Kitobni o'qish: «На передней линии обороны. Начальник внешней разведки ГДР вспоминает»

Name: На передней линии обороны. Начальник внешней разведки ГДР вспоминает
Author: Вернер Гроссманн
ISBN: 978-5-00222-152-3

Вернер Гроссманн

Shrift:

От автора

Когда в декабре 2000 года я закончил написание этой книги, а в феврале 2001 года состоялась ее презентация в г. Берлине, я стоял на пороге своего 73‐летия. Причем 38 лет, больше половины прожитых лет, я отдал службе во внешней разведке – в Главном управлении «А»¹ Министерства госбезопасности ГДР.

От начала и до конца моей служебной деятельности рядом со мной всегда находились граждане Советского Союза. Для меня, как и для всех моих сослуживцев, они были представителями Великой страны, которая освободила нашу Родину от фашизма, наследниками знаменитой ЧК, успешными разведчиками, работавшими в разных странах мира. Я гордился тем, что вместе с советскими друзьями участвую в борьбе за сохранение мира на планете.

Я познакомился со многими советскими чекистами. Со многими мы тесно сотрудничали по работе, многие стали моими хорошими друзьями в жизни. К ним принадлежат генералы Шебаршин, Бобков, Шишкин, Новиков и многие другие, но прежде всего – это полковники Олег Герасимов и Володя Будахин, которые длительное время являлись офицерами связи, а также их жены – Инна и Катя.

Это были люди разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, уроженцы среднеазиатских, закавказских и прибалтийских республик. Перед нами всеми стояла политическая задача – принимать активное участие в защите социалистических стран от внешней угрозы, содействовать их экономическому и социальному развитию и увеличению благосостояния их граждан.

Эти 38 лет моей жизни – были годами холодной войны между двумя мировыми системами, которые обладали высокотехнологичным оружием. Это были годы, когда существовали ситуации возникновения опасности перерастания холодной войны в горячую, вплоть до применения ядерного оружия. Именно поэтому мы сообща отдавали все силы в борьбе за сохранение и укрепление мира на земле. Основная сложность в нашей работе заключалась в необходимости соблюдения строгих правил конспирации и обеспечении безопасности деятельности наших источников.

Между Главным управлением разведки МГБ ГДР и Первым Главным управлением КГБ СССР существовал регулярный обмен информацией, который существенно способствовал правильной оценке и анализу политического и военного положения в мире. К великому сожалению, данная информация не всегда правильно воспринималась и учитывалась политическим руководством наших стран.

Наше сотрудничество имело своей задачей достижение конкретных общих целей, но мы всегда с пониманием и уважением относились к позициям и возможностям друг друга. Тем не менее, мы сознавали, что нам отводится роль младшего партнера. За многие годы сотрудничества я неоднократно испытывал искреннюю радость за успехи нашей службы, достигнутые с помощью советских друзей. В знак признания я также награжден многими советскими орденами и медалями, а также другими знаками отличия. Моей жене и мне посчастливилось неоднократно бывать в вашей прекрасной стране, проводить отпуска в пансионатах и санаториях.

К сожалению, многие наши сотрудники и я пережили чувство глубокого разочарования, не получив никакой поддержки, особенно в последний период существования нашей службы в 1989–1990 годах, когда мы очень в ней нуждались и ожидали ее. Сегодня я знаю, что многие наши бывшие советские боевые друзья испытывают те же чувства.

С сожалением и горечью я и мои друзья воспринимаем тот факт, что государственное и политическое руководство Советского Союза, за исключением прежнего Председателя КГБ Крючкова В.А., не предприняло никаких усилий при переговорах с Правительством ФРГ, чтобы защитить наших кадровых сотрудников и разведчиков от уголовного преследования.

Разведчики, чьи достижения во времена холодной войны играли огромную роль для развития политической, военной, экономической и научной мощи СССР, после объединения Германии были приговорены к длительным срокам заключения и крупным денежным штрафам. Но чего можно было ожидать от таких людей, как Горбачев, Шеварднадзе и их приспешников, которые ради собственного благополучия и за объятия Запада предали собственный народ, своих бывших товарищей и боевых соратников из ГДР.

И тем значимее было прочитать в книге Крючкова В.А. «Личное дело» о высокой оценке нашей работы по обеспечению безопасности СССР и других стран социалистического содружества и сохранению мира на планете. Он пишет:

«Это находило выражение в том огромном вкладе, который наши боевые друзья – разведчики ГДР вносили в укрепление Советского государства, в развитие его экономики, науки и обороноспособности.

Целые отрасли промышленности, науки получили у нас развитие в значительной мере благодаря усилиям немецких друзей по линии разведки. Материалы по фундаментальным исследованиям, новейшим технологиям, технические образцы передавались нам безвозмездно в рамках сотрудничества. За десятки лет сотрудничества, если это можно перевести в денежное измерение, мы получили от друзей ценностей на десятки миллиардов долларов.

От друзей поступала политическая информация. Она учитывалась при разработке важных политических мероприятий, в том числе упреждающего характера.

Они оказывали нам бесценную помощь в обеспечении безопасности советских учреждений и граждан за рубежом. Помогали предупреждать нападения, похищения людей, провокации. Мы тоже не оставались в долгу, старались помогать со своей стороны, и все-таки надо признать, что разведка ГДР делала для нас куда больше».

Для меня и некоторых моих сослуживцев явилось особенным событие, когда по случаю 90‐летия Ю.В. Андропова, Академией безопасности, обороны и правопорядка за заслуги и достижения в работе мы были награждены орденом, который носит имя этого великого государственного деятеля, человека, которого все мы очень уважаем. Это говорит о том, что мы и наша работа не забыты.

В моей книге я не стал упоминать о другом аспекте моей тесной связи с русским народом. Это касается родственных отношений. Сейчас я хотел бы об этом сказать. Я хотел подчеркнуть, что я и моя семья с большим уважением относимся к русским людям, которых мы очень любим, понимаем и ценим.

С 1970 года моя дочь училась пять лет в МГУ имени Ломоносова в Москве. Там она познакомилась со своим однокурсником, русским парнем, родители которого жили в Баку. Они полюбили друг друга и в 1973 году поженились. Для меня и моей жены свадебная церемония показалась чем-то необыкновенным и прекрасным. Незабываемым остался праздник в кругу родных и друзей.

Наш зять – любящий муж и отец, интеллигентный и трудолюбивый ученый, любимый всеми членами нашей семьи, за короткое время добился больших успехов. Он защитил докторскую диссертацию. В семье не было деления на немцев и русских, там царила атмосфера единства мыслей и поступков в личных и общественных делах.

Переезд нашего зятя в ГДР произошел после того, когда мне было отказано в просьбе помочь ему с пропиской в Москве. Планировалось, что дочь с мужем будут и дальше учиться и работать в Москве. Этого не произошло. Почему мне было отказано в просьбе, никто мне так и не сказал. Самым большим потрясением для зятя было то, что на его глазах был порван его комсомольский билет, потому что он женился на иностранке (не было сказано на гражданке ГДР) и уезжает жить в ГДР.

Этот неправедный поступок потряс нас, но мы покорились имеющимся тогда политическим обстоятельствам. В 1990 году дочь и зять оказались безработными и пытались выживать, открыв собственное дело. К сожалению, в 1992 году наш зять умер от инфаркта. Родители зятя, жившие в Баку, также умерли. Моя жена и я навещали их в Баку, они тоже были у нас в Берлине. Наша семья, в особенности наша дочь, поддерживает связи с братом нашего зятя, проживающим в Московской области. Он очень помог мне в подготовке издания данной книги, за что я очень благодарен ему и его семье.

С момента издания моей книги в 2001 году прошло уже несколько лет. Я по-новому взглянул на события тогдашнего времени в Советском Союзе, приобрел новые знания и нашел понимание по отношению к действиям тогдашних боевых друзей. Это нашло свое отражение в изменениях, которые имеют место в данном издании.

Я очень рад, что моя книга появится в России на русском языке.

Пролог
Оглядываясь на прожитое

31 марта 1990 года после 38 лет службы я покидаю Главное управление разведки, внешнюю разведслужбу ГДР, а вместе с ними и Ведомство национальной безопасности. В отделе кадров я быстро, но не безболезненно улаживаю все необходимые формальности.

Ровно в 61 год я заканчиваю свою профессиональную деятельность. Когда в 1986 году я стал руководителем Главного управления, я решил для себя, что пойду на пенсию в свой 65‐й день рождения. Более молодые сотрудники были бы тогда готовы и достаточно квалифицированы для того, чтобы стать достойной сменой. Только вот на самом деле все вышло иначе. Полон грусти, а также и гнева, в полной неизвестности я прощаюсь со всеми. Меня сопровождают вопросы о собственных успехах в жизни, раздумья о собственной ответственности, о вине и невиновности.

Пребывание в «должности» пенсионера для меня удручающе. Выработанный за долгое время ритм жизни нарушен, день проходит совсем иначе. Воспитанные привычки в один миг больше не важны, не хватает друзей и товарищей. Все, что я говорю и решаю, касается по большому счету только меня и моей семьи.

Когда я уехал в Берлин 1 апреля 1952 года и приступил к службе в институте научно-экономических исследований, мне только что исполнилось 23 года.

Все больше я размышляю над тем, откуда я, где мои корни.

Детство и юность

Я появился на свет в одно прекрасное воскресенье в Оберэбенхайте у Пирны в квартире моих бабушки и дедушки. Это было 9 марта 1929 года. В Европе царит лютый холод. В Германии 3,2 млн. безработных зарегистрированы как особо нуждающиеся в поддержке. Денег хватает только для 800 000 из них Моя мама, 2‐й ребенок в семье из 5, живет все еще у своих родителей. После 8 лет школы она работает домработницей у мясника в Пирне. Ее отец работает сортировщиком на ж/д в Пирне, а мама обеспечивает быт всей большой семье.

Мой отец самый старший из 5 детей, живет у своих родителей в Куннерсдорфе у Пирны. В поисках работы он, получивший образование плотника, путешествует по Германии и Австрии. Однако к моменту моего рождения он как раз снова дома. Будучи строителем, зимой он не работает и надеется на лето.

Сначала мои родители не оформляют своих отношений. Им не хватает денег на собственную квартиру и обеспечение жизни. Только в 1934‐м они строят маленький домик с подвалом на участке своих родителей. Дом моих родителей состоит из кухни-столовой и одной комнаты. В маленьком сарае сложены дрова, которые собираются летом.

На Пасху 1935‐м я иду в школу. В Эбенхайте у Пирны преподают два учителя в двух классах детям из трех деревень. Малыши с 1 по 4 год обучения учатся в одном помещении, старшие, с 5 по 8 класс, в другом. Девочки и мальчики вместе.

В конце 30‐х годов в вечерних разговорах бабушки и дедушки, родителей и их братьев и сестер я постоянно слышу слово война. Слухи расползаются по стране. Люди, живущие вблизи границы с Чехословакией, боятся оказаться между двумя фронтами. Они опасаются разливов открытых водохранилищ на верхней и нижней Эльбе, а также горящей нефти на реке. Паника взрослых способствует появлению ужасных видений в моих детских фантазия.

Страхи приграничного населения исчезают, когда 1 октября 1938 года вермахт оккупирует Судеты и в марте 1939 году вступает в Прагу, Гитлер провозглашает имперский протекторат Богемии и Моравии. Мы, дети, чувствуем толь ко лишь ужас взрослых перед будущим, незнание, что ждет каждого, страх мамы, что отец должен стать солдатом. Многие выжидают, покоряются неизбежному, чувствуют себя бессильными. Все надеются, что хуже уже не будет.

После нападения немцев на Польшу в сентябре 1939 года ситуация в нашей деревне полностью меняется. Первые мужчины должны идти на войну. Семьи держатся только на женщинах. Весной 1941‐го мой отец становится солдатом. Мы получаем полевые письма из оккупированной Польши.

Моя жизнь тоже меняется. Мой учитель рекомендует моим родителям отправить меня с Пасхи 1940 года в государственную среднюю школу для мальчиков в Пирне. Мама и папа усматривают в этом для меня шанс позже вырваться из жалких условий существования. Но моего самосознания не хватает, чтобы радоваться этому. В результате своего воспитания и ограниченного пространства, в котором я расту, я не готов к тому, чтобы утвердиться в другом месте. Для нас, деревенских, в городе живут лучше и выше по статусу. Мои родители колеблются. Мой учитель их все-таки убеждает.

На Пасху 1942‐го для меня начинаются занятия для мальчиков в средней школе в Пирне. Из первых 3 классов я единственный из семьи рабочих, да еще из деревни. Почти все мои новые школьные товарищи из городского среднего слоя. Они производят на меня впечатление самоуверенных и ловких. У каждого есть велосипед, а в карманах звенит мелочь. Мальчишки из моего класса не боятся прикасаться ко мне и не ограничивают себя в общении со мной. Но они не понимают моей замкнутости. Когда они идут в единственное в городе итальянское кафе-мороженое, я остаюсь снаружи. Мне не хватает требуемой мелочи.

Занятия доставляют мне много сложностей. Я никогда не пойму, почему должен учить латинский. Этот предмет становится моим кошмаром. Мой первый классный руководитель очень старается мне помочь. И хотя я послушный, я, наверно, чересчур спокоен и сверх меры замкнут. Это заметно уже по первым отметкам. Мое нежелание учиться становится все больше.

22 июня 1941 года гитлеровский вермахт нападает на Советский Союз. Моя мама говорит: «Это разобьет Гитлеру затылок». Страх потерять своего мужа ее больше не покидает, и она постоянно надеется на прекращение убийств.

Я радуюсь, если моих успехов в школе достаточно для перевода в следующий класс. Моя мама этого абсолютно не понимает. От ее слез мне очень больно. Я все больше активен в спорте и в службе в Югендфольк. Другие мальчишки уважают меня как лучшего гандболиста школы. Мое самосознание растет, я хочу стать твердым как сталь Круппа, быстрым как борзые, жестким как подошва.

Я не осознаю этого, но моя мама очень чутко на меня влияет. Ее честная манера любить и уважать людей, помогать другим, жить прилежно и ответственно незаметно озаряет мое поведение.

Во время своего отпуска мой отец также заставляет меня задуматься. Он рассказывает об избиениях немцев во время Варшавского восстания, о которых он слышал. В кругу семьи, друзей и знакомых растет количество сообщений об убитых и тяжело раненных. В непосредственной близи от места нашего проживания, в Зонненштайне в Пирне, мы наблюдаем автобусы с завешанными окнами. Слухи становятся фактами: они едут в крематорий лечебницы для умственно отсталых людей. Там сжигают жертв эвтаназии.

Когда рожденные в 1927–1928 годах ученики покидают школу и призываются солдатами или помощниками зенитчиков, нам нетрудно догадаться, что скоро и нам предстоит то же самое. Желания учиться у нас вообще больше нет. Скоро приходят первые сообщения о первых погибших школьных товарищах. Военный церемониал в школе в Пирне явно показывает нам нашу дилемму: в школу мы больше не хотим, а фронта боимся. 14 февраля 1945 года на кладбище Пирны падают несколько бомб. Мама, которая там работает, остается невредимой. Позже мы узнаем, что эти воздушные мины предназначались Дрездену.

