Kitobni o'qish: «Перепутанные невесты. В жарких объятиях льда»
Перепутанные невесты. В жарких объятиях льда
В каждой семье есть свои традиции. В моей — раз в поколение отдавать старшую дочь таинственному посланнику. Девушка навсегда исчезает, а взамен род получает богатство и власть. Мою сестру тайно готовили к этой участи, но в этот раз всё пошло не по плану.
И вот я, Иви Майер, изгой благородного семейства и ведьма, которую боится сам бургомистр и обходят стороной горожане, вынуждена подчиниться чужой воле и отправиться в холодный незнакомый мир. Что ж, я как раз собиралась в отпуск. Сами напросились — пеняйте на себя!
Придётся угостить всех своим фирменным зельем из хаоса и вредных проделок. И первым в списке — принц загадочного мира, владеющий невероятной магией, и по совместительству харизматичный красавец с ледяными глазами и горячим сердцем. Ну что ж, ваше ледейшество, открывайте шкаф и двигайте своих скелетов в уголок, чтобы моим было где с комфортом разместиться.
Глава 1
Не знаю, что больше меня удивило, сам факт появления молодого бургомистра нашего городка на пороге моего скромного жилища ровно в полночь, или то, в каком виде он явился. Он был голый… вернее, в накинутом на совершенно обнаженное тело чёрном дорожном плаще. Я узнала его по голосу, когда он кричал и барабанил в дверь. Малкольм Торнтон ворвался ко мне, едва я открыла щеколду замка, влетел в комнату и, рванув к камину, присел на стул, зябко протягивая к огню ноги.
- Драконьи потроха, как холодно!
Мои брови удивленно поползли вверх. Н-да, вечер обещает быть томным.
- Конечно, если разгуливать в начале осени в таком виде по городу, можно не только ноги отморозить, — я многозначительно кивнула в его сторону, но Торнтон поплотнее закутался в плащ, ниже глаз и носа все было скрыто плотным шарфом.
- Ты должна мне помочь!
- Бордель за углом, вы дверью ошиблись, — зевнула я, поправляя на голове съехавший на бок ночной чепец.
- Эвелина Майер! Ты обязана меня спасти!
- Ничего я никому не обязана, — хмыкнула я, но потом смягчилась. — Ладно, говори уж. Если какая срамная болезнь на тебя напала, могу предложить настойку…
- Да как ты смеешь? Я верен своей дорогой супруге!
- Ну да, поэтому и сидишь голый посреди моей гостиной.
- Я ванну принимал… — обиженно буркнул бургомистр.
- Ну и… пока мылся, решил вдруг: «А почему бы не нанести визит вежливости мисс Майер?» Так, что ли? И прям как был, мокрый и в душистой пене, рванул ко мне, да?
- Эвелина, — в голосе послышались плаксивые нотки. — На тебя одна надежда, спасай!
Малькольм с рывком сорвал с головы капюшон и размотал шарф. Я отшатнулась, едва не уронив свечу.
- Святые угодники! Да у тебя…
У него была розовая борода. И не просто розовая. Она была цвета утренней зари, переливалась и искрилась, словно кто-то щедрой рукой сыпанул блесток. В свете огня это зрелище было одновременно завораживающим и пугающим.
- Не борода, а позор всего рода! — простонал бургомистр, с отчаянием глядя на меня. — Она еще и в полумраке светится! Жена с перепугу чуть в обморок не грохнулась!
Я, преодолев первоначальный шок, подошла ближе и прищурилась.
- Интересный фасон. Сразу видно модного щеголя. Так что случилось?
- Я купил эликсир! — выпалил он. — В столичной лавке алхимии, что на Серебряной улице. «Для густоты и блеска бороды», сказали! Стоил, между прочим, как полтора породистых скакуна! Я перед вечерней ванной намазался, как в инструкции велено, полежал в воде… и вышел таким!
Он трагическим жестом провел рукой по своей сияющей растительности.
- А завтра — прием у лорда-наместника! Самого! В честь открытия новой дороги! Я должен произнести речь, а я… я буду похож на…на…
Я не смогла сдержать хриплый смешок.
- Эвелина!
- Ладно, ладно, — вздохнула я, усаживаясь в кресло напротив. — Давай посмотрим на этот «эликсир».
