Kitobni o'qish: «Предновогодние вечера в пекарне «Домовёнок»»

24 Декабря

Пахнет булочками и кофе. Сияющие витрины заполнены свежей выпечкой и праздничными пирожными в виде снеговиков и Дедов Морозов. Рядом с прилавком стоит небольшая искусственная ёлка, украшенная старыми стеклянными игрушками. На стенах, декорированных дубовыми дощечками, красуются несколько натюрмортов с выпечкой. За широкими панорамными окнами, увешанными гирляндами, с одной стороны царит спокойствие двора, окружённого многоэтажками, с другой – кипит жизнь вечернего города. Мимо проносятся автомобили, замедляясь у светофора. Шум дороги ощутим, но в поглощающем уюте пекарни почти не уловим. Часть деревянных столиков заняты чашками с кофе, десертами, выпечкой и отогревающимися руками.

Тех, кто прошагал немаленький путь до пекарни, и тех, кто на пару минут выбежал из машины за свежими булочками, – объединяет одно: каждый из них, заходя в кафе, на секунду задерживается у двери, чтобы прочувствовать эту резкую перемену пространства, когда шумная морозная свежесть сменяется умиротворённым теплом в свете жёлтых гирлянд, приправленным ароматами ванили, кофе и корицы.

ЛЮБА

Обалдеть, в следующем году моей пекарне 20 лет. Юбилей же! Куда так время бежит? Многое, конечно, произошло за эти 20 годков. Но всё равно пролетели они, как по щелчку пальцев.

Одёргиваю алый фартук с вышивкой «Домовёнок» и упираю руки в бока.

– Так, фитоняшка! Для тебя ПП-десертики, вон в том углу. – Киваю в сторону крайней витрины, не отрывая взгляда от Бориса.

– Любо-о-о-овь, – протягивает лысый тучный мужчина, глядя на меня. – Будь человеком, а. Твоими булочками с корицей за километр пахнет. Ноги сами сюда привели. Ну, Новый год всё- таки.

– Алё, Борь, до Нового года еще целая неделя! – Не поддаюсь я. – А ты, походу, забыл, что совсем недавно жаловался мне на сахар, холестерин и в очередной раз севший после стирки костюм? Забыл, что умолял меня больше не продавать тебе булочек?

Борис прищуривается и промакивает шарфом вспотевший лоб.

– Так что, та полочка с низкокалорийными десертами для тебя, – продолжаю я. – Там тоже вкусно, так еще и полезно. Даже чизкейк есть.

– Я сейчас пойду в булочную в соседнем квартале! И куплю там всё, что мне вздумается! – нервно возражает мне этот СДОБАманьяк.

– Ишь, чё, напугал. Давай валяй! Заодно попроси, чтобы они тебе новый костюм помогли подобрать, на два размера больше! И силу воли в займы дали!

Даже и не думаю двигаться с места. Не, я, конечно, ничего не имею против объёмов. Сама никогда дрыщихой не была. Ну, может, разве что, как три дрыщихи. Иногда, может, как четыре. Пышные бёдра – моё достояние. Ни за что их на костлявую задницу не променяю. Но если хочет Борька в прошлогодний дорогой костюм и дверной проём влезать, пусть немного притормозит. В общем, сидит наш Боря на диете уже целых три недели, и походу уже на грани срыва. А два его первоклассника – близнеца вынуждены ныкаться за углом с чипсами, чтобы не нервировать папку лишний раз. Ой, не завидую я ему, конечно. Сама-то я один единственный раз на диете сидела, больше 30 лет назад, когда первенца грудью кормила и за каждый его пупырышек тряслась. В итоге поняла, что это не он, а я – аллергик. И аллергия у меня на пресную еду и ограничения. Основные симптомы: дёргающийся глаз, раздражительность и сонливость, потому что только сон мне помогал не хотеть курицу карри, персиковый торт и ход-дог с кетчупом, горчицей, жаренным луком и солёными огурчиками.

Борис, хмурясь, направляется к выходу.

– Лысину прикрой, мозги застудишь! – кричу ему в след.

Тот фыркает и закидывает один край шарфа на голову.

Колокольчик над дверью звенит, но дверь не закрывается. Следом за расстроенным сладкоежкой в кафе входит шестнадцатилетняя Катя в большом бежевом пуховике. Что за мода такая? Матрац на ножках!

Девушка откидывает капюшон, на плечи падают густые волосы, окрашенные в нежно розовый цвет. Она здоровается, а за ней в дверной проём втискивается ёлка, подвязанная хлипкой веревочкой. Помещение тут же наполняется лёгким хвойным ароматом. Ммм… Запах праздника.

– Эээ, ну куда с ёлкой-то? Олеж, она в снегу вся! – громко возмущаюсь я.

– Я говорила ему, подождать снаружи, – буркает Катя, вынимая из ушей наушники.

– Ладно, не ворчите, – улыбается её отец, высокий статный мужчина средних лет, отряхивая шапку от снега. – Я просто хотел всех познакомить с нашей новой подругой. Ёлка Новогодовна, прошу любить и жаловать. Будет гостить у нас до января.

Катя закатывает глаза и прячет нос в воротник куртки.

– Приятно познакомиться! – улыбается Костик, сидящий у углового окна с альбомом и карандашом в руках. – Рад видеть тебя с такой красоткой, Олег! – кивает он, приветствуя знакомого чашечкой чая.

Морщинки и сединки красавца Костика стороной не обошли, хотя ему идёт этот возраст. Его 60 лет и седая борода весьма гармонично сочетаются с галантностью и воспитанностью, от которых меня порой тошнит.

– Давно у нас не было таких гостей, – вздыхает Катя, доставая из кармана куртки наличные. – Нам две улитки с заварным кремом и багет с сыром.

Для Кати это была четвертая зима без мамы и первая с тех пор с ёлкой в доме. Алисы тогда не стало в начале декабря, а вместе с ней не стало духа новогоднего волшебства и радости в их семье. Замечаю, как девушка смотрит на стену за моей спиной: там, около полки с китайским чайным сервизом, красуется картина, написанная Костиком 4 года назад. Молодая женщина в красном платке, повязанном в виде тюрбана, стоит у дверей этого самого кафе. Уход Алисы отозвался горькой болью в душе каждого из нас. Катюша поджимает губы и опускает взгляд.

– Может, этот Новый год будет особенным, – натягиваю я улыбку, складывая выпечку в бумажный пакет.

– Спасибо, – только и отвечает Катя. Натягивает капюшон, вставляет в уши наушники и направляется к выходу. Ёлка следует за ней, унося за собой свежий запах леса. Встречаюсь взглядом с художником Костей, обмениваясь с ним безмолвной искоркой сожаления.

Колокольчик над дверью вновь звенит, и в дверях нарисовывается знакомый широкий силуэт.

– Ладно, давай чизкейк, – заявляет Борис, обмотанный клетчатым шарфом.

Не могу сдержать улыбку.

– Ты ж мой золотой!

– Три хотя бы. И какао.

– Едрит твою на лево! – выругиваюсь я.

ОЛЕГ

Возвращаюсь в кафе.

– Кофе, пожалуйста, – глубоко вздыхаю, обращаясь к хозяйке пекарни.

Люба чуть подаётся вперед и тихо спрашивает:

– Фирменный?

– Ага.

Чувствую аромат крепкого кофе и едва уловимый запах коньяка. Так Любовь Михайловна делает только для своих. «Фирменный» кофе – с коньяком, «фирменный» глинтвейн варит на вине. Но всё, как говорит сама Любовь, в разумных пределах. Напиваться в её кафе не позволено никому.

Художник, как обычно сидящий у углового окна, откладывает свой альбом в сторону, приглашая меня подсесть к нему за столик.

Люба обслуживает еще двоих посетителей и присоединяется к нам.

Замечаю, как из кухни выходит помощник Любы, Митя, с небольшим подносом чистых кружек. Приветствую его взмахом кисти. В ответ Митя чуть кивает и тут же спешит к освободившемуся столу с тряпкой. Протирает его, добавляет салфетки в салфетницу и забирает использованную посуду. Молча делаю глоток крепкого горячего напитка и наблюдаю за парнем, собирая мысли в кучу. Митя садится за маленький столик за прилавком около кухни, достаёт из нагрудного кармана рубашки рыжего медвежонка и теребит его за ухо, наблюдая за происходящем в зале, время от времени поглядывая на Любу.

– Ну, вещай, – не выдерживает Любовь Михайловна.

– Как Катюху растормошить? Мы эту ёлку даже не нарядили. Говорит, давай сам. Настроения у неё нет. Ни новогоднего, никакого! – взмахиваю руками.

– Ну ты же знаешь, декабрь для нее самый сложный месяц в году. Будь помягче, – попытается успокоить меня Любовь Михайловна.

– Да, я понимаю. И для меня зима – непростое время. И уже никогда не будет простым…

– Но ты нашёл утешение, – продолжает она.

Спустя четыре года после потери жены, я всё-таки смог впустить в свою жизнь женщину, которая была рядом весь этот болезненный период. Помогала, поддерживала меня и ничего не требовала взамен. Сама она уже давно развелась, а детей ей судьба не подарила. Постепенно Лене удалось вернуть меня к жизни, снова научить дышать. И я ей безмерно благодарен за это. Что-то особенное зарождается между нами, но на то, чтобы из этого выросла любовь, такая, какой она может быть, требуется время. Время и мое собственное разрешение себе. Чего я пока не могу позволить. Этого не может позволить мне и моя дочь.

– Нашёл, – я замялся. Как-то не ловко об этом говорить. – Лена, и правда, смогла вдохнуть в меня жизнь. И теперь мне хочется снова сделать Новый год праздником.

– Для дочки или для себя? – спрашивает художник, поглаживая короткую седую бороду. – А что ты так на меня смотришь? – продолжает он, заметив мой презрительный взгляд. – То, что ты хочешь быть счастливым и не испытывать при этом чувство вины, – совершенно нормально. Не нормально, если при этом ты делаешь вид, что все это только ради неё.

Умолкаю на пару мгновений.

– Да, наверное, и для себя. – отхлебываю ещё кофе. – Но самое главное – я понял, что очень многое упустил.

Когда Алисы не стало, мы с Катей заботились друг о друге, как могли. Делили на двоих домашние обязанности, учились готовить, привыкали жить вдвоем. Но почти не общались. Она – самый дорогой для меня человек на всём белом свете, а я ни чего о ней не знаю. Я осознал это лишь вчера, когда Лена потащила меня в торговый центр, чтобы выбрать для Кати новогодний подарок, забраковав мою стандартную идею отделаться деньгами. Мы бродили два часа, а я так и не смог определиться. Ведь даже не представляю, что ей может понравиться.

– Никогда не поздно все исправить. – Люба осторожно касается меня своим плечом и сочувственно улыбается.

Звенит колокольчик над дверью, и хозяйка кафе направляется к прилавку: «Здравствуйте Валентина Григорьевна. Как здоровье? Буханку белого?»

– Да, и Новый год, действительно, лучший для этого повод, – продолжает тем временем художник. – Вопрос только – как? Насколько я помню, Алиса всегда придумывала предновогодние развлечения. Что больше всего нравилось Кате?

– Снежки, снеговик, санки… Да всё то, за что дети любят зиму, – отвечаю я, не раздумывая.

– Ну, а что-то особенно любимое? – не унимается Константин.

Поджимаю губы, соображая.

– Пряничный дом, – отвечаю после недолгого молчания. – Каждый год они с Алисой собирали и украшали два пряничных домика. Я приходил на всё готовенькое, притворялся монстром-великаном и грозился всё съесть. Катя визжала и убегала со своим имбирным шедевром в руках, а я пытался её поймать, – что- то в груди ёкнуло, перед глазами замелькали картинки прошлого. – А потом мы вместе уничтожали все старания за несколько минут. Разламывали зубами крышу и стены, хрюкая и чавкая.

– Варвары! – Подхватывает Люба, присаживаясь рядом.

– Но сейчас она повзрослела, и ей вряд ли это понравится. Её теперь не так просто развеселить.

– Ну, хрюкать необязательно, а вот приготовить вместе пряничный дом – отличная идея! Я напишу тебе проверенный рецепт в подробностях. Дай листочек. – Люба протягивает руку художнику, который тут же выдёргивает один лист из своего альбома. Его карандаш Люба берёт уже без разрешения и принимается записывать рецепт.

– Погоди! – вдруг засветилась Люба. – А может, не стоит выбирать что-то одно? Пусть каждый вечер будет скрашен чем- то особенным! И снеговик, и горки, и пряничный дом! 7 предновогодних вечеров – 7 поводов провести их вместе.

– Она даже ёлку не хочет наряжать, а ты говоришь о ежедневных детских развлечениях? Уже представляю, как это будет, – приподнимаю руку с телефоном и откидываю назад кисть. – Пап, – пытаюсь сделать голос тоньше и закатываю глаза, – мне вообще – то 16, а не 6. Какая-то кринжовая идея. Мне уже давно это неинтересно, да и вообще, некогда всякой ерундой заниматься!

– Да ты с выводами- то не спеши. Оформим всё красиво. Ну типа, адвент-календарь. Внуки такой штукой уже третий год балуются, – продолжает хозяйка кафе. – И пусть выполнение заданий будет обязательным условием для получения подарка. Да и во всяком случае Кате будет приятно, что её занятой папа та-а-ак заморочился.

Смотрю на художника. Тот одобрительно кивает.

– Отличная идея, Любовь Михайловна, – улыбается Константин. – Тебе всегда удаётся придумать что-нибудь особенное.

Как обычно, хозяйка пекарни не обращает внимания на его похвалу.

– Нам надо ватман, карандаши, наклейки, блестки и всё в таком духе, – подытоживает она, пряча под чепчик выпавшую чёрную прядь волос.

– Ладно, давайте попробуем. Сейчас все принесу. – Отвечаю я и залпом допив кофе, направляюсь к выходу.

Возвращаюсь минут через 15 со всем необходимым, и мы втроем за чашечкой «фирменного» глинтвейна принимаемся за дело.

Протерев освободившийся стол, помощник Любы – Митя молча усаживается рядом со мной, чтобы из бумаги вырезать снежинки.

Тем временем в кафе заходит молодой голубоглазый мужчина со взъерошенными волосами. Рыская по карманам, оглядывается по сторонам. Приветствует художника, меня и Митю крепким рукопожатием. Заказывает у Любы кофе с сырной бельгийской вафлей и тратит ещё полминуты на поиски банковской карты, которую наконец-таки находит во внутреннем кармане пуховика. После чего спешит к выходу. Всё как обычно.

– Сейчас подойду, – предупреждает он хозяйку пекарни, оставляя свой заказ на свободном столике не далеко от входной двери.

– Паша – растеряша, ты не исправим, – улыбается ему Люба.

Вскоре Павел возвращается с ноутбуком в руках. Снимает куртку, садится за столик и приступает к работе.

Люба бегает от нашего столика к прилавку и обратно, отвлекаясь на посетителей, часть из которых считают своим долгом провести с ней хотя бы короткую беседу о планах на праздники, подарках и идеях блюд на новогоднем столе. Но несмотря на это, руководить творческим процессом она успевает без проблем, не говоря о порученном ей деле – складывать из бумаги конверты. Художник рисует Деда Мороза, я пишу пожелания и задания, Митя вырезает снежинки. Павел, сидящий за соседним столиком, работает за ноутбуком и каждый раз, когда над дверью звенит колокольчик, отрывает взгляд от монитора на пару секунд, а затем снова погружается в работу. НЕ сознательно и я бросаю взгляд на спины проходящих к прилавку посетителей кафе.

Пожилая женщина в платке, девушка с малюткой на руках, два замерзших мальчугана, худощавый высокий мужчина, ещё одна девушка в меховых наушниках с высоким плечистым парнем. Замечаю, как рядом художник издаёт тихий вздох.

– Опять, не сегодня, – шепчет он сочувственно.

Понимающе киваю.

ПАВЕЛ

Чувствую, как уголки губ непроизвольно дёрнулись. Не спешу вернуть своё внимание ноутбуку. Передо мной кое-что интереснее и важнее цифр. Девушка с собранными в хвост волосами и меховыми наушниками, снимает спортивную куртку и грациозно опускается на стул за свободный столик. На ней джинсы и малиновая толстовка. Она никогда не облокачивается на спинку стула. Её плечи всегда расправлены, а подбородок чуть приподнят. У этой девушки мягкий голос, и она очень тихо чихает. Всё, что мне о ней известно, это то, что её зовут Марина, она работает рядом с пекарней в фитнес – клубе напротив и довольно часто бывает здесь. Во время вечерних перерывов она пьёт гляссе или капучино и периодически балует себя морковным тортиком или чизкейком.

Её спутник, крупный парень спортивного телосложения вальяжно идёт к кассе. Она смотрит в окно, сложив руки на столе. Я – на неё. Как мальчишка, не в силах оторвать взгляд. НО моё созерцание прекрасного таки обрывает этот бугай с кофе в руках. Я продолжаю работу: графики, таблицы, пушистые ресницы… Ведь я её даже не знаю. Может, она вообще живодёрка или извращенка какая-нибудь. Хотя второе совсем не страшно… О чём я думаю! Так, что там с цифрами?

Было бы лучше узнать, что у неё есть парень раньше, чем она мне понравилась. Как бы Любовь Михайловна не убеждала меня в том, что у них всё не так однозначно и довольно непросто. Факт остаётся фактом. За три встречи до того, как она пришла в кафе с парнем под ручку, я так и не успел подойти, но успел построить в голове не только диалог нашего знакомства, но и варианты свиданий, разговоров и кое-чего после. Фантазия разыгралась не на шутку. А вот решительность куда-то подевалась. Что-то в этой девушке заставляет меня чувствовать себя странно, нервничать и приходить сюда чуть ли не каждый вечер. И всё началось со звёзд…

Я стоял в очереди за ней, искал в сумке с документами банковскую карту. А она говорила по телефону, ожидая свой кофе.

– Как жаль, что ты не поехала со мной, – услышал я сквозь гул голосов, – Настюш, ты просто обязана составить мне компанию в следующем году! Я тебе такие места покажу! – я поднял глаза и увидел перед собой девушку с очаровательной улыбкой и к тому же прекрасными изгибами тела.

Хозяйка кафе, протягивая кофе, обратилась к ней по имени Марина. – Сидишь там в своём офисе круглые сутки, – продолжала говорить Марина торопливо, кивнув с улыбкой Любе. – Заросла уже бумажками своими. Вот ты вообще помнишь, когда небо видела последний раз? Ну! А там такие звёзды! Прям, молоко разлили. Смотришь на них и обо всём на свете забываешь. Вокруг тишина, только сверчки стрекочут. А рассвет! Рассвет в горах – это что-то! Под ногами туман плывёт, а поверх него, сквозь облака, солнечные лучи пробиваются. Словно на краю света стоишь. Да я знаю, что ты видела фотки! Но это же всё равно, что с голоду на твой любимый шоколадный торт по телевизору смотреть и думать, какой он вкусный. Настюш, я тебе говорю, ты не останешься равнодушной. И сама ещё будешь меня в походы звать.

Я просто заслушался и засмотрелся. Не похоже это на меня, и в любовь с первого взгляда я не верю. Но что-то тогда затрепетало внутри. Что-то, чего я раньше не испытывал.

Я хотел взять пирог домой себе на ужин, но в итоге взял… не помню что и сел неподалёку от незнакомки. Думал, вот положит трубку, и я подойду. Но она так и выпорхнула из кафе, тараторя по телефону. А я так и не подошёл. Доел, что я там ел, и вышел на улицу.

Голова сама собой потянулась вверх. Я ведь давно не смотрел на звёзды. Ноябрьское осеннее небо успело стемнеть, но звёзд не было видно. В городе звёзд в принципе не видно. Потому что здесь некогда на них смотреть. Ха, глупо. Как и то, что я хожу в это кафе уже почти два месяца, на что-то надеясь и ничего не предпринимая. Да и ничего не понимая. Может, дело не в самой Марине? Может, дело в том, что она случайно напомнила мне о важном? О простом и классном? О детстве и звёздном небе? Ну, или дело в её спортивной фигурке или красивой улыбке? Я не знаю.

Марина встаёт, одевает куртку и уходит вместе со своим спутником.

Я провожаю её взглядом и поворачиваюсь в сторону столика художника. Они с Олегом и Митей заняты каким-то творческим делом. Хозяйка пекарни, окинув меня неоднозначным взглядом, подсаживается к мужчинам. Радует, что между Любой и художником Константином наконец-то происходит хоть какой-то коннект. В отличие от меня, этот седобородый интеллигентный мужчина уже не раз делал первый шаг, приглашая Любовь Михайловну на свидание. Не понимаю, что ему помогает сохранять настойчивость, слыша постоянные отказы. Самоуверенность, надежда, отчаяние?

А я в очередной раз посетил кафе лишь для того, чтобы съесть сырную бельгийскую вафлю и поработать за ноутбуком, а знакомство с девушкой в меховых наушниках пришлось опять отложить до следующего раза, если не навсегда…

25 Декабря

ЛЮБА

Классный всё-таки получился у нас вчера адвент-календарь. Вспоминаю карикатурных Деда Мороза со Снегурочкой, заражающих своей широкой улыбкой, от художника Костика, блестящие конверты с заданиями и пожеланиями от Олега. Задание «Слепить снеговика и поиграть в снежки» решили вложить в первый конверт, чтобы можно было менять день его выполнения до тех пор, пока не будет подходящей погоды. Надеюсь, повезёт. А затем: нарядить ёлку, написать письмо Деду Морозу, смастерить кормушку для птиц и сделать новогодние открытки для друзей, на субботу запланировали испечь пряничный дом и сделать карту желаний, на воскресенье – покататься с горки и посмотреть новогодний фильм. Не оценить такие старания просто невозможно. Надеюсь, Олегу с Катюшей удастся стать ближе к этому Новому году.

Звенит колокольчик. В пекарню заходит молодой голубоглазый мужчина со взъерошенными волосами. Как обычно, первым делом оглядывается, ощупывая карманы. Заказывает кофе с бельгийской сырной вафлей, занимает свободный стол и погружается в работу за ноутбуком, отвлекаясь на звон колокольчика. На девятый звоночек в кафе заходит Костик. Приветствует меня кивком головы, чуть улыбнувшись, оставляет пальто с шапкой на вешалке, подходит к Павлу и что-то говорит, тот смущено кивает. Видимо, что речь о Марине. Скорее всего, Костя видел, как она уехала.

Костик проходит к своему привычному месту, где маленькая табличка Reserved поблёскивает от света гирлянд. Это единственная подобная табличка в моём кафе. Уже не помню, в каком ресторане я её стащила. Вот уже несколько месяцев я ежедневно выставляю её на столик у углового окна часов в 6—7 вечера, бронируя стол для нашего художника.

Расправившись с сырной вафлей, Павел одевается, прощается и покидает кафе. Митя спешит к освободившемуся столику с тряпкой. Обслуживаю пожилого мужчину с внуком. Подходит Митя и шепчет мне на ухо, что на столике, где сидел Павел, лежит телефон.