Уроженцев 1929 года учителя в марте 1945‐го провожают из школы. Мы попадаем в военно-оздоровительный лагерь Альтенберга в Эрцгебирге. Футболисты известного дрезденского спортивного клуба DSC, служащие там унтер-офицерами и одновременно тренирующиеся, обучают за каждый учебный курс больше сотни молодых парней. Большинство хотят только одного – невредимыми пережить последние дни войны и в добром здравии вернуться домой.

В середине апреля 1945 американские войска продвигаются на территорию Чехословакии. В скором времени они уже стоят перед стенами Хемнитца. Во время одной из утренних поверок должны вызваться добровольцы для защиты Альтенберг. Потому добровольцы, что не каждый парень в лагере имеет оружие. Те, которые не желают, рассматриваются как трусы, но им разрешается поехать домой. Я уже знал об этом, так как во время караула подслушал с несколькими друзьями разговор командиров. Итак, мы идем на утреннюю поверку уже подготовленными и, конечно же, не идем в добровольцы.

Сразу после поверки мы пакуем наши вещи и едем по узкоколейке, так называется узкоколейная железная дорога Альтенберг-Дона, до конечной остановки и потом небольшой отрезок по государственной ж/д до Пирны. Меня обнимает счастливая мама. Мы собираемся вместе дома ждать окончания войны. Уже на следующий день перед дверью стоит руководитель местной группы СА. Он приказывает, чтобы я зарегистрировался в народных штурмовиках в школе Адольфа Гитлера. Мое штурмовое объединение расквартировали в одной из школ в Пирна-Роттвендорф. Один из старых унтер-офицеров посылает нас небольшими группами строить окопы вокруг Пирны. Наряду с этим мы учимся обращаться с оружием. В этот раз каждый получает стрелковые боеприпасы.

Когда мы ждем наступающие советские войска, мы попадаем под огонь гранатомета. Моему лучшему другу отрывает обе голени. Он истекает кровью в коляске мотоцикла, который должен был доставить его к доктору. Я хочу только одного – прочь отсюда.

Наш унтер-офицер, с которым мы, четверо юношей, выкапываем окопы на западной окраине Пирны, просто посылает нас домой. Он тоже хочет быть со своей живущей неподалеку семьей. Мы договариваемся, что каждый из нас может прийти к другому, если вдруг дома у кого-то из нас небезопасно. Я бросаю свое оружие в речушку Готтлеуба, снимаю в нашей квартире форму и закапываю ее в лесу.

Аэрофотосъемка последствий американской бомбардировки Пирны 19 апреля 1945 г. Видны разрушенный мост через Эльбу и горящий вокзал

Моя мама опасается, что за мной кто-нибудь наблюдал, и отправляет меня к бабушке и дедушке в Оберэбенхайт. Я еду туда на дребезжащем велосипеде. Едва прибыв, там в крестьянских дворах гнездятся обращенные в бегство эсэсовцы. Я еду в Гуннерсдорф у Кенигштайна к родителям моего товарища. Там я остаюсь в течение трех дней. Когда я слышу о безоговорочной капитуляции, я еду домой части, как в принципе, и в ближайших окрестностях. Первое время боевые объединения лишь проезжают по местности. Они маршируют назад, в направлении Востока. Кроликов, петухов, уток, часы и велосипеды они берут с собой. Позже останавливаются элитные подразделения, солдаты очень дисциплинированны. Офицеры располагаются в квартирах, чьи жильцы ищут приюта у других семей. По истечении короткого времени совместная жизнь нормализуется. Советская Армия создает в Пирне комендатуру, солдаты расселяются в казармах.

Наш дом, как и другие дома и квартиры, остается невредимым. Только вот начинается охота на продукты питания. Голод подгоняет нас. В Эбенхайте, где живут мои бабушка и дедушка, я работаю с раннего лета до самой осени у крестьян за несколько грошей почасовой оплаты, но зато получаю достаточно продуктов питания.

Осенью 1945‐го вновь открываются школы. Неохотно я беру книги и вновь становлюсь учеником. Я чувствую себя уже слишком взрослым, зубрить у меня нет никакого желания. Между тем мой отец снова дома. У него тяжелое желудочное заболевание. В Польше он попал в советский плен и из-за своей болезни был скоро отпущен. Мы часто сидим вместе и дискутируем о будущем, о том, что необходимо. Я хочу начать что-то новое. Он одобряет мое желание и говорит: «В стране много руин, будут нужны каменщики». В декабре 1945 года школьная дверь окончательно захлопывается за мной. Я хочу основательно поменять свою жизнь.

На стройке

На следующий день после наступления нового 1946 года я надеваю белый костюм каменщика, закидываю рюкзак на плечи и отправляюсь вместе с отцом в строительную фирму Ульбрих в Пирне. Это мой первый день в качестве ученика каменщика. Мой отец работал там еще до войны. После его возвращения мастер сразу же восстановил его на работе. Он принадлежит к так называемым кадровым рабочим, которые уже долгое время хранят фирме верность. Тем временем я учусь обращаться с мастерком и известью, с теркой и штукатурным раствором. Моего отца уважают в кругу его коллег. В скором времени его выбирают в члены производственного совета.

Моя цель достаточно ясна. Сначала я хотел стать подмастерьем, потом как-нибудь получить аттестат об окончании средней школы и потом поступить в ВУЗ. Я уже представляю себя строительным инженером или архитектором. Ремесло дается мне легко и доставляет радость. Через некоторое время подмастерья признают во мне своего товарища. У них я учусь, как выложить вертикально стену, как квалифицированно вывести угол и как чисто положить оконную перемычку из раствора. Настроение разлома в стране захватывает и меня. Война пережита, повсеместно я слышу клятву от родственников и знакомых, от коллег и друзей: «Лучше всю жизнь есть сухой хлеб, чем снова вступить в войну». КПГ делает из этой мысли удобный для себя лозунг: «Нет фашизму нет войне». Он задевает людей за живое, хотя для многих 8 мая 1945 года мир, в переносном смысле, рухнул. Без какого-либо ориентира они прежде всего обеспечивали свое ежедневное выживание. Все-таки необходимо сначала привести новый мир в порядок.

Мой интерес к политике взрастает. Я замечаю, что отец моей мамы социал-демократ, а семья моего отца – коммунисты. Эти различные направления присутствуют в виде разных вещей во многих семьях. В расположенных одна на другой деревнях здесь больше социал-демократов, а там – больше красных.

В нашей деревне на меня влияют коммунисты, которые знают моего отца. Когда он возвращается из военного плена, это влияние увеличивается. Деревенские жители избирают моего отца в первое представительство общины. Я присутствую при многих разговорах. 1 марта 1946 я становлюсь членом КПГ. Меня абсолютно устраивает, что КПГ и СПГ объединяются. И мой отец тоже.

10 апреля 1946 года я вступаю в только что образованный ССНМ. Будучи самым младшим в местной группе СЕПГ я должен создать группу ССНМ. Это мне быстро удается, так как в нашей маленькой деревне и в пограничной Пирнской местности мало что происходит. Молодые люди снова хотят предпринимать что-либо вместе, танцевать или просто вместе сидеть. Но у нас есть также и политические амбиции. 30 июня в Саксонии проводится референдум. Люди должны решить, должны ли быть экспроприированы большие заводы у национал-социалистов и военных преступников. Опросить людей в Саксонии имеет смысл так как они являются пробным камнем для всей Восточной зоны. 40 % промышленного потенциала Востока сконцентрировано здесь. Рассчитывают также на то, что об успехе лучше всего может позаботиться сильнейшая организация СЕПГ в оккупированной Советским Союзом зоне. В наших деревнях очень легко агитировать за это. Всем жутко надоела война, а богатые люди здесь не живут. Нет ни одного представителя молодежи между 14 и 18 годами, который бы нас не поддерживал, независимо от того, кто его родители, рабочие или крестьяне или занимаются промыслом. Мы мастерим транспаранты и рисуем плакаты. Когда 77,62 % избирателей Саксонии голосуют за экспроприацию, это и наш успех тоже. Когда открытые представления вновь разрешают, наша организация ССНМ ставит театральные постановки, строит кулисы и устраивает для жителей местечка «яркие вечера». С нашей программой мы странствуем по земле. На деньги с входных билетов мы покупаем материал, что смастерить игрушки и одежду для детей из бедствующих семей.

Каждую программу должен одобрить офицер культуры из советской комендатуры в Пирне. Он германист и разбирается в немецкой литературе, истории и искусстве лучше, чем я, неудавшийся абитуриент. Наши с ним разговоры для меня служат уроками.

Меня озадачивает, что он запрещает определенные вещи в программе. Когда мы хотим петь песню «Мысли свободны», он беспощадно это вычеркивает. Я слушаю долгий доклад о свободе и необходимости. Он заканчивает тем, что можно бы не делать и соответственно думать, что хотелось бы. До конца я это так и не понял и еще долго размышлял об этом. Появляются первые переводы советских книг. Они представляют собой сброшюрованные тома, которые переходят из рук в руки. Я читаю «Поднятую целину» Михаила Шолохова и «Мои университеты» Максима Горького. Меня сильно впечатляет Павел Корчагин, герой книги «Как закалялась сталь» Николая Островского. Я даже хочу походить на этого молодого коммуниста. Мы долго обсуждаем фильм Вольфганга Штаудте «Убийцы среди нас». Старшие, те, которые, как мой отец, были долго на войне, и мы, молодежь, которые видели ее лишь в народном штурме в качестве помощников зенитчиков, чувствуем себя задетыми. Вопреки всей культуре и политике у нас постоянно урчит в животе. Мы постоянно пребываем в поиске съестного и отапливаемого. Продуктовые карточки на предстоящую неделю очень быстро заканчиваются. Во время сбора урожая мы идем на поле и собираем колосья и картофель. Мы молем зерна, мама готовит из этого суп, картофелем мы делимся с 10 кроликами, которые когда-нибудь закончат свою жизнь на сковородке.

Брикетов и дров мы почти не получаем. В выходные дни мы собираем в лесах ягоды и грибы или выкорчевываем корневища. Обливаясь потом, мы выкапываем пни вместе с корнями из земли и перевозим громоздкие грузы в тележках домой. Там мы измельчаем их клинами, кувалдами и топором. Иногда отец приносит полный рюкзак древесных отходов со стройки, а однажды мы идем в близлежащий лес и тайно валим одно из государственных деревьев.

Если голод становится чересчур сильным, я добываю ночью колосья, картофель и свеют на полях, где еще не успели собрать урожай. Мои родители боятся. Отец думает о позоре, если бы кто-нибудь застал сына представителя общины за воровством. Наичестнейшая мама с ужасом смиряется, она все-таки хочет снова поставить на стол для ее мужчин на следующий день что-нибудь съедобное. Она тихо терпит.

Однажды моя честность снова подвергается вызову. У школьного забора в Пирне стоит шикарный легкий мотоцикл марки Ява. дин из расквартированных в школе солдат видит мои жадные взгляды и дарит мне его. Для него это «капут». Однако повозка новенькая и исправная. В переднем колесе не хватает нескольких спиц. Я разбираю мотоцикл дома и прячу его отдельные части на чердаке и в сарае.

Позже можно легализовать обладание приобретенных таким способом вещей, нужно их лишь зарегистрировать и оплатить. Так как я еще несовершеннолетний, за меня все улаживает мой отец. Машина стоит 250 марок Отец ездит на нем на работу, я гоняю на нем без водительских прав по полям и лесным дорогам.

По прошествии двух третей времени обучения осенью 1947‐го я овладеваю ремеслом и выполняю норму подмастерья.

Собственно говоря, этим я закончил свое обучение. Что еще мне здесь делать? Вдруг я узнаю, что при ВТУЗе в Дрездене открываются подготовительные курсы. Появляется возможность стать абитуриентом. Я непременно хочу попасть туда, но мой отец очень болен. У него рак желудка. После операции надежды на выздоровление нет. Что я должен делать? Мой отец уговаривает меня поступать. Он очень гордится, когда все удается. Отсутствие диплома о специальном образовании меня вообще не беспокоит.

Отец мужественно борется за жизнь. Моя мама и я ухаживаем за ним долгое время дома и скоро отчаиваемся от нашей беспомощности. Ежедневные уколы морфия снимают боль лишь на короткое время. С начала учебного года в октябре вечера я провожу дома, силы мы на исходе. 7 ноября 1947 года мой отец умирает.

По большому счету мы были вместе лишь 14 лет. Но все это время он был моим старшим другом, который помогал мне встать на ноги и направлял меня политически, особенно в 1946–1947 годах. Я уже достаточно взрослый и интенсивно забочусь о моем аттестате зрелости и о политической активности.

Меня беспокоит мама. Она, та, которая всю жизнь до сегодняшнего дня слишком много работала и слишком многого была лишена, потеряла еще и мужа. Всю свою силу и безграничную любовь она направляет на меня, чтобы сделать мой дальнейший путь легче, насколько это возможно.

От слушателя к студенту

Я снова сижу на школьной скамье. Неожиданно учеба доставляет мне удовольствие. У меня есть цель, а с нею и мотив. На подготовительных курсах обучаются прежде всего дети рабочих и крестьян. И хотя они выросли из нормального школьного возраста, здесь они могут достигнуть зрелости высшей школы. Поставленный перед выбором получить аттестат зрелости за один или за 2 учебных года, я выбираю двухгодичный курс обучения. Здесь я не отношусь к какому-либо классу, я оканчиваю курс. Мы также не являемся учениками, мы – слушатели. Каждый курс выбирает представителя по защите интересов. Выбор падает на меня. Я вступаюсь за права моих сокурсников по отношению к учителям и руководству. Так я часто беседую с руководителем нашего курса, г-жой доктором Вайнерт. До того, как прийти на подготовительные курсы, почти пятидесятилетняя, она на протяжении многих лет успешно преподавала в одной из средних школ для девочек в Дрездене. Она является членом либерально-демократической партии Германии.

Сначала мы должны привыкнуть друг к другу. Я состою в СЕПГ, она – член ЛДПГ. Будучи руководителем местной организации ССНМ, я привык высказывать свое мнение без промедления, опытный педагог считает, что необходима привычка для того, чтобы ученики так осознанно хотели повлиять на происходящее в школе. В математике я далеко не блещу, она же строгая, честолюбивая и добросовестная, не знает снисхождения в своем предмете.

На занятии она очень быстро обуздывает нас, сорвиголов, обнаруживает пробелы в знании предмета. Но она все-таки помогает нам запоминать их и признает наши притязания, если они оправданы. Упрямая требовательность и бескорыстная помощь создают смесь, которая мне все больше нравится.

От девочки, с которой я каждый день езжу из Пирны в Дрезден, я слышу только хорошее о моем руководителе курса. Изящную Бригитту с белокурыми волосами я знаю по организации ССНМ в Куннерсдорфе. Г-жа доктор Вайнерт учила ее математике в средней школе для девочек в Дрездене. Бригитта очень хвалит ее. Неудивительно, думаю я про себя, если любишь математику. Но, несмотря на не дающиеся мне интегральные и дифференциальные исчисления, Бригитта нравится мне все больше. Она почти день в день мне ровесница, но родом совсем из другой семьи. Она – единственная дочь в семье мещан из Дрездена. Ее отец был чиновником в саксонском Министерстве финансов, а во время войны казначеем в вермахте. 13 февраля 1945 года во время ночной бомбардировки квартира ее родителей в Дрездене-Нойштадте была разрушена. Она переехала со своей мамой к бабушке с дедушкой в Пирну. Ее отец вернулся в 1945‐го из военного плена и подвергся денацификации. Сейчас он – рабочий на печной фабрике. Бригитта покинула среднюю школу и пошла учиться на специалиста по сбыту и снабжению. Вскоре после моего знакомства с ее семьей в феврале 1949‐го от воспаления легких умирает ее отец. Ее мама меня сердечно принимает.