Он сунул руку в складку плаща и извлек из изящный стеклянный флакон с остатками вязкой жидкости нежно-перламутрового цвета.
- Вот. На этикетке написано: «Гарантированно придает бороде мощь и блеск, достойные воина севера».
Я взяла флакон, поднесла к свету и понюхала. Пахло мятой, медвежьим салом и чем-то неуловимо знакомым.
- Так. «Мощь и блеск». Они, можно сказать, не соврали. Блеску — хоть отбавляй. Дай-ка подумать… — Я задумалась на мгновение, перебирая в памяти знания по алхимии. — Похоже, в твой «эликсир» добавили порошок из перетертых крыльев светлячков-альбиносов и, судя по стойкости цвета, чешуйки розового слизня. Сочетание, скажу я тебе, адское. Обычным отваром крапивы тут не отмоешь.
Лицо бургомистра вытянулось, став по цвету похожим на парное молоко, что создавало сюрреалистичный контраст с его сияющей бородой.
- То есть… безнадежно?
- В нашем ремесле, дорогой мой, ничего не бывает безнадежно, — пафосно провозгласила я, хотя сама в это не очень верила. — Просто… это будет стоить тебе о-о-очень дорого.
- Назови цену! — тут же воскликнул он, ухватившись за соломинку. — Только сделай что-нибудь!
Я медленно обвела взглядом свою скромную, слегка закопченную гостиную, мысленно прикидывая, во сколько мне обойдется новая крыша и щедрый запас дров на предстоящую зиму.
- Пятнадцать золотых крон. Авансом. Плюс ингредиенты. И мое молчание — в подарок, — вынесла я приговор.
- Как-то… дороговато, — он сглотнул.
- Есть и бесплатный вариант, — тут же нашлась я. — Просто сбрей её.
Он побледнел так, что стал напоминать свежевыпавший снег, но кивнул с видом обреченного мученика.
- По рукам.
Хм… Странно. Слишком уж быстро он согласился. Не продешевила ли я часом?
- Погоди-ка, — сузила я глаза. — Говори сразу, о чем умолчал.
- Но я уже всё…
- Сдается мне, господин Торнтон, вы чего-то не договариваете, — в моем голосе зазвенела сталь.
- Эх… Да я это… — он истерически взвизгнул. — Я уже сбривал её! А через пару минут она отросла еще гуще и стала ярче! Вот! Довольна?!
Ого. Вот почему он примчался ко мне среди ночи, словно угорелый. Точно, продешевила.
- Дам пятнадцать золотых! Только сделай это до рассвета!
- И еще разрекламируешь мою лавку на церемонии открытия дороги, — окончательно обнаглев, добавила я.
Малкольм еле слышно зарычал, будто загнанный зверь, но, скрепя сердце, кивнул.
Обрадованная легким — как мне казалось — заработком, я уже деловито ставила на очаг котелок, а бургомистр, сидя на полу у камина и уныло кутаясь в плед, тихо и жалобно хныкал. Мой кот, возмущенный наглостью молодого градоначальника, отобравшего у него самое теплое место, недовольно шипел из-под стола, явно вынашивая коварный план мести.
В этот момент снаружи раздался настойчивый стук в окно. Затем еще, и еще — словно кто-то торопливо барабанил по стеклу. Я отдернула потертую занавеску и распахнула створку, впуская в комнату взъерошенного ворона. Птица, тяжело дыша, уселась на спинку стула.
- Кар-р-р! Беда! Иви! Спасайся!
И тут я их услышала. Сначала — отдельные выкрики, но к ним тут же стали присоединяться другие голоса. Вскоре улицу заполнил гневный гул, из которого ясно доносились обрывки фраз: «Ведьма!», «Долой колдовство!» и оглушительное «Сжечь её!».
Я с раздражением вздохнула и бросила взгляд в окно. На улице, размахивая вилами и пылающими факелами, собралась толпа. Впереди всех, с лицом, искаженным праведным гневом, стоял полноватый невысокий мужчина в фартуке, запачканном мукой.
- Это же мельник Пенхерст, — обреченно прошептал бургомистр, подобравшись ко мне на карачках, дабы не быть увиденным. — Что ему нужно?
- Судя по всему, поджарить меня на углях, — философски заметила я.
В этот момент дверь содрогнулась от мощного удара.