– Паша… – вздыхаю я и выхожу из-за прилавка, забираю телефон и возвращаюсь к своему рабочему месту.

Митя оглядывается.

– Он ушёл, – уточняет Митя и вытаскивает из нагрудного кармана рыжего медвежонка.

– Да, Митя, я знаю. Скоро вернётся.

К прилавку подходит художник, чтобы забрать чайничек травяного чая, который я ему уже заварила. Сейчас по-любому выкинет что-то типа, «хорошо выглядишь» или «оказывается, не такой плохой сегодня день, как я думал, пока сюда не зашёл».

– Красивый фартук, – говорит Костик. – Тебе очень идёт.

Только и усмехаюсь в ответ. Очень остроумно. Я в этом фартуке каждый день. Наверное, целый день размышлял о приветственной речи.

– Может сходим на Щелкунчика? – спрашивает он.

– Извини, сейчас у меня на это нет времени, – отрезаю я, не раздумывая.

Мне и правда некогда.

Костя молча смотрит на меня. Походу, в этот раз, он настаивать не будет. Забирает горячий чайник и отходит от прилавка. Замечаю, как он задерживает взгляд на ёлке, рядом с которой стоит Митя, перевешивая игрушки с ветки на ветку, ища для них идеально гармоничное расположение.

Этой небольшой искусственной ёлочке уже больше 20 лет, а запасами хрупких расписных фигурок со мной поделилась ещё моя бабушка, когда я съехала от родителей. Получается, что в их истории уже было больше 50 новогодних праздников. Разноцветные стеклянные шары, шишки, грибы, початки кукурузы, герои сказки «Чиполлино», львы и медвежата на прищепках, птицы и зайчата. Лишь второй раз в жизни я нарядила эту ёлку не дома с мужем, а с помощником Митей на работе.

Но пекарню уже сложно назвать работой. По сути, это мой второй дом, если не первый. После развода я распрощалась со сменщицей, практически отказалась от выходных, так что ухожу отсюда только поспать. По утрам мне помогает Ира – моя давняя подруга, а в течение дня по залу Митя – сын соседки. С 6 часов утра с Ирой мы печём пироги и булочки, днём, в часы более-менее свободные от посетителей, я готовлю десерты, несколько раз в неделю задерживаюсь в пекарне допоздна, чтобы сделать заготовки. И лишь иногда оставляю всё кафе на подругу, когда летаю навестить внуков. И какой тут может быть Щелкунчик???

От размышлений меня отвлекает Катя.

– Спасибо, тётя Люба, – угрюмо благодарит меня она, принимая пакет со сладкими круассанами. – За наши толстые попы.

– Чего?! – возмущаюсь я.

– Вкусная у вас выпечка, говорю, и десерты. Никак не завязать.

– Во-во! – соглашается Борька, рассматривая витрину с диетическими десертами.

– Ну, некоторым, которые по пять булок за раз со сладким чаем уплетают, конечно, надо бы завязать, – отвечаю я, глядя на Бориса. – А тебе-то что? – перевожу взгляд на девушку с розовыми волосами.

– Откладываются, где не надо.

Выхожу из-за прилавка, разглядывая Катю со всех сторон.

– Это у тебя что ли попа растёт? От моих-то булочек?

Катя закатывает глаза.

– Вот этому, моя дорогая, не помешало бы подрасти, – пренебрежительно и совсем не тихо продолжаю я, утягивая широкий пуховик на Катиных бёдрах. – Это, во-первых.

Катя оглядывается, чтобы убедиться, что на нас никто не смотрит.

Читаю по её глазам, что, по её мнению, на нас смотрят все и всем до нас есть дело. И по всей видимости, теперь она хочет провалиться сквозь землю или убить меня. Или сначала убить, а потом провалиться вместе со всеми этими несчастными булочками. А потом вернуться в чёрном костюме и нейтрализатором стереть всем присутствующим память. И желательно так, чтобы они все забыли про существование булочек, поп и вообще про девушек-подростков.

– А во-вторых, я вот своё достояние уже 57 лет ращу, – хлопаю себя по ягодицам. – И ничего, многим нравится! Да, Костик? – Громко спрашиваю я, поворачиваясь к художнику, который сидя за своим столиком, как раз наблюдает за мной. Тот тут же поперхивается чаем, закашливается и, постукивая себя кулаком по груди, кивает. За соседним столиком раздаётся тихий смешок. Улыбаясь снова поворачиваюсь к Кате.

– И дорогая моя, за день мы можем столько глупостей натворить, что съесть вкусное пирожное или нежнейшую булочку может стать лучшим решением.

– Пирожные проблемы не решают.

– Но и не создают их, – отвечаю я, встречаясь взглядом с Борисом. – Ну 6 пирожных, конечно, могут создать проблемку, – уточняю чуть громче. – Но одно… точно нет. А если ты со своей угрюмостью еще и сладкое перестанешь есть, то вообще грымзой станешь, – бросаю я и удаляюсь за прилавок. – Так и буду тебя называть – Грымзочка Олеговна.

Катя снова закатывает глаза и направляется к выходу.

– До свидания.

– Грымзочка Олеговна! – Кричу в след. Катя оборачивается.

– Улыбка и вкусности способны спасти мир! – улыбаюсь я.

– Маму это не спасло.

Улыбка стёрлась сама собой.

– Но спасало её душу от отчаяния! – тут же отвечаю я. – И всех нас.

Катя вытягивает провода из-под воротника, вставляет гарнитуру в уши, натягивает капюшон и выходит из пекарни.

Поворачиваюсь в сторону диетических десертов. Боря смотрит на меня, поджав губы.

– Два чизкейка, пожалуйста. Один – мне, второй – жене. На завтрак. Дети ночуют у бабушки. А на ужин у нас гречка.

При свечах, наверно. Очень романтично! А если серьёзно, достойно похвалы.

– Я тобой горжусь, Боря.

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь готовил на романтический ужин гречку?

В кафе врывается взъерошенный Павел. Глянув на столик, за которым сидел несколько минут назад и который уже был занят парой молодых людей, он спешит ко мне.

– Пашка, ну что с тобой делать, а? – улыбаюсь и протягиваю телефон.

– Смириться, – усмехается Павел. – Спасибо.

– Мите.

– Спасибо, друг, – громко благодарит он Матвея. Тот в ответ смущенно кивает, не отрывая взгляд от ёлки.

Через некоторое время в пекарню заходит Олег, прижимая к уху телефон. Он явно чем-то обеспокоен.

ОЛЕГ

– Сколько ещё раз нужно повторить? – слышу раздражённый голос Кати из динамика телефона.

– Столько, сколько потребуется, чтобы это стало правдой! – отвечаю я, повышая тон.

– Это не моё. Это не моё. Это не моё… – раздаётся на том конце провода.

Люба смотрит на меня вопросительно. Не отрывая от уха телефон, демонстрирую ей электронное устройство, похожее на толстенную ручку.

– Катя, домой! Сейчас же! – завершаю я разговор с дочерью и отключаюсь.

– Она курит, Люб! – отвечаю я хозяйке пекарни на её безмолвный вопрос. – И скорее всего, она сейчас не у подруги. Или у неё, но там есть кто-то или что-то, что, по её мнению, мне нельзя видеть. Потому что по видеосвязи я до неё дозвониться не могу. Мой ребёнок нагло врёт и совсем этого не стыдиться! Буханку белого, дай пожалуйста, – толкаю электронную сигарету в карман. – Ну, я ей устрою!

– Эй, попридержи коней, – возмущается Люба, протягивая хлеб. – Она минут 10 назад была здесь. До эпицентра грязи и разврата ещё точно не успела добраться. Скорее всего, только едет, – пытается пошутить она, улыбаясь. – А твой психоз тут не поможет.

– На прошлой неделе от неё несло алкоголем. А сегодня утром я нахожу это! – снова достаю электронную сигарету из кармана и нервно кидаю на прилавок. – Думал, вечером после работы поговорим, а она слиняла, типа, к подружке. А что будет в следующий раз?

– А в следующий раз она будет лучше прятать и прятаться. – отвечает Люба. Думаешь, если она захочет тебя обмануть, у неё это не получится? Или она просто побоится это сделать? Не будь так наивен. А исходя из того, что она купила 4 круассана перед отъездом, маловероятно, что она направилась в какой-нибудь мерзкий притон. Всё-таки круассаны…

Её слова не помогают. Хочется всыпать дочери по самое не хочу. Словно от вчерашнего желания вернуть ей Новогоднее настроение и хорошо повеселиться вместе не осталось и следа.

Моя дочь уже не та светловолосая девочка с сияющими глазами, которая когда-то смеялась над моими неуклюжими дурачествами и верила в чудеса. Я теряю над ней контроль. Я теряю связь. Но больше всего сердце ноет от беспокойства за неё и понимания того, что она вряд ли это поймёт, как и то, что я желаю ей лучшего.

– Знаешь, Олег, я не эксперт в воспитании детей. – говорит Люба. – Но с высоты своего опыта могу с уверенностью сказать лишь одно: агрессия и осуждение ещё никому не помогали. А вот спокойные разговоры по душам никому ещё не вредили. Ты же хотел всё наладить. Так будь на её стороне. Других вариантов просто нет. – Пока она говорит, я молчу.

Речь хозяйки пекарни обрывает звон стеклянных ёлочных игрушек, разбивающихся о кафельный пол. И теперь всё наше с ней внимание, как и всех остальных присутствующих в зале, обращено на Митю. Помощник Любы, вжав голову в плечи, смотрит на ёлку у своих ног. Через мгновение он поднимает глаза. Его щёки тут же заливаются краской, а из глаз вот-вот брызнут слёзы. О нет! Не успеваю и опомниться, как Митя срывается с места и пулей выбегает из кафе в одной тонкой тщательно отутюженной рубашке.

– Чёрт! – Люба бросается в сторону двери, но я её опережаю.

– Я его приведу! – кричу я за секунду до того, как выбежать на улицу.

К нашему с Митей возвращению, ёлку успевают вернуть на её законное место и убрать осколки разбитых игрушек. Застаём Любу с художником у новогоднего деревца, на котором поблёскивает пара уцелевших игрушек.

– Видишь, а ты переживала, – говорит Константин Любе, пряча под её чепчик выпавшую прядь чёрных волос. Хозяйка пекарни аккуратно отстраняется от его руки.

Легонько придерживая за плечо, усаживаю Митю за маленький столик около кухни. Митя дрожит и стучит зубами. Люба спешит к нему с махровым пледом в руках и чашкой горячего чая.

– Кажется, ты что-то хотел сказать? – шепчу я Мите.

– Простите, тётя Люба. Я… я… случайно, – неуверенно бубнит Митя, не поднимая глаз и вытягивает из нагрудного кармана вязанного медвежонка.

Парень старается, но ему приходится не просто. Его отец ушёл из семьи, когда ему исполнилось восемь. Лет через 12—13 упорхнула из семейного гнезда и старшая сестра. Парень остался жить с мамой, стараясь быть самостоятельным настолько, насколько мог в свои 30 лет, и не доставлять хлопот.

Его сестра Соня, после того, как закончила тот же педагогический университет, что и Алиса, только несколькими годами ранее, улетела в Африку учить ребятишек русскому и английскому языку. Насколько я знаю, она один раз только прилетала оттуда домой, и уже несколько лет не появляется здесь. Но всё это время Митя получает от сестры письма, а Люба помогает ему на них отвечать. Митя говорит, что «Соне некогда, ей нужно спасать Мир». Называет Суперсоней и часто о ней вспоминает.

Первый раз я участвовал в поиске Мити буквально в день нашего переезда в квартиру родителей Алисы. Весь двор был тогда подключён к поискам сбежавшего из своего дома подростка. Что произошло, не знаю. Мы с Алисой нашли его в подвале многоэтажки через дорогу. И ей удалось с ним договориться. А я тогда и познакомился с Митей. Было ещё потом несколько инцидентов. И словно недавно, так же зимой в одной рубашке он сбежал из пекарни, когда услышал, что Алисы больше нет. Я тогда ринулся за ним, тоже без куртки. Мы чудом не попали по колеса машин. Он опрометью бежал через оживлённую автомобильную дорогу, а я не думая нёсся за ним. И догнал его. Догнал, но не знал, что сказать. Поэтому просто обнял. Он зарыдал на моём плече. И впервые я дал волю своим эмоциям тоже.

Сегодня пробежка вдоль дороги за тридцатилетним и весьма шустрым молодым человеком меня взволновали и успокоили одновременно. Благо, в этот раз всё было намного безопаснее. Мне пришлось постараться подобрать правильные слова, чтобы убедить Митю вернуться, проявляя при этом максимальную мягкость и доброжелательность, всем своим голосом и видом показывая, что я на его стороне, потому что с Митей по-другому нельзя. Можно сделать хуже, значительно хуже, просто повысив тон голоса. И тогда без посторонней помощи уже не обойтись.

Взмахом руки я прощаюсь с Любой и Константином, выхожу обратно в морозную свежесть на встречу разговору с дочерью. Ничего страшного не произошло. И у меня должно получится найти с ней общий язык. Ведь я ЗА неё. Всегда. И она должна это знать. А я должен не забывать об этом.

МИТЯ

Как же стыдно! Зачем извиняться, если разбитые игрушки уже не вернуть? Не понимаю. Там был и облезлый медвежонок, и розовый попугай с потёртой краской, золотистый лев, и грибочек, и кукуруза, и девочка Редиска. Девочка Редиска… Ох ты, блин! Тётя Люба рассказывала же, как играла с ней, как с куколкой, когда была маленькой. Что же я натворил…

– Митя, я не сержусь, – говорит тётя Люба. Говорит тихо. Слишком тихо.

Нет, она мне не простит. Вот если бы порвали моего медведя, я бы очень, очень сильно расстроился. Хотя медведя еще можно зашить. А эти игрушки не склеить. Правильно папа говорил, что у меня руки не из того места растут. Хотя из того же, что и у остальных вообще-то, только, наверное, как-то ни так, как у всех. Но как же хочется, чтобы было, как у всех! Поэтому, наверное, папа и ушёл, потому что я не как все. А Соня говорила, что не из-за этого. Эх, если бы она была здесь, она бы что-нибудь придумала. Она всегда что-нибудь придумывает. Как жаль, что она далеко. Мама говорит, что мне не стоит так часто о ней думать и говорить. А я не понимаю, почему?

А ещё все смотрят на меня, и это ужасно. Что они хотят разглядеть? Нужно поскорее взяться за работу. Убираю медвежонка Лиса в карман и бегу за тряпкой. Никто мои обязанности не отменял. Протирать столы и витрины, мыть полы и окна, задвигать стулья, складывать салфетки в салфетницу и мыть посуду. И не забывать о правилах: не глазеть на посетителей, не подходить к столику, пока за ним кто-то сидит, не брать чужие вещи и при любых сложностях обращаться к тёте Любе. Я, и правда, стараюсь, но иногда происходят неприятности. Я даже не знаю, случайно или специально потянул ёлку за ветку. Вот Сонину любимую кружку с пальмами разбил не случайно, а со злости. Потом, конечно, пожалел об этом. До сих пор жалею и до сих пор не рассказал ей об этом.

Считаю салфетки в салфетнице. Должно быть 10. Раз, два, три… Рядом сидит художник дядя Костя. Что-то рисует. Он всегда рисует. Один раз даже меня с Лисом нарисовал. Красиво. Мама даже рамку купила для этого рисунка и поставила на кухне на стол. Теперь мы смотрим на маму, пока она накрывает на стол вчетвером – я и мой медвежонок Лис, и ещё один я в голубой рубашке, и ещё один медвежонок Лис, только нарисованные. А дядя Костя всегда смотрит на тётю Любу. Прям глазеет. Ему можно. Ещё он глазеет в свой альбом или на того, кого рисует.

– Знаешь, Митюш, у меня есть идея, – подходит ко мне тётя Люба. – Сможешь помочь мне заново нарядить ёлку? Только как – нибудь необычно, чтобы не как у всех.

Тётя Люба такая добрая. Хоть и не всегда любезная… Мне так не хотелось её обижать.

– Не как у всех? Но разве она тогда будет кому-нибудь нравиться?

– Ещё как, – улыбается тётя Люба, и мне становиться тепло.

В пекарню заходит невысокая молодая женщина в вязанной шапке и распущенными рыжими волосами. Её оранжевые кудри потемнели и намокли от снега. Красивая женщина. И немного странная. С тех пор как её живот начал расти, она приходит сюда и чего-то хочет. А чего хочет, не знает. Как можно не знать, чего хочешь? Я вот хочу, чтобы ёлочные игрушки не разбивались, чтобы мама почаще улыбалась и чтобы Суперсоня приехала на Новый год, а ещё горячего молока с мёдом. Медовое молоко – это самый вкусный напиток во всём мире. Кола тоже вкусная. Но мама не разрешает её пить часто. Надо будет спросить у Сони, пьёт ли она колу, пока мама не видит? И пьёт ли на ночь медовое молоко? Она всегда смеялась над моими молочными усами. Мама не смеётся, а больше никто не видит, как я пью молоко. Из-за этого я даже чуть его не разлюбил. Ведь зачем нужны молочные усы, если над ними никто не смеётся?

Беременная девушка Анна стоит у витрины с пирожными и гладит свою куртку на круглом животе. Стараюсь на неё не глазеть, хоть и очень хочется.

– Ань, ты чего? Не можешь определиться? – спрашивает тётя Люба.

– Ага, – Чего-то хочу, а чего хочу – не пойму.

Ну вот опять.

– Сладенького?

– Пожалуй, – соглашается Анна.

– Возьми морковный торт, не прогадаешь. Смотри, какой красивый, с ёлочкой, – говорит тётя Люба. – Я чуток рецепт изменила, так что он теперь еще вкуснее стал. А это снеговичок – красный бархат, только крема побольше. А слоечку с вишней пробовала? Сочная и не приторная, с лёгкой кислинкой.

Беременная Анна кивает и покупает беляши с мясом. Говорю же, странная.

– Надеюсь, и я когда-нибудь научусь их готовить, – говорит. – Ну хотя, три кусочка морковного торта тоже возьму.

– Как самочувствие? – спрашивает тётя Люба и складывает пирожные в контейнер.

– Всё хорошо. Только спина болит, долго ходить и стоять не могу, – отвечает Анна. – В остальном всё отлично. Но вот Кирочка…

– Не очень-то рада предстоящему пополнению? – подсказывает тётя Люба.

Смешная эта девочка Кира. Похожа на маму и на фарфоровую куклу. Светлые оранжевые волосы, как у её мамы Анны и белая-белая кожа с веснушками. Веснушки – это красиво. У моей сестры Сони есть веснушки. И волосы у Сони тоже оранжевые. Только темные и прямые. Мама говорит, что я похож на бабушку, а Соня на папу. Но, по-моему, Суперсоня совсем на него не похожа. А рыжая девочка Кира – пока не понятно, на кого похожа. Она ещё маленькая. Хорошо, если она будет похожа на Соню. Потому что Соня добрая. И смешно шутит. Не знаю, почему мама всегда делала замечания Соне, когда она шутила. Было же весело.

– Чего им, меня мало? – спросила меня девочка Кира недавно, пока её папа что-то покупал у тёти Любы. – Не пойму я этих взрослых. Жили же хорошо втроём, – говорила она. – Мама говорила, что собака в доме – лишние хлопоты. А лялька что? Не хлопоты что ли?

Я не знал тогда, что ей ответить. И сейчас не знаю. А ещё не знаю, чем мне теперь ёлку украсить. Ёлку жалко. Она теперь, как голая.

– Эта маленькая бунтарка уверенна, что сестрёнка – это её наказание за то, что она не доедает кашу в садике. – говорит беременная Анна и закатывает глаза. Смешно, когда закатывают глаза. А я опять глазею…

– Не волнуйся. Ей просто нужно время, а ещё твоё внимание, – улыбается тётя Люба и отдаёт беременной Анне пакет.

Наверное, лучше кашу доедать.

Беременная Анна уходит.

И нам пора домой. Выношу в зал ведро с водой и швабру.

– Напишем письмо? – спрашивает тётя Люба. – Я сегодня допоздна, нужно сделать заготовки для заморозки.

Смотрю на мокрый пол. Мотаю головой. Нет. Не сегодня. Сегодня слишком стыдно.

26 Декабря

ЛЮБА

Митя потихоньку приходит в себя после вчерашнего происшествия с ёлкой. Я так и не поняла, что произошло. Наверное, это просто случайность. Но Мите очень стыдно. Весь день он меня словно избегает, да и работает усерднее обычного. Ни на минуту еще не присел отдохнуть за весь день. Дважды уже предлагала ему написать Сонечке письмо, как договаривались. А он ни в какую.

Интересно, как она там. На прошлое письмо почему-то не ответила… Конечно, Митя говорил, что Соня звонила маме. Но их с Митей переписка – что-то особенное. У Сонечки теперь другая жизнь. По-моему, она нашла своё место. Какой-то блеск в глазах я заметила тогда, когда она первый и единственный раз прилетала из Африки домой. Вроде, у неё даже отношения там завязались. Надеюсь, у неё всё хорошо. Девочке тоже приходилось нелегко. Она многого не получала и многое отдавала. Их мама редко заглядывает в пекарню, а о дочери вовсе не хочет говорить. Видимо, никак не может простить её отъезд. Митя не выходил из комнаты три дня, когда Соня уехала. Мать говорила, что он тогда ничего не ел и не пил, кроме молока с мёдом.

В пекарню забегают две молодые девушки в коротеньких шубках.

– Это у вас тут можно нарисоваться? – спрашивает одна из них хихикая. Чувствую, как сам по себе искривляется мой рот. Художник Костя приветствует девушек и приглашает их за свой столик, помогая снять верхнюю одежду. Сама любезность! Девушки заказывают латте с корицей и садятся напротив Костика.

Через пару минут в дверях показывается силуэт в длинном светлом пуховике. Катюша.

– Привет, дорогуша. Напомнить тебе о вреде курения? – подбочениваюсь я, вспоминая вчерашний разговор с Олегом.

– А вы, как обычно, уже в курсе. Не нужно, папа вчера напомнил, – отвечает Катя, подходя к прилавку и вынимая из ушей наушники.

– Сильно попало? – меняю тон на сочувствующий.

– На удивление, нет. Мы неплохо поговорили. И вроде, даже в чём-то поняли друг друга. А потом ещё и ёлку нарядили. О записках с заданиями-то вы тоже уже знаете? – Катя приподнимает брови, я киваю. – А сегодня пришлось письмо Деду Морозу писать. Это конечно, вообще кринж. Но что-то в этом есть, должна признать. – Девушка нахмурилась. – Но пока не понятно, отпустит ли он меня праздновать Новый год с друзьями.

– О, у тебя были планы на праздник?

– Почему были? Всё ещё есть. Я все равно пойду, даже если он запретит, – отвечает Катя.

– Что же там такого особенного будет, что ты готова из-за этого совсем испортить отношения с отцом? – интересуюсь я.