Бригитта и я все еще являемся членами ССНМ в Куннерсдорфе, мы много времени проводим вместе. Мы начинаем строить и свои личные планы. Мы оба росли единственными детьми и хотим, чтобы у нас была большая семья. Достаточно легкомысленно мы видим наше будущее. Мы молоды и настроения разлома в стране в точности соответствуют нашим чувствам, а также и политическим взглядам.

Мне остается совсем немного до экзамена на аттестат зрелости. На подготовительных курсах царит атмосфера, которой не найти в нормальных школах. Слушатели и учителя делают общее дело и идут в одном направлении. Одни хотят передать их знания как можно лучше, другие – как можно лучше их усвоить. Это дополнительно мотивирует. Успехи учеников соответствуют требуемому уровню аттестата зрелости.

Я выбираю специальность. Стране нужны учителя. После 1945 года обвиненные в нацизме педагоги были удалены из школ, в школы пришли быстро обученные новые учителя. Вот только СЕПГ не перестает агитировать не только среди своих товарищей за то, чтобы больше абитуриентов выбирали педагогику. Будучи представителем нашего курса и секретарем ССНМ в моей общине, мне стало доставлять удовольствие общение с молодыми людьми В стройке я тоже разбираюсь. Итак, я поступаю в ВУЗ в Дрездене на факультет педагогики и культуроведения.

До начала учебы в сентябре 1949‐го я обручаюсь с Бригиттой. Предстоящее время мы хотим провести вместе. Я во всем чувствую себя превосходно. Я люблю мою будущую жену, и моя будущая профессия мне все больше нравится.

Я учусь с полной отдачей. На семестровых каникулах я преподаю в профессиональном училище в Пирне, в основном будущим каменщикам и плотникам. Когда я, молодой попрыгун, должен обучать будущих портних, я немного выхожу из равновесия, но чувствую себя, как петух в корзине, прекрасно. Совсем другим вызовом является для меня работа с грудными подростками в трудовой колонии в крепости Кенигштайн в закрытом учебном заведении. Здесь я знакомлюсь с осколками войны, молодыми людьми с прошлым, которое постоянно оттеняет будущее. Им необходим смысл и задание, чтобы вновь взять свою жизнь под контроль.

Увеличивающееся знание в теории и возрастающий опыт в практике укрепляют мое самосознание. Я выбрал правильную профессию: учитель для учеников.

9 июня 1950 года перед нашим домом на Куннерсдорфской улице, 22 разбивались старые тарелки и чашки. Родственники и знакомые, наши друзья из ССНМ бросают их перед дверью. У Гроссманнов вечеринка накануне свадьбы. В этот вечер состоится маленький уличный праздник. На следующий день я и Бригитта расписываемся в ЗАГСе Пирны. Мы вселяемся в квартиру ее мамы. Бригитта работает между тем в офисе одной из Пирнских фабрик, а я учусь дальше в Дрездене. Мы живем на ее зарплату, мою стипендию и на то, что обе мамы кладут в кассу молодой семьи из их жалких окладов.

На второй день празднования Рождества 1950‐го рождается наша дочь Ингрид. Я хотел бы присутствовать при этом, но решительная акушерка, г-жа Франке, которая готовила Бригитту к родам, выпроваживает меня из комнаты. Это женское дело. Я сижу в гостиной и жду. Потом я слышу первый крик своей дочери и могу войти в комнату. Теперь мы настоящая семья. Бригитта несет самую тяжелую ношу.

Я продолжаю каждый день ездить в Дрезден. Наряду с учебой я все еще добровольный деятель ССНМ – в деревне и в ВУЗе. Я веду переговоры с профессорами и доцентами, а также беседую со многими студентами других отделений. Ежедневный объем заданий я едва выполняю.

Осенью 1951‐го на территории всей ГДР 1‐й и 2‐й штатные секретари должны усилить влияние ССНМ в университетах и ВУЗах. Руководство партии ТВУЗа в Дрездене просит меня прервать на год свое обучение и стать 1‐м секретарем руководства организации ВУЗов. Быстро решившись, я соглашаюсь. Год я потом быстро нагнал бы и закончил бы обучение на год позже. Я бы служил при центральном совете ССНМ в Берлине. Конечно же, меня также привлекает зарплата в 600 марок и перспектива получить в Дрездене квартиру. Бригитта снова могла бы работать по профессии. Когда же мы действительно переезжаем в маленькую квартиру в Дрездене, расставание с родственниками, друзьями и больше всего с нашими мамами дается нам очень сложно.

Итак я – штатный работник. Довольно быстро я замечаю, что это будет сложно.

Я уверенно проясняю большинство проблем в интересах студентов с ректором, профессором доктором Козоком. Еще лучше мои отношения с проректором по общественным наукам и по делам студентов, профессором доктором Херманном Лейем. Он – человек образованный во всех областях. Стоматолог по профессии, он как член запрещенной КПГ активно противостоял фашистскому террору и был много раз схвачен. После защиты докторской диссертации в 1948 году его приглашают в университет в Лейпциге и ТВУЗ в Дрездене на должность профессора теоретической педагогики и диалектического материализма. И хотя он старше нас, он производит впечатление, что намного моложе и неформальнее.

Мы, штатные и добровольные члены руководства группой ВУЗов ССНМ, чувствуем себя отдаленными от факультетов. Добровольные деятели заняты там своей учебой и мало что могут предпринять. Центральный совет ССНМ, которому мы подчиняемся, оторван от реальной жизни в университетах и ВУЗах. Руководство земли в Дрездене чувствует себя некомпетентным.

В марте – апреле 1952‐го, до сего момента только уполномоченный 1‐й секретарь, хочу выдвинуть свою кандидатуру в собрание делегатов. Но до этого не доходит.

События быстро сменяют друг друга. Один из сотрудников ЦК СЕПГ говорит со мной, ректором, руководством партии и моей женой с 1 апреля 1952 года я должен посещать школу ЦК СЕПГ в Берлине, чтобы потом быть допущенным к ответственным функциям государства или партии.

В этот раз я принимаю решение не так легко. В конце концов я хочу окончить оставшиеся 2 семестра и получить диплом. Профессор Лей предлагает мне защитить диплом заранее. Я отклоняю это предложение. Без подготовки я боюсь провалиться. Новый вызов меня все-таки уже подстегивает.

Еще сложнее для Бригитты согласиться с этим требованием. Ей нужно будет сначала по быть одной с нашей дочерью в Дрездене, кроме того, она только что сообщает, что у нас будет второй ребенок. В конце концов моя жена соглашается.

Мы оба не знаем, что это решение повлияет на всю нашу дальнейшую жизнь, что этим решением мы обрываем почти все отношения с нашими прежними друзьями – слово «конспирация» мы тогда еще не знаем. Мы еще совсем не догадываемся, что этот отъезд через 38 лет закончится поражением, которому мы будем испуганно противостоять.

Глава I
Секретная школа

1 апреля 1952 года я прощаюсь в Дрездене с моей женой Бригиттой и маленькой дочерью Ингрид. Я уезжаю в Берлин. Там я должен посещать школу Центрального Комитета СЕПГ для подготовки к ответственной государственной или партийной работе. Несмотря на такой шанс для профессионального роста, расставание дается тяжело. Мы молоды, оба 1929 года рождения, женаты полтора года. Совсем недавно мы въехали в маленькую, но хорошую квартиру. Бригитта ждет нашего второго ребенка.

Я обещаю написать сразу же по приезде, потому что адреса школы, не говоря уж о моем будущем адресе проживания, я не знаю. Я должен явиться в ЦК СЕПГ. «Все уладится», – утешаю я жену.

С легкой поклажей я иду на Центральный вокзал. Хоть я и прожил в Дрездене уже какое-то время, сдал экзамены на подготовительном отделении, которое стало предшественником основанного в 1949 году рабоче-крестьянского факультета, меня все еще пугает руинный ландшафт. Будучи профессиональным каменщиком, я знаю, какого труда будет стоить снова поднять город из такого хаоса. Моя жена воспринимает разрушения еще болезненней. Она родилась здесь. В ночь с 13 на 14 февраля 1945 года, когда англо-американская военная авиация уничтожила 15 квадратных километров городской территории, ночь, когда погибло 35 тысяч человек, сгорела и квартира ее родителей в дрезденском районе Нойштадт. Она и ее мать остались в живых и переселились к родственникам в Пирну. Отец был на фронте.

Центральный вокзал – все еще временное сооружение. Поезд, который должен доставить меня в Берлин, отходит с опозданием. Никто не нервничает, в этом нет ничего необычного. Благодаря везению и быстрой реакции я занимаю сидячее место. Кондуктор дает зеленый свет и свистком подает сигнал к отправлению. Итак, побеждает любопытство: я еду в Берлин!

Что меня ожидает, где я буду жить, каким требованиям я должен соответствовать, как сложатся отношения с преподавателями и сокурсниками? Что я буду делать после года учебы в школе? Впрочем, я не из робких, могу хорошо приспосабливаться к новой ситуации, быстро нахожу общий язык с людьми и не падаю духом.

Выхожу на Восточном вокзале Берлина. Надземкой доезжаю до Александерплатц и иду пешком до здания ЦК, расположенного на углу улиц Вильгельма Пика и Пренцлауер Аллее. О моем прибытии знают, на проходной меня встречает человек. Без лишних церемоний меня усаживают в легковую машину, и мы мчимся в направлении района Панков. В Нидершенхаузене мы сворачиваем в тихую улочку. Проезжая мимо, я читаю табличку с названием «Улица Чайковского». Затем машина останавливается перед небольшим зданием.

Берлин послевоенный

Меня приветствует человек лет сорока пяти. Не называя своего имени, он представляется сотрудником отдела кадров Центрального Комитета СЕПГ. В последующие дни я узнаю, что его зовут Петер Шайб. В Главном управлении разведки он работает заместителем начальника отдела кадров, а впоследствии уходит на партийную работу. Сегодня он проводит первичный инструктаж. Я должен сдать мое удостоверение личности и другие документы. Это в какой-то мере вызывает у меня раздражение, но я все же думаю, что товарищи хотят еще раз проверить личные данные.

Мне с трудом удается скрыть свое удивление при получении нового удостоверения личности, выданного на другое имя. «Отныне твоя фамилия Олльдорф», – как бы между прочим говорит инструктор по кадрам и настрого приказывает мне не называть своей настоящей фамилии. Некоторое облегчение я почувствовал, увидев, что могу оставить свое имя.

Памятуя свое обещание сразу же написать жене, справляюсь о почтовом адресе. И что вижу на лице своего визави: усмешку или недовольство? Все же он называет мне номер абонементного почтового ящика. «Письма, которые ты захочешь отправить, сдавай в секретариат школы». Обычными почтовыми ящиками, по его словам, я не имею права пользоваться. И никаких телефонных звонков.

Войдя во вкус, инструктор по кадрам продолжает свои наставления: «Ты не можешь в письмах давать адрес или телефон школы, что-либо писать о делах школы, сообщать о преподавателях или других курсантах». Я объясняю это себе тем, что Центральный Комитет должен защищать себя от классового врага.

То, что по вечерам покидать территорию я могу только в сопровождении какого-нибудь другого слушателя, а возвращаться не позднее 22 часов, кажется мне чрезмерным. Однако дальше – больше: «Запрещается также рассказывать другим курсантам подробности о прошлом и личных связях, называть адреса, только место проживания, никаких точных данных о профессии и последнем месте работы». Итак, я никому не могу рассказывать, что 2 года учился в Дрезденском техническом университете на отделении подготовки учителей по профобучению факультета педагогики и культурологии, но не окончил, недоучился 2 семестра до получения диплома. Собственно, я обязан был прервать учебу, чтобы стать первым секретарем комитета Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ) университета, что я и сделал. Но потом ко мне несколько раз подходил сотрудник ЦК СЕПГ, разговаривал со мной, с проректорами, партийным руководством и моей женой. И вот я здесь, и зовут меня теперь не Вернер Гроссманн, а Вернер Ольдорф. После инструктажа получаю распорядок работы школы. Предъявляю удостоверение и могу войти в общежитие. Оно расположено напротив учебного корпуса. Там я буду проживать в одной комнате с еще двумя курсантами.

Меня ожидает сюрприз, когда я вместе с инструктором вхожу в комнату: за столом сидит молодой человек, которого я знаю по Дрезденскому университету. Когда я с радостью называю его по имени (я же свое сохранил), он подносит указательный палец правой руки к губам и говорит: «Его они мне тоже изменили». После школы Гюнтер Хершель, по профессии электротехник, будет работать заместителем начальника отдела оперативной техники.

Лишь много позже я получу свое дежавю. Будучи уже в отставке, читаю в книге Вольфганга Леонгарда «Революция отпускает своих детей» о том, как автор молодым человеком в 1942 году был зачислен в Советском Союзе в школу Коминтерна. Вплоть до деталей узнаю правила поведения, которые стояли и в распорядке нашей школы. Его «партийное имя», как его определяет Леонгард, – Линден. Там он встречает бывших соучеников московской школы им. Карла Либкнехта, которых он больше не должен знать. Яна Фогелера, сына немецкого художника Хайнриха Фогелера, зовут Ян Данилов, Мишу Вольфа, моего будущего начальника и предшественника на посту шефа Главного управления разведки, – Ферстер.

На следующий день на улице Чайковского начинается школьная жизнь. В маленьком помещении сидят 30 слушателей потока. Нам представляются руководитель школы Бруно Хайд и его заместитель – философ Ханс Ольшевски. Он слепой. Как о личностях мы не узнаем о них ничего, даже о Бруно Хайде. Нам было бы интересно узнать, что до 1933 года он являлся членом группы «Красные студенты» Берлинского университета им. Гумбольдта и работал в разведке КПГ. Для нас они – ответственные сотрудники ЦК СЕПГ без биографии.

А мы учимся в школе ЦК. Учебный план первых месяцев не позволяет сделать никаких выводов. В учебный план включены исторический и диалектический материализм, политическая экономия капитализма и социализма, история КПСС, рабочее движение Германии. Курс должен продлиться один год. Моя семья получает 300 марок и деньги на оплату квартиры. Я получаю. как и любой другой, еще 90 марок на книги. Как и другие курсанты, я покупаю на них произведения Маркса и Энгельса, а также тома Ленина и Сталина.

Отпуск дают летом, а также на Рождество и Новый год В период между ними посещение семей не предусмотрено. Для наших жен мы доступны только по письмам через абонементный почтовый ящик Они могут оставлять сообщения по телефонному номеру в Центральном Комитете. Пройдут недели, прежде чем мы их увидим.

