. Ошибался

– Быть может, у меня найдется для вас дело: дядюшка Алонсо с каждым днём становится беспокойнее. Всё началось с этих проклятых детективов, которыми он зачитывался, и теперь он везде видит угрозу! Я боюсь, что перестану справляться, когда родится малыш. У меня есть сестра в Барселоне, она живёт одна и сможет присмотреть за дядюшкой, пока ребёнок ещё совсем маленький. Не могли ли вы отвезти его?

Санчо принял предложение, благодаря судьбу за эту возможность заработка. Не забыв дать дону Алонсо выписанные ему лекарства, он отправился в дорогу. В самом начале пути, пока таблетки всё ещё оказывали своё успокаивающее действие, беспокойный сеньор находился в приподнятом настроении. Ему казалось, что тайный враг не настигнет их, и почти забыл про него. Однако, после целого часа в пробке его тревога усилилась. Пассажир постоянно высовывался из окна и даже порывался продолжить путь пешком. Потом на лбу выступила холодная испарина, и он закрыл лицо дрожащими руками. Водитель, с тревогой глядя на напуганного спутника, предпринял отчаянную попытку отвлечь его:

– В такую жару невозможно ехать! – воскликнул Санчо, – я думаю, нам стоит сменить маршрут! Поедем через Валенсию.

– Сменить маршрут? – задумчиво спросил его компаньон, а потом одобрительно кивнул, – звучит разумно! Так мы запутаем его!

– Sí, именно так, – ответил водитель, приняв мудрое решение не спорить.

Санчо чудом успел перестроиться на нужную полосу и свернуть на трассу до Валенсии. Вспомнив, что племянница дона Алонсо упомянула, что дядюшку успокаивают длинные истории, он начал рассказывать непривычным для себя самого тихим и вкрадчивым голосом:

– У меня, сеньор, в Валенсии живёт бабушка. Донья Лаура Гарсия Лопес. Вы не представляете, что она за сеньора! Девяносто шесть лет, но сколько в ней жизнелюбия, сколько энергии, только диву даешься. В свои–то годы она танцует фламенко лучше, чем я пешком хожу! Нет, сеньор, это вовсе не преувеличение, – поспешил добавить Санчо, хотя его пассажир не выказывал и тени сомнения.

Увидев, что дон Алонсо начинает успокаиваться от его истории, Санчо удовлетворенно продолжил:

– По утрам бабушка жарит торрихас, сладкие, румяные, так и тают во рту, а запах! У всех соседей слюнки текут. И вот что удивительно, любезный сеньор, даже стоя у плиты, она при всем параде – в нарядном платье, как на праздник, сережки с абрикос каждая, и волосы у неё так красиво уложены. Как она только успевает, до сих пор ума не приложу. А потом она идет на рынок. Там все продавцы её знают, с ней приветливы и милы. Самое свежее только ей – без лишних слов. Каждый валенсиец знает донью Лауру Гарсия Лопес! – не без гордости говорил Санчо, – а какое у бабушки великолепное варенье из апельсинов. Я в детстве ей немного помогал, перемешивал, пробовал понемножку. Правда, секретный ингредиент она мне так и не выдала, все откладывала, мол, маленький ещё. А я, между прочим, был очень смышленый muchacho², все понимал, попусту никогда не болтал, не то, что нынешняя молодежь.

Водитель глубоко вздохнул, переводя дыхание, а после продолжил рассказ:

– Нынешней молодежи вовек не осознать, через какие испытания ей пришлось пройти в своё время. Ведь моя бабушка обладала не только красотой, но и невероятной силой духа. Она последовала в самое пекло Гражданской Войны за моим дедом, когда он вместе с Медицинским Корпусом отправился на фронт.

Справедливо рассудив, что посвящать и без того тревожного спутника в подробности боевых действий было бы крайне непредусмотрительно, Санчо поспешил перейти к другой истории о бабушке:

– И даже после войны она сохранила смелость и открытость миру. Мой дедушка Санчо стал ветеринаром, и его часто приглашали осматривать боевых быков перед корридами. И бабушка однажды последовала за ним, посмотреть на этих могучих зверей! В тот вечер было так же жарко, как сегодня. И там, в тени сводов Plaza de Toros de Valencia началась совершенно иная история… Если вы хотите, сеньор, я могу вам её рассказать!

Пассажир кивнул, и Санчо начал повествование, которому и вы, мой любезный читатель, сможете внимать в следующей главе.

Глава первая,

в которой повествуется о первой встрече новильеро Хосе Гонсалеса Торреса и доньи Лауры Гарсия Лопес

В вечер воскресенья, когда удушающий зной постепенно уступал место живительной прохладе, знаменитая арена Plaza de Toros de Valencia, словно не замечая этого, кипела в ожидании новильяды³. До начала оставалось полчаса, но зрители уже собирались на трибунах и азартно обсуждали участников предстоящего зрелища, перечисляли имена молодых, но уже подающих надежды тореро. Одно имя, однако, звучало среди публики чаще остальных.