– Ну хотя бы парень, который мне нравится. И не дома же сидеть, как обычно.

– У нас тут в кафе вечеринка намечается после 12 для своих. Думаю, будет весело. Приходи вместе со своим парнем, – приглашаю я, стараясь сохранять любезность.

– Вы думаете, он предпочтёт нормальной движухе с одноклассниками старпёрскую вечеринку?

– А ты не офигела ли, девочка? Кто тут старпёр? – не скрываю возмущения я, раскидывая руки в стороны.

– Ну не вы, я вообще говорю. Не настолько я ему дорога, чтобы из-за меня портить себе праздник.

В смысле портить? Ох знала бы ты, девочка, как мы отжигали, когда были молоды. Да и сейчас уж не в лото играем.

– Да и не парень он мне. Мы всего лишь друзья, – уточняет Катя.

– Всего лишь… – прячу выпавшую прядь волос под чепчик. – С каких пор друзья – это «всего лишь»?

– Любовь Михайловна, мне пока рано задумываться о «долго и счастливо». – Катя изображает пальцами кавычки, закатив глаза. – Поэтому я стараюсь не завышать свои ожидания. А по поводу Нового года всё уже решено. Но, спасибо за приглашение.

Ох, благо о нормах приличия мы еще не забыли!

– Так какое дело у вас ко мне было? – спрашивает девушка.

Улыбаюсь и прячусь под прилавком.

– Я тут ночью разбирала гардероб и наткнулась на одно платье, – объясняю Кате. – Сноха один раз его всего надела на Новый год, когда они приезжали к нам на праздник. И благополучно о нём забыла. У неё этих платьев… – встаю, расправляя воздушное кружевное платье небесно-голубого цвета. – И походу, вспомнила только утром, когда я показала его ей по видеосвязи. Короче, Светка уже одобрила передачу платья девушке, достойной его красоты.

– Да, красивое, – улыбается Катя, разглядывая кружева.

– Думаю, оно очень тебе подойдёт. К тому же с розовыми волосами будет просто бомбезно…

– Ой, нет! Я такое не надену, – тут же возражает девушка.

– Почему? – удивляюсь я.

– Потому что короткое. Я буду, как корова в тюле! Мои ляжки прятать надо, а не показывать. Ещё и плечи открыты.

Вот что она до своих ляжек то докопалась?

– Да и яркое больно. Попугай попугаем! – продолжает та.

– Кого попугаем?

Катя хлопает глазами.

– Ой, разбубнилась! – говорю, я – Определись хотя бы, корова или попугай. А пока определяешься, топай в кухню примерять!

Не-е-ет, я так просто не отстану.

– Не буду, тётя Люб. Мне точно не подойдёт.

– Ты думаешь, я рычагов давления на тебя не найду? – приподнимаю брови, пристально глядя Кате в глаза.

В голове тут же проносятся возможные варианты развития событий, итог которых один и тот же – Катя примеряет платье. Именно здесь в кафе, под присмотром, потому что дома она этого так и не сделает. Например, можно выхватить из её рук телефон и спрятать в карман своего фартука. Она тут же заноет что-нибудь о своих и моих правах и честности. Или проскочить мимо неё к входной двери и закрыть кафе на ключ, а потом шантажировать Катю тем, что всем присутствующим придётся торчать здесь, пока она не примерит платье. Представляется и картина, где я заношу над голубыми кружевами стакан кофе и грожусь пустить наряд на тряпки, раз он никому не нужен.

Словно читая всё это в моих глазах и не в силах продолжать спор, Катя вздыхает, берёт платье и покорно направляется в кухню.

Тем временем в кафе входит её отец с конвертом в руках.

– Что там у тебя? – интересуюсь я тихо.

– Письмо Деду Морозу, – отвечает Олег. – А где Катя?

Я тоже улыбаюсь и подношу указательный палец к губам, кивнув в сторону кухни.

– Как думаешь, прочитать? – еле слышно спрашивает Олег.

– Совсем офигел? – в недоумении шепчу я. – Это же Деду Морозу! Тебе не говорили, что читать чужие письма нельзя?

– Что, даже если письмо вымышленному персонажу и написал его твой ребенок?

– Да хоть лешему. А твой ребенок – личность, имеющая право на личные границы, – продолжаю я шёпотом настаивать на своём.

– Ох, уж эти личные границы! Ещё недавно и не слышали о них. Всё друг о друге знали, и ничего! В гости ходили без приглашения и двери не закрывали. А теперь все чужие и сами по себе. А я, значит, и узнать не могу, какой подарок дочь хочет на Новый год!

– Ну во всём свои плюсы и минусы. Но если конверт запечатан, и адресат не ты, то письмо не читай. Отправь старику и дело с концом, – подытоживаю я.

– Какому ещё старику?

– Да Деду Морозу! – отвечаю я, прибавив громкость. – Сам – то написал?

– Написал, – Олег демонстрирует еще один конверт. – За компанию.

– Да, ладно! Дай почитать! Даже не представляю, что люди после 40 пишут Деду Морозу.

– Люба, личные границы-ы-ы, – протягивает Олег, убирая оба конверта во внутренний карман куртки.

– Знаешь, – снова понизив голос, говорю я. – Мите письма помогают справляться с чувствами и не умирать в своей же голове, – смотрю на Митю. Тот пересчитывает салфетки на дальнем столике. – Ответь Кате, – перевожу взгляд на Олега. – Пусть Дед Мороз напишет то, о чём тебе трудно сказать.

Из кухни выходит Катя в ярком кружевном платье. Светлые розовые волосы спадают на открытые плечи. Щёки залились лёгким румянцем. Заметно, что ей неловко. Пара посетителей за столиками поворачиваются в нашу сторону. Митя подходит к ёлке, стараясь на Катю не смотреть. Получается плохо.

– Тётя Люба заставила померить, – говорит девушка.

Олег расплывается в улыбке, сверкая глазами.

– Какая ты красивая, дочь. Тебе очень идёт!

– Катюша, просто восхитительно! – доносится до нас голос художника.

– Правда? – смущается Катя.

– Конечно. Разве ты не видишь? – подтверждаю я.

Ну прям, другой человек. Вся дерзость и ворчливость спрятались за кружевами.

Катя пожимает плечами.

– Ну правда, шикарно! Вот тебе и наряд на Новый год. Не забывай, что двери старпёрской вечеринки для тебя всегда открыты! Туфли на каблуке есть? – спрашиваю я, отвлекаясь на столик у окна. Художник уже снова увлечён рисованием этих двух пигалиц. Не пойму, чего он там улыбается?! Платье Катюшкино понравилось или одна из этих расфуфыренных цып?

– Чёрные школьные. Ну… или, может, кеды белые. Не подойдёт?

– Пфф. – смотрю на Олега. – Как думаешь, Олеж. Кеды подойдут?

– Одевайся, Котёнок, поехали за туфлями, – тут же отвечает он.

Катя на мгновение замирает, и я вместе с ней. Не помню, чтобы Олег её так называл. Он называл Алису – Лисёнком.

Катя разворачивается и не спеша возвращается на кухню. А Олег переводит взгляд на картину за прилавком и улыбается с грустью в глазах. В обрамлении тонкой деревянной рамки, написанная масляными красками, на него смотрит его жена Алиса в красном платье и с повязанном на голове красным платком. Она стоит босиком у входной двери этого кафе и держит в руках туфли. Подол платья прилипает к ногам от влажности, на руках сияют капли воды, окна за её спиной размыты от дождя. В помещении темно, но хрупкая девушка словно освещает пространство вокруг себя. А в углу надпись: «Наш лучик света. Теперь ты светишь нам с небес».

Алиса любила каблуки и яркую одежду. А когда пришлось обрить её светло русые, когда-то густые волосы, полюбила и яркие платки. Во время лечения её милые округлые черты лица приобрели строгость. Она, и правда, всегда была лучиком света. Много смеялась и много плакала. Не от грусти и сожаления. Просто её сентиментальности не было предела. А слёзы из светлых серых глаз текли и от смеха. Она прожила в этом дворе всю свою жизнь с небольшим перерывом на обучение в институте столицы. И за те два года успела закрыть пару сессий по специальности – инженер, понять, что это не её, без памяти влюбиться и чуть не выйти замуж, разочароваться в мужчинах, вернуться домой, поступить в Педагогический Университет на кафедру логопедии и устроиться ко мне в пекарню на подработку. Спустя два года Алиса влюбилась снова. Они встретились на вечеринке по случаю дня рождения их общего знакомого – сокурсника Алисы. И насколько мне известно, Олег обратил на неё внимание только в тот момент, когда она сняла платье, чтобы поплавать в озере. А она на него – когда тот уронил всё жаренное мясо из решётки для барбекю на землю. Помню, как она говорила, что парень, конечно, симпатичный, но скучноват и у них ничего не выйдет. Так что Олегу пришлось ещё побегать, чтобы добиться свидания с этой яркой и энергичной девушкой. В итоге, она согласилась «от нечего делать». Спустя несколько лет, когда им было нечего делать, они играли в монополию, готовили вместе какое-нибудь не испробованное азиатское блюдо или шли в парк кататься на велосипедах. И всё это у них было ещё четыре года назад…

Олег делает глубокий вдох.

– Я готова, – выбегает из кухни Катя. – До свидания, тёть Люб.

Костик всё рисует этих двоих, а они – болтают и тихонько хихикают, попивая кофе. Расхихикались, тоже мне. Обе блондинки с надутыми губами. И когда они уже свалят?

Из динамиков доносятся новогодние мотивы, путая праздничные ноты с гулом голосов. Свет приглушён. Марина из фитнес-клуба смотрит в окно. Сегодня она одна. Павел, ожидая свой заказ у прилавка, смотрит на неё. Хорошо, что он пришёл, а то я уже начала переживать, что он упустит такую возможность.

– Ты подойдешь к ней уже или так и будешь слюни пускать? – возмущенно интересуюсь я, протягивая Павлику кофе с сырной вафлей.

Молодой мужчина отрывает взгляд от девушки и поджимает губы. Мне он не отвечает, забирает свой заказ, садится за столик у двери и приступает к работе за ноутбуком. Но, по всей видимости, в этой внегласной борьбе за его внимание, электронные таблицы проигрывают этой очаровательной девушке с пушистыми наушниками на шее, не имея ни единого шанса на победу. А Марина его не замечает. То и дело, Павлик переводит взгляд на неё. И каждый раз видя это, я не могу сдержать вздох разочарования, который, наверное, слышат все в зале. Как же меня раздражают нерешительные мужчины. Но… Павлик мне нравится, несмотря на свою потерянность. Такой умный парень и совершенно не приспособленный к жизни. Удивительно, как в нём сочетаются безупречная память на числа с рассеянностью. Он постоянно что-то забывает в кафе – телефон, ключи, шапку. По утрам я постоянно вижу, как его машина сначала выезжает со двора, а через пять минут возвращается обратно и еще минуты через три снова выезжает со двора. При этом он легко считает в уме, помогает мне с отчетностью за кусочек Медового торта, категорически отказываясь от денег за свою помощь, и постоянно работает сверх нормы.

Продолжаю заниматься своими делами – обслуживанием посетителей и наведением порядка в витринах.

Что-то заставляет меня отвлечься от покупательницы. Кажется, чей-то тревожный стук сердца раздаётся в моей груди. Смотрю на художника, тот смотрит на меня, прервав рисование. Через мгновение мы переводим взгляд на Павла, который подходит к столику Марины. Ещё один вздох вырывается из моей груди. Закрываю глаза, чтобы успокоить нервы. Хочется убавить громкость музыки и посторонних голосов, чтобы услышать, что скажет Павел. Прям перед столиком Марины Павлик врезается в Митю. Едрит твою налево! Если эта авария пошатнёт решительность Павлика, придушу своими же руками обоих!

ПАВЕЛ

Резкий толчок в плечо. Блин.

Митя! По-другому быть и не могло… Кроме Марины ничего перед собой не вижу. Волнуюсь, как будто от этого разговора зависит вся моя жизнь.

– Прости, Мить. – извиняюсь я, не отрывая глаз от девушки с пушистыми наушниками на шее. Она видела мою неуклюжесть, но тут же отвела взгляд.

– У тебя нет девочки Редиски? – спрашивает Митя, как только я собираюсь сделать шаг.

– Что? – перевожу взгляд на помощника Любы. Тот смотрит в пол и теребит ухо вязанному медвежонку.

– Я бы у тебя купил, – отвечает он. – Мама говорит, что такие игрушки давно уже не продаются. Но я думаю, раз у тёти Любы была, значит, у кого-то ещё должна быть.

– Ааа, – до меня наконец доходит. – Стеклянная такая с розовой шапочкой, да? У моих родителей была такая помню. Но давно уже нет.

Митя напрягается и словно врастает в пол.

– Но я могу в интернете поискать. – тут же успокаиваю его я. – Думаю, что ты прав, и у кого-нибудь такая точно найдётся и он будет рад её продать.

Лицо Мити тут же светлеет.

– Чуть позже, хорошо?

– Хорошо. Спасибо!

Митя юркает к столу по близости. Делаю глубокий вдох и несколько шагов вперёд. Марина поднимает длинные ресницы. Наращённые, походу. Но ей идёт. Смотрит на меня. Я на неё. Забыл всё, что хотел сказать. Блин.

– Привет, – говорю.

– Привет, – Марина улыбается. А я, оказывается, нет. Натягиваю улыбку в ответ.

– Э-э-э. У тебя есть девочка Редиска? – зачем-то спрашиваю я. – Стеклянное украшение на ёлку, советское. Помнишь, мультик такой был про Чиполлино?

– Я поняла, поняла. – Перебивает Марина и тихонько смеётся. – Есть.

– Серьёзно? – удивляюсь я.

– Да. Дома на ёлке висит.

– Продашь? – спрашиваю я, всё так же стоя. Нервно вожу пальцами по столу. Смотрю Марине в глаза и кажется, не моргаю. Странный получается разговор. Не так я себе его представлял.

– Подарю.

– Классно, спасибо. Я тут часто бываю. Почти каждый день… Живу рядом, – говорю.

– Хорошо. Только я сегодня дома не ночую. Послезавтра принесу. Окей?

– Окей, – разворачиваюсь и делаю два шага прочь. Замечаю на себе гневный взгляд хозяйки кафе. Поворачиваюсь обратно. Марина с растерянным видом смотрит на меня.

– А где ты ночуешь? – вдруг спрашиваю я. Ай, дурак.

Марина, приоткрыв рот хлопает глазами.

– У подруги.

– Ааа, классно. – Выдыхаю я нервным смешком. Кажется, я её пугаю. – Прости, я просто волнуюсь. – решаюсь признаться я. – Меня Павел, зовут.

Наверное, не стоит говорить ей, что я знаю её имя. И что я таращусь на неё с соседних столиков уже почти два месяца. Точно пошлёт тогда, куда подальше. Замечаю, как она расслабляется и слегка расправляет плечи.

– Меня Марина.

– Можно тебе компанию составить?

– Ну… попробуй, – отвечает она неуверенно.

Она рассказывает, что работает в фитнес-клубе через дорогу, что увлекается походами и горными лыжами (ну, это я уже знаю). Говорит, что всю жизнь живёт в этом городе, и много раз думала о переезде, но так и не решилась. Я рассказываю о своей не самой увлекательной профессии финансового консультанта, признаюсь, что моя жизнь не так активна и что большую часть моего времени уходит на работу. Марина рассказывает, что ей нравятся сериалы про врачей, что она любит грызунов, и почему-то не особо кошек. Я говорю, что подкармливаю уличных котов и это значит, что нам будет не просто найти общий язык. Но если встанет выбор, кормить её или котов, то я однозначно выберу её. И это звучит глупо и неуместно. Но Марина смеётся. Наверное, из вежливости. Звонит её телефон, она отвечает. В этот момент я поворачиваю голову в сторону Любовь Михайловны, чувствуя себя, как на экзамене. Но ожидаемого одобрительного кивка от неё не получаю, так как негромкий смех Марины заглушает звонкий хохот двух девушек, сидящих по правую руку от меня за столиком художника. Я не поворачиваюсь в их сторону, и так понятно, что заставляет хозяйку пекарни смотреть сквозь меня, нахмурив брови и скрестив руки на груди. По выражению её лица заметно, что она готова прямо сейчас вытурить хохотушек на улицу. Рядом с прилавком Митя в сиреневой рубашке с воротником-стойкой без единой складочки, украшает ёлку. В ход пошли снежинки из салфеток, два галстука-бабочки, детские ножницы, телефонный кабель, катушки ниток, CD-диски, сушки и чайные пакетики. Довольно креативненько. Парень поворачивается к Любе и обеспокоенно хватается за ухо своего карманного медвежонка. Любовь Михайловна переводит взгляд на него и одобрительно кивает, её серьёзное лицо тут же смягчает улыбка. Митя улыбается в ответ. Улыбаюсь и я, словно участвуя в их безмолвной беседе.

– Мне пора, – говорит Марина. И я вновь начинаю волноваться. – Было приятно познакомиться, Павел. Хорошего вечера.

Она встаёт, подходит к вешалке. Я подлетаю следом и похищаю куртку прям перед её носом.

– Может, увидимся завтра? Может, в это же время? – говорю я, накидывая на её плечи куртку.

– Может, – отвечает Марина и закрывает уши пушистыми наушниками. До двери я провожаю её лишь взглядом.

27 Декабря

МИТЯ

– Во-о-о-н туда мы повесили кормушку для птиц. – Катька пальцем указывает на окно.

Смотрю внимательно во двор через стекло. Там, на ветке берёзы, вижу коробку от сока с блестящей мишурой. Киваю. Убираю пакет с семечками в карман куртки.

– Что за сок был? – спрашиваю.

– Томатный, – отвечает Катька.

– Неаппетитно как-то. Никто не любит томатный сок.

– Папа любит, – говорит Катька. – А свой я ещё не допила. Я апельсиновый люблю.

– Значит, Олег любит томатный сок больше, чем ты апельсиновый?

– Да нет. Хотя-я… – Катька смеётся. – Получается, что так.

– Это странно, – говорю я. Потому что это странно. Странно, в смысле необычно и непонятно, почему. – Значит, ты можешь подарить ему на Новый год томатный сок, раз он его так любит. Ты только потом сделай кормушку из своей коробки от апельсинового сока. Так будет лучше. – говорю я Катьке. – Аппетитнее.

– Хорошо! – всё ещё смеётся Катька и касается моего плеча. Надеюсь, что на самом деле она понимает о чём я, а не просто хохочет.

– Работника моего эксплуатируешь? – спрашивает тётя Люба у Катьки.

– Не эксплуатирую, а помогаю делать добро – отвечает Катька. Её брови подпрыгивают вверх. – Насколько я знаю, Митя – очень ответственный человек. К тому же, всегда здесь. Я, конечно, тоже буду стараться подсыпать птичкам лакомства по утрам, но точно знаю, что спросонья буду забывать. А в течение дня меня и вовсе дома не бывает.

Ответственный… Это да. Я стараюсь.

Катька снова поворачивается ко мне. Смотрю в пол.

– Как его зовут? – спрашивает она и задевает моего медведя за ухо.

Поднимаю руку и достаю Лиса из кармана рубашки.

– Лис.

– Лис? Потому что рыжий? – спрашивает Катька.

– Нет. Рыжий, потому что Соня рыжая.

У меня тоже есть похожий. Только серый, в пижаме и с закрытыми глазами. Защищает меня от ночных кошмаров. Он всегда на чеку. Мне его мама связала, чтобы я не боялась темноты. Так что он всегда сидит у прикроватной тумбочки и притворяется спящим.

– Как его зовут? – спрашиваю я. Это интересно.

– Дрёма. А твой защищает тебя от чего-нибудь?

– От грустинки, – отвечаю я.

Катька молчит. Я смотрю на Лиса и тереблю ему ухо. Это успокаивает. Катька давно со мной не разговаривала.

– Помню, – шепотом говорит Катька, – мама мне говорила, что слёзы появляются от Грустинки, которая иногда в глаза попадает. И пыталась облизнуть мне глаз, чтобы её оттуда убрать. Часто это помогало. От её дурачеств всегда хотелось смеяться.

– Да, Лис тоже помогает.

– Здорово, – отвечает Катька.

– А у тебя нет случайно девочки Редиски? – спрашиваю я. Смотрю на её ботинки. Такие огромные.

– Чего нет?

– Ну, девочка Редиска. Мультик такой есть про Чиполлино. А у тёти Любы была игрушка на ёлку девочка Редиска. Редиска – это овощ такой, а Чиполлино – это лук. Лук тоже овощ.

– Поняла. Нет, Митя, у нас таких игрушек нету. Ну ладно, я пойду. Нам с папой ещё открытки сегодня делать. – говорит Катька и вставляет в уши наушники.

– Жаль.

А поговорили хорошо. Её мама была веселой. Всегда рассказывала нам с Катькой что-нибудь интересное. Только платья носила слишком яркие. Из-за них я не мог на неё смотреть даже тогда, когда она сама на меня не смотрела. Тут она, на картине. Дядя Костя нарисовал. Но мне кажется, что не похоже, потому что я плохо помню её лицо. Но хорошо помню это платье, оно очень похоже. А ещё я хорошо помню её голос. И это всё грустно. От этого медвежонок Лис не спасает.

Люди приходят и уходят, покупают хлеб, булочки, пирожки. Пьют кофе. Кофе я не люблю, да и мама не разрешает его пить. Глазеть на людей нельзя. Но тихонько поглядывать можно. Некоторые – с красными щеками, укутанные шарфами и с сугробами на голове. Наверное, долго шли. Некоторые в расстёгнутых куртках, без шапок с несколькими снежинками на волосах. Наверное, приехали на машине. Снежинкам тут не место, они быстро превращаются в воду. А за окном они прямо проглотили улицу, как большой снежный великан.

В этом году долго не было снега. Мы с тётей Любой уже начали за него беспокоиться. И за себя. Потому что по-нашему, Новый год без снега – это как-то нечестно. Теперь честно. У Сони вот нечестно. Потому что у Сони неправильный Новый год получается. В Африке снега нет. Соня говорит, что скучает по снегу и по мне. И я скучаю. А мама ругается, что я слишком много говорю о Соне. Мама говорит, что сама Соня нас так часто не вспоминает, да и вообще, вряд ли, о нас думает там в своей Африке. И мне пора бы перестать. Но я знаю, что она вспоминает и думает о нас даже там, в своей Африке. И не важно, что это очень далеко.

А я теперь постоянно чищу площадку перед кафе от снега. Тётя Люба говорит, что небесная канцелярия решила выполнить и перевыполнить весь снежный план в конце декабря. Интересно, что такое небесная канцелярия. Стесняюсь спросить. А чистить снег мне нравится. А ещё нравится ловить ртом снежинки.

Пора на улицу. Одеваю куртку и бегу за лопатой.

– Хочешь, я помогу? – спрашивает художник. – Устал уже, наверное.