5 октября 1952 года родился мой сын Харальд. Жена сразу же отправляет телеграмму. Мне сообщают об этом лишь через 14 дней. Я прошу о предоставлении мне отпуска на выходные дни. Просьба отклоняется. Неоднократные разговоры с заместителем, а затем и с руководителем школы безуспешны. Только после того, как я энергично настаиваю на поездке домой, неожиданно свершается демократический акт. Руководство школы отдает принятие решения на усмотрение слушателей курса. На партсобрании все голосуют за молодого отца. Бруно Хайд больше не противится, и я могу, наконец-то, поехать к семье.

Начальник школы не находит подхода к курсантам. Он постоянно перемещается по школе с мрачным взглядом. Он догматичен и схоластичен в своих распоряжениях, мало эмоционален и некоммуникабелен. Будущий министр культуры ГДР, а позже директор издательства «Нойес Лебен» Ханс Бентциен представляет его в своей книге «Мои секретари и я» бюрократичным, закоснелым, неприветливым и грубым. С 1960 года Бруно Хайд работает сначала исполняющим обязанности начальника отдела литературы и книжного дела, затем начальником Главного управления издательств и книготорговли в Министерстве культуры вплоть до своей замены в начале семидесятых годов.

Одной страсти Бруно Хайда мы, курсанты, в настоящий момент вообще не понимаем. Она дает повод к вечным издевкам: у него под рукой постоянно книга о правилах хорошего тона – свод советов по изысканным манерам и безупречному умению держаться. Позже мы поймем: он хочет научить нас хорошим манерам, дабы мы, будучи разведчиками, могли соответствующим образом вращаться в буржуазном обществе. Особо внимательно он следит во время обедов, правильно ли мы обращаемся с ножом и вилкой. Но делает это так неуклюже и неловко, что становится настоящим посмешищем.

Во время занятий мы работаем с полной отдачей сил. На лекциях и семинарах, в часы самообучения мы штудируем произведения классиков марксизма. Сюда же относится, конечно, и Сталин. После каждой мысли Ленина, которую мы обсуждаем, ведущий семинара задает вопрос: «Что сказал по этому поводу Сталин?» Вскоре мы сами, не дожидаясь этого вопроса, приводим мысль Сталина. Мы, курсанты, почти все одного возраста, и каждый в послевоенные годы был занят, прежде всего, тем, чтобы овладеть надежной профессией. Столь основательное изучение общественных наук никто не считал возможным.

Спустя полгода мы встречаемся на общем собрании. Рихард Штальманн, заместитель директора АПН, приоткрывает нам завесу тайны: мы находимся в школе внешнеполитической разведки и во втором полугодии получим необходимые профессиональные знания. И больше ничего не объясняет. Мы снова в растерянности и не знаем, что нас ожидает.

После собрания в дружеском кругу, который все же образовался, мы пытаемся угадать, где будем работать: вероятно, на радио или в газете в качестве сотрудников отдела внешней политики. Все-таки речь идет об информации. Никто не имеет никакого понятия о секретной службе. Мы также не знаем, что Рихард Штальманн относится к основателям Института научно-экономических исследований, легендированного института службы внешнеполитической разведки, заместителем руководителя которого он является. В 61 год он – старый коммунист. Мы не подозреваем, что уже в 20‐е годы он нелегально работал по заданию Коммунистического Интернационала в Великобритании, Китае, ЧСР и Франции. В 30‐е годы он был секретарем Георгия Димитрова в нелегальном берлинском Балканском бюро и партизанским командиром в Испании.

Лишь когда начинаются первые лекции по теории и практике разведывательной службы, нам становится ясно, где мы находимся. И в какой-то степени понимаем, что нам необходимо соблюдать конспирацию. После того, как один из курсантов в конце недели тайно уезжает к больной жене в Лейпциг, коллектив должен привлечь его к ответу. На собрании школьное и партийное руководство терпят фиаско. Слушатели большинством отклоняют наказание Руди Клуземана. Его настоящее имя я узнаю позже. В Главном управлении разведки он будет работать в отделе перемещений и оперативной документации и станет одним из лучших графологов, удивительно похоже подделывающим любой почерк.

Мы, молодые, предприимчивые и жадные до жизни мужчины, – потому нас и выбрали – конечно, пытаемся найти лазейки в строго регламентированной жизни нашей школы. Помимо ограничения увольнений до 22 часов, действующего и в выходные дни, существует обширный список кафе и ресторанов, где нам нельзя бывать. Разумеется, нас тянет туда, чтобы узнать причину запрета на одиозные места: ответная реакция, которую руководство школы, вероятно, недооценивает, равно как и переоценивает дисциплину и страх перед наказанием.

Так, я встречаю то в баре, то в пивной, стоящих в запрещенном списке, тех, кто сидит со мной за одной партой в неприметном здании по улице Чайковского. Временами кто-то на кого-то доносит. Со мной и моими друзьями этого не происходит. Между Вольфгангом Ланге, Герхардом Шаафом и мной в период учебы возникает тесная дружба. Несмотря на запрет на разглашение наших настоящих имен, мы вовлекаем в наш круг семьи главным образом жену Вольфганга и детей, уже проживающих в Берлине. Согласен, что весьма легкомысленно преступать строгие правила конспирации, ибо санкции за такие проступки драконовские. Но нам это вреда не приносит, а, скорее, усиливает нашу силу воли и чувство собственного достоинства. Мы вспомним наши похождения, когда Вольфганг будет работать начальником отдела разведки окружного управления Франкфурта-на-Одере, а затем Берлина, а Герхард – в Главном управлении в секторе науки и техники.

Лекции, а позже и практические занятия по разведдеятельности увлекательны и интересны. У нас преподают настоящие профессионалы, проявившие себя в нелегальной работе и партизанской борьбе.

Мы по-настоящему узнаем Рихарда Штальманна и Роберта Корба. О Герберте Хенчке мы знаем, что молодым слесарем он вместе с родителями в 1934 году эмигрировал в Советский Союз, работал там во время войны в Национальном комитете «Свободная Германия» и сражался за линией фронта в партизанском отряде. Естественно, мы не знаем, что он какое-то время был узником НКВД. Лекции по политике и экономике читают, среди прочих, Антон Аккерманн, Роберт Науманн, Фред Ельснер, Петер Флорин. Эти опытные партийные деятели, обладающие не только огромными знаниями по предмету, черпающими их из своей яркой жизни, являются для нас непререкаемыми авторитетами. Многое у них мы воспринимаем некритично. Даже то, что Маркус Вольф почти наш ровесник, но уже являющийся руководителем Института научно-экономических исследований, а практически нашим шефом, пишет на доске левой рукой, вызывает у нас веру в то, что обучение письму левой рукой, возможно, относится к профессии агента разведслужбы.

Маркус Вольф в начале карьеры

Позднее мы замечаем, что многое, о чем нам рассказывали лекторы по разведработе на темы конспирации, установления контактов, сбора сведений, вербовки, мало увязывается с насущными требованиями. Нелегальная работа во времена фашизма и партизанская борьба есть нечто иное, нежели разведывательная работа, которая предстоит нам в дальнейшем. С этой точки зрения, у первого потока сотрудников секретной службы отсутствует научный фундамент. Это скорее такое же экспериментальное поле, как и будущая практическая работа, которая превратится в многолетнее самообразование.

С началом второй части курса в школе становится неспокойно. Курсантов вдруг начинают вызывать на собеседования в отдел кадров. Мы не знаем причин и не угадываем намерений. Сокурсники вдруг исчезают, их здесь просто больше нет. Никто этого не объясняет, никто не решается спросить.

Потом просачиваются причины таких бесед. По некоторым имеются «сомнения в кадровой и политической благонадежности». Другие уже готовятся непосредственно к работе разведчика или их забирают в конце 1952 года в штатные сотрудники находящейся в стадии строительства службы.

Неуверенность среди курсантов получает новую пищу, когда вдруг неожиданно исчезает Бруно Хайд. Причин мы не узнаем. Позднее догадываемся о взаимосвязи со снятием с постов Франца Далема и Пауля Меркера. Бывший борец за свободу Испании Франц Далем будет исключен из Политбюро и Центрального Комитета в связи с процессом над Сланским в Чехословакии. Член Политбюро Пауль Меркер спотыкается о так называемую «аферу Ноеля – Филда» и приземляется беспартийным заведующим общепитовским кафе в Лукенвальде.

Перемена в руководстве школы для нас, курсантов, как благословение. С приходом нового шефа Роберта Корба на улице Чайковского все меняется в лучшую сторону. Конечно, конспирация и соблюдение тайны и далее определяют нашу совместную жизнь, но общая атмосфера становится человечнее, более нормальной, приятной и сносной.

Зрелый возраст Роберта вызывает наше уважение, не говоря уже о его политической борьбе во времена фашизма, его интеллигентности, его громадной общей эрудиции и знании общественно-исторических связей. И не в последнюю очередь, его общительной и человечной натуре. Он интересуется не только каждым курсантом, но и его семьей. Он урожденный чех, и не только знает Швейка, но и может его играть. Смех – неотъемлемая часть его повседневной жизни. Роберт Корб умеет общаться с людьми, привлекать их на свою сторону и воодушевлять. Он один из нас, и в то же время – признанный идеал. Позже он станет начальником ЦИАГ – Центральной аналитической группы Министерства госбезопасности. Популярны его политические доклады, а также организация часов досуга курсантов, когда он рассказывает о своей нелегальной работе и иногда даже играет на аккордеоне.

В начале 1953 года я неожиданно получаю в берлинском районе Фридрихсфельде небольшую трехкомнатную квартиру. Дом, сильно пострадавший во время войны, вскоре был быстро восстановлен. Радость от того, что жена и дети, наконец-то, смогут перебраться в Берлин, явно компенсирует недостатки нашего нового жилища.

Отпуск мне не дают, и моя жена все должна устраивать сама. Мы очень надеемся отпраздновать мой день рождения в начале марта уже в новом жилье. Однако переезд в Берлин, расчлененный город, в 1953 году непрост. Бригитта заполняет бесчисленные формуляры, вносит в списки всю мебель, каждую кофейную ложку. Учитывается все, и на все требуется разрешение. Из-за открытой границы мы не имеем права доставить мебель на автомашине Наше имущество переправляется по железной дороге, что занимает не менее трех дней. Итак. Бригитта оказывается поначалу без крова, выбивает в ЦК СЕПГ гостиничный номер и попадает, к своему ужасу, в ночлежку вблизи от Александерплац.

Она одна оборудует квартиру, просит родственников привезти детей в Берлин. Я же окончательно увязаю на улице Чайковского так как в связи со смертью Сталина 5 марта 1953 года руководство школы объявляет тотальный запрет на увольнения. Маркус Вольф произносит траурную речь. Для нас умер не только последний классик марксизма, произведения которого мы досконально изучаем, конспектируем и цитируем, но и вождь всех трудящихся, победитель германского фашизма – наш великий идеал.

Через несколько дней после моего дня рождения в марте жена, наконец, встречает меня в новой квартире. Я и в дальнейшем не имею права сообщать ей свое место пребывания. Все остается по-прежнему, кроме того, что я отныне могу чаще бывать дома.

Надежда что в апреле закончится обучение в школе, а с этим и раздельная жизнь, вдруг рушится. Непосредственно перед Пасхой 1953 года к противнику переходит Готтхольд Крауз, сотрудник создаваемой службы внешнеполитической разведки. Западногерманские власти объявляют акцию «Вулкан» и «арестовывают 35 восточногерманских агентов». Но об этом мы в школе ничего не знаем, как и о том, что эта акция оборачивается для противной стороны большим провалом. Так как этот человек знает немного, он пускает в ход свою фантазию. Западные средства массовой информации для нас недоступны, наши газеты информации об этом не дают, а руководство школы хранит молчание. Мы лишь замечаем, что произошло нечто неприятное. Снова объявляется тотальный запрет на увольнения, и нахождение в школе продлено на неопределенное время. Вновь растет большая неуверенность. Снова мы не знаем, как все пойдет дальше.

Времени для передышки у нас не остается. О 17 июня 1953 года, о забастовке строителей на Сталиналлее, о демонстрациях в центре Берлина, о советских танках мы читаем в газетах. Для нас ясно: контрреволюция на марше. Когда все позади, мы должны изучать на улицах Берлина настроение населения. Отчеты, которые мы пишем, весьма скудные. Я исхожу, в основном, из рассказов жены и ее знакомых в жилом районе.

Некоторым из нас предстоят, наконец, настоящие испытания. Я должен установить контакт с проживающим в Западном Берлине агентом и тайно провести его через границу для встречи в восточной части Берлина. Подготовка краткая и сжатая и по будущим масштабам довольно непрофессиональная.

Рихард Штальманн забирает меня на машине у школы. Во время поездки в лес напротив западноберлинского района Фронау он показывает мне фотографию мужчины на паспорт, называет его имя, номер телефона, место встречи и пароль. Я пытаюсь все запомнить. В лесу мне надо пересечь небольшой ров – это граница секторов – затем поехать в центр Берлина и вернуться с агентом к согласованному часу на то же место.

Пытаюсь узнать у Рихарда, что я должен сказать, если меня кто-то увидит в лесу и спросит куда я иду. Не задумываясь, он рекомендует мне «Ну, и скажи, что ты ищешь чернику». Я сердито ставлю под сомнение правдоподобие этой легенды, ибо на мне костюм и галстук Никто перед этим не сказал мне, что меня ожидает. Благо, ввиду отсутствия любознательных прохожих мне не приходится разыгрывать лесного духа. Без осложнений я встречаюсь с ожидаемым партнером и легко уговариваю его перейти в Восточный Берлин. Трудности возникают потом, когда я не нахожу условленного места для перехода.

Ввод советских войск в Берлин. 17 июня 1953 г.

Вмиг все улицы и жилые дома во Фронау начинают казаться мне одинаковыми. Тогда мы идем прямо в направлении границы. Мы вынуждены долго плутать, прежде чем найдем тех, кто нас ждет. Молодой чекист Олльдорф выполнил свое первое настоящее задание.

В таких делах плевелы отделяются от пшеницы. Некоторые трусы отказываются от выполнения заданий в Западном Берлине. Некоторых из них я позже вновь встречу в Главном управлении. Как водится, это стоящие навытяжку и идеологически закаленные сотрудники. К счастью, ни одного из них не направили на оперативную работу. Такие работают на административных должностях и оседают в аппарате.

Следующая встряска для нас, курсантов, скорее, терапия делом. Неподалеку от границы сектора мы проходим по 2 человека курс так называемых «контрольных переходов» У нас нет ни удостоверения на законность такой деятельности, ни конкретных заданий, ни мест явки, чтобы сообщить о возможных инцидентах. По возвращении мы должны написать отчеты о впечатлениях.

Однажды, когда мы с Герхардом Пайерлем выполняем задание, нас вдруг арестовывает советский военный патруль. Вместе с другими взятыми под стражу гражданскими лицами солдаты привозят нас в грузовике на водный стадион «Фридрихсхайн». После длительного ожидания нас допрашивает офицер. Благодаря хорошему знанию русского языка Герхардом – он был в советском плену – нам, в конце концов, верят, что мы выполняем задание ЦК СЕПГ. Солдаты отпускают нас, и мы, весьма смущенные, появляемся в школе. Кстати, в будущем Герхард Пайерль сам станет преподавателем школы и будет работать в отделе перемещений и документации.