- Ведьма Майер! Выходи, нечистая сила! Ответь за свое черное дело!
- Какое еще дело? — прошипел Малкольм. — Что ты натворила?
- Да ничего я не творила! Сегодня то уж точно…
Дверь затрещала, и тяжелый засов дрогнул. Я поняла, что долго они не продержатся.
- Ладно, — резко сказала я. — Сиди тут тихо и не высовывайся. Буду вести переговоры.
Я распахнула дверь как раз в тот момент, когда мельник заносил для нового удара здоровенное полено. Он замер, увидев меня. Толпа притихла на мгновение, завороженная моим появлением. Я стояла на пороге в ночной сорочке и чепце, с руками в зеленоватых пятнах от готовящегося зелья и с самым невозмутимым выражением лица.
- Ну и? — холодно произнесла я.
- Здрас-сте, — пролепетал мельник, вмиг растеряв свой боевой пыл и смущенно потупив взгляд, будто школьник, пойманный на шалости.
- И вам захворать, — вежливо кивнула я, будто мы столкнулись на рынке в обычный будний день.
- Да чего вы стоите! — взревел местный цирюльник, он же — лекарь, вскидывая пылающий факел. — Хватайте ее и на площадь! Жечь будем!
Толпа, получив столь красноречивый призыв, снова загудела.
- Понимаете, я сейчас слегка занята, — парировала я, опершись о косяк. — Работа у меня…кипит. Может, перенесем мероприятие на завтра? Скажем, после обеда? У меня как раз окно в расписании образуется.
- Злыми делами промышляешь? С демоническими тварями прелюбодействуешь? Ведьма! — не унимался цирюльник.
«Демоническая тварь» за моей спиной испуганно охнула. Я сделала шаг назад и носком домашнего тапочка притворила дверь, наглухо отрезав бургомистру путь к бегству.
- Давайте ближе к делу, господа. Я реально занята, и, если мой прибыльный клиент сорвется, боюсь, прокляну я вас всех так, что потомки до седьмого колена вздрагивать будут.
- Вот! Сама призналась, что прокляла младенца! — пронеслось по толпе.
- Чего? — мои брови поползли к волосам. — Ну вы, дорогие соседи, это сильно загнули.
- Дочку мою! Невинное дитя не пожалела! — всхлипнул мельник. — Жена сегодня родила… девочку, прехорошенькую! Вылитая я! — рявкнул он с внезапной гордостью.
Я невольно поморщилась. Но, как говорится, о вкусах не спорят.
- Захворал ребенок? — деловито осведомилась я. — Давайте я осмотрю, жалко же дитя.
- Я уж осмотрел! — фыркнул цирюльник, надуваясь от важности. — Мой вердикт — дитя проклято!
- А я-то тут при чем?
- Ты единственная ведьма в округе!
- Я не то чтобы ведьма, а скорее предприниматель. Целебные эликсиры, мази, консультации… — начала я, но меня грубо перебили.
- Да чего вы с ней болтаете! Вяжите гадину и на площадь! Жечь!
Прелесть какая, ну вы только посмотрите на него.
- Я это… сейчас только коту инструкцию оставлю, как утром завтрак разогреть, и сразу к вашим услугам! — пообещала я. — Балованный он у меня, мужчина же, хоть и кошачьей породы. Ничего сам делать не умеет. Для красоты держу.
Не дав толпе опомниться, я юркнула в дом, метнулась к заветному ящику с особыми эликсирами, отперла его и извлекла один особенно увесистый флакон.
Бургомистр съежился у очага, сидя в обнимку с моим котом.
- Я, если что… это… котика приючу, —пообещал Торнтон, глядя на меня испуганными глазами.
- Ага, размечтался, — фыркнула я, суя ему в руки ложку. — Зелье помешивай. Я через три минуты вернусь.
Дверь содрогалась от новых ударов. Хлипкая, из дешевой сосны, она уже трещала по швам. Совсем мне ее всю покоцали.
Ну держитесь, разозлили!
Я вышла на порог, медленно и мстительно сощурилась, обводя взором разъяренную толпу. Мой взгляд выцепил главного зазывалу — цирюльника, и я изящно поманила его пальцем.
- Ну что, храбрые? Кто первый? — вкрадчиво поинтересовалась я. — Подходи, не стесняйся.