Не знаю, что ему ответить. Потому что я устал. Но чистить снег – это моя работа. А его – рисовать. Каждый должен делать свою работу. Вчера вечером дядя Костя нарисовал двух красивых девушек. Они остались довольны. А тётя Люба нет. Не знаю почему. Я ещё не видел, что кто-то был недоволен рисунком дяди Кости.

Мотаю головой и бегу на улицу. Перед дверью поворачиваюсь к тёте Любе. Вдруг ей что-нибудь нужно. А она смотрит на художника. А художник несёт ей кружку с блюдцем. Это тоже моя работа – носить посуду. Не хорошо. Кричать нельзя. Торопиться можно. Торопиться нужно.

ЛЮБА

– Спасибо. Больно не увлекайся. Мите это не понравится, – шепчу я Костику.

– Может помощь нужна? – спрашивает он, передавая мне посуду.

– Ничего, мы справляемся.

Ухожу в кухню. Ставлю в духовку пару противней с заранее заготовленными пирожками и круассанами. Забираю свежеиспеченный горячий хлеб и иду с ним к прилавку.

Костя всё ещё тут.

Что ж он от меня не отстанет, а? Я же только-только привыкла жить одна. Делать по-своему, а не подстраиваться, ловить кайф от одиночества. У меня всё хорошо. А ему чего не хватает? Чтобы кто-то гладил его рубашки и готовил завтрак по утрам? А вот мне на завтрак глубоко наплевать.

Вспоминаю своё утро в замужестве. Встаёшь пораньше, а с вечера думаешь, что приготовить утром и проверяешь, все ли ингредиенты дома есть, ведь «завтрак – самая важная часть дня». А угодить мужу – обязанность, хотя тебе самой с утра нужен только кофе. Это, конечно, не какая-то большая уступка или жертва, это – мелочь. Но этих мелочей было множество. А без них, оказывается, тоже хорошо. Оказывается, мне и с собой комфортно. Но честно говоря, мне комфортно и хорошо было и в браке. Ведь я в проигрыше не была. Не страдала, была любимой и старалась быть хорошей женой. Этого оказалось недостаточно. А в одиночестве масса плюсов. Как минимум, то, что некому разбить тебе сердце. И это уже дорогого стоит.

– Какие планы на 31-ое? – не отстаёт Костик.

– Не знаю пока. Может, забью на всё и куда-нибудь уеду. – отвечаю я, раскладывая на полке хрустящие тёплые буханки. – Может, часиков до 7—8 поработаю, а потом посмотрим. Может, открою кафе после 12. Так, чисто для своих. Или к Ирке поеду…

– Надеюсь, я окажусь в числе своих, – перебивает меня Костя. – И получу приглашение на закрытую вечеринку в пекарне?

– Я вообще то ещё ничего не решила. И закрытая вечеринка лишь в числе вариантов, – говорю я, возвращаясь к кассе.

– Ну если вдруг…

– Если вдруг…, то ты будешь последним, кто об этом узнает.

«Стерва» – читаю по его глазам.

«А ты чего хотел?» – старательно вырисовываю я взглядом и переключаюсь на приближающуюся ко мне девушку в меховых наушниках.

– Привет, Мариночка.

– Ладно, Любань. – говорит Костик, накидывая на плечи пальто. – У меня сегодня дела, я пойду. Хорошего вечера. – из внутреннего кармана он достаёт маленький календарик с Драконом и протягивает мне. Закатываю глаза. Но презент принимаю. Когда-то я такие коллекционировала.

Костя уходит. Марина заказывает капучино с собой. Возвращается Митя с покрасневшими щеками.

– Быстро ты, – хвалю я помощника, убирая наличные в кассу и выглядывая через плечо Марины. – Молодец! Без тебя тут не просто.

Митя снимает куртку и останавливается, как вкопанный, глядя на свой живот. Его чистая, идеально выглаженная рубашка небесно-голубого цвета испорчена большими мокрым пятном пота. Парень растерянно смотрит на меня.

– Сходи, переоденься, – киваю я, понимая, как для него это важно.

Возвращаю внимание Марине. К ней сегодня есть вопросы…

– Ну как тебе Павлик? – спрашиваю я, широко улыбаясь.

– Павел? – хмуриться та. –Ну, милый парень. Слишком скромный только. Не мой типаж, Любовь Михайловна.

– Ах ну да, ты же предпочитаешь самоуверенные бочки тестостерона, – не скрываю я своего возмущения. Ишь ты деловая!

– Ну, как вы говорите, бочки тестостерона, тоже хорошие бывают. Но нет, не в этом дело, – возражает девушка. – Да, честно говоря, вообще проблема не в Павле. А в том, что, мне кажется, что у нас с Димой ещё не всё закончено.

Чувствую, как мои брови ползут вверх. Понимая причину моего негодования, Марина стыдливо опускает глаза. Они с Димой расстаются каждые две недели. Первое время, что что-то не так было видно по её глазам. Но сейчас она больно то и не расстраивается. Да, мы всё это с ней обсуждали. И, да, я опять влезла не в своё дело. Но Марина сама была рада поговорить со мной о своих отношениях с Димой. Видимо, оправдывая своё появление в пекарне с другим парнем. Но мой интерес тогда был вызван заботой о Павле, а не простым любопытством.

Отворачиваюсь от собеседницы и включаю кофемашину.

– А Павлик встречался с кем-нибудь? – интересуется Марина.

Была у него девушка. Милая, спокойная, кроткая. Встречались года два. Но не сложилось. Нашему скромному, рассеянному, но умному и доброму Павлику запала в душу девушка из другого теста. Марина на скромницу не похожа, и я уверенна, что у неё то всегда всё под контролем.

– Ну, конечно. Просто еще ни разу не влюблялся по-настоящему, – отвечаю я, пялясь на бумажный стаканчик, наполняющийся кофейным напитком.

– В смысле? – удивляется она.

– В коромысле. – разворачиваюсь и одним широким шагом возвращаюсь к кассе с кофе. – Что непонятного? Парень втрескался, запал, вляпался. Дальше могу только матом. – Пожимаю плечами. – Взял пример вон с моего оболтуса и ходит сюда чуть ли не каждый вечер в надежде тебя встретить. Говорит, что тут работается лучше, вдохновение появляется. Вот он сидел и вдохновлялся из далека, пока не стало совсем невмоготу.

– Почему вы мне раньше об этом не сказали? – спрашивает Марина, растерявшись.

– Едрит твою налево! Тут вам не брачное агентство, а я не купидон с голой задницей! В свахи не нанималась! И у тебя же Дима! Всё никак не можешь с ним разобраться. То ещё здоровяк какой-то нарисовался, – фыркаю я. – Павел – хороший парень. Не хочу, чтобы ты разбила ему сердце, дав надежду только из-за его влюбленности и желания потешить своё самолюбие. А ты будешь настоящей жабой, если поступишь так. Да простят меня жабы…. Так что, не давай ему шанса, если в самом деле всё безнадёжно. А то однажды подсыплю тебе слабительного в кофе! Ой, не до мужиков тогда будет.

Марина растерянно кивает, молча берёт бумажный стаканчик с пластиковой крышкой и направляется к выходу, чуть не споткнувшись у дверей о рыжую девочку Киру. Следом за Кирочкой в кафе входит её мама.

– Здравствуйте. Нам, пожалуйста, зеленый чай с жасмином и два медовых пирожных, – обращается Анна ко мне, поглаживая большой живот. – Здесь. Метёт сегодня не по-детски…

– Да уж, мама не горюй! Ну что, как дела Ань? – спрашиваю я, собирая заказ на подносе.

– Нервы ни к чёрту. Раздражает всё. А в остальном всё в порядке. Ходили вот за молоком и курагой.

– Да уж мам, ты столько этой кураги съела, что лялька уже, наверно, пооранжевела! – возмущается Кирочка, держась за свои мокрые рыжие косички.

– Всё-таки тебе повезло, дорогая, – обращаюсь я к девочке.

– Почему это? – недоумевает та.

– Потому что у тебя появится сестрёнка.

– Ага, если не оранжевая морковка, – Кира скрещивает руки на груди. – И ничего в этом хорошего нету. Мне с этим человеком придётся делить комнату, игрушки… – начинает перечислять она, загибая пальцы, – сладости, маму и папу, телевизор и вообще всё! А ещё она будет всё ломать, орать и пускать везде слюни! Знаю я этих лялек, видела у подружки.

– Мда, действительно, дело – дрянь, – соглашаюсь я.

– Любовь Михайловна! – одёргивает меня Анна.

Колокольчик над дверью звенит. В кафе входит женщина преклонных лет в элегантном сером пальто.

– Садись, кушай, – говорю я Кирочке, пододвигая поднос с пирожными, чайничком и небольшими кружками. – Сейчас подойду, посекретничаем.

Обслужив женщину, которая купила два свежих хрустящих багета и 8 шоколадных пончиков, наливаю себе травяной чай и подсаживаюсь к Анне и её дочке.

ПАВЕЛ

19:00. Марина, наверное, подойдёт ближе к половине восьмого. Всё-таки стоило взять её номер телефона. Приветствую Константина. Любови Михайловны за кассой нет. Мити тоже не видно. Да блин, куда эта карта постоянно девается? Ощупываю карманы. Телефон, ключи, какие-то чеки, жвачка. Где карта?

Замечаю Любовь Михайловну за столиком с рыжеволосой молодой женщиной и девочкой. Мне они не знакомы, но я их здесь уже видел. Кажется, даже ни раз. Здороваюсь. Хозяйка кафе улыбается и просит меня подсесть к ним.

– Здравствуйте. Павел. – представляюсь я. Все здороваются в ответ.

Девочку зовут Кира, её маму Анна.

– Павлик, у тебя же два брата, верно? – обращается ко мне Любовь Михайловна.

– Ага, – отвечаю, не понимая к чему она клонит.

– Кира переживает по поводу появления сестрёнки. Хотела рассказать ей, что это совсем не страшно, – говорит Люба и до меня доходит, что от меня требуется.

– Но, конечно, – поворачивается она к девочке, сложив руки на столе, – быть старшей сестрой очень непростое дело. Это я говорю, как старшая сестра одного оборванца.

Младшим братом быть ещё сложнее, – улыбаюсь я.

– Этого не знаю, не пробовала, – отвечает хозяйка пекарни и переводит взгляд на меня. – Ну-ка, поясни.

– У меня два старших брата, Саша и Коля. Я за ними делал всю работу по дому, которую родители поручали нам всем, – поясняю я. – Отказать не мог, они же старше. Выбора не было до тех пор, пока я не начал ходить на карате.

Кира смеётся с набитым ртом.

– Да, битвы у нас проходили славные, – откидываюсь я на спинку стула, улыбаясь. – Иногда бабушка нас, как котов, окатывала холодной водой, чтобы разогнать друг от друга! Ещё они запирали меня в ванной комнате, чтобы я не мешал им смотреть фильмы ужасов, которые мне почему-то смотреть было нельзя. А вот в тёмной ванной одному сидеть было можно и даже нужно. Как говорил Сашка, «в воспитательных целях».

– Серьёзно? – удивляется девочка.

– Было дело… Мирно мы начали жить только в тот момент, когда разъехались, – и тут же выпрямляюсь. Наверное, это не совсем то, что от меня хотели услышать. – Ну это же только у мальчиков так. У девочек все мирно. – поправляю я себя.

Любовь Михайловна тихо усмехается.

– Но однажды мой брат Саша не пошёл на свидание, которого добивался почти год, потому что у меня была сильная лихорадка. Я подхватил какую-то заразу, из-за которой даже с постели не мог встать. Те три дня он развлекал меня как мог. Даже апельсины мне чистил и фокусы показывал. Неудачные, конечно, но от этого было ещё смешнее. Потом ему еще несколько месяцев пришлось бегать за той деловой особой.

Люба отхлебывает из кружки чай и встает из-за стола, услышав звон колокольчика над дверью. Продаёт молодому парню пирог и возвращается к нам. Кира с интересом слушает, лакомясь медовым тортиком. Её мама Анна по всей видимости не меньше увлечена рассказом.

– А Колян подарил мне свою коллекцию монет, – продолжаю я, – когда на свой 15-й день рождения я попал в больницу с аппендицитом. С тех пор я собираю монеты. И он всё так же собирает. Тогда он начал всё с нуля. Братья приезжают на каждый мой день рождения. В этом году я убеждал их этого не делать, говорил, что праздновать не собираюсь, много работы. Но, как обычно они меня слушать не стали и вечером просто похитили. В буквальном смысле. У дверей офиса затолкали в машину. Отвертеться не удалось. Но как всегда было весело, хоть и голова с утра гудела, – улыбка сама расползается по моему лицу. Надо бы позвонить мужикам, узнать, как у них дела.

– А мне казалось, что мой братишка отравляет мне жизнь, – подхватывает разговор Любовь Михайловна. – Я старше его на 6 лет. Он ходил за мной по пятам, требовал, чтобы я с ним поиграла, прятал мои вещи, доставал с вопросами, рисовал в моих школьных тетрадях. Ещё постоянно говорил, что старше ОН. Настойчиво спорил и выводил меня из себя, – Люба закатывает глаза, словно всё ещё возмущаясь этому. – Однажды, когда родителей не было дома, мы так сильно поругались, что он собрал вещи в папин рюкзак и ушел, хлопнув дверью, – продолжает она. – Через минуту размышлений я бросилась за ним. Часа два искала его по всюду. Ему тогда было семь лет. Вернулась домой в истерике, когда стало темнеть. И ты представляешь, этот засранец выходит из кухни с булкой, намазанной вареньем, и улыбается. Мама стояла в прихожей и никак не могла понять, что произошло. А я метелила мелкого кухонным полотенцем, которое выдернула из её рук. Я всё плакала и кричала, что он ошибка природы и что когда-нибудь отомщу ему. А он хохотал. А потом я села перед ним, обняла и сказала, что всегда буду рядом, что бы между нами не происходило и что он может на меня положиться. Я думала, он не поймет. А он… он взял и заплакал, – хозяйка кафе улыбается и учащённо моргает, тронутая воспоминаниями. – Люблю засранца. Что поделать. После этого мы еще много смеялись и много ругались. Но всегда выручали и поддерживали друг друга. Собственно, с годами ничего не изменилось. Выбешивать меня – любимое занятие этого пятидесятиоднолетнего ребенка.

– Ну это же святое дело, – поддерживаю я.

– Кирочка, – говорит Люба, положив свою руку на руку девочки с веснушками. – У тебя с сестрёнкой будет множество своих историй. Весёлых, грустных, трогательных, смешных. Совместные игры, секреты, споры. Всё это сделает твою жизнь ярче. Это особенная связь и особенная любовь. Такая, которая тебе пока ещё не знакома. Но… тебе понравится. Уж нам то ты можешь поверить?

Одобрительно киваю. Люба права. Держась за свои рыжие косички, девочка Кира чуть улыбается и кивает в ответ.

Оставляем девочку наедине с мамой. Люба идёт за прилавок, перед которым её уже ждёт покупатель. Перед кассой она вдруг поворачивается ко мне.

– Паш, ну в целом, как всё прошло? – спрашивает она тихо. Я знал, что она спросит.

– В целом, неплохо, по-моему. Должны встретиться сегодня, – отвечаю я.

– Это хорошо, – говорит Любовь Михайловна, запнувшись. – Только, у Марины там дела какие-то нарисовались, она уехала раньше. Просила передать свои извинения.

– Понятно, – отвечаю. Что ещё тут сказать. В таком случае и я задерживаться не буду. Настроение падает моментально. Но, может, и правда, непредвиденные дела?

Люба просит меня помочь ей разобраться с мобильными расходами за месяц. Пока я скачиваю приложение её оператора связи, в кафе заходит Митя. Снимает куртку. На нём полосатая рубашка.

– Красивая рубашка, – улыбаюсь я ему.

– Нет, – отвечает помощник Любы недовольным тоном.

Кажется, я понимаю в чём дело. Нет нагрудного кармана.

– Тётя Тоня подарила, – уточняет Митя, теребя рыжего медвежонка за ухо. – Завтра она уедет. Поэтому эту рубашку я больше не надену.

Обнаруживаю у Любы две платные мобильные подписки, удаляю. Меняю тариф на более выгодный для неё.

Двое мальчишек, лет одиннадцати, ожидая своей очереди, перешёптываются и тихо посмеиваются, глядя на Митю. Тот, замечая их внимание, топчется у ёлки, теребя своего медвежонка за ухо. Очередной столик освободился, и Митя спешит спрятать медведя. Мнётся, не знает куда его сунуть. Наконец заталкивает игрушку в задний карман джинс, где игрушке явно тесно. Подходит к столику у входной двери и в растерянности пересчитывает салфетки.

– Две шоколадные улитки с корицей, – выпаливает один из мальчиков, когда от прилавка отходит женщина с пирогом.

– Тысяча пятьсот, – отвечает Любовь Михайловна, скрестив руки на груди.

– Как?? – удивляются ребята. – 150 же.

– Аа, ну так это по акции. 150 рублей за две улитки и «по шее» в подарок. Брать будете? – говорит Люба.

– Чего?! – мальчишки в недоумении округляют глаза. – Да вы не имеете права!

Улыбаюсь, приподняв брови. В их возрасте я бы спросил «за что?».

– Вот вы вроде смышлёные ребята, – отвечает Люба. – И считать умеете и о правах своих знаете. Да вот только всё еще не осведомлены, что глазеть на других людей – некрасиво, и что смеяться над ними, а тем более над теми, кто от вас отличается – запрещено моралью, – продолжает она, кутая шоколадные булочки в бумагу. – Я вам, конечно, сделаю скидку на возраст. И то, только потому, что не хочу показывать своё истинное лицо интернету. А вы идите и спросите дома у родителей, что вы сделали не так. А если они не смогут вам объяснить, то отправьте ко мне, уж им то я растолкую!

Люба продаёт-таки сдобные улитки за 150 рублей. Школьники ещё некоторое время топчутся у выхода, освобождая булки от плотно свёрнутых бумажных листов, чтобы съесть лакомства на улице. Хозяйка пекарни заставила ребят повозиться с упаковкой.

Возвращаю Любе телефон, и тут же мы замечаем волнение у двери на фоне скрежета стула по полу. Митя с салфетками в руке держится за спинку стула. Красавцы пацаны стоят позади него. Толкнули что ли?

– Эй, чо широкий такой? – выкрикивает один, заметив гневный взгляд хозяйки пекарни, и тут же осторожно подталкивает своего друга плечом к выходу. – Извините, это случайность!

– Да, ерунда, пацаны. Я вас провожу до выхода, чтобы дальше без происшествий как-то обошлось! – говорю я строго и, попрощавшись с Любой, иду к выходу. Мальчишки пулей вылетают из кафе и тёмным силуэтом проносятся за окном вдоль дороги. Митя молча заполняет салфетницу салфетками. Хлопаю его по плечу и выхожу из пекарни. Лягу сегодня пораньше.

ЛЮБА

На часах 21:01. Закрываю входную дверь на ключ и разворачиваю табличку «закрыто».

– Мы – молодцы, Митюш. Непростой был сегодня день, – говорю я, возвращаясь к кассе.

Митя лихорадочно бегает по кафе, отодвигает стулья и заглядывает под столы.

– Митя, что случилось?

Не отвечает. Носится из стороны в сторону.

– В чём дело?

Молча убегает в кухню.

– Митя?!

– Лис, – наконец выкрикивает он из кухни. – Лис потерялся!

– Как?! – оставляю кассу и подключаюсь к поискам.

28 Декабря

ЛЮБА

Пропажа рыжего медвежонка заставила переживать весь двор. В течение дня я рассказывала каждому посетителю о произошедшем, не забывая упомянуть о том, как игрушка важна для Митюши. Парень, видимо, не спал всю ночь. Я поняла это, заметив его синяки под глазами, когда он пришёл. В чём и убедилась, когда он заснул, сидя за своим столиком с тряпкой в руках. Не сосчитать, сколько раз он за день тянулся к своему нагрудному карману.

– Сообщение в общий чат дома я отправил. Ждём, – говорит Олег и хлопает Митю по плечу. – Не волнуйся. Он обязательно найдётся.

– Я распечатала несколько объявлений, – Катя демонстрирует листочки с фотографией медвежонка в Митином кармане и большой красной надписью: «Внимание!» – Расклеим сейчас рядом с кафе. Сегодня тепло. Мы с папой снеговика пойдём лепить. Может присоединишься? – обращается она к Мите.

– Нет, спасибо, – отвечает он потупившись.

Продаю пару буханок свежего хлеба, булочку с корицей и несколько пирожных. Дважды ловлю на себе взгляд Костика, занятого рисованием пары молодожёнов, сидящих перед ним. Выношу в зал небольшую партию горячих пирожков.

А Митя очередной раз натирает чистый стол у окна, то и дело прислоняясь щекой к холодному стеклу. Подхожу к нему и тоже выглядываю во внутренний двор. Стемнело, фонари светят мягким оранжевым светом, а с неба редкими хлопьями падает снег. Около детской площадки две фигуры в красных шапках толкают огромный ком снега.

– Ну иди, иди. Им точно нужна твоя помощь, – обращаюсь я к Мите.

Митя нерешительно теребит тряпку в руках.

– Иди уже. Тебе нужно отвлечься. А я тебя подменю.

Ещё чуть помедлив, он таки срывается с места, хватает куртку и, надевая на ходу шапку, вылетает из кафе. Провожаю взглядом бегущего мимо окна Митю и возвращаюсь к прилавку, прибрав по пути только что освободившийся столик.

Обслужив ещё пару покупателей и Марину, которая в этот раз взяла травяной чай и села за крайний столик, подхожу к окну, глядя на внутренний двор. Там в сугробе уже красуется высокий упитанный снеговик. Катя вкручивает в его голову морковь, Олег и Митя наблюдают за ней, отряхивая варежки от снега.

Заходит Павел. Марина отрывает взгляд от своего телефона. Молодой мужчина её не замечает. Он подходит к кассе, не глядя по сторонам. Рыскает по карманам, видимо, как обычно, в поисках банковской карты. В окне, выходящему на проезжую часть я замечаю суету. И у меня появляется забавная идея.

– Я сейчас, Паш, – говорю я, направляясь к выходу.

На тротуаре около входа топчется компания мальчишек. Окно отсвечивает, и мне не видно, много ли их. Приоткрываю дверь и высовываю голову на улицу. Негромко присвистываю. Ребята лет десяти-одиннадцати. Их пятеро. Двое из них – знакомы, близнецы Бориса. Чуть отхожу в сторону, пропуская в помещение и самого Борю, который с трудом протискивается в дверь мимо меня.

– Чего топчемся? – спрашиваю ребят.

Мальчишки разом поворачиваются ко мне.

– Прощаемся. До следующего года не увидимся! – отзывается один из Борькиных сыновей.

– Хотите бесплатного печенья? – тихо спрашиваю я. – Имбирного?

– Да. Конечно! – отзываются школьники разом.

Указываю пальцем на внутренний двор за углом дома.