В районе по соседству с Фридрихсфельде напряженная атмосфера. Это я постоянно слышу от жены. В нашем Кице живет много семей, приехавших из Саксонии. Мужья работают, большей частью, в государственных учреждениях, в аппарате СЕПГ, в ССНМ, в профсоюзах. Для коренных берлинцев они остаются нежелательными чужаками, въехавшими в квартиры, в которые не пускают назад прежних квартиросъемщиков. Патрульные обходы советских солдат, комендантский час по ночам подогревают ситуацию. Недовольство соседей направлено против молодых женщин, большинство из которых целыми днями сидит дома Последние теснее сплачиваются и помогают друг другу. Пропасть между берлинцами и саксонцами не исчезает.

Я все еще нахожусь на улице Чайковского и вместе с другими курсантами анализирую западные газеты. Пользы от этого никакой. Очевидно, все еще неизвестно, как пойдут дела дальше.

В конце концов, нас отпускают в летний отпуск почти на 6 недель. На это время мы не получаем зарплаты и денег на квартиру. Наш протест вызывает удивление руководства школы. Штатные сотрудники не могут себе представить, что мы не имеем никаких сбережений, которые покрыли бы расходы на этот срок. Наконец, мы получаем нашу первую зарплату.

Глава II
Годы учебы на разведчика

С сентября 1953 года курсанты первого выпуска один за другим покидают школу. И вот я – сотрудник службы внешнеполитической разведки. Для семьи, родственников и знакомых я работаю под легендой, что моим рабочим местом является министерство внутренних дел. 1 октября я отправляюсь на метро из зеленого Фридрихсфельде в серый и все еще отмеченный руинами центр. На Александерплац я пересаживаюсь на линию метро У2 и проезжаю еще одну станцию. На углу Клостерштрассе и Роландуфер в районе Митте находится мое новое место службы. Стою перед главным входом, а он закрыт. Я еще не знаю, что прямо напротив в большой комнате сидит мой новый шеф: Маркуса Вольфа я знаю по школе как лектора.

Через большие ворота, ведущие во двор, вернее, черным ходом, которым и только которым мы будем пользоваться в будущем, я вхожу в ту часть здания, в которой сорок сотрудников службы внешнеполитической разведки занимаются своим конспиративным ремеслом. Быстро знакомлюсь со всеми. Руководящие кадры, исключая тридцатилетнего Вольфа, намного старше меня. Все остальные сотрудники – молодая поросль. Некоторых я знаю по улице Чайковского. Мой письменный стол стоит в отделе IV (Западные союзники). Руководит отделом Хорст Йенике, призванный на службу незадолго до этого. Вновь встречаю двух моих прежних сокурсников Вернера Штайнфюрера и Герхарда Пайерля, а в лице Вернера Прозецки и Хайнца Лерхе – двух бывших деятелей ССНМ. Молодая команда хочет преуспеть в деле. Всем нам где-то по 25, мы честолюбивы и жаждем действий. Хорст Йенике старше нас на 6 лет. В советском плену он посещал антифашистскую школу. Сейчас он начальник нашего отдела. Всех нас отличает одно: слабое понятие о разведывательной работе.

Тем больше мы уважаем старших по возрасту руководящих сотрудников службы. Это Рихард Штальманн и Герхард Хайденрайх – заместители Маркуса Вольфа, Герберт Хенчке – начальник главного отдела I (Политическая информация). Альфред Шенхерр – начальник отдела Западного Берлина, Хайнрих Вайберг – начальник отдела экономической разведки Вилли Вель – начальник отдела кадров и Рихард Гроскопф – начальник отдела изготовления паспортов и документов. Все они были и эмиграции подпольщиками, офицерами сражались против фашизма либо в Испании, либо в партизанских отрядах. Мы хотим стать такими же, как они.

Наша задача ясна. Мы должны создать работоспособную, эффективную службу внешней разведки, одновременно внедряясь в места службы противника и получая оттуда информацию.

Энтузиазм прорыва

В высшей степени заинтересованные, вооруженные смелыми представлениями о том, как надо работать, мы не имеем даже самых примитивных материальных условий. У каждого из нас есть письменный стол, стул, металлический шкаф, письменные принадлежности и задание. Я должен оперативно обрабатывать учреждения британской оккупационной власти в Западном Берлине. Для 23‐летнего парня это означает сдачу нормы по вольному стилю в бассейне с акулами. Любая ошибка начинающего может иметь катастрофические последствия.

Во время работы я усваиваю практическую таблицу умножения разведки, добываю первый общий план объектов британцев, их задачи, их караульные посты и занятых там лиц. Любой сбор информации, даже в Восточном Берлине, становится испытанием на прочность. У меня нет ни служебного удостоверения личности, ни каких-либо других документов, с помощью которых я мог бы удостоверять свою личность при получении сведений. Поневоле учусь и приобретаю практический опыт на каждом этапе работы под легендой, тренируюсь в использовании нелегальных методов, соблюдении конспирации. Учебников нет, пройденное в школе едва ли пригодится. Никто не может помочь, каждый должен рассчитывать на себя и свою ловкость, каждый – «кузнец своего счастья», кое-кто обжигает пальцы о раскаленное железо, за которое вынужден хвататься.

Советские советники, прикрепленные к каждому служебному подразделению, пытаются помочь. За наш отдел отвечает офицер секретной службы в летах. Он отлично говорит на нашем языке, но немецкий менталитет ему довольно чужд. Кроме того, он едва разбирается в нелегальной работе. Но по долгу службы он руководит нами и контролирует нашу работу. Мы не можем следовать многим его советам в оперативной работе, ибо они далеки от жизни в условиях разделенного на части Берлина и расчлененной Германии, далеки от наших представлений и оторваны от реальной ситуации. Он этого, конечно, не понимает. Мало действенной помощи и от созданного по советскому образцу руководящего аппарата. Формуляры, с которыми мы сражаемся каждый день, довольно нескладно переведены с русского языка на немецкий. При подшивке и работе с делами завербованных агентов мы, оперативные сотрудники, прежде всего, боремся против «заговора вещей». Каждый отдельный лист мы должны не просто подшивать, а пришивать, согласно советскому примеру, иголками и шпагатом к соответствующему делу. Плохо натренированные в данном виде ручной работы мы, молодая поросль, вскоре капитулируем перед этим бредом. В металлических шкафах собираются неподшитые бумаги. Систематика раз и навсегда нарушена. Мы тренируем нашу память – важное условие для каждого сотрудника секретной службы. Так мы говорим себе.

Самоучки проверяют себя в час «Ч» при создании службы разведки. Мы действуем с энтузиазмом целинников, как мы это себе представляем по советским романам.

У службы внешнеполитической разведки молодой ГДР не остается времени на самостоятельное взросление. В 1953 году она становится главным отделом XV ведомства государственной безопасности. Мы, молодые люди, этого совсем не замечаем. Лишь когда в 1954 году я получаю служебное удостоверение и меня аттестуют на старшего лейтенанта, реально понимаю, что отношусь к ведомству госбезопасности. Легендой все равно остается, как и с самого начала, наша работа в Министерстве внутренних дел. Едва ли кто-то воспринимает тесное переплетение внешней разведки и внутренней секретной службы как нечто особое В недостатках, а также в определенных преимуществах, например в использовании совместних ресурсов, я конкретно разберусь позже. Включение Министерства госбезопасности в качестве ведомства Министерства внутренних дел всегда виделось в увязке с увольнением министра Вильгельма Цайсера после 17 июня. И это правильно. В конечном счете, ГДР и здесь следует советскому образцу. Перед этим в Советском Союзе госбезопасность, включая разведку, была переведена в Министерство внутренних дел.

В 1954 году наша служба покидает здание на Роландуфер. Отдельные отделы переезжают на различные объекты, в большинстве – на восточные окраины Берлина. Наш отдел размещается на берлинской вилле в районе Каролиненхоф. Позже здесь образуется центральный конспиративный объект управления Главного управления разведки. Теперь резиденция нашего отдела находится не в центре, обезображенном оставшимися после войны руинами, а в великолепном доме с ухоженным садом, причалом и лодкой на озере Лангензее. Однако при всем комфорте, который предлагает нам новое место, моя дорога на работу удлиняется. Кроме того, мы – те, кто, собственно, изо всех сил должен вести разведку у противника, – еще должны сами вместе с двумя штатными охранниками стеречь наш объект во время частых ночных дежурств.

С трудом налаживаю первые контакты с теми, кто работает в британской ставке в Западном Берлине. Долгое время пытаюсь завербовать секретаршу, родственники которой живут в Восточном Берлине. Наконец, я завожу беседу с британским мастером по ремонту домов, который вместе с женой передает первую информацию из британских служебных инстанций. Маленький успех молодого человека в дебрях секретной работы. В общем и целом у меня жалкие результаты. Самое важное приобретение – это мой опыт. На длинные рассуждения времени не остается. Мне поручают подготовить реферат по обработке ведомства Бланка. Это учреждение, носящее имя своего руководителя – депутата бундестага от ХДС Теодора Бланка, существует с 26 января 1950 года и подготавливает формирование вооруженных сил в Западной Германии. Официально Бланк является уполномоченным и доверенным лицом федерального канцлера «по вопросам, связанным с увеличением союзнических войск». Он привлекает в качестве первых своих советников бывших генералов фашистского вермахта, таких, как Адольф Хойзингер, ставший со временем генеральным инспектором бундесвера, как доктор Ханс Штайдель, в будущем командующий сухопутными войсками НАТО в Центральной Европе.

После того, как в 1954 году распадется запланированное Европейское оборонительное сообщество (ЕОС) – западноевропейский военный блок в рамках НАТО, в который должны быть интегрированы и войска ФРГ, канцлер Конрад Аденауэр будет энергично настаивать на включении ФРГ в НАТО. Ведомство Бланка увеличит свой персонал с 1953 по 1955 год до 1300 сотрудников. Здесь будут служить преимущественно бывшие генералы и офицеры фашистского вермахта. В 1955 году их возьмут в федеральное Министерство обороны и бундесвер.

В связи с образованием нового сектора мы реагируем на данное развитие ситуации, но, по сути, здесь противостоят друг другу Давид и Голиаф. Наша маленькая рабочая группа пытается хитростью положить гиганта на лопатки с помощью разведки.

Мотивация у нас есть, настроение прорыва молодой ГДР окрыляет нас. 17 июня 1953 года мы, молодые курсанты, поняли вовсе не как предупреждение о дефиците демократии, а восприняли исключительно как контрреволюционный акт. Снятие министра госбезопасности Вильгельма Цайсера казалось правомерным, его как троцкиста и врага партии исключили из рядов СЕПГ. После завершения второй мировой войны мы хотим не допустить больше никогда войну и фашизм в Германии. Поступая на нашу службу, мы присягали на Конституции ГДР и взяли на себя обязательства делать все для мира и единства, внешней безопасности и мирного развития ГДР.

Ремилитаризацию Федеративной Республики, образование западного военного блока мы рассматриваем как опасность для ГДР и Советского Союза. Мы хотим остановить классового врага. Это побуждает нас выполнять порученное нам дело на совесть. Я не знаю никого из моего окружения по службе и вне ее, кто бы думал и действовал иначе.

К этому следует добавить: кроме семейного тыла, маленький отдел IV представляет для меня сообщество, в котором один уважает другого и оказывает ему помощь и поддержку, в котором каждый хочет успешно работать. Несмотря на все трудности, давление с целью быстрого получения оперативных результатов, очень большие затраты времени, личные ограничения, мы никогда не сомневаемся в смысле нашего дела. Мы убеждены, что со всем справимся, потому что должны это сделать и потому, что это правильно.

Даже наши жены, которые работают или смотрят за детьми и занимаются их воспитанием, самоотверженно поддерживают нас. При этом мы никогда не имеем права посвящать их в детали. Они не знают, где находится наша работа. Они могут позвонить нам только по общему номеру и никогда напрямую.

В 1955 году, через 10 лет после безоговорочной капитуляции Германии, Федеративная Республика Германии становится членом НАТО. Бундестаг одобряет закон о привлечении на службу офицеров вермахта. До 1 января 1959 года должны быть подготовлены 12 дивизий сухопутных войск, а годом позже – военно-морской флот и военно-воздушные силы. В ГДР Народная полиция на казарменном положении – это тоже армия со всеми родами войск. Соответствующее представление о враге углубляется в обоих немецких государствах, по обе стороны фронта. В период «холодной войны» закапывание в окопы становится все глубже. Мой сектор получает подкрепление. К нам приходят выпускники второго выпуска школы, которая теперь находится в Гранзее под Берлином.

В ноябре 1955 года госбезопасность выделяется из Министерства внутренних дел в самостоятельное министерство. Во главе становится 57‐летний Эрнст Волльвебер, член КПГ с 1919 года, депутат рейхстага, а после эмигрант. И в этих переменах мы снова следуем Советскому Союзу. Там еще в 1954 году был образован самостоятельный государственный комитет госбезопасности.

Это, конечно, не остается без последствий для разведки. Из главного отдела XV Министерства госбезопасности в 1956 году образуется Главное управление «А», состоящее из главных отделов и отделов. С одной стороны, благодаря этому разведка внутри министерства приобретает более высокий статус и большую самостоятельность, с другой, важные посты занимают офицеры контрразведки. Они должны улучшить «оборонительное поведение» разведчиков и усилить «пролетарский элемент» среди сотрудников Главного управления разведки, считающихся «элитой и интеллектуалами». Отдел IV относится отныне к главному отделу II, которым руководит теперь Альфред Шольц, офицер контрразведки. Доверенное лицо госсекретаря Эриха Мильке, он в советском плену посещал антифашистскую школу, был членом Национального комитета «Свободная Германия», членом партизанского отряда в Белоруссии и разведчиком Красной Армии. Позднее он поднимается до должности заместителя министра госбезопасности.

Начальником IV отдела становится Отто Кнай, до этого занимавшийся в главном V отделе МГБ группой против возможных диверсионных актов Западного Берлина. Я его заместитель. Находкой для разведки оказывается прежний шеф берлинского Управления МГБ Ханс Фрук. Генерал становится заместителем Маркуса Вольфа. В его задачи входит руководство IV отделом. Естественно, мы тесно работаем вместе. Вскоре между нами возникают добрые отношения. Он не только мой начальник, но и учитель, и старший друг – пример и партнер одновременно. Беседы с ним и общие встречи с разведчиками и агентами явились для меня обучением на практике. Коренной житель Берлина, родившийся в 1911 году, квалифицированный токарь-инструментальщик, он стал членом Коммунистического Союза молодежи. После 1933 года руководил группой сопротивления в имперской столице. В 1944 году его схватили и приговорили к 5 годам лишения свободы. Вплоть до освобождения он сидел в тюрьме Герден города Бранденбург. С 1950 года он состоит на службе в МГБ. Его необычный образ мышления, прямая и открытая манера поведения, прагматизм не только плодотворно влияют на секретную работу, но имеют неоценимое значение для подчиненных ему людей. Он не из тех, чья жизнь заключается только в службе. Что бы ни случилось, один раз в неделю Ханс с женой ходит в театр. Он знаком почти с каждой постановкой, идущей в Берлине. И рассказывает об этом. Некоторых из нас он побудил сходить в Немецкий театр, театр им. Максима Горького, Государственную оперу и Комише опер.