Мужчины восхищались его техникой с мулетой⁴ и капоте⁵, точностью ударов и исключительной отвагой. Им было известно, что юноша стал обучаться искусству корриды позже своих сверстников, но были едины во мнении: он не просто сравнялся с ними в мастерстве, но и превзошёл многих. Имя этого тореро⁶ было на устах и молодых сеньорит, они шептались о его стати и безупречной осанке, огне, что плескался в его агатово-чёрных глазах и уверенной, по-мальчишески дерзкой улыбке.

Этого молодого кабальеро звали Хосе Гонсалес Торрес, минувшей осенью ему исполнилось семнадцать лет. Все, начиная от самых сведущих в корриде почитателей до менее искушённых зрителей прочили Хосе великое будущее. Ведь Господь наградил его всем, что нужно тореро – силой духа и тела, кошачьей гибкостью, сердцем, полным страсти и отваги, и, к чему скрывать от любезного читателя, фигурой, словно выточенной для богато расшитых и изысканно украшенных trajes de luces – костюмов огней.

Пока на трибунах не умолкали разговоры, сам новильеро ждал выхода в компании своего наставника, дона Мигеля Родригеса Кортеса. Этот опытный и многое повидавший на своём пути матадор был старше Хосе всего на двенадцать лет, но относился к нему почти как отец и покровительствовал ему с первого дня, когда он ещё мальчишкой посвятил себя искусству корриды.

– Не волнуйся, muchacho, – с едва уловимой хрипотцой произнес дон Мигель, – в таких боях ты уже не раз участвовал.

Хосе удивлённо вскинул брови, готовый поклясться, что не выказывал ни малейшего признака беспокойства.

– Что вы, maestro, я абсолютно спокоен. Правда, время перед выходом всегда тянется так медленно, словно никогда не закончится.

– Да что ты говоришь, – буркнул дон Мигель в ответ, – всего полчаса до начала, а быков так и не осмотрели! Где носит этого ветеринара?!

Молодой тореро вздохнул, только пожав плечами в ответ. За годы тренировок он хорошо узнал наставника: когда дон Мигель сам предавался тревожным думам, он почему-то начинал утешать других – неважно, был ли у них повод для печали или нет. Тем не менее, мой любезный читатель, у матадора всё же был веский повод переживать. Быков уже перевели в загоны, где им предстояло дожидаться своего выхода – чтобы не терять время даром. Однако, без осмотра животных о начале новильяды не могло идти и речи.

Наконец в коридоре послышались шаги, и оба тореро встрепенулись. Однако вместо ветеринара появилась сеньорита Мария Мартинес Кастро, с которой Хосе дружил с самого детства. Её отец был богатым заводчиком боевых быков и обладал немалым влиянием на Plaza de Toros de Valencia. Этим Мария пользовалась при любом удобном случае. Если ей хотелось навестить Хосе, она не ведала отказа.

Дон Мигель тяжело вздохнул, недовольный такими вторжениями, которые уже стали традицией, но понимал собственное бессилие. Напористая сеньорита вновь стояла у порога. В таком платье из красного атласа и сверкающих украшениях она могла бы блистать на роскошном приёме, а не мести подолом пыль и клочки сена под сводами арены. Запах её духов, казалось, заглушил даже стойкий запах бычьего пота. Едва заметно наморщив нос, дон Мигель поприветствовал незваную гостью с надлежащей кабальеро вежливостью и учтивостью:

– Buenas noches⁷, cеньорита Мартинес!

Сеньорите же, казалось, не было никакого дела до образцовых манер дона Мигеля. Она пришла ради другого тореро.

– Хосе! ¡Hola!

– Мария! ¡Hola, аmiga!⁸

Хосе широко улыбнулся, шагнул к ней, легко обнял и расцеловал в обе щеки:

– Какая ты сегодня… нарядная… Точь-в-точь моя мулета! Эй, хочешь сегодня быть вместо неё?

С этими словами Хосе схватил Марию за руку и принялся кружить её вокруг себя, словно пытаясь повторить свои знаменитые пассы. Молодой тореро хохотал, как будто вновь оказался в детстве, а сеньорита взвизгнула не то от неожиданности, не то от разочарования – совершенно не на ту реакцию она рассчитывала.

– Хосе, прекрати, голова кружится! ¡Basta⁹! ¡Basta!

– И вправду, ¡basta! – не выдержал дон Мигель.