– Одолеете в снежки тех троих во дворе, которые снеговика лепят?

Мальчишки, не задавая лишних вопросов, полные энтузиазма и решительности, заворачивают во двор. Знаю, что Олег примет вызов. Окидываю взглядом присутствующих в кафе. Большой Боря уже разглядывает полку с пп-десертами. Марина с пушистыми наушниками на шее поглядывает то в окно, то на Павла. Тот, всё еще обыскивая карманы, изучает меню. Не уж-то сегодня не сырные вафли? Что это с ними сегодня? Незнакомая молодая пара у окна что-то обсуждает, пока художник заканчивает для них рисунок.

– Чего сидим?! Наших бьют! – кричу я, размахивая руками.

Все присутствующие поворачиваются ко мне в недоумении. Приглушаю освещение в зале и указываю рукой на внутренний двор. Там уже летают снежки. Первым откликается Павел. Смеясь, он бежит к выходу и застёгивает на ходу все замки на куртке. А следом и Борис бросается к двери. Марина провожает их заинтересованным взглядом.

– Марина-а-а! – обращаюсь я к ней, округлив глаза. – Чего сидишь?

Та качает головой, отказываясь от участия в этом непредвиденном развлечении. Но тут же понимает, что её тут никто ни о чём не спрашивает и, не выдержав моего напористого взгляда, всё-таки юркает на улицу. Незнакомая парочка смеется и смотрит в окно, наблюдая, как мимо пробегает Марина. Художник продолжает рисовать.

Подхожу к ним подбоченившись.

– А вам что, особое приглашение нужно? – Идите детвору спасайте! Если эти матёрые выбьют кому-нибудь из ребятишек глаз, то это будет на вашей совести!

Парень с девушкой переглядываются и, накидывая на ходу куртки, тоже спешат на поле боя. Выталкиваю на улицу и Костика, сунув ему в руки пальто.

Сама слежу за происходящим из окна своей тёплой и уютной пекарни. А снегопад за окном набирает обороты. На детской площадке во дворе развязывается настоящее снежное месиво.

– Что там происходит? – слышу хрипловатый женский голос на фоне звона колокольчика.

– А там, Валентина Григорьевна, происходит зима. В самом прекрасном её проявлении, – отвечаю я.

Моя постоянная покупательница замирает у окна вместе со мной, не в силах оторвать взгляд от разыгравшихся взрослых и раззадорившихся детей.

Митя, поднимая кучу снежных шаров, теряет равновесие и плашмя шлёпается в сугроб, но шары из рук не выпускает. Катя спешит на подмогу. Она безуспешно тянет его за рукав в то время, как снаряды прилетают ей то в спину, то в голову. Заметив это, Олег тут же закрывает дочь от нападения: обнимает её со спины и чуть наклоняется. Вместе они всё-таки поднимают Митю из сугроба. Борис какое-то время стоит неподвижно, закрывая локтями лицо. В это время Павел с Мариной, прячась за ним, лепят снежки. Вскоре они вдвоём переходят в наступление. Воспользовавшись отвлечением внимания, Костик с Борисом обегают сугроб, и окружив тем самым противника, подключаются к обстрелу. Пятеро мальчишек с парочкой взрослых в команде, не переставая, лепят и кидают, лепят и кидают снежные снаряды во все стороны, ловко изворачиваясь от тех, что предназначаются им. Белые комья разлетаются по всему двору, разбиваясь о толстые куртки.

В пекарню заходит посетитель – солидный бородатый мужчина средних лет и мне приходиться вернуться к работе.

Мужчина покупает имбирное печенье, 4 булочки с корицей и багет со злаками. Затем к прилавку подходит и Валентина Григорьевна в пуховой белой шали и в старой, но хорошо сохранившейся мутоновой шубе.

– Медвежонок потерялся? – сочувственно спрашивает она.

– Ну. Митя целый день сам не свой. Надеюсь, хоть немного раскачался в этом снежном хаосе, – протягиваю Валентине Григорьевне буханку ещё теплого свежего хлеба с хрустящей корочкой из вечерней партии. Оставайтесь на чай с имбирным печеньем.

Валентина Григорьевна пожимает плечами.

– Я тут связала кое-что для Мити, – говорит она, но её прерывает шум.

– Мы победили! – врывается в кафе пухлый краснощёкий мальчуган.

Следом в помещение вваливается толпа взрослых и детей, усыпанных снегом.

– Это было феерично! – выпаливает Катя, расправляя промокшую чёлку.

– Едрит твою налево! Нельзя что ли снаружи отряхиваться? – рычу я на снежных бойцов, отряхивающихся у порога. – Весь пол в снегу!

Митя быстро вешает куртку на вешалку и тут же бежит в подсобку за шваброй.

– Да! Мы победили! – подтверждают близнецы. – Здорово, пап, мы тебя отметелили, да?

– Чего-о? – возражает Борис, глубоко дыша. – Смею возразить, победа за нами!

– Солидарен с вами, Борис! Из нас вышла отличная команда. У противников просто не было шансов, – говорит Костик.

– Прошёл слушок, что тут победителям печеньки раздают? – Обращается Павел ко мне, отряхивая шапку от снега.

– А ты губу-то не раскатывай! Видела я, как ты сачковал, за Борькой прятался.

– Так было задумано, – уточняет Борис.

– Вообще-то, Павел – герой, – защищает его Марина. – Вы, наверно, не видели, как он меня прикрывал? А когда я упала, еще и с поля боя утащил. На руках! За что ему прилетело снежком прямо в ухо! – Она подходит к своему спасителю и аккуратно поворачивает его голову, чтобы посмотреть, несильно ли ухо пострадало. Ухо красное. Павлик сияет.

– Да-а-а, Любовь Михайловна, заварила кашу, а сама отсиживалась. Уж тебе наверно хорошо было видно из своего тёплого уютного уголка, кто лучше всех сражался и, кто победил, – возмущается Олег, улыбаясь.

– Ладно, не бухтите! Победила дружба. Печенье будет всем!

Народ радостно загалдел.

Костик подходит к своему столику.

– Как самочувствие? – спрашиваю его я, стягивая с его плеч пальто.

– Лучше не бывает, – отвечает тот и касается моей руки. От его ледяных пальцев по телу пробегают мурашки.

Иду к прилавку за коробкой имбирных печений.

– Чаю, ребят? – обращаюсь к мальчикам.

– Нет, спасибо.

– Нам домой пора. Спасибо!

Трое ребят прячут угощение по карманам, закинув по одной печеньке в рот, и удаляются из кафе, попрощавшись. Борькины близнецы остаются с папой в кафе.

Следуя моему указанию, Митя берет коробку и идёт вдоль столиков, чтобы каждый мог взять лакомство для себя, а я принимаюсь за приготовление напитков для гостей.

Павел заказал для них с Мариной капучино. Они сидят за одним столиком и оживлённо о чём-то беседуют. Это радует. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Мариной. Глядя ей в глаза, с серьёзным видом беру из-за прилавка порцию сахара и медленно сыплю в одну из кружек, прикрывая одной рукой, но так, чтобы девушка это видела. Припоминаю, так сказать, свою недавнюю угрозу со слабительным. Конечно это просто шутка. В какой-то степени. Павлик, ничего не подозревая, доставляет до их столика две большие кружки. Марина выбирает ту, которая была под подозрением, чтобы не подвергать парня лишнему риску. Одобрительно киваю. Марина улыбается.

– Видишь, я же говорила, что еще открыто, – заявляет девочка Кира, забегая в кафе. Её мама, придерживая большой живот, торопясь идёт следом.

– Вы сегодня припозднились, время то уже 9, – говорит Анна.

– Точно, – соглашается Олег. – Пора закрываться?

Но в тусклом мягком свете гирлянд, в окружении снежной стихии и в этом всеобщем настроении детского задора, кафе-пекарня «Домовёнок» как-то по-особенному уютна, и я чувствую, что никому не хочется уходить прямо сейчас. Да и мне не хочется домой. Всё, что мне нужно – здесь.

– Думаю, что можно еще немного задержаться, – отвечаю я.

Кирочка обеспокоенно начинает спрашивать у меня по поводу пропавшего медведя. Жестом и тихим «т-с-с» прошу её остановиться.

– Присаживайтесь ко мне, – приглашает Кирочку с мамой за свой стол художник.

– Да мы в пижамах, не планировали задерживаться, – улыбается Аня. – Кирочка хотела кое-что подарить Мите. До завтра подождать терпения не хватает никак.

Девочка подходит к Мите и достаёт из кармана куртки маленького медвежонка, совсем не похожего на Лиса. Видимо, это её игрушка. Медведь белый и в платье. Митя теряется от внимания и неожиданного подарка.

– Это не Лис, – говорит он.

– Я знаю. А ещё знаю, как грустно, когда теряются любимые игрушки. А так будет чуточку меньше грустно. А когда Лис найдётся, она станет ему подружкой.

Митя робко принимает подарок.

– Спасибо!

Парень предлагает белому медвежонку место на нашей необычной ёлке. И Кирочка и белая медведица соглашаются.

– Можно вас нарисовать? – спрашивает Костик. – Это недолго.

Рыженькая лохматая девчонка и беременная женщина с растрёпанной огненной кубышкой на голове заказывают травяной чай с шоколадным пирожным и устраиваются в своих красных новогодних пижамах на диванчик против художника. Кира в восторге. Завтра рано вставать. И это время в кафе чревато их общим недосыпом с утра. Да и шоколадное пирожное тоже не самый полезный ужин на ночь глядя. Но так приятно иногда нарушать правила, и делать это со своей мамой…

– А кушать можно? – спрашивает Кирочка.

– Нужно, – улыбается в ответ художник.

Уплетая имбирное печенье, полученное от Мити, Кира прижимается к маме и задирает на диван ножки. А потом аккуратно, как бы невзначай, так, чтобы никто не заметил, прислоняется к большому животу. Чуть вздрагивает. Наверное, почувствовала толчок. Малышка поприветствовала её? Кирочка замирает. И лишь плавно и осторожно подносит печенье к орту и медленно его жуёт, в остальном старается сидеть неподвижно, боясь то ли помешать художнику, то ли спугнуть сестрёнку, которая по всей видимости, как раз проснулась.

– Чувствуешь, чем пахнет? – спрашиваю я, подходя к Борису и принюхиваясь.

Борис, стоявший у прилавка с ПП-десертами, делает глубокий вдох. Пахнет ванильными булочками и кофе с корицей.

– Волшебством, – продолжаю я, не дожидаясь ответа и толкая его локтем. Боря хмурится, потирая бок. – Ещё бы медведь нашёлся…

Олег с Катей пьют мятный чай и молча смотрят в окно, за которым валит огромными хлопьями снег. Они выглядят замученными и уставшими, но чуть заметная улыбка не сходит с их лиц. Павлик, жуя печенье, не может оторвать взгляда от Марины. Довольный Митя протирает витрины. Незнакомые остальным парень с девушкой пьют кофе и что-то обсуждают. Их рисунок уже закончен. Получилось красиво. Как и всегда. Борис, отказавшись от печенья, тоже пьёт травяной чай, а его мальчишки уплетают имбирное лакомство за обе щёки. Рядом и Валентина Григорьевна пьёт чай, с улыбкой наблюдая за остальными.

Настроение на глинтвейн. Домашнее красное полусладкое, мёд и купаж специй, собранный мной собственноручно на рынке неподалёку. На днях из-за моего звонка продавцу, родом из средней Азии, пришлось задержаться и договориться с охранником, чтобы меня впустили после закрытия. И вот благодаря нашей старой дружбе, а точнее давнему взаимовыгодному сотрудничеству, мой фирменный глинтвейн заряжен чарующим пряным ароматом муската, корицы, имбиря и кардамона. С двумя кружками ароматного напитка я подсаживаюсь к Костику. Узнаю, как у него дела. Пахнет, действительно, волшебством.

МИТЯ

Уборку закончил. Теперь можно отдохнуть. Тётя Люба уже налила мне чай с молоком. Имбирные печеньки очень мягкие. И вкусные. Только нужно постараться их много не есть. А то аппетит перебью, и мама будет ругаться. Хорошо, что тётя Люба позвонила ей и предупредила, что мы задерживаемся. Сегодня дома макароны с фрикадельками. А потом тёплое молоко с мёдом и мамин турецкий сериал про любовь и какие-то проблемы.

Подходит баба Валя.

– Такой не подойдёт? – она показывает мне маленького вязанного медвежонка.

Мотаю головой.

– Это не Лис.

– Извини, Митенька, я думала тебе понравится, – говорит бабушка Валя в пушистой белой шали. У мамы такая же, она заматывает её на поясе, чтобы поясницу не застудило.

– Мне нравится, но это не Лис. – отвечаю я. Мишка у неё красивый. И тоже рыжий. – Можно его на ёлку посадить? – спрашиваю я.

Баба Валя улыбается и отдаёт медвежонка мне. Сажаю его на ёлку рядом с белой медведицей, которую подарила мне девочка Кира. Ёлка забавная получилась. Не как у всех. И медвежата хорошо как-то смотрятся тут. Хорошая всё-таки идея – их сюда посадить. Люблю, когда у меня появляются хорошие идеи.

– У вас есть девочка редиска?

– Какая девочка? – спрашивает баба Валя.

– Ну на ёлку. Стеклянная, – отвечаю.

– А-а, нет, Митенька. У меня и ёлки- то нету. Не для кого её ставить.

– А для себя? – спрашиваю. Я вот для себя дома ёлку наряжаю, потому что мне нравится.

– Для меня это лишние хлопоты.

– Но как же Новый год без ёлки? – я начинаю переживать. Глупости какие-то говорит баба Валя. Она пожимает плечами. – Вы к нам приходите сюда в кафе ночью в Новый год. С нашей ёлкой праздновать.

– Спасибо, Митя. Если спать не буду, приду, – отвечает баба Валя. Забыла, наверное, что в Новый год никто не спит.

Хороший сегодня получился вечер. Поскорее бы рассказать обо всём Соне.

Люди потихоньку расходятся. Уже поздно. Зеваю. А художник дядя Костя не хочет уходить.

– Любань, – говорит он тёте Любе. – Давай я тебя дождусь. Провожу до дома хотя бы.

– Нет, Костик, у нас с Митей ещё одно важное дело. – говорит она. – А тебе пора.

Какое интересно дело? Я уже, конечно, устал. Но от важных дел отказываться нехорошо. Важные дела сами себя не сделают.

Письмо? – спрашивает меня тётя Люба. Да, это, и правда, важное дело. Она закрывает дверь на ключ. Идёт к кассе. Берёт листочек и ручку. Садится за стол. Я стою. Когда мы пишем письмо, я всегда волнуюсь и не могу сидеть.

– Ну, с чего начнём? – спрашивает тётя Люба.

– Привет, Соня. Как твои дела? – говорю.

– Ага, это я уже написала.

Мне нравится писать Соне. Когда мы были маленькие, всегда рисовали друг другу записки. Иногда рисовали папу с огромным носом или ушами, как у слона или маму с кастрюлей вместо шапки. Смеялись. Один раз Соня нарисовала себя с морковками в ушах, потому что папа сказал ей меня не слушать. Я не сразу понял, что это она сама в записке нарисована. Рисует Соня, конечно, не очень хорошо. Когда папа ругался и запрещал нам дружить, мы прятали записки в старые ботинки в прихожей. Это Соня придумала, что ботинок с высунутым языком – её почтовый ящик, а другой – мой. Сначала рисовали, потом писали. Читать и писать я научился, когда Соня стала высокой и красивой, а папа уже с нами не жил. Мы, наверное, даже каждый день записки писали. И никто не мог услышать наши секреты. Мне было сложно, но весело. Письма писать ещё сложнее. Тётя Люба говорит, что писать нужно хотя бы на один целый лист, а не две строки, потому что это не бесплатно и потому что Сонин ботинок теперь в Африке. А Африка далеко. Хорошо, что тётя Люба мне помогает. А когда Соня звонит на мамин телефон, то у меня почему-то не получается всё рассказать. И ещё мама подслушивает, это мне не нравится. А ещё не нравится, что мама не задаёт Соне вопросов.

– У меня плохая новость. – говорю я. Тётя Люба пишет. – Лис потерялся. Мне из-за этого очень грустно. Катька расклеила объявления, теперь все во дворе знают, что произошло. Я надеюсь на Новогоднее чудо. И оказывается, не только мне от этого грустно. Мне уже подарили два других маленьких мягких медвежонка. Девочка Кира. У неё веснушки, как у тебя. И бабушка Валя. У неё шаль, как у мамы. Я, конечно, ни за что Лиса не променяю ни на одного из них. Но всё равно очень приятно. А ещё сегодня был хороший день. Я так давно не лепил снеговика. Вот как ты уехала, так и не лепил ни разу. Одному неинтересно. А сегодня было интересно. Я помогал Катьке с Олегом. У них там всякие Новогодние задания. А потом на нас напали мальчишки со снежками. Пришлось отбиваться. Не знаю, как так получилось, но собралось много народу. Даже художник дядя Костя играл с нами. Если бы ты видела, как играл я, ты бы меня похвалила. А я бы тебя закидал снежками и, наверное, победил бы. Недавно я уронил тёти Любину ёлку. Разбились игрушки. Мне очень жаль. Но, кажется, тётя Люба не сильно сердиться. Она велела мне самому украсить ёлку так, чтобы было не как у всех. У меня получилось. Приезжай посмотреть. Слепим снеговика. Я побежду тебя в снежки. Посмеёмся над моими молочными усами. С Новым годом. Я скучаю.

Тётя Люба улыбается.

– Молодец, Митя. Замечательное письмо.

29 Декабря

ОЛЕГ

– Любочка, спасай!

– Что опять? – Люба подбоченилась.

Выкладываю на прилавок пакет и раскрываю его. Чувствуется запах гари.

– Что это? – сморщив нос, хозяйка пекарни кончиками пальцев ворошит подгоревшие куски.

– Стройматериалы для пряничного дома. Сгорели все, к чёртовой матери! Можно их как-то реанимировать?

Люба приподнимает бровь.

– Как ты себе это представляешь?

– Ну там пошаркать, полить чем-нибудь, посыпать. Я не знаю… Ты же кондитерская фея! – молю я.

– Ой, давай без неприкрытой лести. Всё, что я могу тебе посоветовать, это испечь всё заново, – отмахивается хозяйка кафе.

– Это и так вторая партия. На третью Катя не подпишется. Да и у меня уже нет никакого терпения! Выпечка – определенно, не наш конёк.

– А первый раз что случилось?

– Почти всё рассыпалось, сломалось, – отвечаю я, морщась.

Люба удаляется на кухню.

– Ну как так-то? – громко ворчит она. – Я же вам всё расписала, в мельчайших подробностях. Рецепт проверенный. Просто делай всё, как в бумажке написано, и будет тебе счастье!

– Легко говорить кондитеру и пекарю в одном лице с таким большим стажем! – оправдываюсь я. – Самостоятельно мы никогда ничего не пекли! Ни разу. Духовой шкаф у нас использовался только для мясных блюд. Люб, нам нужен пряничный дом.

– Ладно, – раздраженно фыркает Люба, выходя из кухни со свежей партией горячих пирожков. – Зови Катю ко мне на кухню. Помогу. Надеюсь, вы мне кафе не спалите…

– Любочка, ты просто святая!

С Катей мы кухарничаем под чутким руководством Любы, выполняя все её указания. Когда звенит колокольчик, хозяйка пекарни отлучается из кухни. Всё остальное время не сводит с нас глаз. Некоторое время она только наблюдает, контролирует и командует. Но вот я начинаю раскатывать тесто. И Любе определённо не нравиться, как я это делаю. Она не выдерживает и смещает меня в сторону, отбирая скалку, которую я не сразу выпускаю из рук. Катя смеётся. К счастью, уже через несколько минут вырезанные по бумажному шаблону пряничные детали мы отправляем в духовку. Перемещаемся с Катей в зал для посетителей, усаживаемся за крайний столик и берёмся за очередное предновогоднее задание – карту желаний. Понятия не имею, что это такое. Но Люба сказала, что Катя точно знает и будет только ЗА.

Дочь раскладывает на столе распечатанные цветные картинки, журналы, блестящие ручки и разноцветные фломастеры.

– С чего начинать? – спрашиваю я, сложив руки на стол, как прилежный первоклассник.

– Ну если без особых заморочек, – отвечает Котёнок, – подумай, о чём ты мечтаешь и найди подходящую твоей мечте картинку. Вырезай, клей, подписывай так, как будто у тебя это уже есть. Вот и всё.

– И что потом?

– Ждёшь, когда исполнится, – улыбается Катя.

Пролистываю журнал, перебираю картинки. А я ведь даже и не знаю, чего хочу. Поворачиваю голову в сторону прилавка, вглядываясь в картину за спиной Любы, на которой изображена Алиса. Последние четыре года всё, чего я по-настоящему желал, – это повернуть время вспять, чтобы прожить ещё раз те пятнадцать лет, которые Алиса была рядом. Чтобы еще раз сделать ей предложение, увидеть её в свадебном платье. Чтобы снова доедать за ней корочки от пиццы и выковырянный из булочек изюм. Слушать, как она ворчит и смеётся. Хотелось с корнями выдернуть из этих лет её рак. Удалить тот день, когда мы узнали о её диагнозе. Стереть казавшиеся бесконечными больницы, курсы химиотерапии, и всю боль Алисы. Боль дочки. Свою боль. А потом, прожить с любимой ещё хотя бы раза три по пятнадцать лет. И этого всё равно было бы недостаточно.

– Почему ты не забрал картину? – неуверенно прерывает мои размышления Катя, вырезая Колизей.

– Она была написана не для неё и не для нас с тобой.

Катя смотрит на меня, опустив ножницы.

– Знаешь, милая. Частичка её души не только в тебе и во мне. Она в Мите и в его медведе. – Киваю в сторону парня. – Алиса связала и подарила ему того медвежонка на первый Новый год без Сони, с тех пор он с ним не расставался.

Катя оглядывается. Митя смотрит в окно и теребит большим пальцем пустой нагрудный карман. Вижу, как Катя проникается болью его утраты. Она знала, что потерянная игрушка важна для парня, но, наверное, не понимала насколько.

– Лис – Алиса. Рыжая Соня. Медведь, и правда, спасал от грустинки… – шепчет дочка.

– Её душа в Ане, и её дочери, – продолжаю я. – Алиса везла Анну в роддом, когда Кирочка собралась появиться на свет. В Любе, которой она привила любовь к детективным книгам. Они могли обсуждать их бесконечно. В той посуде, за которую она минут 20 торговалась с продавцом на рынке в Китае…

Я снова повернулся в сторону прилавка, где за витринами на широкой настенной полке красуется небольшой деревянный столик Чабань с чайной посудой.

– В стенах этой пекарни, где она завела традицию проводить чайную церемонию. Она всегда делилась свой душой. И так она продолжает это делать.