Х.Фрук

Несмотря на то, что я моложе его на 16 лет и располагаю меньшим жизненным опытом, он прислушивается ко мне и с уважением относится к моему мнению и моим взглядам. За то, что после его ухода со службы я буду его преемником и стану заместителем начальника Главного управления, я, конечно, должен быть благодарен не только ему одному, но ему прежде всего.

За структурными и кадровыми изменениями в службе следуют улучшение условий трудовой деятельности. Из тесной виллы в Каролиненхофе IV отдел в 1956 году переезжает в Карлсхорст, а в 1957 году вместе с другими отделами ГУР в Йоханнисталь.

Резиденты и источники

Мы усиленно пытаемся закрепиться в ФРГ. Переселяем в ФРГ граждан ГДР, большей частью членов СЕПГ, бездетных, с такой же политической мотивацией, как у нас, и обладающих необходимыми чертами характера и психики. Они должны сами внедряться в качестве источников в объект противника или вербовать подходящих для совместной работы граждан ФРГ. Чтобы обезопасить их работу, нам нужны резиденты и помощники. Для этого мы подыскиваем подходящие пары в самой ГДР. Поручители в государственных и общественных организациях рекомендуют нам потенциальных кандидатов.

Первый большой десант высаживают мои бывшие сокурсники Герхард Пайерль и Вернер Штайнфюрер. Они в 1955 году после года обучения переселяют в ФРГ 25‐летнюю Розали Кунце (псевдоним «Ингрид»). Она предлагает себя в качестве секретаря в федеральное Министерство обороны и получает работу в главном штабе военно-морских сил. Резидент Хорст Щецки, только что прибывший в ФРГ, берет на себя руководство ею и инструктаж Двумя годами позже за мужем следует Эвелин Щецки. Вплоть до их раскрытия в 1960 году мы получаем документы высочайшей секретности из Министерства обороны. В 1961 году Розали Кунце приговорена к четырем годам, Хорст Щецки к 5 годам и Эвелин к одному году лишения свободы.

Вскоре выясняется, что именно в такой комбинации можно быстрее и эффективней получать интересную информацию. Поэтому в последующие годы мы занимаемся в основном засылкой в ФРГ в качестве резидентов супружеских пар и их устройством там. Мы тщательно подбираем их, ибо, кроме желания работать, мужества и решимости, это дело требует способности к обучению, терпения и выдержки. Так как наши разведчики выезжают уже не под своими именами, а под фамилиями реальных людей, то они должны не только вжиться в чужую биографию, но и жить по ней. Как правило, они меняют и профессию. Они не имеют права посвящать в это кого-либо, даже самых близких родственников. Их жизнь полностью переворачивается: супружеская пара покидает свою привычную среду и принимает фиктивные условия труда, тяжело угадываемые другими. Или они тайно исчезают под покровом ночи.

Обучение разведслужбе перед внедрением обходится довольно дорого. Успех же не всегда гарантирован. Непредвиденные обстоятельства именно в разведке возникают сплошь и рядом. Дитер и Хильде Штапфф (обоим примерно по 25 лет) пришли к нам по призыву кампании «Акция 100». Мы интенсивно обучали обоих выполнению разведзаданий. Они должны были не только идентифицировать себя с новой жизнью, но и освободиться от диалекта, на котором говорят в Рудных горах, оторвать себя от родины и привыкнуть к большому городу. По завершении их легализации мы располагали надежным опорным пунктом в Кельне. Но через короткое время мы должны были в спешке отозвать их назад в ГДР. Во время коллективной экскурсии от предприятия Дитера Штапффа узнает бывший житель его родной деревни в ГДР. Громко и возбужденно он заговаривает с ним и раскрывает его как бывшего сотрудника местной районной службы МГБ. Из-за этого у нас стало резидентов меньше на одну супружескую пару.

Испытываешь боль, когда потеря супружеской пары, подготавливаемой в течение длительного времени, связана с личной трагедией сотрудника. В лице Зигфрида Гюнтера из Лаузица я нахожу великолепного кандидата. Он должен стать резидентом. Благодаря хорошей атмосфере в семье я привлекаю к беседам даже его отца, чего, вообще-то, никогда не бывает. Этим я смягчаю обычную психическую нагрузку кандидата. Как и в большинстве случаев прошу Зигфрида принимать участие в разработке его легенды. В связи с тем, что в молодости он работал в цирке, он выбирает себе работу по уходу за животными. Несколько необычно для начала карьеры в ФРГ, но не всегда гладкие легенды являются самыми действенными. Зигфрид Гюнтер должен поселиться под Бонном. Вскоре после перехода в ФРГ он потрясающе быстро находит себе место мастера по обивке мягкой мебели на заводах Форда в Кельне. Все подготовлено, его жена тоже переезжает туда. Ее мы обучили как помощницу. По прошествии двух лет так называемый источник еще не подключен, но оба устроены. Работу можно начинать. Однако, когда женщина во время поездки домой через Берлин беседует со мной, я отмечаю некую несуразицу в ее речи. Письма, которые она после этого пишет секретными чернилами и которые поступают ко мне, становятся все более сумбурными. Когда Зигфрид сигнализирует, что с его женой не все в порядке, ее обследуют в Берлине. Врачи устанавливают шизофрению. Я прерываю их работу. Оба возвращаются назад в ГДР. Брак распадается. Она живет снова в Лаузице и часто бывает на лечении в Берлине. Я чувствую ответственность за них и забочусь о них в дальнейшем. Через несколько лет она умирает. Таков трагический конец даже не начавшейся по-настоящему карьеры разведчика. Что стало причиной болезни: тяжесть конспиративной жизни или что-то другое – медики сказать не могут.

Для других успешно заброшенных резидентов и помощников мы определяем источники. Вскоре мы в состоянии вести в ФРГ источники, хотя и немногочисленные поначалу. Резиденты переправляют информацию нам в ГДР. Ценный материал предоставляют Рут Мозер и Норберт Мозер, подполковник федеральных ВВС, Бруно Винцер, майор и пресс-офицер группы ВВС «Зюд», Петер Келлер, работающий в телетайпном центре Министерства обороны ФРГ. Супружеские пары, великолепно обученные в профессиональном плане, такие, как Хайнц Баудэ и Инге Баудэ, Йохен Пингель и Карин Пингель, Ханс Фирян и Эвелин Фирян, Руди Архут, заботятся о том, чтобы документы и информация доходили до нас. Все супружеские пары, к моменту их перемещения в возрасте примерно 25 лет, работавшие в ГДР учителями или в государственной администрации, умеют общаться с людьми и руководить ими. После разоблачения (никто из них не виноват лично) они ведут себя как профессионалы. Все возвращаются назад в ГДР.

Однако контингент резидентов все еще недостаточен. Мы хотим уплотнить сеть передачи информации. Для облегчения выбора кандидатов на засылку МГБ начинает «Акцию 100». Из районных служб приходят первые сообщения. Технологию отбора выдерживают не 100, а лишь около 15 кандидатов. Наша сеть в оперативном плане становится плотнее. Каждый день мы набираемся опыта и этим закладываем основу для грядущих успехов. С некоторыми провалами, личными поражениями я справляюсь, но человеческие страдания моих разведчиков не отпускают меня.

У нас возникает новая проблема. По разным причинам один за другим возвращаются назад в ГДР первые резиденты и источники. Для них снова начинается жизнь в совершенно других условиях. При вхождении в нее мы, конечно, помогаем. В официальный аппарат Главного управления разведки мы их, как правило, не имеем права принимать. Строго прописанные инструкции МГБ по кадровой политике запрещают это. Безопасность в работе секретной службы стоит на первом месте. Но для нас это люди, с которыми мы связаны дружескими узами. Они также располагают опытом и знаниями, которые мы можем использовать. В отдельных случаях их все же удается устроить на работу непосредственно к нам.

Хайнц и Инге Баудэ, как и Дитер Штапфф, например, по возвращении работают в аппарате Главного управления. Я беру на себя поручительства. Это письменные заявления, которые могут испортить личное дело. Каждый, кто дает такое поручительство, отвечает головой и карьерой в случае возможных инцидентов. В конспиративных офисах мы организуем внешние оперативные группы с несколькими вернувшимися разведчиками и аттестуем их как офицеров по особым поручениям. Эти сотрудники не имеют права появляться в Центре, но мы осуществляем их непосредственное руководство. Таким образом, мы одним ударом убиваем, по меньшей мере, двух зайцев. Бывшие разведчики получают задание и твердое жалованье. Кроме того, наряду с немногими штатными единицами мы располагаем дополнительно опытными сотрудниками, которые консультируют нас по текущим оперативным вопросам и помогают нам. Кто-то после выполнения задания возвращается по своей воле к прежней профессии или начинает с нашей помощью совершенно новое дело.

Горячий уголь

В январе 1954 года в Берлине проводится встреча министров иностранных дел США, Великобритании, Франции и СССР. Германский вопрос находится – в центре переговоров. Мы пользуемся присутствием многих журналистов, чтобы установить контакты, поговорить со многими людьми, собрать информацию. С этой целью мы тесно сотрудничаем с работниками пресс-центра Совета Министров. Как-то они рассказывают мне о гражданине ФРГ, в разговоре с которым просматривалось, что у него наилучшие отношения с руководящими лицами в партиях и государственных учреждениях страны. Я устанавливаю с ним контакт и годами веду его дело в папке под псевдонимом «Уголь». Так как он практически сам себя предложил и быстро изъявил готовность работать с нами, проверяем мы его весьма дотошно. Может, его подослали к нам с заданием?

Во время войны он был лейтенантом, а сейчас работает свободным журналистом. Он представляет для нас интерес из-за связей с ведомством Бланка, с вновь образуемой там службой контрразведки под началом полковника Ахима Остера и из-за его тесных отношений с верхами руководства СДПГ, такими, как депутат бундестага Фритц Ерлер.

Мы проверяем его данные и встречаемся с ним только в ГДР. Мы не подключаем к нему других агентов в качестве связников. Для нас он остается горячим углем, который надо брать осторожно. В ответ на вопрос о мотивах сотрудничества с нами «Уголь» называет свои военные переживания. Ремилитаризацию ФРГ он рассматривает как опасную для укрепления мира в Европе. В этом наши взгляды совпадают. «Уголь» постоянно поставляет много информации, а вскоре и фотокопии документов. Некоторые, как он утверждает, происходят из сейфа генерала Шпейделя, генерального инспектора бундесвера. Они носят название ДЕКО I и ДЕКО II – учебные игры по военной аннексии ГДР. Мы просто не верим, что в 1954–1955 годах реально планируются такие сценарии.

Мы снова проверяем данные «Угля». Нас интересует секретарша, от которой он, якобы, получает документы. Мы ее действительно находим по указанному адресу. Впрочем, женщина безоговорочно отшивает агента, которого мы посылаем к ней и который заговаривает с ней об «Угле».

Так настоящий «Уголь» или нет? Мы этого не знаем. В любом случае, его информация вписывается в 1959 году в политическую концепцию «холодной войны». На пресс-конференции в Берлине правительство ГДР представляет общественности военные планы боннских «ультра». Опровержения не последовало. «Уголь» тем не менее арестован в ФРГ. Его мать во время заключения сына поддерживает с нами контакты.

Возрождение милитаризма в Западной Германии

После освобождения он поселяется в Австрии. Через свою подругу он снова предлагает свои услуги. Однако мы все сильнее сомневаемся в его надежности, а в частных беседах с ним получаем неясные, тяжело проверяемые ответы, поэтому не проявляем больше никакого интереса. «Уголь» обрывает связь с нами. Более поздняя попытка поговорить с ним уходит в пустоту.

Чтобы проверить данные «Угля», я еду в венгерскую столицу. Это особая командировка. Идет 1957 год, на пороге лето. Осенью прошедшего года по Венгрии пронеслось восстание. Советские танки снова восстановили порядок реального социализма. На Маргаретенинзель, в роскошном Гранд-отеле, в котором я живу, мало чувствуются противоречия венгерского общества. Все по-другому в Министерстве внутренних дел, где сидят мои партнеры по переговорам. Сотрудники служб разведки и контрразведки сообщают, что их служащим устроили бойню и линчевали. Моя переводчица защищала свое место службы с оружием в руках. Для нее, ее коллег и для меня нет никаких сомнений в контрреволюционном содержании восстания. По нашим понятиям советские войска спасли социализм не только в Венгрии. Меня не терзают сомнения по этому поводу. Напротив, это еще больше побуждает меня к тому, чтобы отразить все атаки на социализм.

Крещение огнем в Женеве

Летним июльским днем 1955 года я прощаюсь со своей женой на длительный срок. Мне предстоит командировка. Для жены в этом нет ничего особенного, такое случается часто. Она желает мне успешной работы в Варшаве и верит, что я лечу в Польшу. В аэропорту Шенефельд я встречаю Рихарда Гюптнера. Он является начальником главного отдела Министерства иностранных дел. Г-жа Гюптнер, которая прощается со своим мужем в аэропорту, спрашивает меня, почему со мной не приехала жена. Они знают друг дружку, мы живем в одном квартале. Я бурчу что-то об уходе за детьми и судорожно подыскиваю другую тему. Мне остается надеяться, что обе женщины не встретятся сразу же. Тогда уж точно Бригитта сразу узнает, что я не в Варшаве, а в Женеве. В отличие от Рихарда Гюптнера я в таких случаях связан правилами конспирации даже по отношению к жене. Мы с Гюптнером первыми поднимаемся в «Ильюшин-14» авиакомпании Люфтганза ГДР». Сначала мы летим в Прагу. Из Западного Берлина есть, между прочим, более быстрая связь с Женевой, но она для нас табу. При этом мы оба – члены небольшой делегации ГДР под руководством госсекретаря и первого заместителя министра иностранных дел Георга Хандке, отправляющиеся на конференцию на высшем уровне великих держав – США, Великобритании, Франции и СССР. Речь идет о коллективной безопасности в Европе, двустороннем отказе от применения силы между НАТО и Варшавским Договором, но в центре внимания, собственно, находится германский вопрос.

Это моя вторая поездка в Женеву. С Георгом Хандке я уже летал однажды в Швейцарию в конце 1954 года. Они оба совершают поездку как официальные лица. Я еду под псевдонимом. Несмотря на то, что я состою на секретной службе, Хандке и Гюптнер берут меня, молодого салагу, под свою опеку. Оба опытные конспираторы и помогают мне в работе.

Георг Хандке работал в руководстве КПГ, был главным редактором «Рабочей газеты». В 1933 году ушел в подполье, а после ареста был приговорен к 15 годам тюрьмы. После образования ГДР его призвали на работу министром внешней торговли, затем перевели в Министерство иностранных дел.

Рихард Гюптнер, родившийся в 1901 году, был председателем Союза Коммунистической молодежи Германии, затем помощником Георгия Димитрова в Коминтерне, жил в эмиграции в Скандинавии, Франции и Советском Союзе. Оттуда он вернулся в Германию вместе с группой Вальтера Ульбрихта. Вскоре после нашей командировки он уедет послом в Пекин.