Так продолжалось все те годы, что Хосе тренировался под чутким, но твёрдым руководством дона Мигеля. Сеньорита Мартинес появлялась каждый раз – будь то перед важной тренировкой или в день корриды, всегда при полном параде, а Хосе неизменно впадал в детство и устраивал форменный балаган. И с таким же постоянством игнорировал все усилия подруги произвести впечатление.

– Хосе, – строго взглянул он на своего ученика, – скоро твой выход, а ты что творишь? Сколько тебе лет, десять? А вы, сеньорита Мартинес, можете пройти на трибуны – Хосе должен подготовиться к корриде.

– Дон Мигель, – Мария едва успела восстановить равновесие после “пассов” Хосе, – я всего лишь пришла пожелать удачи своему… amigo.

Она хотела, чтобы её слова прозвучали непринуждённо, но внимательный слушатель наверняка распознал бы легкую досаду.

– А на трибуны я не пойду, – заявила Мария, – не люблю быков. Их в усадьбе моего отца предостаточно…

Долгожданное появление ветеринара избавило тореро от необходимости продолжать эту беседу, не задавшуюся с самого начала. Санчо Панса дель Кампо, молодой, но уже прошедший тяжёлые жизненные испытания, направлялся к загону, слегка припадая на левую ногу – он был ранен во время Гражданской войны. Тёплый и мягкий взгляд его глаз успокаивал, и даже порядком раздражённый дон Мигель вдруг потерял всякое желание ругаться. Рядом с ветеринаром, держа его под руку, шла молодая женщина, с живым интересом оглядывая загоны и могучих быков, которые, казалось, при виде её почтительно стихли.

– Дон Мигель, – ветеринар обратился к старшему тореро, – ¡perdón¹⁰! Задержался – ну надо же было так совпасть! И скачки, и собачьи бега, и новильяда – всё в один день! И, конечно же, в разных концах Валенсии!

Дон Мигель добродушно махнул рукой.

– Всё в порядке, сеньор Панса, не будем терять времени! Начните с Маркиза, наш новильеро сегодня выходит против него.

А Хосе уже не слышал ни наставника, ни ветеринара. Как только он увидел супругу сеньора Пансы, всё вокруг исчезло. Он смотрел лишь на неё. Молодая женщина без тени страха подошла ближе к быку, которого как раз осматривал ветеринар. В её взгляде читалось лишь спокойное участие, безмолвное и глубокое. Нечто, что юный тореро не встречал никогда раньше, нечто, что поразило его до глубины души.

– Мария, – тихо, почти не шевеля губами, произнёс он, – кто она?

Сеньорита Мартинес не верила собственным ушам. После того, как Хосе кружил её как мулету, она не могла представить еще большего унижения.

– Да это жена нашего ветеринара, – сухо бросила она, – моя старшая сестра с ней вместе училась. Лаура Гарсия Лопес...

Хосе шумно выдохнул, расплываясь в широкой улыбке. “Лаура…” – повторил он про себя. Имя, самое красивое на свете, отзывалось эхом во всём его существе, а взгляд упоённо скользил по её профилю. Ловил каждый взмах ресниц. Лёгкое движение руки, поправляющую выбившийся из причёски локон. Изящную линию шеи и плеч. В простом жёлтом платье она казалось ему солнцем, что наполнило сумрак помещения ясным, чистым светом, который в одночасье затмил всё вокруг. Она сказала что-то мужу, и они оба засмеялись, так легко, так искренне. И больше Хосе ничего не слышал – только её звонкий смех и собственное, бешено колотящееся сердце.

Дон Мигель бросил короткий взгляд на молодого тореро и чуть прищурился. Матадор с трудом узнал своего подопечного. Хосе застыл, почти не моргая и едва дыша. Старший тореро нахмурился и покачал головой. Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что творилось на душе семнадцатилетнего юноши. И это, без сомнения, не сулило ничего хорошего.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, супруга ветеринара неожиданно обернулась. Сияние её прекрасных ореховых глаз показалось Хосе почти божественным откровением. Донья Лаура, не смутившись, мягко улыбнулась ему. Сердце Хосе пропустило удар. И он, не осознавая, что делает, на чистом порыве сделал шаг вперёд.

– Позвольте представиться… – начал он, но голос его дрогнул.

Дон Мигель, стоявший рядом, неслышно для остальных иронично прошептал: «Как будто тебя кто-то просил».

– Хосе Гонсалес Торрес, новильеро. Это большая честь…

Ветеринар, добродушно усмехнувшись, кивнул:

– Очень приятно, сеньор Гонсалес. Санчо Панса дель Кампо, а это моя жена, донья Лаура Гарсия Лопес. Вы сегодня выходите на этого красавца? – он указал на быка, – скажу сразу: зверь в прекрасной форме, бдителен и силён. Будьте осторожны.