Толпа тактично замолчала. Мужество, подогретое коллективным гневом, начало стремительно испаряться под холодным дождем сомнений. И в этот момент ряды горожан расступились, пропуская мощную фигуру. Это был Маркус, старший сын кузнеца. Мускулы играли на его руках, а в сильной ладони он небрежно покачивал ручной молот, с которым обычно управлялся у наковальни.
- А что тут у вас происходит? — его бас без труда перекрыл гул толпы.
- Вечерок выдался жарким, — поздоровалась я.
- Да уж вижу, — кивнул он, его взгляд скользнул по моему лицу, а затем оценивающе — по собравшимся. — Помощь моя нужна?
- Нет, спасибо, — махнула я рукой. — Сама справлюсь. Делов-то — на три минуты.
Маркус хохотнул — густой, раскатистый смех, от которого у некоторых в толпе задрожали колени.
- Да я не про тебя, Иви. Я про них, — он указал молотом в сторону горожан. — А то опять, как в прошлый раз, придется покалеченных по домам разносить. Я завтра с утра в столицу собирался, некогда будет.
По толпе прошел нервный шепоток. Тут же послышались робкие голоса: «Да чего мы тут стоим...», «Завтра рано вставать...», «Пошумели и хватит...». Народ заволновался, готовый вот-вот дрогнуть.
- Да кого вы боитесь?! — внезапно взревел цирюльник, чье терпение лопнуло. — Тощей девчонки?!
Это оказалось фатальной ошибкой. Смертник рванул ко мне, занося факел.
Я даже с места не сдвинулась. Одним плавным движением я плеснула ему навстречу содержимое флакона. Прозрачная жидкость брызнула на кожу, и по ней пробежали синеватые искры.
- А-А-А-А! — его вопль внезапно оборвался, превратившись в нечленораздельный, горловой клекот.
Раздался негромкий хлопок, и клубы едкого дыма окутали его фигуру. Когда дым рассеялся, на месте мужичка стояло нечто... пернатое. Его лысая макушка украсилась алым, мясистым гребнем, а нос вытянулся в острый, костяной клюв. Он тыкал себя в грудь обросшими белыми перышками руками и непрестанно, с надрывом кричал: — Ко-ко-ко-ку-ка-реку!
Наступила зловещая тишина, которую нарушал только его панический петушиный крик.
А потом толпу словно ветром сдуло. Люди разбегались так стремительно, что казалось, они растворялись в полуночном сумраке. Через мгновение на пустынной улице остались лишь мы с Маркусом, смущенный Пенхерст, да безутешно кукарекавший петух-цирюльник.
Маркус усмехнулся, перекинул молот на плечо.
- Всего три минуты, говорила? — уточнил он.
- Я же обещала, — пожала я плечами, с удовлетворением глядя на пустующую улицу. — Точно по расписанию.
На мое плечо с легким шуршанием крыльев опустился ворон. Он деловито клювом поправил выбившуюся прядь моих каштановых волос из-под батистового чепца с кружевами.
- А ты что стоишь, оперенья ждешь? — каркнул он, уставившись на трясущегося мельника. Толстяк все еще стоял на месте, сжимая в дрожащих руках потухший факел.
- Доченьку мою расколдуешь, а? — жалобно выдохнул он, глядя на меня умоляющими глазами. — Заплачу сколько скажешь. Всю жизнь копил!
- Я детей не проклинаю, — устало пробормотала я, потирая переносицу. — Что стряслось-то? Говори уже.
- Да вот она, моя сладусенька… такая прехорошенькая родилась, а на пальчиках… перепонки, — всхлипнул мельник, размазывая слезы по щекам. — И за ушками, с краю, тоже, будто жабуля речная. Расколдуй, а?
Я вздохнула, представляя, сколько же возни предстоит.
- Ладно, — сдалась я. — Жди здесь. Глянем мы на твою дочурку. А ты, — я повернулась к петуху, который все еще нервно теребил рукой свой алый гребень, — пернатый, давай, шагай домой. К утру чары спадут. Но если еще раз сюда явишься… — я прищурилась, — …сделаю так, что ты яйца высиживать будешь. Вечно!
Цирюльник, издав пронзительный, полный ужаса клекот, припустился бежать, так что только пятки сверкали в ночи.