У меня здесь есть еще и третий ангел-хранитель. Перед моей второй поездкой в Цюрих я познакомился в Берлине с Вадимом Кучиным. Он считается одним из самых опытных советских разведчиков, проявившим себя во многих сложных ситуациях. Он прекрасно говорит по-французски, английски, немецки, причем, при необходимости, на отменнейшем саксонском диалекте, который я когда-либо слышал.

Когда мы встретились в берлинском районе Карлсхорст, он поприветствовал меня на родном диалекте. И мы разговариваем с ним на саксонском диалекте до умопомрачения.

В Женеве он не только мой партнер, но и мой учитель. Я живу в маленькой гостинице в центре, в которой проживает делегация наблюдателей из ГДР, не наделенная официальным статусом или хотя бы дипломатическими полномочиями. По прибытии я чувствую, что за мной кто-то наблюдает.

Умница Кучин тоже заметил, что за мной следят. Он показывает мне соответствующих людей, дает мне еще пару хороших советов и оберегает меня от слишком больших ошибок во время выполнения моего первого крупного задания в зоне проведения операции. Нельзя не заметить одного журналиста, постоянно появляющегося там, где и я. В гостинице он всегда сидит за соседним столом. Когда я с кем-нибудь разговариваю, он стоит поблизости. Я становлюсь все осторожнее. Когда позже в Берлине я описываю этого человека, Маркус Вольф замечает сухо: «Это английский резидент».

По официальной версии я сопровождаю Георга Хандке и Рихарда Гюптнера на переговорах и принимаю их гостей. Многие их партнеры прежде всего политики и журналисты, здесь, в Женеве, в связи с главной темой конференции – германским вопросом, – ищут обмена мнениями с представителями ФРГ и ГДР.

Неофициально я беседую и с агентами из ГДР, которые работают здесь журналистами, и с вверенными мне агентами из зоны выполнения операции, которых я еще не знаю лично. Среди них один депутат бундестага и один штабной офицер, уволенный из бундесвера.

Для меня все это целина, и я в высшей степени сосредоточен. Но все происходит более прозаично, чем я себе представлял, и далеко не так гладко, как об этом будет позже написано в учебных материалах, пособиях и инструкциях Главного управления разведки по проведению операций. Для меня пребывание в Женеве – это испытание огнем, практический курс, занятия по 24 часа в сутки. Я знакомлюсь с разными людьми, общаюсь с ними под легендой, знакомлюсь с условиями капиталистического общества и пытаюсь вписаться в необычную обстановку. Уже только поэтому стоило ехать в командировку. Моя актуальная информация с места событий определенно интересна, но ничего не решает.

Впечатления подтверждают, что я занимаюсь правильным делом. С ГДР на официальном уровне обходятся как с парией. Не признавая на международной арене ее делегацию, между тем принимают к сведению, но никоим образом не обращаются с ней с дипломатическим почтением. При этом политики ГДР носят в карманах дипломатические паспорта, которые признают во время промежуточной посадки в Праге, но которые ничего не значат в Женеве. Там дипломатическое представительство делегации ГДР берет на себя, по договоренности с СССР, китайская делегация. Мы благодарны китайским представителям, не только их дипломатам, за их дружественное поведение.

По возвращении моя жена позволяет мне кое-то время рассказывать об интересных впечатлениях о Варшаве, а потом задает вопрос: «Что ты посмотрел в Польше, я теперь знаю, как же все-таки было в Швейцарии?» После секундного ужаса я испытал облегчение. Все же я могу кое-что рассказать об этой прекрасной стране, о Женеве, Монтре и Берне. О конспиративной работе я, конечно, молчу, как и прежде.

Новый вызов

Стремительное создание бундесвера и его растущая роль в НАТО не остаются без последствий для нашего отдела. От нас все настойчивее требуют размещать источники не только на «шефских этажах», но и закрепляться в низах. Давление становится все больше. По высокому распоряжению мы образуем сектор массовой инфильтрации. Мы должны вербовать военнообязанную молодежь из ФРГ. Для меня и других совершенно абсурдное дело. Серьезно мы этим не занимаемся.

Наша цель – проникнуть в верхи бундесвера и командование родов войск. Речь идет о военно-политическом и военно-стратегическом планировании. Позже мы также проявляем интерес к военной технике и внедряемся в федеральное ведомство по военной технике и закупкам в Кобленце. Там и на Хардтхеэ в Бонне, а не в казармах с рядовым составом бундесвера, находится важная информация. Массовая инфильтрация предается забвению и мы рады этому.

13 августа 1961 года, вскоре после полуночи, в моей квартире звонит телефон. Ничего непривычного – с моей-то профессией! Меня вызывают на службу. Я не единственный, кто туда прибывает. В боевую готовность приведены все сотрудники. Мы узнаем, что боевые группы рабочих и солдаты ННА с полуночи закрыли границы с Западным Берлином и Западной Германией. Руководство приказывает находиться в служебном здании в постоянной боевой готовности. Так как наши «уши» больше по ту сторону границы, а приказ о неразглашении тайны между отдельными подразделениями МГБ явно сработал, то эта тщательно спланированная акция застала нас врасплох. Мы, конечно, обсуждали вопрос, как можно воспрепятствовать тому, чтобы ГДР не была обескровлена вследствие массовых побегов, но безрезультатно. О переговорах между ГДР и СССР на высшем уровне и принятых решениях мы ничего не знали.

Итак, растет то, что люди называют «стеной» и что официально именуется «антифашистским защитным валом». Всем сотрудникам нашего отдела в эту ночь становится понятно: наша работа станет трудней. В то время, как люди в разделенном на части городе думают о том, что их семьи тоже разделены, мы занимаемся тем, что пытаемся удержать связь с нашими источниками и резидентами. В высшем партийно-правительственном руководстве ожидают, что мы еще больше, а не меньше, будем получать информации с той стороны. В последующий период мы организуем новые возможности по обеспечению оперативного перехода границы с востока на запад и наоборот.

С политической точки зрения я нахожу верным решение Советского Союза в условиях разгула «холодной войны». Граница между военными блоками должна быть укреплена, чтобы остановить развитие ситуации, которое таит в себе непредсказуемую опасность вплоть до военного столкновения.

Строительство «Берлинской стены»

Для более гибкой организации работы разведки в Главке упраздняются главные отделы и создаются самостоятельные отделы. Эта мера повышает эффективность нашей разведработы и подтверждает свою правильность до последних дней. Мы остаемся IV отделом. После того, как наш начальник Отто Кнай в начале 1962 года возвращается в контрразведку, руководство возлагается на меня.

После 13 августа мы обеспечиваем, прежде всего, связь с двумя великолепно внедренными источниками. Работающий на нас с 1960 года западногерманский журналист Хельмут Эрнст («Генри») имеет тесный контакт с двумя женщинами. Он вербует для нашей службы сначала мать, а затем и ее дочь, будущего секретаря в федеральном ведомстве по военной технике и закупкам в Кобленце. Другая, завербованная под французским флагом, находит себе работу секретаря в федеральном министерстве обороны. Обе передают документы об электронных системах вооружения, ракетах, отчеты военной разведки, финансовое планирование бундесвера. Информация поступает к до конца 1973 года. В декабре агент «Генри» попадает на скользкой дороге в тяжелую аварию. В багажнике его машины полиция находит шпионское техническое оборудование и пленки, на которые засняты секретные документы. С их помощью устанавливаются источники.

В 1966 году начинается одна из самых успешных оперативных операций. Лотар и Ренате Лутце, а также завербованный ими Юрген Вигель работают в «интеллектуальных» подразделениях Министерства обороны ФРГ. Их ведет супружеская пара резидентов Франк и Кристине Герстнер. Источники годами передают большое количество секретных документов: конструкционные чертежи оружия, планы строительства атомных установок и оружейных складов, ежегодный анализ состояния бундесвера и планы чрезвычайных ситуаций НАТО. Абсолютным хитом стала документация по нефтепроводу НАТО в Европе. Этот трубопровод снабжает все подразделения НАТО горючим. Тот, кто знает маршрут пролегания этого провода, может в случае войны сильно ограничить мобильность всех подразделений. Когда через 10 лет разведчики будут разоблачены в результате акции «Регистрация», проводимой федеральным ведомством по охране конституции, в кругах НАТО огромное возмущение вызовет особенно тот факт, что Варшавский Договор точно знает, где проходит нефтепровод. Соответственно сурово и наказание. Лотар Лутце получает 12 лет, Ренате Лутце, Юрген Вигель, Франк Герстнер и Кристине Герстнер по 7 лет лишения свободы. Лотару Лутце ФРГ откажет в обычно принятом обмене, как и в улучшении условий пребывания в тюрьме по завершении двух третей срока заключения Он отсидит в тюрьме 11 лет и дольше всех наших разведчиков будет искупать вину.

С апреля 1966 по июль 1967 года я посещаю Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Москве. Это важно не только для моей дальнейшей карьеры, но и для исполнения моей мечты. Я провожу один год в поразительной стране, изучаю русский язык – на интенсивном курсе обучения, на семинарах и лекциях, а также в обыденной жизни.

Снова занимаюсь философией и экономикой. Мы читаем, конспектируем и обсуждаем труды Маркса, Энгельса и Ленина. Для слушателей из ГДР непривычно то, что почти не делается ссылок на высказывания живущих партийных деятелей и ученых. Я в восторге от профессора Янтцена. Его лекции и семинары по философии – одно наслаждение. На немецком языке он в убедительной форме преподносит теорию и практику.

Напротив, скучно проходят учебные занятия по экономике. Доцент резко критикует «Новую экономическую систему планирования и руководства» в ГДР. Чтобы вывести слушателей из ГДР на верный путь, он рекомендует читать Маркса и ориентироваться на экономическую практику Советского Союза.

Точно так же, как учебные занятия, важны многочисленные разговоры с другими слушателями курса. Это партийные и государственные деятели, ведущие экономисты из республик СССР, ЧССР, Болгарии, Венгрии и Монголии. Мы встречаемся вечерами, беседуем и отмечаем вместе праздники. Мы – маленькая интернациональная семья.

В свободное время мы бродим по Москве, ездим по окрестностям. Во время многодневного пребывания в Новосибирске знакомимся и с небольшой частью Сибири. Я разговариваю со многими людьми на улице, в магазинах, в ресторанах.

Люди, условия их жизни, сама атмосфера убеждают меня в том, что социалистическое строительство в СССР продвигается вперед. Я непосредственно ощущаю дружбу с нами, гражданами ГДР, несмотря на чудовищные потери, причиненные Германией. Не столько учеба, сколько пребывание в Москве укрепляют мою убежденность в том, что на западном фланге содружества социалистических государств необходимо сделать все, что обеспечит мир и безопасность в Европе.

Глава III
В поле зрения – Бонн

В апреле 19б7 года я в последний раз за время моего пребывания в Москве на учебе лечу в Берлин. Я рад увидеть жену и детей. Забот у меня нет. Бригитта, как всегда, все держит в своих руках. Она работает, справляется с домашним хозяйством, интересуется домашними заданиями 17‐летней Ингрид, 15‐летнего Харальда и 12‐летнего Франка, участвует в родительском активе, решает большие и маленькие проблемы по воспитанию детей и проводит с ними выходные дни. Итак, тревожных новостей из квартиры на Альбекерштрассе в районе Пренцлауэр Берг не поступает. Тем, что я вне очереди могу поехать домой, я обязан Харальду. У него праздник совершеннолетия. Я все же несколько обеспокоен. Мне назначено время официальной встречи с Маркусом Вольфом. Странно, потому что я так или иначе вернусь на прежнее место службы, когда приеду в Берлин. Вероятно, он хочет поговорить о моем дальнейшем прохождении службы.

В.Гроссманн

Ровно без пяти минут три я стою в секретариате шефа Главного управления разведки. Я жду. Вольф разговаривает по телефону. Через четверть часа гаснет лампочка на пульте телефонной связи секретаря. Он зовет, я должен войти. Обычно недоступный для многих сотрудников, парящий по коридорам служебного здания, неизменно производящий впечатление очень изысканного человека, он приветствует меня рукопожатием. У нас хорошие отношения. Впрочем, трудно догадаться, что мы хорошо понимаем друг друга, ведь мы достаточно сильно различаемся по происхождению, биографии, характеру и частной жизни.

Вольф быстро переходит к сути. Я рассчитываю на то, чтобы снова работать в моем прежнем отделе. Поэтому получается довольно неожиданно, когда он предлагает коронную драгоценность Главного управления – отдел I. Он считается весьма успешным и занимается правительством ФРГ. Сам Вольф – заместитель министра – курирует отдел. Он даже является членом соответствующей первичной партийной организации, регулярно принимает участие в ее собраниях.

Почему я должен стать начальником этой роскоши?

Во-первых, потому, что это место вакантно. Прежний начальник Хайнрих Фольк тяжело болен. У него прогрессирует опухоль. Крайне самоуверенный и как бы отталкивающий от себя человек, во время войны он сражался в партизанском отряде на советской территории, оккупированной немецким вермахтом. Вместе с Красной Армией он вернулся назад в Германию. В пятидесятых годах он относился к тем офицерам контрразведки, которые должны были укрепить пролетарский элемент в разведке.

Маркус Вольф явно ищет кого-то, чьи способности дополняли бы его собственные. Стратег, человек с большими планами, у которого новые идеи по оперативной работе бьют, как фонтан, однозначно нуждается в человеке, способном к осуществлению замыслов, неуклонно стремящемся к достижению однажды поставленных целей и при этом привносящем собственные идеи. Два его заместителя – Ханс Фрук и Хорст Йенике – подобного склада.

Кроме того, Вольф быстро заметил в моем случае, что Харри Шютт, мой заместитель, в период моего отсутствия использует шанс и хорошо работает. Министерством обороны ФРГ и без меня занимаются наилучшим образом.

Явно активно рекомендовал меня и заместитель начальника Главка Ханс Фрук, мой старший друг и наставник в годы учебы на разведчика. Я чувствую себя польщенным, радуюсь новому назначению и принимаю его без возражений. Вольф ничего другого и не ожидал.

В августе начинается моя новая деятельность. Я переживаю совершенно другую ситуацию по сравнению с той, когда я взял на себя отдел IV. Команда, в которую я прихожу, состоит из испытанных разведчиков, которые с чувством собственного достоинства и не без гордости ссылаются на результаты своей работы. Оба моих заместителя старше меня, начальники секторов – одногодки.

Многих я уже знаю, теперь же нам работать вместе. Руди Геншов, обладающий большим авторитетом и занимающий должность заместителя начальника отдела, с самого начала на моей стороне. Быстро присоединяются и другие, всегда готовые к выполнению очередного поручения. Наша важнейшая цель – внедрение источника в ведомство федерального канцлера. В отличие от других правительственных учреждений и министерств мы получаем оттуда совсем мало информации. На других участках уже проведена солидная работа. Там есть и источники, и квалифицированные агенты с перспективой, иначе говоря, смена, которая готовится к выполнению заданий.

Хорошая исходная ситуация для выполнения трех главных задач: препятствовать превращению «холодной» войны в «горячую», поддержать СДПГ, если она возьмет на себя ответственность за правительство, признать усилия Запада по разрядке напряженности и содействовать им.