– Я хотел, чтобы все помнили её такой, – говорит художник из-за соседнего столика, слыша наш разговор. – Весёлой, жизнерадостной, светящейся. Она оставалась такой до последней нашей с ней встречи. Тот день, когда я сделал фото, с которого позже написал этот портрет, был последним днём, когда мы видели её вне больницы. И она была очень красива, несмотря на худобу и усталость. Я хотел, чтобы она всегда напоминала нам о главном. Напоминала спустя года, так же, как и в тот дождливый вечер. Навещая её в больнице, мы спросили, не будет ли она против, если мы повесим картину в кафе. И она сказала, что будет рада остаться с нами.

Катя осторожно кивает и еще раз смотрит на портрет. Улыбается краешком губ, сдерживая подступающие слёзы.

«Наш лучик света. Теперь ты светишь нам с небес» – надпись была сделана спустя несколько месяцев после ухода Алисы.

– Мечтаешь побывать в Италии? – спрашиваю я дочь, разглядывая картинки.

Катя снова принимается за вырезку. Теперь в ее руках изображение Миланского кафедрального собора.

– Ага.

Зона мечты «Я путешествую по Италии» занимает больше всего места на ватмане Кати. Вспоминаю, что и меня всегда завораживала живописная архитектура итальянских городов. Да, побывать в Италии было бы здорово. И видимо, это одно из самых заветных желаний дочки. А исполнить её мечту особенно ценно. Тянусь к картинкам с достопримечательностями страны, параллельно подсчитывая бюджет.

– Не считай, – поняла ход моих мыслей дочь. – Мечтай.

На карте желаний Кати помимо итальянских картинок уже красуются здание медицинского университета, школьный аттестат, снежные горы, девушки-подруги в пижамах на берегу моря, лес и палатка между деревьями. Где интересно наша палатка…

Хмурюсь задумчиво.

– Пап. Ну, ты чего зависаешь? Может, ты хочешь повышение на работе? Или новую машину? Вот ищи классную тачку.

Ну хорошо, попробую. Беру журнал, чтобы найти там подходящий для своей мечты автомобиль. Странно конечно это всё. Чтобы купить новую машину, надо работать, крутиться и рассчитывать. А не клеить картинки на ватман.

Посетители кафе приходят и уходят. Позвякивает дверной колокольчик, тихо играет музыка. Пахнет сладостью. А за окном стоит солнечная морозная погода. На улице светло так, что режет глаза. После вчерашнего потепления, сегодняшний день выдался особенно красивым. Все деревья покрыты инеем, а снег в свете солнечных лучей переливается сверкающими искрами.

– Тощая, как щепка, – шепчет вдруг Люба, подсаживаясь к нам.

– Кто? – также шёпотом спрашивает Катя.

Люба молча указывает взглядом на столик у окна. Катя на секунду оборачивается.

Там, сидя на своём обычном месте, художник беседует с молодой брюнеткой, рисуя её портрет простым карандашом. Та улыбается и пьёт кофе.

– Да ещё и бледня бледнёй, – тихо продолжает Люба.

– Чего?

– Ну в смысле бледная, – уточняет Любовь Михайловна, скривив рот.

Еле сдерживаю предательски расплывающуюся улыбку.

– Ага, и причёска дурацкая, – поддерживает Катя Любу. Хотя вчера чуть не подстриглась так же. Передумала в последний момент в парикмахерской и лишь подровняла кончики.

– И этот хорош! Сидит улыбается… сейчас мордельник треснет, – добавляет хозяйка кафе.

Мне, конечно, хочется сказать, что девушка слишком молода, и к тому же художник отчаянно любит только Любу, что он просто любезен (как и всегда) и что ей не стоит переживать. Но Любу в такие моменты очень легко обидеть, и она ни за что не признается в своей ревности. Поэтому лучше не рисковать и ничего не говорить, а только понимающе кивать.

– Пряники готовы. Пойдёмте уже избушку клеить, – переключается Люба. Но по голосу понятно, что до пряников ей сейчас дела нет и она всё ещё мысленно откусывает молодой симпатичной посетительнице голову.

Чтобы собрать пряничные домики, пришлось повозиться, немного поматериться, несколько раз извиниться перед дамами и дважды чуть не послать эту затею куда подальше. Наконец, три очаровательных имбирных шедевра, украшенные глазурью и цветной посыпкой готовы.

Катя с Любой держат в руках сладкие домики и старательно улыбаются, глядя в камеру телефона, пока я их фотографирую. Опускаю телефон и зловеще щурю глаза. Кате потребовалось 2 секунды, чтобы понять, что я задумал.

– Папа! Не-е-е-т! – громко протягивает она. Люба от неожиданности подпрыгивает. Катя выбегает из кухни. Я бегу за ней.

Дочь обегает прилавок, минует зал для посетителей и уже готова выбежать на улицу без куртки, спасая свою сладкую избушку. Но я успеваю обхватить её со спины, осторожно оттаскиваю от двери, переваливаюсь через её плечо, громко рычу и вонзаюсь зубами в свою цель. Мягкая пряничная крыша поддается и в ней образовывается большая дыра. Всё это время Катя пищит, зажмурив глаза. Я громко хрюкаю. Сам не понял, как это вышло.

В кафе стало тихо. Чувствую, что все посетители смотрят на нас. Краем глаза замечаю, как Митя нервно натирает тряпкой чистый стол, глядя на нас.

Катя открывает глаза и впивается взглядом в испорченную праздничную конструкцию. Стало совсем тихо. Я, с набитым ртом и измазанной сладкой глазурью щетиной, замираю. Наверное, зря я это. Думал, будет весело.

Катя поднимает глаза.

– Это. Моя. Добыча, – шепчет она и рыча откусывает остатки крыши.

А затем хрюкает и громко смеётся, закрывая рукой полный рот. Смеюсь вместе с ней и измазываю её щёки глазурью.

Кажется, в этот момент выдохнули все присутствующие в зале.

ЛЮБА

Едрит твою налево! Никаких нервов не хватит с ними.

Но на душе тепло.

Тепло от Катиного смеха и от воспоминаний вчерашнего вечера, от всей той снежной котовасии, и от того, что мы наконец-то написали Соне. Диктуя письмо, Митя всегда такой открытый и искренний. Это то немногое, что позволяет ему вылезать из заточения своего внутреннего мира. Её звонков ему недостаточно. Хотя им он всегда очень рад. Не знаю, почему он не хочет, чтобы ему помогала мама. По всей видимости она и вовсе не знает об этой переписке. Парень сам покупает конверт и оплачивает отправку письма в Африку. На электронную почту уломать его пока не удалось. Хотя в этом он, наверное, прав. В их бумажных письмах столько души… Каждым конвертом от Сони Митя искренне дорожит и хранит здесь в подсобке на самой верхней полке. Иногда сидит и тихо по слогам перечитывает какое-нибудь письмо, а иногда просит почитать меня.

Костя сидит за своим столиком и что-то рисует, поглядывая на меня. Его тощая клиентка, ушла довольная портретом. По-моему, она сидела слишком долго. Олег и Катя лакомятся остатками пряничного дома. Еле-еле уговорили и Митю разделить с ними трапезу. У меня пока на перекус времени нет. Но скоро 9. А после закрытия сегодня у нас чайная церемония. Вот, как говорится, тогда и погоняю чаи.

– Привет, дорогая! – встречает меня широкой улыбкой в красной помаде Ирка. Моя подруга и по совместительству помощница.

Когда-то мы учились вместе в техникуме на пекарей-кондитеров.

Благодаря обеспеченному мужу Ирина могла себе позволить вовсе не работать. Но, как выражается сама Ирка, она боится умереть от скуки, и к тому же слишком любит пекарское дело и меня. Поэтому пять дней в неделю она исправно приходит в кафе к 6 утра и печёт со мной булочки и пироги, которые полюбились многим. А с тех пор, как я развелась, иногда выходит на полный рабочий день, когда я езжу навестить внуков. Я плачу подруге ту же зарплату, что платила бы любой другой помощнице. Меня радует, что она рядом почти каждое утро. Мы сворачиваем сдобные булочки и смотрим турецкие сериалы, лепим пирожки и сплетничаем, замешиваем тесто на хлеб и смеёмся, вспоминая былые времена. А когда она уходит, в тот промежуток времени, когда вся работа сделана, а поток покупателей ещё небольшой, становится не по себе. У всех свои страхи. И если Ира боится «умереть от скуки», а Митя – потерять своего медвежонка, то я, наверное, больше всего боюсь одиночества и разочарования. Собственно, со всем этим я и столкнулась. Сыновья уже давно разъехались по другим городам, а налаживать личную жизнь в 57 лет – глупая сказка, к тому же совсем бессмысленная и небезопасная. Хорошо, что у меня есть пекарня и все эти люди.

– Любочка, надеюсь ты меня простишь и отпустишь в небольшой отпуск, – лепечет подруга. – Решили с мужем на Новый год в Прагу полететь, к его родне. С билетами еще так повезло.

– Вот коза-а-а! – расплываюсь я в улыбке.

Я была в Праге однажды. После той поездки этот город стал прямой ассоциацией начала семейной жизни и теперь уже бывшего супруга. Там на Карловом мосту сквозь гул голосов я и услышала заветные слова «Ты выйдешь за меня?». Точнее, не услышала я ни фига. Было слишком шумно. Я просто поняла, что он это спросил. Что еще могут спрашивать, стоя на одном колене и протягивая кольцо?

– Ты законченный романтик! – рассмеялась тогда я. Растерялась даже. Такая молодая и наивная. – Разве мы сможем терпеть друг друга целую жизнь? – спросила я. – Потому что на меньшее я не согласна?

А он ответил: «Будет непросто. Но я уверен, что и целой жизни нам будет мало».

Ой, какой рафинад. Тьфу ты, блин! Как будто мне всё это приснилось.

Мда, больше 30 лет мы прожили вместе. В примирениях и спорах, гармонии и недопонимании, в переменах и стабильности, в молчании, в разговорах о важном и в болтовне ни о чём. До тех пор, пока он не решил уйти. Честно говоря, мне почему-то думалось, что в этом возрасте уже не разводятся. Ну на фига, если столько лет уже прожили вместе? Ошиблась.

А за Ирку я рада. Не часто им с мужем удаётся выбраться из города и побыть вдвоём без его работы. Честно говоря не помню, чтобы Ира рассказывала, что у них есть родственники в Чехии.

– Ёлки-палки, – растеряно шепчу я, когда подруга отвлекается на телефонный звонок. – Как же я без Ирки.

На самом деле без неё будет ой как не просто. Справлюсь ли я одна?

– Может, мы сможем помочь? – спрашивает Олег, заметив мою тревожность. Катя энергично кивает.

Ну, уж нет, спасибо. От помощи этих горе-пекарей будет только хуже. Мотаю головой.

– А я? – встаёт Костик.

– Ты?

Не нравиться мне эта идея. Но от чего-то хочется согласиться. Помощь мне действительно нужна.

– Ладно, встречаемся завтра в шесть утра. – сдаюсь я без особых уговоров. Не так много у меня вариантов. – Всё мальчики, до свидания, вам пора.

Провожаю Олега с Костиком к выходу и закрываю за ними дверь.

Ира всё еще разговаривает по телефону, Катя сидит в ожидании.

Ухожу в подсобку, чтобы переодеться. Снимаю чепчик, приглаживаю чёрные блестящие волосы, рисую на глазах стрелки, подкрашиваю губы. Меняю красный фартук на блузу-кимоно в чёрном цвете.

Тем временем Митя отодвигает столы, расчистив пространство у стены, протирает там пол и раздвигает светлую ширму с изображением ветки сакуры. Катя помогает ему расстелить тонкий бежевый коврик и разложить подушки. Выхожу к ним и снимаю с широкой полки деревянный низенький столик с чайной посудой и глиняными фигурками. Ира убирает телефон, убавляет свет, выключает гирлянды, зажигает свечи. Переключаю новогодний плей-лист на колоритную ненавязчивую аудиодорожку китайских мотивов с щебетом птиц на фоне.

– Тётя Люба-а-а, вы такая… волшебная! – ахает Катя. Она впервые на нашей чайной церемонии.

Устраиваемся с девушками на мягких подушках за ширмой вокруг чайной доски Чабань, ожидая гостей.

В свете трепещущих огоньков зажжённых свечей, миловидные славянские черты лица и большие серые глаза девушки с розовыми волосами, заставляют меня перенестись на несколько лет назад и увидеть на этом же самом месте Катину маму. Перед глазами всплывают те чайные церемонии, которые проводила Алиса и наши посиделки после них, когда я, и моя подруга Ира, и сама Алиса со своей новой подругой Анной в атмосфере таинства и откровения могли поделиться друг с другом тем, о чём обычно не говорили, и конечно же, получить понимание и поддержку.

В один из таких вечеров, Ира призналась о проблемах в отношениях с мужем и мыслями о разводе. Потребовалось много терпения и сил, чтобы эти отношения наладить. Но им удалось. Вспоминается, как Аня, которая выросла в детском доме и всегда мечтала о большой семье, рассказала о том, что кроме Кирочки, детей ей больше ждать не стоит. Непроизвольно поднимаю глаза вверх с благодарностью небесам за то, что Аня всё- таки снова ждёт пополнения, и в надежде, что Алиса всё это видит. Помню и тот вечер, когда Алиса рассказала о своей болезни. Холодящая дрожь пробила тогда нас всех, сжимая сердце в страхе и боли. Я смогла тогда сдержать слёзы и просто проглотив шок, принялась уточнять у Алисы подробности, требуя, чтобы она не сдавалась, обзванивать знакомых, бороздить просторы интернета в поисках информации и обнадёживающей статистики.

Стук в дверь заставляет меня вернуться к настоящему.

Митя уходит домой, а я встречаю первую участницу сегодняшней чайной церемонии. Вскоре подходят ещё трое женщин. И перевоплотившись из громкой энергичной тёти Любы в нежную и умиротворённую Любовь с мелодичным успокаивающим голосом, я начинаю таинство чаепития, которому меня когда-то научила Алиса.

– Китайская чайная церемония – это особое таинство, настраивающее на созерцание и умиротворение, – тихо говорю я, заливая кипятком глиняный чайник.

Катя, как и прочие гости, с которыми мы познакомилась несколько минут назад, заворожённо наблюдает за моими движениями. Ира видела и слышала всё это десятки раз, но, как и в первый, полностью погружена в процесс.

– Направьте свой взор в настоящий момент. Изолируйтесь от бытовых задач и суетливых мыслей, сконцентрируйтесь на двух главных составляющих гармонии сегодняшнего вечера: чае и свете своего внутреннего мира, – мелодично продолжаю я, переворачивая пиалы щипцами, чтобы слить с них кипяток.

После ополаскивания и согревания посуды, бамбуковым совком я помещаю небольшое количество чайных листьев в Ча-Хэ – «чайную коробочку», напоминающую лепесток лотоса. Не спеша вдохнув непревзойденный аромат чая сорта улун, протягиваю Ча-Хэ Ире, которая сидит слева от меня. Та, также по достоинству оценив аромат чая, передаёт его дальше, чтобы все участники познакомились с будущим напитком, проникаясь его духом и силой.

Когда Ча-Хэ возвращается ко мне, отсыпаю необходимое количество чайного сырья в прогретый глиняный чайник. А затем с высоты вытянутой вверх руки наполняю его до краев тонкой журчащей струей кипятка. Фарфоровой ложкой снимаю образовавшиеся на поверхности пузырьки и всплывшие чайные листья, закрываю чайник крышкой. Спустя две минуты сливаю первый настой в отдельную посуду. И снова заливаю распаренные чайные листья струей горячей воды с более низкой высоты. Выжидаю полминуты и разливаю ароматный напиток по пиалам.

– В этой чаше и внутри вас таится источник внутренней энергии и вдохновения. Постарайтесь прочувствовать его. Услышьте каждую нотку волшебного аромата, распробуйте всю палитру вкуса этого благородного напитка. – Наставляю я участников.

Церемония прошла на отлично. Умиротворённая атмосфера спокойствия и созерцания и качественный ароматный чай околдовали гостей. Но не меня. Хотя обычно церемония, действительно, помогает мне успокоить ум.

После мероприятия мы остаёмся втроём – я, Ира и Катя. Катюша делиться с нами своими эмоциями, говорит, что эти четыре дня были лучшими за последние четыре года, что она хочет встретить этот Новый год с папой, и продолжить празднование здесь в кафе на нашей «старпёрской вечеринке». А я признаюсь, что переживаю по поводу предстоящих дней без Иры, что волнуюсь, как перед первым свиданием, и уже почти готова отказаться от помощи художника, что зря согласилась и, скорее всего, не открою ему завтра утром дверь. Ира называет меня дурой и, в итоге, убеждает меня позволить Косте мне помочь.

30 Декабря

ПАВЕЛ

– Вы серьёзно ищете потрёпанную игрушку? – усмехнувшись, спрашивает хозяйку пекарни крупный мускулистый парень, подходя к прилавку с Мариной.

Люба молча кивает. Я, вернувшись из уборной, сажусь за свой столик не далеко от прилавка. Марина меня не видит.

– Судя по фото, бедолага уже повидал жизнь. Ты что будешь? – обращается мужчина к Марине.

Наверное, она будет капучино и, возможно, морковный торт.

– Морковный торт и капучино, – отвечает та запнувшись.

Презрительный взгляд Любовь Михайловны заставляет её поёжится. Она отходит в сторону от прилавка и замечает меня. Виновато улыбается. Приветствует меня взмахом руки. Киваю и криво улыбаюсь в ответ. Ну какого фига она такая красивая? И интересная ещё. И голос приятный. И это, Павлик, провал. Марина опускает глаза. Я продолжаю смотреть на неё, чистя мандарин, которым меня угостила Люба.

Я так и не взял её номер, мы не договорились о встрече. Как дети, поиграли во дворе в снежки, а после мило поболтали. Вот и всё. На что я, собственно, рассчитывал?

Её парень (видимо, он всё ещё её парень, и всё-таки всё вполне однозначно и совсем несложно) заказывает яблочный штрудель, морковный торт и капучино с собой.

– Так что там, бриллианты зашиты? – спрашивает он Любовь Михайловну, ожидая заказ. – В медведе этом. Что даже объявления расклеили?!

– Просто игрушка слишком дорога для её хозяина, – отвечает Люба. – Вот ты если бы свою любимую гантель потерял, разве не искал бы?

– Нет, – в недоумении отвечает молодой человек. – Да и не теряются гантели. Да и нет у меня любимой!

Марина, тихо усмехается.

– Пф, сухарь, – фыркает Люба, закатывая глаза.

Так, стоп. Медвежонок потерялся?!

– Митя! – не громко зову я парня с подносом чистых кружек в руках. Митя ставит поднос за прилавок. Подходит ко мне. Приглашаю его присесть рядом.

– Что случилось? – спрашиваю, протягивая ему полмандарина.

– Где?

– С медвежонком что?

– Я не знаю. Надеюсь, что ничего страшного, – вздыхая отвечает Митя. – Он потерялся.

– Как жаль. Где? Дома или в кафе? И когда?

– Кажется, в кафе. Получается, – Митя погружает в рот все дольки мандарина разом и считает на пальцах, – три дня уже прошло.

– Везде искали? Дома смотрел? Может, по пути выпал в сугроб?

– Везде уже смотрели. И с тётей Любой в кафе, и с мамой дома. Это всё из-за рубашки. Там кармана нет. Я переодеваться ходил. Не помню, был ли он, когда я пришёл. Наверное, был, потому что я, наверное, раньше заметил бы, что он пропал. Но тогда ещё народу было много, мне некогда было его доставать.

Вспоминаю ту рубашку. Полосатая без нагрудного кармана. Пытаюсь вспомнить, был ли в руках Мити медвежонок, когда мы встретились у двери. Не помню. Прокручиваю в голове возможные варианты: выронил по дороге? Спрятал сам и забыл куда? Украли? Ну это уж вряд ли. Кому старый медведь мог понадобиться. Жаль, что у Любы нет камер. Ну, хотя бы уличные надо будет посмотреть.

– Не переживай, Митя. Что-нибудь придумаем.

Митя кивает.

– А я ещё хотел спросить про девочку редиску?

Блин, совсем про неё забыл! Обещал же. Да и нашлась же по сути. Но надо теперь найти другую девочку…

– Да, давай сейчас посмотрим. Прости, что затянул.

Сворачиваю файл с отчётом на ноуте, открываю браузер.

– Привет, – слышу знакомый голос совсем рядом и меня тут же бросает в жар. Поднимаю глаза. – Я тут принесла кое-что, – тихо говорит Марина и кладёт на стол старую ёлочную игрушку. Митя подрывается, хватает стеклянную девочку Редиску и прячет в карман.

– Спасибо, спасибо! – благодарит он Марину, не поднимая на неё глаз.

– Да не за что, – улыбается она. Митя спешит к её столику, чтобы прибрать. Я не улыбаюсь.

– Ладно, я пойду. Пока. – Марина отворачивается, застёгивая куртку. Через мгновение поворачивается снова. – Прости.

Киваю. Хотя ей не за что извиняться. А мне нечего сказать. Молчу. Она возвращается к своему парню. Тот кладёт руку на её плечи, и они уходят вместе. Перед самой дверью она ещё раз оборачивается. А я наконец отрываю от неё взгляд и разворачиваю экселевский документ на компьютере. Нужно доделать этот долбанный годовой отчёт.

МИТЯ

За всеми этими украшениями Ёлки уже почти не видно. Тут и снежинки из салфеток, две бабочки для рубашки (одну надо будет забрать на праздник), ножницы, какой-то провод, два блестящих диска, сушки и пакетики с чаем. А ещё шесть новых медвежат от посетителей кафе. От этого хочется улыбаться. Но Лиса нет. В кармане пусто. От этого грустно.

Но зато у меня теперь есть девочка Редиска. А значит, есть подарок тёте Любе. А то мама хочет подарить ей полотенце. Как будто у тёти Любы нет полотенец.

Уже завтра Новый год. Мама уже, наверно, отварила овощи и мясо для салатов. Оливье – мой любимый. Интересно, Суперсоня будет готовить оливье на Новый год там в своей Африке. В прошлом году она писала, что постаралась приготовить всё то, что готовит обычно мама на Новогодний стол и что получилось не совсем так как надо, потому что продукты там другие. Но думаю, что всё равно получилось вкусно. Этой зимой письма ещё не было. Но когда Соня звонила на мамин телефон, сказала, что пришлёт кое-что особенное, но не скажет, что. Наверное, что-нибудь африканское. Я тоже купил Соне подарок – маленький шар с ёлкой. Трясёшь его и внутри падают снежинки, чтобы у Сони тоже было по-честному – Новый год со снегом. Отправил бы, но это дорого и может разбиться по пути. Поэтому я поставил шар к прошлогоднему подарку, кружке с пальмами. Кружка, конечно, не такая, какую я разбил, но тоже красивая. И тоже хрупкая. А в кружке маленький мягкий ёжик – подарок на позапрошлый новый год. Я уже писал как-то Соне, чтобы она приехала и наконец забрала свои подарки. Надо будет напомнить в следующем письме, что ей есть ради чего приехать.