Я зашла в дом, где у очага все так же жался к коту перепуганный бургомистр.
- Марш за ширму! — скомандовала я, снимая с огня котелок и переливая зелье в глиняный кувшин. — Намажь этим все, что розовое и блестит. Сиди и жди.
Сунув кувшин в его похолодевшие руки, я повернулась к ворону.
- Следи за процессом. Если оттуда послышится хоть один стон или попытка сбежать — клюй нещадно.
Затем я быстро переоделась в более приличный для прогулок наряд, накинула темный, просторный плащ с глубоким капюшоном и взяла с полки небольшой флакон с чистой речной водой, настоянной на лунном свете. На шею я накинула амулет — выточенный из мореного дуба клык лесного духа, испещренный рунами забвения и защиты. На его вершине был закреплен небольшой, но совершенный опал, в глубине которого пульсировал холодный, обманчивый свет, способный окутать носителя иллюзией невидимости или исказить его черты для чужих глаз.
Готово. Я вышла к Пенхерсту, все еще стоявшему посреди пустой улицы.
- Ну что, поведешь меня к своей жабуле… прости, к дочурке? Или будем тут до утра стоять?
- Идем…те, вот, сюда, рядом, совсем близко… — суетился Пенхерст, мелкими шажками семеня рядом, в то время как я решительно шагала по булыжной мостовой, с каждым вздохом ощущая, как нарастает тяжесть дурного предчувствия.
- Ты… вы же поможете? Да? — снова, уже в который раз, с дрожью в голосе спросил он, и в его глазах заплясали отблески уличного газового фонаря.
- Угу, — буркнула я, кутаясь в плащ. Холодный опал амулета будто впивался в кожу, словно крохотная льдинка. Внутри все сжималось от знакомого, противного чувства — того самого, что неизменно предвещало грандиозный переполох. Только вот вряд ли это связано с мельником и его малышкой, скорее меня ожидало что-то другое, и эта неизвестность…нет, не пугала меня, скорее раздражала.
- Вот! Уже пришли! — облегченно выдохнул толстяк, указывая на свой дом.
В прихожей нас встретила встревоженная свекровь и проводила в спальню.
Картина, представшая моим глазам, была далека от ожидаемой. На широкой кровати, обложенная подушками, полулежала та самая красавица-жена мельника, о которой в городе ходили слухи один чудеснее другого. Городские кумушки шептались, будто Пенхерст заложил мельницу, чтобы приворожить девицу. Никто не верил, что такая красотка вышла замуж по любви за хоть и зажиточного, но все же недотепу толстяка.
Сейчас же миссис Пентхерст, румяная и полная сил, с аппетитом уплетала пирожок с мясом. Увидев нас, она ахнула, отодвинула тарелку и рухнула на подушки, изображая предсмертную слабость.
Я молча подошла к резной люльке. Младенец и впрямь был прехорошеньким — пухлые щечки, темные ресницы, будто бархатные. И тончайшие, словно паутинка, перепонки между миниатюрными пальчиками. Я провела подушечкой пальца по крошечной ладошке, затем медленно подняла взгляд на молодую мать.
- Ну что, — тихо спросила я. — Сама расскажешь, или мне придется устраивать представление?
Девица залилась показными, обильными слезами.
- Что вы! Я ничего не знаю! Дитя проклято… это все она, ведьма! — ее палец дрожа уставился на меня.
Мельник забеспокоился, залепетал что-то утешительное. Я же, не отводя взгляда от «несчастной», жестом выпроводила его за дверь. Когда щелкнул замок, я скрестила руки на груди.
- Последний шанс. Будешь признаваться?
- Ты ничего не докажешь! — прошипела она, и в ее глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул настоящий, яростный огонь.
В ответ я лишь усмехнулась и достала из складок платья небольшой флакон с водой, отливавшей серебром лунного света. Не дав ей опомниться, я плеснула жидкость ей на ноги.
Воздух задрожал, зазвенел, словно натянутая струна. Сорочка на девушке натянулась, затрещали швы, и из-под белоснежной ткани явилось нечто удивительное — великолепный, переливающийся перламутром с изумрудной чешуей, мощный русалочий хвост.
Притворство разом испарилось. Девушка забилась в настоящей, горькой истерике.
- Только… только мужу не говори! — взмолилась она, захлебываясь слезами. — Умоляю!