– Sí… – пробормотал Хосе, и, немного замешкавшись, добавил, – gracias¹¹…

– Удачи вам, сеньор Гонсалес, – сказала донья Лаура, – пусть ваше искусство победит грубую силу.

Обменявшись ещё парой любезностей, ветеринар с женой удалились. А Хосе всё стоял и смотрел им вслед. Вернее, вслед донье Лауре. Его рот был слегка приоткрыт, а во взгляде застыло немое благоговение. В голове у Марии вдруг всплыла фраза, вычитанная ею в романе одной мудрой и проницательной англичанки: «Если мужчина влюблён, он похож на овцу». И с ужасом и ледяной тоской в сердце, она узнала у Хосе тот самый блаженный, глупый и абсолютно счастливый взгляд.

“Точно… – подумала она, возненавидев этот взгляд до глубины души, – самая настоящая овца”

Дон Мигель подошёл к юношей и тихо произнёс:

– Пойдем, muchacho, нужно проверить шпаги…

Под благовидным предлогом он отвёл ошеломлённого Хосе в сторону. Тут его голос потерял отеческие нотки и стал твёрдым и низким, каким он бывал только перед выходом на арену.

– Слушай меня внимательно, и запомни! – в его голосе звучала сталь – донья Лаура – замужняя женщина. А её супруг – человек исключительной чести. Любой твой неверный шаг, любой непристойный взгляд оскорбит их обоих. Дыши ровно. Сосредоточься на корриде и веди себя как настоящий кабальеро. Понял меня?

Хосе молча кивнул, но в его глазах, полных смятения, ещё плескалось море, в которое он только что был готов броситься с головой.

– И пока ты не забыл окончательно, где находишься, – добавил Мигель, – скоро твой выход! Ты готов?

– Sí, claro¹²… – произнес Хосе как можно решительнее, однако, даже самому себе он не казался убедительным.

– Тогда вперёд! Соберись, и помни – там, на арене, только ты и бык!

Наконец, публика дождалась кульминации зрелища и радостно приветствовала молодого тореро. Хосе Гонсалес исполнял до мелочей привычный церемониал, но в его походке чувствовалась рассеянность, во взгляде – отрешённость, а улыбка была такой, словно он и сам не знал, зачем пришёл и что сейчас происходит. Вы, мой проницательный читатель наверняка уже догадались, в чём причина такой разительной перемены, но зрители недоумённо смотрели на своего любимца, гадая, какая неведомая хворь пустила в нём губительные корни.

Когда выпустили быка, Хосе словно начал просыпаться, но грёзы всё же не отпускали его окончательно. Вспомнив взмах ресниц прекрасной сеньоры, он взметнул мулету, и она, словно алое пламя прорезала воздух прямо перед быком. Зверь, потеряв ориентир, развернулся и бросился обратно – туда, где стоял его соперник. Хосе вновь всплеснул мулетой и, словно танцуя, изогнул спину, и бык стремительно пронёсся мимо. Над трибунами раздавались неровные, дрожащие от восторга вздохи сеньорит, которые ловили каждый поворот, каждый пасс юного тореро. Однако, почтенные сеньоры едва ли разделяли их восторг. Подчас им казалось, что новильеро выступал отдельно от быка, на которого он словно не обращал никакого внимания. Они сначала шептались, а потом стали громко переговариваться с растущим негодованием: “Мы шли смотреть корриду, а получили балет” и “Кончай уже эти пляски, muchacho!”.

Так продолжалось десять минут. Бык сбавил темп, уже не бежал, а лениво трусил по арене, словно сам пребывал в том же недоумении, что и зрители. Случилось нечто, чего с Хосе не происходило так давно, что он перестал верить в возможность подобного. Ему вынесли первое предупреждение: на убийство быка остались считанные минуты. Но в защиту юного тореро скажу, мой терпеливый читатель, что эти минуты стоили всех предыдущих. Хосе Гонсалес собрал волю в кулак, выдохнул – и показал всё, за что его уже называли будущей легендой, и вышел из битвы победителем. Дамы аплодировали ему с восхищением, а сеньоры – с заметным облегчением. Юный тореро принимал овации с привычной улыбкой. Но она тут же исчезла, когда он поймал на себе суровый взгляд дона Мигеля – взгляд, от которого и у опытного матадора сердце ушло бы в пятки.

Первая любовь, мой любезный читатель, кажется чувством, которое до вас никто не испытывал. Юному сердцу неведомо, что под луной уже случилось бесчисленное множество подобных историй – ведь своя кажется неповторимой, истинной, не похожей ни на одну другую. Именно такое всепоглощающее чувство испытал в тот день новильеро Хосе Гонсалес Торрес. О том же, куда оно его приведёт, речь пойдёт в следующей главе.