Тётя Люба уходит за пирогами. А мне не терпится уже подарить ей свой подарок. Подарю сейчас, что такого? Я и упаковать его красиво уже успел, пока один мыл чашки. Заглядываю на кухню.

– Можно я вам сейчас подарок подарю? – спрашиваю.

– О – о, давай, Митюш, – отвечает тётя Люба.

Достаю из кармана блестящий свёрток и протягиваю ей. Волнуюсь. Аж ладошки вспотели. Тётя Люба разворачивает блестяшку, достаёт оттуда девочку редиску.

– Ми-и-итя! Спасибо! Это… У меня просто нет слов! Это очень мило.

Как хорошо, что ей понравилось. Тётя Люба обнимает меня. Настроение поднимается.

– Тогда и я подарю тебе подарок сейчас, – говорит она и достаёт из-под стула коробку. Как это я её здесь не заметил? Это конструктор Лего. Люблю Лего. Приятно получать такие подарки.

– Спасибо!

Тётя Люба кивает.

– Тётя Люб! Здрасьте! – слышим мы из далека громкий голос Катьки.

– Забор покрасьте! – отвечает тётя Люба и присаживается, чтобы вытащить из духовки горячие пироги. Пахнет вкусно. – Чего тебе? Толстую задницу упаковать? – спрашивает громко. Выкладывает пироги на поднос.

Смешно. Как её можно упаковать? У нас таких больших пакетов нету. Тётя Люба сегодня много шутит. И улыбается больше обычного. Наверное, потому что завтра Новый год.

А-а-а. Это тётя Люба вспомнила, как Катька возмущалась своей толстой попой.

– Не, – кричит Катька. – Но вы мне нужны!

– Ага, в очередь вставай! Запись ко мне на год вперед! – кричит тётя Люба. Даёт мне один поднос, другой берёт сама. Выходим вместе в зал.

– Это вам, – Катька протягивает большую разноцветную бумажку.

Тётя Люба ставит поднос на стол. Берёт листочек.

– Открытка для вас. – говорит Катька. – Мы с папой вместе делали.

Тётя Люба морщит нос.

– Ну мы не только вам сделали, – говорит Катька. – Ещё дяде Косте, Мите и некоторым друзьям. Задание у нас такое было, предновогоднее.

– А-а! – тётя Люба раскрывает открытку. Заглядываю через её плечо. Над объёмной бумажной ёлочкой надпись блестящей синей ручкой: «Счаст-ли-вого но-вого го-да и уют-ных ро-ман-тич-ных ве-че-ров».

– Хотя у вас самая большая, – говорит Катька

– Ну, как я люблю, – улыбается тётя Люба. – Спасибо, дорогая, держи мандаринку. Как прошёл день?

Сегодня тётя Люба всех мандаринками угощает. Люблю мандаринки. Но у меня от них уже болит язык. Как один раз давным-давно, когда мы с Соней играли в игру «кто съест больше мандаринов». Я выиграл. А Соня проиграла, но совсем не расстроилась. И я не расстроился, я же выиграл. Выигрывать всегда приятно, даже у Сони.

– Отлично, – отвечает Катька тёте Любе. – Заставила папу заменить в нашем предновогоднем плане городские горки на горнолыжную трассу. Учились кататься на сноуборде. Не всё, конечно, прошло гладко. Папа отлёживается. А я за моральное потрясение и небольшой физический ущерб обещала ему испечь блинчики. – Катя улыбается. – А как прошло ваше утро?

– Ну, мы справились, – отвечает тётя Люба.

Наверное, это она про художника дядю Костю. Он помогал ей утром с выпечкой. И когда я пришёл, он ещё был здесь. Зашёл я на кухню, а там он рядом с тётей Любой стоит. Близко – близко. Как обычно смотрит на неё, прям глазеет. А она на него. Потом оба на меня уставились, как будто не знали, что я приду.

Катька как-то странно улыбается, но больше ничего у тёти Любы не спрашивает.

– Ты заметил, Мить, что я птичью кормушку заменила на апельсиновую?

Киваю. Конечно, я заметил.

– Так лучше, – говорю.

– Да, аппетитнее, – улыбается Катька и протягивает мне открытку. На ней оранжевый медвежонок с глазками. Дёргаешь за хвост, а глазки то в одну сторону, то в другую. Смешно так. Почему хвост такой длинный? Тихо смеюсь. Цепляю открытку прищепкой к ёлке. Заберу её потом домой. Такие подарки тоже приятно получать.

ЛЮБА

Должна признать, что Костик меня, действительно, выручил. Его помощь оказалась очень кстати. Он беспрекословно выполнял все мои указания и ловко управлялся с тестом, внося некоторые творческие коррективы в дизайн булочек, которые не оценить было просто невозможно.

Вспоминаю утро и не могу сдержать улыбки.

– У тебя отлично получается, – позволила я себе похвалить Костика.

– Разве может что-то не получаться, когда вдохновляет такая женщина? – ответил тот.

– Ой, да ладно. Ты сюда помогать пришёл? Или подкатывать? Старый ловелас.

– Одно другому не мешает.

Всё утро он одаривал меня комплиментами, подхватывал из рук горячие противни, подливал кофе. Мы вспомнили, как в школе я била его тетрадями и как облила одноклассницу компотом в столовой, когда та пригласила Костика на выпускной.

– Тогда я и понял, что влюбился. – подытожил Костя.

Было так тепло на душе, когда он сидел по другую сторону стола, на расстоянии вытянутой руки, а не за дальним столиком в зале. Может, у нас всё-таки может что-то получиться?

Но вот в дверях под звон колокольчика появляется Костя. И сердце тут же начинает ныть привкусом страха и болью разочарования, которую больше года я пыталась истребить с помощью работы и окружающих людей. Я же не верю ему. Ни единому слову не верю. И всё ещё не могу простить…

– Что тебе нужно? – вдруг вываливается из меня, когда он подходит ближе.

– Как обычно, провести тут вечер, попить чай с чабрецом или твоего фирменного глинтвейна. – Он расправляет руки, всё ещё улыбаясь.

– Что тебе нужно ОТ МЕНЯ?

Улыбка его стёрлась, глаза потемнели.

– То, что было у нас почти 40 лет.

– Ты и правда думаешь, что вот так в одночасье можно разрушить то, что мы так долго строили? Вытереть об меня ноги, а потом вернуться как ни в чём не бывало, погонять вечерами чаи у меня под носом и всё наладится? – держать эмоции под контролем просто не выносимо. Надоело.

– Люба… я… не мог допустить, чтобы ты снова чем-то жертвовала, ради меня. Ты же так любишь это кафе и своих людей. Мы переезжали дважды. Уезжали из города и возвращались. Дважды всё начинали с нуля. И вот спустя столько лет ты готова была сделать это снова. И снова из-за моих амбиций. Но действительно, ли ты этого хотела?

Глаза бегают по залу. Руки дрожат. Катя сидит за столиком у окна с самодельной открыткой в руках. Она то надеялась увидеть акт примирения. Митя топчется около ёлки, поправляя медвежат и потирая пустой нагрудный карман.

– Иже какой благородный! Да я, вроде, не похожа на женщину, за которую нужно решать, что ей делать! – возмущаюсь я в ярости, вернув внимание глаз Косте. – Да, порой я шла за тобой, жертвуя своими интересами. Но это всегда было МОИМ решением. И знаешь, дорогой мой, если ты не заметил, у меня один фиг всё получалось, и довольно неплохо. Может, иначе, чем это представлялось, но получалось. Потому что сидеть и ныть об упущенных возможностях не в моих правилах. – Я замолкаю, качая головой. – Я же всё спланировала, – продолжаю, собравшись с мыслями. – Уже и покупатели пекарни нашлись. Всё было под контролем. А ты там, пока искал квартиру, вдруг решил, что я уже в твои мечты не вписываюсь. Зато вписалась какая то молоденькая вертихвостка, из-за которой ты собственно и вспомнил о МОИХ интересах!

Костя закрывает глаза. Его руки опускаются, опускаются и плечи, брови, уголки губ.

– Помутнело, сорвало, оступился, – отвечает он хриплым голосом. – Я не знаю, как ещё это объяснить. Единственный раз за всю нашу семейную жизнь оступился. И не мог тебя обманывать, – он делает глубокий вдох, а я, как и все присутствующие в зале, слушаю, тяжело дыша. – Мне казалось, что и ты будешь счастливее БЕЗ меня, живя только по своим правилам. Я быстро понял, что ошибся. Во всём ошибся. Я вернулся, Люб, и уже полгода провожу каждый вечер здесь, чтобы быть рядом. Как пацан, жду чуда, что ты простишь и позовёшь меня… домой. Неужели этого недостаточно?

– Недостаточно, – отвечаю я, не отрывая взгляда от бывшего супруга.

Ещё несколько секунд молчания. Затем Костя кивает и, не говоря больше ни слова, выходит на улицу.

Стук двери на фоне тревожного звона колокольчика меня словно парализует. На мгновение весь мир замер, обожжённый раскалённым отчаянием. А кафе опустело, несмотря на то, что народу в помещении достаточно.

– Он же больше не придёт, – тихо говорит Катя, подходя к прилавку.

– Надеюсь, – отвечаю я через несколько секунд. Заправляю выпавшую из чепчика прядь волос, одёргиваю свой красный фартук и скрываюсь в кухне. Больно.

31 Декабря

ЛЮБА

Время от времени в кафе заходят люди, чтобы купить свежего хлеба или пирожных в виде ёлочек, снеговиков и Дедов Морозов. Но столики пустуют. На большее вечером 31-го декабря я и не рассчитывала.

Смотрю на часы. 20:01.

– Митя, сегодня же Новый год. Иди уже домой. Мама заждалась. Встретимся после 12. Приходите вместе. – говорю я своему помощнику, который очередной раз протирает чистые столы и пересчитывает салфетки.

Смотрю на часы. 20:02. Бросаю взгляд на пустующий столик у углового окна. Митя уходить не спешит.

– Почему художник сегодня не пришёл? – спрашивает он, водя тряпкой по столешнице.

– Потому что вчера мы поругались, – отвечаю я, выравнивая оставшиеся пирожки в витрине. – Ты же слышал.

– Он всегда приходит, – не унимается Митя.

– Я знаю. Сегодня не придёт.

– Но сегодня Новый год.

– Я знаю, Митя! – повышаю я голос, бросив щипцы для выпечки.

Через секунду, успокоив себя, продолжаю.

– Митя, понимаешь, дядя Костя приходил сюда каждый день из-за меня. А не из-за чая или булочек. Вчера, я дала понять, что приходить сюда больше не стоит.

– Почему?

Набираю в лёгкие побольше воздуха, сдерживая раздражение. Сложно об этом говорить.

– Потому что я не могу его простить.

– Значит и меня вы не простили за ёлку? – настойчиво продолжает Митя доставать меня вопросами.

– Едрит твою налево! Да при чём тут ёлка? Конечно, простила. Это такая мелочь! – Мне становиться всё сложнее проявлять терпимость.

– Но я всегда всё порчу. А вы всегда меня прощаете. Почему?

– Я… не знаю. Наверно, потому что ты не специально, – отвечаю я, растерявшись.

– Почему вы так думаете?

– Слишком много вопросов, Митя.

Митя выжидающе молчит.

– Потому что ты просишь прощения, – отвечаю я. – Если бы ты хотел меня обидеть, то вряд ли просил прощения и не старался бы всё исправить.

– А дядя Костя не просил прощения или не старался исправить?

– Митя! – я срываюсь. Бросаю на пол пустой поднос, звон которого эхом проносится по кафе. – дядя Костя больше не придёт, и точка. Тема закрыта!

Не поднимая глаз, Митя тянется к пустому нагрудному карману.

Ой зря я так.

– Прости, Митюш, – шепчу я, с беспокойством ожидая его реакции.

– Он всегда приходит, – только и отвечает он еле слышно и уходит в подсобку.

В предновогодний вечер я планировала закрыть кафе в 8.

20:22. А столик с блестящей табличкой всё также пуст.

Всё. Пора домой.

Замечаю краем глаза мерцание красно синих ламп за окном. Поднимаю голову. Машина скорой помощи заехала во двор и остановилась у подъезда, в котором Костик снимает квартиру с тех пор, как вернулся в город. Хватаю телефон и набираю номер бывшего мужа. А спустя пару минут, не дождавшись ответа, срываюсь с места прихватив шубу. Выключаю свет и громко хлопнув дверью, закрываю её на ключ.

МИТЯ

Громко хлопнула дверь. Выхожу из кладовки. Смотрю в окно. Там тётя Люба бежит с шубой в руках, по узкой тропинке мимо сугробов. В зале темно. Подхожу к двери. Толкаю её. Закрыто. Иду к двери запасного выхода. Не открывается. Включаю и снова выключаю свет. Когда в зале темно, лучше видно, что на улице. Сажусь за столик у окна. Смотрю во двор. Красиво. Снег блестит под фонарями, как будто рассыпали блёстки. Много машин. Все уже, наверно, дома. Почти во всех окнах горит свет. Белая машина скорой помощи напротив.

Ну всё не так уж и плохо, тут есть телевизор, чай и праздничные пирожные. Интересно, не будет ли ругаться тётя Люба, если я съем одно без спроса. Жаль только, что оливье не поем. Мама уже, наверно, его приготовила. Но думаю, она оставит для меня. Знает же, что я его люблю. Эх! Мама будет волноваться. Она еще ни разу без меня Новый год не праздновала. И я без неё. Это грустно. И грустно, что карман всё ещё пустой. Лиса нет. Без него даже как-то прохладно. Мама говорит, что пора уже о нём забыть. Не понимаю, как можно забыть друга. Пусть и самого молчаливого в мире. Это ж не имеет значение, если он всегда рядом: и когда плохо, и когда хорошо рядом.

А вот и тётя Люба в красном фартуке. Бежит, спотыкается. На ходу надевает шубу на плечи. Подбегает к двери кафе. Рыскает по карманам. Смешное слово «рыскает».

Она как будто чего-то испугалась. Глаза такие круглые – круглые. Прислоняется к стеклу ладошками и лбом.

– Митя! – стучит кулаком по двери.

Осторожнее бы… Разобьётся же! Надо, наверное, подойти.

– Всё будет хорошо. Не волнуйся, я тебя открою! – говорит тётя Люба.

Слышно плохо. А я не волнуюсь. Мама только там одна. И где-то один мой Лис. А может, и не один. Если бы я знал, что он не один, то было бы не так сильно грустно. Как бы спросить у тёти Любы про пирожные…

Тётя Люба щупает карманы и разглядывает снег во круг своих ботинок. Достаёт телефон. Кому-то звонит. О чём говорит, не слышно.

А вот и художник дядя Костя подходит к ней. Я же говорил, он всегда приходит. Улыбаюсь. Машу ему. Он, кажется, меня не видит. Подхожу к двери близко – близко. Теперь видит. Машет в ответ. Сегодня он не успел попить чаю с чабрецом. Жаль, что кафе уже закрыто. И… жаль, что закрыто вместе со мной.

Сажусь за столик у окна. Тётя Люба с художником ходят по двору и светят под ноги телефонными фонариками. Мимо меня проходит Павлик. Встаю, стучу по окну. Павлик подходит и щуриться. Что-то говорит. Не слышу, но киваю. Он отворачивается. Идёт к тёте Любе. Дядя Костя уходит в дом.

Из подъезда выходит беременная Анна с дочкой и мужем. О чём-то говорят с тётей Любой. Анна взмахивает рукой, забирает сумку и идёт ко мне. Её Муж (вроде бы его зовут Витя) с девочкой Кирой ворошат сугробы. Щупаю карман рубашки. Всё также пусто. Может они найдут Лиса.

В дверь стучат. Это Анна. В одной руке у неё сумка, в другой живот. Беременная Анна закрывает глаза и опускает голову. Кажется, ей больно.

– Как ты? – кричит она.

Складываю большой и указательный пальцы в колечко и подношу к стеклу близко – близко, чтобы было видно.

– С наступающим тебя! – снова кричит она. – Не волнуйся, они найдут ключи. Люба сказала, чтобы ты взял какое-нибудь пирожное!

Очень хорошо! Иду к витрине с вкусностями. Всего по чуть – чуть осталось. Тётя Люба говорила сегодня, что на вечеринке после 12 -ти всё раздаст бесплатно. Тётя Люба добрая, хоть и не всегда любезная. Корзиночки с ёлочками из крема, снеговики, кексики с дедами морозами, сладкие шишечки, имбирные пряники в виде варежек с глазурью. Я всё пробовал. И всё очень вкусное. Тётя Люба хорошо готовит. Выбрать сложно. С корзиночкой сегодня утром чай пил. Там такое сыпучее тесто, сладкое, а ёлочки мягкие и прохладные. Может, кекс с Дедом Морозом? Там начинка вкусная, а тесто воздушное. Только Дед Мороз слишком сладкий. Тётя Люба говорит, что фигурку можно не есть, что он больше для красоты. Но как не есть, если он съедобный? Опять кто-то стучит. Да что такое!

Бегу к двери. За стеклом стоит всё та же беременная Анна, Павлик без шапки с красным носом, какой-то маленький мальчик, не такой, как другие мальчики, которых я видел. Все прижимают лбы и руки к стеклу и смотрят на меня. А рядом взрослая девушка в светлой куртке.

– Суперсоня… – шепотом говорю я. И тоже прислоняюсь к двери. Неужели это, и правда, она? Не могу поверить. И не могу перестать на неё смотреть. Она стала ещё красивее. Что-то маленькое мелькает рядом. Смотрю на Павлика. Он машет рукой, а в руке у него Лис. Такой же растрёпанный, как Павлик, мой медвежонок.

Мои глаза почему-то намокли.

Ой. Надо же дверь открыть! Расстегиваю верхние пуговицы на рубашке. Щупаю пальцами шерстяную веревку на шее, вытягиваю её. Беременная Анна, Суперсоня и Павлик опускают руки и раскрывают рты. Чего это они? Вставляю ключ в дверь и открываю её.

Как же хорошо, когда Соня меня обнимает. И когда Лис в руке. Как будто кто-то гладит моё сердце. Обнимаю Соню крепко – крепко. Кажется, если отпущу, она куда-нибудь денется. Маленький мальчик стоит в дверях. Смотрит на нас. За ним тётя Люба.

– Ух, Митя! – смеётся она и тут же охает. – Сонечка!

Отпускаю руки от Сони, смотрю на мальчика.

– Здравствуйте, Любовь Михайловна. Рада вас видеть – говорит Соня и обнимает тётю Любу. – Это мой сынок, Майкл. Миша. Твой племянник, Митюш.

Тереблю Лиса за ухо. Майкл-Миша не похож на Соню, не похож на маму и меня. У него тёмная кожа, как шоколад.

Соня поджимает губы. Тётя Люба кивает и садится перед мальчиком на корточки. – Привет Майкл, рада познакомиться. Она жмёт ему руку. Сколько тебе лет?

– Четыре, отвечает мальчик и улыбается.

Он милый.

Но мне так… не понятно, как. Я думал у нас с Суперсоней нет секретов. Почти…. Вроде бы как-то хорошо под рёбрами. И вроде бы обидно. Но обижаться совсем не хочется. Ведь я так соскучился по Соне. И тоже всё ещё не рассказал ей про кружку.

– Прости Митюш, наверное, нужно было сразу рассказать.

– Я разбил твою любимую кружку, – говорю я громко. – Специально. Прости. Надо было сразу рассказать.

Сердце стучит так громко. Из-за него ничего не слышно.

Соня улыбается. Что-то говорит.

– Что? – спрашиваю я.

– Прощаю, Митя.

Много раз киваю и тоже её прощаю.

– Он не такой, как все, – говорю я Соне тихо.

– Здесь. И, я бы сказала, не такой, как большинство. Но в целом да. Но там, где я теперь живу – я не такая, как все. – отвечает Соня.

– И я.

– Ну, мы же родственники. – улыбается она.

– Мама с папой тоже наши родственники.

– Конечно, просто у нас с тобой в какой-то момент что-то пошло не так, как все ожидали. Хотя, получается у мамы с папой тоже. Так что это у нас семейное. – Соня смеётся.

Подхожу к мальчику. Протягиваю ему руку. Он улыбается и жмёт её.

– Привет, дядя Митя, – говорит.

Дядя Митя. Так меня ещё никто никогда не называл. Мне нравится.

СОНЯ

Пододвигаю стул и сажусь напротив брата. Как же я рада его видеть. Майкл садится рядом.

– Это всё твоя аура, Пашка, – говорит хозяйка кафе лохматому симпатичному парню, который на улице представился Павлом. – Всё теряется. Осветить тебя что ли?

Тот улыбается и жмёт плечами.

– Но сегодня ты просто молодец, – улыбается Люба, глядя на нас. – Значит, те двое пацанов утащили медведя?

– Да, выкинули за сугроб у цветочного магазина. – отвечает Павел. – Спасибо уличным камерам.

– Вот засранцы! – подитоживает Любовь Михайловна и идёт к прилавку.

В пекарне всё также царит доброжелательная и уютная атмосфера. И за пять лет ничего здесь не изменилось. Майкл сидит рядом и разглядывает картины на стенах.

– Ты не говорила, что приедешь, – говорит Митя. Его глаза светятся ярче гирлянд на окнах.

Домой мы не торопимся. Интересно, Митя понимает, что я не хочу спешить или просто об этом не думает?

Нам нужно поговорить. Даю сыну телефон и прошу его сесть за столик подальше.

– Я знаю, почему ты разбил мою кружку, Митя. – говорю я. – Ты злишься на меня?

– Нет, – тут же отвечает он. – Ну, да. Злился, потому что скучал. Сейчас не злюсь.

– Ты же понимаешь, что я не навсегда здесь. Я только в гости.

– Понимаю.

– Ты понимаешь, почему я не приезжала так долго?

– Нет. Это не важно. Сейчас ты здесь.

Из груди вырывается нервный смешок. Митя…

Мне так хочется ему всё рассказать, но так нельзя. Он знает, что у меня всё хорошо. Но мне хочется рассказать ему о бессонных ночах, о слезах и нервных срывах. О той тонкой грани между счастливой жизнью и чувством вины вперемешку с сожалением. Мне хочется чтобы он знал, что мне не всё равно.

– Прости, Митя. Прости, что я от вас уехала.

– Ты же Суперсоня, – начинает Митя.

– Я не спасаю Мир, – перебиваю его я. – Я просто учительница. Учу детей в школе, и всё.

– Если бы ты не научила меня читать и считать, то я не смог бы работать. И тогда не смог бы платить за письма, отправлять их тебе в Африку и не смог бы читать твои. Мне, конечно, тётя Люба помогает, но я сам тоже могу. А ты помнишь, ты говорила, что каждый человек – это целая вселенная. Получается, ты всё-таки спасаешь Мир.

– Спасибо, Митя. Ты как всегда повышаешь мою значимость, – отвечаю я.