- А ты что, собиралась вечно прикидываться человеком? — устало спросила я.
- Я хотела… я думала, смогу скрыть, — прошептала она, отчаянно глотая воздух. — Ты же знаешь, что люди творят с теми, кто на них не похож.
Я молча кивнула. Знала.
- Скажи честно, — тихо спросила я, — почему выбрала именно его? Пенхерст, конечно, не бедняк, но… не бравый генерал, да и не первый красавец в округе. Могла бы пристроиться получше, раз уж решила прикинуться человеком.
Девушка смахнула с ресниц остатки слез и слабо улыбнулась.
- Он… он готовит невероятно вкусно. А его пироги с мясом и диким луком… — она чуть не расплакалась снова, но все же взяла себя в руки. — А еще он добрый. Искренне добрый. А я… я так устала от вечного холода, от темноты глубоких вод. Я хотела тепла, уюта, простой человеческой жизни. Как все.
- Но у тебя не получится «как все», — мягко, но твердо заметила я. — Ты свою дочку видела? Она — часть тебя.
- Пусть уж лучше думают, что ее прокляли, — с горькой решимостью прошептала молодая мать. — Проклятие можно снять. А если узнают, что она русалка… она навсегда останется изгоем. Я не хочу для нее такой доли.
Мне стало до боли ее жаль. Этот страх быть не таким, как все, был мне слишком хорошо знаком. Я вздохнула, сняла с шеи амулет с опалом. Холодный камень замер у меня в ладони, а затем наполнился мягким, мерцающим светом. Я нашептала древние слова, проводя амулетом над спящей малышкой. Легкая, едва заметная дымка окутала ребенка и растворилась.
- Готово, — сказала я, возвращая амулет на место. — Морок скроет ее особенности до совершеннолетия. Перепонки будут невидимы. А там… пусть сама решает, кем хочет быть. Среди лицемерных людей или в прохладных глубинах, где честность ценится выше притворства.
Я помогла высушить мокрый хвост, и вскоре к красивой обманщице вновь вернулся человеческий облик.
Молодая мать смотрела на меня с безграничной благодарностью.
- Прости меня… — выдохнула она. — И спасибо. Я никогда…
- Ладно уж, - отмахнулась я.- Давай уже пускать твоего благоверного, а то он там поди в обморок грохнулся от беспокойства.
Я отперла дверь и впустила хозяина дома.
- Ну что? — выпалил он, с надеждой глядя то на меня, то на жену, которая уже снова повеселела.
- Проклятие снято, — торжественно объявила я. — Но оно может вернуться, если в вашем доме не будет царить любовь и согласие. Запомните это.
Счастливый отец не стал вдаваться в подробности. Он с громким возгласом кинулся обнимать жену, а затем, развернувшись, чуть не задушил в объятиях меня. Через мгновение он сунул мне в руки теплый, завернутый в полотенце пирог, от которого вкусно пахло специями, и тяжелый, туго набитый монетами кошель.
Довольная исходом дела, я покинула гостеприимный дом мельника. Я шла, наслаждаясь чистым прохладным воздухом. Ночь была удивительно тихой, на бархатном небе горели бесчисленные звезды, а из моих рук исходил божественный аромат свежей выпечки, способный пробудить мертвого. Я уже строила радужные планы, как потрачу нежданно свалившееся золото, и мысленно предвкушала поздний ужин, который, конечно, придется поделить с котом. Этот пушистый пройдоха непременно отожмет самый сочный кусок… как всегда, пока я буду накрывать на стол.
Внезапно благословенную тишину разорвали чьи-то тяжелые, торопливые шаги. Прямо за мной.
Я замерла, насторожившись. Шаги приближались. Быстро. Сердце екнуло. Без лишних раздумий я ловко нырнула в густые кусты у обочины, бережно поставив драгоценный пирог на мягкую траву. Нащупав в темноте увесистый булыжник, сжала его в руке, оценивая вес. Идеально. Сделав глубокий вдох, я резко выпрыгнула из укрытия, занося свое импровизированное оружие.
- ВОТ ТЕБЕ, ПОГАНЫЙ…!
Мой боевой клич потонул в протяжном, перепуганном визге:
- А-А-А-А-А!
И почти сразу же мой собственный:
- А-а-а-а!