Его наивность трогает меня до глубины души. И как обычно, напоминает о главном: мне стоило приехать раньше. Пусть не домой, не к маме. К нему. Ведь он всегда ждёт. Его трепетное отношение ко мне не смогли разрушить никакие обиды или неоправданные ожидания и разочарования. Митя всегда принимал меня и будет принимать, даже если я превращусь в улитку. Я просто оставляла шанс, грела в душе надежду. А сейчас, если я поднимусь и постучу в дверь маминой квартиры, а она не впустит меня, то всё это разрушится и не останется ни единого шанса на то, что у нас всё наладится. Но ведь так не может быть… Она моя мама, и любит меня. Но столько слов было сказано, задевших самое сердце, что не верить им просто не получается. Сначала о моём эгоизме и о том, что я «со своими то способностями решила стать всего лишь учителем», а в итоге бросила свою семью. О чём моя душа болела и без посторонней помощи. Но ведь я нашла своё место. Влюбилась. Связала свою жизнь с заботливым образованным мужчиной из хорошей семьи, забеременела от него. И вроде всё складно. Да только муж – африканец. Мама сразу сказала, что не пустит меня на порог своего дома. Я звоню ей, но каждый раз чувствую, что она не рада меня слышать. И лишь недавно начала спрашивать про Майкла. Она строго настрого наказала не потрясать Митю. В этом-то я почему-то её послушала. Я была сильно обижена на маму. Потом отпустила. Потом просто боялась испортить то немногое, что осталось. Поэтому и не приезжала.

– Как же мне хочется взять тебя с собой, показать тебе свою жизнь. Я понимаю, что так нельзя. Самолёт. Это высоко. Там люди другого цвета кожи, там жара, когда здесь зима, другой язык и поведение, другие деревья. Всё по-другому. Я понимаю, что это очень сложно и небезопасно. Но мне так хочется, чтобы ты всё это увидел. Мне кажется, что это были бы самые яркие и тёплые воспоминания, которые только могут быть.

Зря я всё это говорю. Никто не знает, как отреагирует Митя. Он может убежать и потеряться, закрыться в какой-нибудь кладовке и не открывать дверь 5 и даже 10 часов, может разбить что-нибудь, или навредить себе. И всё от обиды и злости на меня за то, что я живу так сложно, хочу этого, говорю об этом. На маму, за то, что она не приняла мой выбор. Или на себя, за то, что не в силах дать мне то, что могут дать другие братья. Может произойти всё что угодно. Но слова так и льются из моего рта, и я как будто не в силах их остановить. Чувствую, как дрожат руки. Устремляю взгляд к потолку, чтобы по щекам не покатились слёзы. Здесь, перед ним, спустя столько времени, я стала слабой.

– Может быть, мы сможем к этому подготовиться? Заранее сходим к психологу, чтобы настроится на путешествие. И я буду рядом. И если бы мама была рядом с тобой всё время, наверное, это помогло бы снизить уровень эмоциональной нагрузки. – Я говорю и говорю, как будто уже не Мите, а себе, окружающим, маме, которая этого не слышит. – Может быть, у нас получилось бы. Но мама ни за что не полетит, и я даже не знаю, сядем ли мы с ней за один стол. А я очень этого хочу. Я очень соскучилась. И мне всё ещё стыдно за то, что я выбрала такой путь. В котором я на самом-то деле счастлива.

Что я творю? Соня остановись!

– Но мне очень не хватает вас. – Продолжаю я не в силах замолчать. А слёзы сдерживать всё сложнее. Митя силой дёргает своего медвежонка за ухо и смотрит на меня потерянным взглядом. До меня доходит, что все в зале слушают нас. Слишком тихо.

– Соня, не плачь, – говорит он тихо, и слеза тут же предательски скатывается по моей щеке. Митя резко встаёт, а я зажмуриваюсь. – Мам, – говорит Митя тихо, – я не знаю, что делать.

Открываю глаза и оборачиваюсь. Дыхание перехватывает, а пульс начинает бить по вискам.

– Давно ты здесь? – только и выдавливаю я из себя. Мама сидит в своей коричневой дублёнке за столиком у двери.

– Кажется, почти с самого начала, – отвечает она. – Ты всё-таки приехала? Как всегда, сделала по-своему.

Я не знаю, что ответить. Мама встаёт и подходит ко мне. И я срываюсь от её объятий. Её плечо мокнет от моих слёз. Она пахнет теми же духами с цитрусовыми нотками, что и всегда. Я так скучала по этому запаху, как и по запаху лавандового кондиционера для белья от Митиных рубашек, раздающегося так близко. Чувствую на плече тепло его руки. Хорошо, что я приехала.

– Новый год на носу, народ! – вдруг сотрясает тишину громкий голос хозяйки пекарни. – Предлагаю праздновать здесь. Разбежаться по домам сейчас будет настоящим преступлением! – говорит она.

– Согласен, – отвечает её муж, дядя Костя. – Отличная идея, Любань.

Любовь Михайловна взялась за телефон и принялась обзванивать приглашённых, чтобы сообщить им о том, что кафе всё ещё открыто и уже не закроется до утра. Зову сына Майкла, наблюдающего за происходящим сидя за дальним столиком. Пора ему уже познакомиться с бабушкой поближе.

КИРОЧКА

– Она младше или старше? – тихо спрашиваю я у мамы про сестру Мити. У этой Сони такие же веснушки, как у нас с мамой. Моя мама сидит рядом и гладит свой живот. Кажется, она забыла, что собиралась рожать.

– Старше, – отвечает она шёпотом.

– Она так его любит.

– Да, солнышко. Мите очень повезло, что у него есть Соня.

Мама поворачивается ко мне и берёт меня за руку.

– И знаешь, твоей сестрёнке очень повезло, что у неё есть ты, – говорит она. – Ведь ты удивительная. Весёлая и смышлёная бунтарка. Я была бы счастлива, если бы у меня была такая сестра. Мы пока не знаем, какой будет ещё одна наша девочка. Такой же общительной и бойкой, как ты, или стеснительной и тихой. Но я уверенна, что вместе вам будет классно. Я, конечно, не знаю, какого это. Надеюсь, когда-нибудь ты мне об этом расскажешь. Но я точно знаю, что буду всегда любить вас двоих всей душой. Ты – частичка моего сердца. А она – другая частичка. У вас на двоих мамино сердце. Но любви от этого только больше. Веришь?

– Верю, – отвечаю. И так хочется улыбаться. А ещё хочется уже познакомится с Лерой. На кого она будет похожа? Мне придётся делить с ней всё, что у меня есть. Но кажется, мне не жалко.

– Ай! – резко вскрикивает мамочка, встаёт и зажмуривается.

– Так дорогуша, давай, пожалуйста, не в моём кафе, – говорит тётя Люба. – Тут, конечно, всякое бывало, но роды… это уж слишком!

Я начинаю волноваться.

Малышка всё-таки решила сделать нам подарок на Новый год?

А я хотела велосипед с корзинкой, как у соседки Маши.

– Блин! Документы! – вдруг вскрикивает мама и морщит лицо.

– Мам, ты чо? Какие еще документы? Ты же всё сложила!

– А папку с документами отдельно положила.

– Говорю же… Пашка! – шипит тётя Люба и почему-то кидает в Павла полотенце. – Сходи в церковь на Рождество!

– И где эта папка?! – спрашивает папа и чешет затылок.

Чего он там чешется, надо домой быстрее бежать!

– Я не помню, то ли на столе, то ли в комоде, – отвечает мама.

– Обратно, конечно, ребенка не затолкают без документов, – говорит тётя Люба. – Но лучше сбегай, пока мы скорую вызываем. На карете быстрее будет, чем на своей. Да и помощь смогут оказать. – Она выталкивает папу на улицу. Я остаюсь.

– Ты главное, дыши, – подходит к маме художник дядя Костя. – Глубокий вдох, медленный выдох.

Мама начинает повторять за ним. Дышит громко. Как и я.

Митя отходит от своих родных и садится рядом со мной. Протягивает мне своего медвежонка Лиса. Он то мне и нужен. У медвежонка мягкие и нежные ушки. Понятно, почему Митя так расстроился, когда Лис потерялся.

Тётя Люба уже вызвала скорую и принялась готовит всем чай. Зачем нам сейчас чай?!

Мама тихонько подвывает и держится за живот.

Глубокий вдох, медленный выдох. Глубокий вдох медленный выдох.

К дверям кафе подъезжает машина скорой помощи с мигающими красно-синими лампочками. Как раз и папа забегает в пекарню с документами. Фух, успел.

– Оставайтесь тут, празднуйте Новый год. Я позвоню. И помни, что всё будет хорошо, – говорит мамочка. Целует меня и выходит из кафе.

Хочется плакать.

Папа с большой сумкой и папкой с документами провожает её до машины, обнимает и возвращается обратно. Поднимает меня на руки. Как маленькую!

У папы тёплая шея. Да. Всё будет хорошо.

Но я ещё тебе припомню потом, сестрёнка, что ты нам устроила под самый Новый год! Но зато на её день рождения и я буду получать подарки.

КАТЯ

Вытаскиваю из ушей наушники и оглядываюсь по сторонам. Атмосфера в кафе довольно позитивная, но напряжённая. Замечаю художника на его обычном месте. Пару бабочек в животе начинают трепетать крылышками. А это Соня?!

– Что произошло? Всё в порядке? – спрашиваю я хозяйку пекарни. – Видела машину скорой помощи.

– Если коротко, то я закрыла Митю в кафе, – отвечает мне Любовь Михайловна, – и потеряла ключ, пока бежала сломя голову к Костику, переживая, что это к нему приехала скорая, ведь он так и не появился за весь вечер в кафе и не брал трубку. Ну и вроде как мы помирились. Новый год всё-таки. А врачи приезжали к Валентине Григорьевне, подскочило давление, но всё в порядке, обещала спуститься к нам на празднование. Скорая уехала, но вскоре та же бригада вернулась за Анной. Малышка выбрала интересное время, чтобы появиться на свет. Видимо, этой ночью праздник будет двойной. А ещё приехала Соня с сыном. Павлик нашёл Лиса, а Митя таки вспомнил про запасной ключ от пекарни, который оказался у него на шее.

– Обалдеть, – выпаливаю я.

– Мы празднуем здесь. Ты как? Уезжаешь? – спрашивает тётя Люба.

Киваю.

– Можем поговорить? – решаюсь спросить я.

Любовь Михайловна обнимает меня за плечи и ведёт в кухню.

– Вы знали, что папа пригласил на Новый год свою Лену? – спрашиваю я, как только дверь за мной закрывается.

– Ну пригласил и пригласил. Что с того? – отвечает Люба в недоумении.

Волна возмущения охватывает меня с головы до ног, бросает в жар.

– Так значит, вы в курсе, что весь этот спектакль за последнюю неделю был разыгран ради этой тётки?! А я ведь поверила, что всё это было ради меня, ради наших с ним отношений! Потому что ему просто в кайф проводить со мной время!

Тётя Люба безучастно смотрит на меня и молчит.

– И что с того… Да то, что я уже решила, что у нас все налаживается, – продолжаю я, меря шагами кухню. – По своей наивности, я почувствовала себя нужной, а не обузой. Ему, наверняка, было бы лучше, если бы меня не было! Он бы тогда строил свою личную жизнь, не мучаясь угрызением совести и страхом, что я могу всё испортить. А так ему приходится изощряться и придумывать способы, как же меня задобрить и расположить, как создать иллюзию счастливой жизни, чтобы я за всей этой шелухой не заметила, что ему плевать и на меня, и на маму! Чтобы я его не стыдила за то, что ему всё равно! Чтобы я не напоминала ему о совести, чтобы я не портила праздник ему и его новой пассии!

– Хватит! – перебивает меня Любовь Михайловна. – Сейчас ты можешь сказать что-нибудь, за что завтра будет стыдно. Поэтому лучше остановись сейчас!

Я замолчала.

– Сядь, – приказывает она.

Снимаю куртку, сажусь за большой стол. Любовь Михайловна подсаживается ко мне пододвигая стакан с водой. Делаю пару глотков.

– Ты думаешь, ему было всё равно? – Говорит тётя Люба спокойным тоном. – Что ему было легче всё это время? А может, ты считаешь, что он не имеет право на ошибки, потому что он взрослый? Знаешь, дорогая моя, года идут, а мы всё также охреневаем от этой жизни. Только реагируем немного иначе. Всё так же оступаемся. Ну и типа, делаем выводы. Может, мы чуть больше понимаем, а может, не понимаем ни черта. Но что я точно могу тебе сказать, это то, что, повзрослев, начинаешь проблемы видеть и решать их. Поэтому ты всегда могла обратиться к папе. А он не мог обратиться к тебе… Хотя стоило бы. Но он не мог себе этого позволить. Ведь взрослый ОН. Я понимаю, что тебе было больно и он был тебе нужен. Но и ты должна понимать, что больно было и ему. То, что ты не видела его слёз, не значит, что их не было. Уж поверь мне. Потому что их видела я.

Молчу, впиваясь взглядом в свои руки.

– Залечить эти раны невозможно. Но эта женщина, Лена, смогла наложить повязку. И ему стало легче. Выбор за тобой. Презирать отца за это или порадоваться за него. А всё, что было на этой неделе было ради и для ТЕБЯ! Посиди, попей водички, успокойся. Новый год на носу. Не руби с плеча.

Сумка начинает жужжать. Достаю телефон. Папа. Пока я не готова говорить. Наверно, и правда, нужно успокоится. Дома я его не слышала. Как будто отчаяние и негодование заложили уши. Я накричала и убежала. А на носу Новый год… Но как справиться со всем тем, что в моей голове? Телефон умолкает. Открываю сумку, чтобы убрать смартфон.

Что это? Замечаю в сумке конверт. Это не моё. Достаю, читаю: «Прямиком из Великого Устюга», и в недоумении почему-то смотрю на тётю Любу.

– Письмо от деда Мороза? – говорит она. Встаёт и выходит из кухни.

А я распечатываю конверт, письмо от Деда Мороза.

Здравствуй, Катенька.

Спасибо тебе за письмо. Я думал, что девочки в твоём возрасте уже не верят в Деда Мороза и волшебство. Да что уж там, я и сам в это волшебство перестал верить, потому что 4 года назад его разрушила самая горькая за всю мою жизнь потеря. Я потерял любимую, себя и свою душу. И, как оказалось, я потерял тебя. Мне очень жаль…

Должен признать, что и до того трагического дня мы немного времени проводили вместе…

Я много работал, думая, что это моя основная задача. И не понимал, что могу проявлять свою любовь как-то ещё. Не понимал своей значимости в твоей жизни. Наверное, потому что я сам рос без отца, и ошибочно считал, что папа не так уж и нужен. А вот мама… Мама может дать то, о чём я даже не подумаю. Тем более девочке…

А потом появилась эта болезнь, с которой мы отчаянно боролись всей семьей два года. Моё внимание полностью переключилось на маму. Точнее, на эту борьбу. Алиса тысячу раз пыталась меня разбудить от этого сна, полного ярости и сражений. Она хотела, чтобы я перестал бежать и оглянулся. Ведь там, за моей спиной, стояла ты. Одна… Глядя мне в затылок. Ты и сейчас там стоишь, но уже смотришь в другую сторону. Лишь сейчас я осознал, что совсем скоро ты пойдешь своей дорогой…

Я очень хочу быть рядом. Всегда. Чтобы в любую минуту я мог тебя пощекотать, обнять, помочь тебе встать, если ты споткнёшься.

И знаешь, родная, моя вера в волшебство начала возвращаться вместе с твоим звонким смехом. Когда мы с тобой пытались вытащить Митю из сугроба. Когда уничтожали пряничный дом. Когда мы учились кататься на сноуборде (между строк: ни за что больше на твой борд не встану).

Всё, что я хочу тебе сказать: моя любовь к тебе и к твоей маме была, есть и будет – безгранична и безмерна. Пожалуйста, помни это всегда. Но обещать тебе, что с этого дня всё буду делать правильно, – я не могу. Этого не можешь пообещать и ты. Нам ещё через многое предстоит пройти. Но давай идти вместе.

Аккуратно складываю письмо и убираю его в карман куртки. Вытираю слёзы и выхожу в зал.

– Останешься на празднование? – спрашивает тётя Люба. – Они скоро придут.

Киваю и снова достаю телефон, чтобы предупредить друзей, что не приеду. И чтобы написать папе, что жду его в «Домовёнке».

МАРИНА

– Я так и думала, что ты тут! – мой голос проносится звонким эхом по кафе. Обычно тут играет музыка. Сейчас тихо. Стало тихо, когда я подала голос. Народу не мало. Но все молчат. Смотрят на меня. Как-то не ловко…

Приветственно киваю хозяйке пекарни, поджав губы. Она снисходительно улыбается и кивает в ответ.

– Привет, – оборачивается Павлик.

– Привет, – улыбаюсь я, а сердце колотится так, будто вот-вот выпрыгнет.

Если бы не подруга, вряд ли бы я сюда пришла.

А мне было просто стыдно. Стыдно перед Любовью Михайловной, перед Павликом, перед собой. Да, конечно, я никому ни каких обещаний не давала. Но парня то обнадёжила. Как же это подло, Марина! Очередной раз поругавшись с Димой, побежала в кафе, зная, что, наверняка, тут меня ждёт один симпатичный парень, которому я очень нравлюсь. Я же в открытую с ним флиртовала без зазрения совести. Чего я хотела на самом деле? Потешить своё самолюбие? Отвлечься от привычной драмы со своим парнем? Да блин, не знаю!

Но ведь на самом деле, я ещё тогда, в день нашего нелепого знакомства думала весь вечер о том, что произошло, и об этой девочке редиске. Что-то зацепило уже тогда, но признаться себе, что с Димой давно уже всё кончено и я могу себе позволить идти дальше, не получалось. А потом Люба со всей этой романтичной историей, и снежный бой… а потом за мной приехал Дима. И как-то опять всё стало сложно. Как говорит Любовь Михайловна, оказалась я настоящей жабой. Да простят меня жабы. С Димой мы расстались в тот же вечер. Дружно. Давно к этому шло. Мы оба это понимали, но никак не могли отпустить.

А теперь я тут. Ещё и выгляжу, как фея из страны единорогов, похищенная Дедом Морозом. Меховые наушники, зимний спортивный костюм, а из-под куртки торчит красная фатиновая юбка. На щеках блёстки, в руках шампанское, руки замерзли.

– Симпатичный какой, – шепчет подруга мне так, что слышат все.

– Я за тобой, – выпаливаю я.

Павлик тут же подходит ко мне, берёт шампанское и отпивает глоток. И к счастью, задаёт лишь один вопрос.

– Далеко идти?

– Пару кварталов.

Он ставит холодную бутылку на ближайший стол. Достаёт из кармана куртки варежку и протягивает мне. Надеваю. Павел вручает руке в варежке шампанское.

– Вторая потерялась, – говорит он, не переставая улыбаться.

Этот парень определённо мне нравится. Сердце перестаёт отбивать чечётку. А Павлик, сцепив пальцами мою покрасневшую от холода руку в замок, погружает её в свой карман. Тепло. Хочется схватить его покрепче, но рука не слушается. Павлик направляется к выходу, увлекая меня за собой.

– Меня Павел зовут, – обращается он к моей подруге, цокающей каблуками рядом с нами. – С наступающим.

*****

В пекарне началась суета.

Кроме всех уже присутствующих в кафе, пришли продавец специй с рынка со своей супругой, Боря с женой и сыновьями, одинокая бабушка Валентина Григорьевна в нарядном цветастом платье и ещё несколько постоянных посетителей кафе. Пришли и Олег с Леной.

Сдвигались столы, раскладывались тарелки и приборы, расставлялись бокалы и салаты с закусками, которые принесла каждая семья, участвующая в этой новогодней вечеринке. Крутились кудри и красились губы, поправлялись воротники. На столе даже нарисовалась парочка горячих ароматных гусей и две запечённые курицы с золотистой корочкой, тарелки с салатами, горы мандаринов и бутылки игристого. Радостный галдёж не замолкал ни на секунду.

Митя вытирал каждую появившуюся на столах капельку и возбуждённо выравнивал столовые приборы.

Виктор, отец отошёл от шумной толпы, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Наша девочка появилась на свет! – прокричал он через минуту. – Вес 3100. Всё хорошо!

– О-о-о… Ура! Поздравляем! – ликовала толпа.

И прежде чем все ринулись его обнимать и ободряюще хлопать по спине, Виктор опустился на одно колено, поближе к дочке Кире и показал ей фотографию, которую ему только что прислала супруга. С экрана смартфона на них смотрела малышка, закутанная в пелёнку: краснощёкая, нахмуренная, курносая девочка с лёгким пушком на голове.

– Что??? – закричала Кира, скривив рот. Все притихли. – Это она?

– Да солнышко, это твоя сестрёнка. Просто ещё совсем маленькая, – откликнулся её папа.

– Почему она такая… такая… – Кирочка еле сдерживала слёзы. – Да если бы я знала, что она будет такой красивой, я бы её сразу полюбила! – и девочка, не в силах сдерживать свои эмоции, разрыдалась на плече у папы.

В то же время Олег подошёл к своей дочери Кате и протянул ей маленький блестящий свёрток с большим бантом.

– С Новым годом, дочка. Выглядишь просто великолепно!

Катя приняла подарок и стыдливо опустила подкрашенные ресницы.

– Спасибо, пап. Прости меня, пожалуйста. Я люблю тебя. И оказалось, тяжело делить тебя с кем-то ещё. Но я буду стараться быть мудрее. – Катя подняла взгляд на подругу отца, которая стояла у окна и беседовала с женой Бориса. – Она милая.

– Спасибо, котёнок. Мне очень хочется, чтобы вы подружились. Откроешь? – Олег указал на подарок. – Надеюсь, я не прогадал.

Катя аккуратно распаковала свёрток, извлекла из него белую пластиковую коробочку с беспроводными наушниками, и радостно запищала.

Художник увлёк Любу в безлюдный уголок зала. Он молча протянул ей конверт, в котором его бывшая супруга обнаружила путёвку в Прагу.

– Едрит твою налево! – У Любы перехватило дыхание. – Ну, Костик, ну даёшь! – Она выдохнула, держась за сердце. – Спасибо! А когда это? Ирка же как раз там. Скажет, что я её преследую! Так, а на кого я кафе оставлю… Путёвка на двоих? А кого я с собой возьму?

Художник потупил взгляд.

– С Новым годом, – чуть улыбнулся он.

– Да шучу я! – Люба расплылась в улыбке.

В то же время в кафе вошла та самая Ира с супругом.

– Ах, ты коза, – поприветствовала её хозяйка пекарни, а потом схватила бывшего супруга за грудки и смачно его поцеловала. А потом отпрянула, приглаживая прическу. – Только не вздумай мне опять там предложение сделать, а то соглашусь… Так, народ! – резко крикнула она, хлопнув в ладоши. – Хорош галдеть, 10 минут до Нового года! Занимаем места. Телевизор погромче, болтовню потише, ну, а мечты… мечты готовим помасштабнее!