Создание в Бонне в декабре 1966 года Большой коалиции под руководством Курта Георга Кисингера было первым знаком. Выборы члена СДПГ и министра юстиции Густава Хайнеманна президентом ФРГ в марте 1969 года стали его четким сигналом. С образованием социал-либеральной коалиции под руководством канцлера Вилли Брандта в октябре 1969 года новая немецкая восточная политика становится официальной политикой правительства. Эгон Бар это метко определяет: «Перемены через сближение».

От нас заранее ожидают информации изнутри обо всем, что задумывает осуществить в политическом плане по отношению к Востоку новое правительство в Бонне. Конечно, мы не поддерживаем эту политику безгранично и не доверяем ей. Мы умножаем наши усилия и добываем ценную информацию в большом объеме. Министр иностранных дел Отто Винцер все еще определяет эту политику как «контрреволюцию в войлочных шлепанцах». Мы же хотим сделать все, чтобы стал возможным переход от конфронтации к кооперации. Настроенные таким образом, мы принимаемся за работу, и в период с 1970 по 1974 год сталкиваемся с тяжелыми проблемами.

В марте и мае 1970 года встречаются премьер-министр Вилли Штоф и канцлер ФРГ Вилли Брандт в Эрфурте и Касселе. В мае 1970 года начинаются переговоры Эгона Бара в Москве по договору о неприменении силы. 12 августа 1970 года следует подписание Московского Договора. Основными пунктами являются сохранение мира и пути к разрядке напряженности, неприкосновенность границ, отказ от территориальных притязаний и признание линии по Одеру и Нейсе в качестве западной границы Польши. 7 декабря 1970 года договор будет подписан в Варшаве. Вновь четко фиксируются линия Одер – Нейсе в качестве западной границы Польши, безоговорочное уважение территориальной целостности и отказ от территориальных притязаний. 3 сентября 1971 года заключается четырехстороннее соглашение о Западном Берлине между правительствами США, Великобритании, Франции и СССР. Западный Берлин получает особый статус, он не относится к ФРГ и не должен оттуда управляться. 17 декабря 1971 года подписывается Соглашение о транзите между ГДР и ФРГ, а 20 декабря 1971 года – Соглашение о пассажирских перевозках, заключенное между ГДР и западноберлинским Сенатом.

17 мая 1972 года западногерманский Бундестаг ратифицирует восточные договоры. 3 июня вступает в силу Берлинское соглашение.

8 ноября госсекретари Эгон Бар и Михаэль Коль подписывают Договор об основах отношений между Федеративной Республикой Германии и Германской Демократической Республикой.

11 мая 1973 года Договор одобряет Бундестаг. Оба немецких государства обязуются иметь нормальные добрососедские отношения равноправной основе. Спорные вопросы должны решаться мирным путем, без угроз и применения силы. Каждое из обоих немецких государств признает государственную власть другого на его собственной территории. Ни одно из них не должно представлять другого на международном уровне. Это важное условие для будущего членства ГДР в ООН.

Было принято решение разместить при резиденциях правительств постоянные представительства. 20 июня 1974 года вступают в должность в качестве постоянных представителей Гюнтер Гаус от ФРГ и Михаэль Коль от ГДР.

Для нас из этого вытекают совершенно новые последствия. Справимся ли мы с ними?

Министерство иностранных дел «оккупировано» нами блестяще. Там сидят три важных разведчика. С доктором Хагеном Блау я встречаюсь в ГДР и за рубежом – в целях безопасности местами встреч мы никогда не назначаем странах НАТО, с Людвигом Паули – только в ГДР. Личные контакты с Клаусом фон Рауссендорфом² оставляет за собой Маркус Вольф.

Мотивы разведчиков

Хаген Блау в конце пятидесятых годов изучает японологию в Западном Берлине. Он читает марксистскую литературу, занимается совокупностью идей социал-демократии и примыкает к молодым социалистам. Он член районного правления СДПГ в Берлине и занимается кружком внешней политики при правлении СДПГ в Берлине. В своей партии он относится к левым.

Члены СДПГ, с которыми у него совпадают политические взгляды, обращаются к нему. Он не знает, что они действуют по нашему заданию. Они говорят ему: «Поехали с нами в Берлин, мы там знаем хороших собеседников». После нескольких встреч сотрудники разведки раскрываются. Они быстро поняли, что Хаген Блау не может быть источником, который просто передает информацию. У молодого человека твердые политические убеждения, которые очень близки их собственным. Времена войны и фашизма, которые Хаген пережил ребенком и которые сидят у его родителей в печенках, он никогда не забывает в отличие от официального общества страны экономического чуда. Он хочет лучшего, мирного и человечного общества.

В связи с перевооружением ФРГ, запретом КПГ, привлечением прежних нацистов в политику и экономику он видит альтернативу реставрационной политике республики Аденауэра в социалистическом государстве на немец кой земле. Блау заявляет о своей готовности работать с нами. Его собеседники из Главною управления чувствуют: если мы ему предложим деньги, сделаем финансовые пожертвования основой нашего сотрудничества, он его тут же и безвозвратно прекратит.

В 1961 году Хаген Блау устраивается на работу в Министерство иностранных дел. В качестве защитившегося японолога с обширными специфическими знаниями и способности ми в других областях, таких, как языки, политика и история, он считает себя подходящи экспертом для дипломатической службы. Его уверенная манера держаться, его внешность, его превосходное умение вести себя в обществе действуют убедительно на его будущего работодателя. Благодаря аналитическим способностям и четкой манере формулировать, он быстро становится необходимым и уважаемым сотрудником Министерства иностранных дел. Сначала атташе, затем советник-докладчик посольства и, наконец, заместитель посла в Коломбо в Шри Ланке. Таланты Хагена, позволившие ему сделать дипломатическую карьеру, отличают и его отчеты для нас. Они деловые, точные, аналитические и написаны осторожно, чтобы не навредить ФРГ. Он старательно избегает сообщать данные об отдельных лицах из своего окружения. К шпионам он себя не причисляет. Своей работой хочет способствовать тому, чтобы «холодная» война не превратилась в «горячую», чтобы политика служила на благо человека, чтобы Восток и Запад сближались. Лишь поэтому он добывает материал, который получает также в посольствах ФРГ в Лондоне, Японии, Вене и боннском МИДе.

Хаген хочет соответствовать своим политическим задачам в качестве посредника, особенно в годы социал-либеральной коалиции в Бонне. Его информация способствует тому, что, в итоге, так называемые «восточные договоры», удовлетворяющие обе стороны, будут подписаны. Он, как множество других разведчиков. в том числе и мы, работает не против этих договоров, а, наоборот, стремится к тому, чтобы они были заключены. Наша информация дает партийно-государственному руководству ГДР толчок к размышлению.

Естественно, мы способствуем тому, что точно соответствует нашей задаче: чтобы не прошел исключительно вариант ФРГ. Мы поражаем, особенно во время подготовки Московского Договора в 1970 году, нашего советского офицера связи, который немало удивлен тем, что мы уже заранее знаем все позиции противоположной стороны по переговорам.

В 1979 году я – уже заместитель начальника разведки – встречаюсь с Хагеном Блау в Стокгольме. В эту пору он работает представителем посланника ФРГ в Вене. Мы беседуем без опасений на конспиративной квартире. Нам обоим становится не по себе, когда два месяца спустя выходит «Шпигель» с фотографией на обложке, где точно виден Маркус Вольф перед домом в Стокгольме, в котором встречались Хаген и я. Отныне ореол Вольфа – человека без лица» разрушен, но нас интересует нечто иное: следили ли за домом уже во время нашей встречи? Мы проводим расследование и узнаем, что перед визитом Маркуса Вольфа резидент Главного управления разведки устроил настоящую суматоху. Он организовал ремонт квартиры и заказал новую мебель. Заинтересованные службы кое-что заподозрили.

Когда шумиха вокруг фотографии на обложке «Шпигеля» улеглась, Хаген Блау продолжил беседы с своими кураторами, работающими за рубежом и в ФРГ, прежде всего с Фолькером М. Свои отчеты Хаген все больше увязывает с рекомендациями по политике ГДР Он также хочет услышать наше мнение по определенным темам, познакомиться с нашей позицией. К встречам с ним мы подготавливаемся особенно тщательно.

Обложка того самого «Шпигеля»

Для меня он не только информатор. В беседах с ним я нахожу ответы на вопросы, которые особо волнуют меня в восьмидесятые годы. Все яснее он выражает свой пессимизм по поводу развития социалистических стран, в частности ГДР. При этом он берет под сомнение даже смысл нашей деятельности. С полным правом он спрашивает: «Имеет ли вообще смысл еще мой риск, исходя из реальной политики социалистических стран?» Он имеет в виду профсоюзное движение в Польше и внутриполитическое развитие в ГДР. И добавляет: «Приносит ли моя информация кому-то еще пользу, когда все рушится?» Иногда мы его уверяем, вопреки лучшему его знанию, что ГДР, естественно, справится со всеми проблемами. Мы уверяем – и в это мы верим свято – что Советский Союз никогда не бросит нас на произвол судьбы.

Хаген Блау не занимается второстепенными вещами, он попадает в суть главного. Честный и прямолинейный, он ждет и от нас, его партнеров, такого же отношения. При этом возникает тесная связь. Даже нечто большее, чем связь с определенной целью между руководящим офицером и информатором. С Фолькером М., его куратором из ГДР в течение многих лет, по сей день его объединяет тесная дружба.

Вернер Ройч, все эти годы проработавший непосредственно с Хагеном и отвечавший за него, после перемен предаст его. Несмотря на то, что Хаген никогда не стремился к тесным личным отношениям с ним, как с Фолькером М., предательство глубоко задело его.

Разочарован Хаген и в нас из-за того, что после ареста и вынесения приговора мы не даем о себе знать ни ему, ни его жене. Правомерный упрек. Я сам боролся в это время с предварительным расследованием и обвинением, поэтому не заметил этого промаха. Когда Хагена отпускают из заключения, он звонит мне. Мы встречаемся у меня дома. Он остается нашим другом.

Совсем другой тип Людвиг Паули. Немного полноватому, темно-русому старшему советнику Министерства иностранных дел чуть за сорок, когда я знакомлюсь с ним. Давно уже работает на разведку ГДР. Он спокоен, на него можно положиться, немного мечтателен очень музыкален от природы. При каждой встрече он дарит мне пластинку с классической музыкой. Очень привязан к своей матери, у него почти нет друзей, женщины – лишь изредка. Лица, с которыми у него устанавливается действительно тесная связь, – это его кураторы из Главного управления. Особо дружеские отношения связывают его с Бернхардом Шормом, начальником нашего сектора, работающего по Министерству иностранных дел ФРГ. Бернхард Шорм принимает большое участие в дислоцировании источников в МИДе ФРГ и других учреждениях.

Когда к нам приходит Людвиг Паули мы подготавливаем хороший вечер с вкусными блюдами. Мы мало говорим о профессиональных вещах разведывательной работы, ими Людвиг владеет отлично, все происходит по-семейному. В разговоре переплетаются политические и личные темы, мнения о книгах и театральных постановках Людвиг наслаждается этой открытой и дружеской атмосферой, которой ему, вероятно, недостает в МИДе, а особенно во время его многочисленных зарубежных командировок как сотрудника консульств в Эдинбурге, Палермо, Ливерпуле и Зальцбурге.

Людвиг – социалист. Эта позиция подпитывает его политический мотив годами вести разведывательную деятельность в пользу ГДР.

Он никогда не был трусливым, и с ним никогда ничего не происходило. Его информация зачастую важна для выживания других разведчиков. В консульской сфере он знает личные дела многих сотрудников разведки ФРГ и узнает многое об их работе, особенно в период его пребывания в Зальцбурге. Мы можем своевременно реагировать на запланированные вылазки БНД. В нескольких случаях мы предупреждаем наших советских партнеров о том, что запланированные ими операции в Австрии и ФРГ уже раскрыты Федеральной разведывательной службой.

Когда я в 1976 году принимаю отдел I, в ведомстве канцлера ФРГ источников у нас нет. Над этим мы напряженно работаем. До этого времени разведка получала из верхов ХДС ценную информацию от Адольфа Кантера. Его псевдоним «Фихтель». Он самый старый на службе разведчик и пришел еще из партийной разведки, организованной западногерманской КПГ и руководимой СЕПГ.

«Фихтель», 1925 года рождения, является одним из основателей Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ) после второй мировой войны в земле Рейнланд-Пфальц. Из карьерных соображений он вступает в 1949 году в Союз молодежи и становится председателем районной организации. Гельмут Коль, к этому времени член окружного правления Союза молодежи, принадлежит с той поры к ближайшему кругу знакомых «Фихтеля». К его ближайшим друзьям относится и менеджер концерна «Флик» Эберхард фон Браухич. В 1967 году «Фихтель» неожиданно попадает в большие неприятности. Счетная палата ФРГ обвиняет его в том, что он, будучи директором Европейского дома, расходовал деньги не по назначению. Европейский дом – это международное место встреч ведущих политиков и экономнстов на курорте Бад Мариенберг в Вестервальде. Прокуратура заводит дело на «Фихтеля». Коль и Браухич прилагают усилия к тому, чтобы дело было прекращено, а прокурор Аббот освобожден от должности. Несмотря на это, репутация «Фихтеля» все же подмочена, и доступ к буржуазному обществу затруднен. К информации, важной для нас, он больше не имеет доступа.

Позднее ему удается реабилитироваться Он станет заместителем руководителя боннского бюро концерна «Флик». Благодаря тесным связям с председателем правления Эберхардом фон Браухичем, но, прежде всего с министром ведомства канцлера Филиппом Йеннингером, он вновь превращается в ценный источник. Он плетет тесную сеть отношений, соединяющих концерн «Флик» с партиями и правительственными учреждениями. Поскольку он совместно с другими даже принимает решения о передаче пожертвований концерна, то попадает в удобное положение доверенного лица каждой из сторон. При этом он многое узнает. Мы получаем в высшей степени интересную политическую информацию, можем развернуто и точно наблюдать и подтверждать документально общие игры капитала и политики. Все толще становится наша папка о потоке пожертвований на партийные нужды и о соответствующих получателях. Но исчезали ли взятки в бумажниках частных лиц или просачивались в партийные кассы, даже «Фихтель» не может определить.

К нашему удивлению, в более поздних прокурорских расследованиях и судебном разбирательстве председатель ХДС Гельмут Коль и шеф СДПГ Ханс-Дитер Геншер играют неподобающую им роль. Это не соответствует тому, что у нас в деле. Так как мы хотим защитить наш источник, а также по политическим соображениям, мы оставляем наши знания при себе. Об этом ничего не узнает и партийное и государственное руководство ГДР. Эти дела мы уничтожаем в 1989–1990 годах при ликвидации собранной информации.

Мы неоднократно задаем себе вопрос, почему Адольф Кантер так мощно и убежденно работает на разведку ГДР? Для этого существуют различные причины. Его целью с юношеских лет было найти свое место в высших слоях общества по политической и профессиональной линии. При этом он рано попал под жернова отмеченного коррупцией капиталистического общества. Многие используют его, но не уважают и не признают. По-настоящему он не поднимается по карьерной лестнице, а остается слугой и подручным исполнителем. Другое дело – у нас. Здесь он находит свое пристанище. Свою роль играет также финансовая сторона. У нас он кладет деньги в свой бумажник, тогда как обычно они попадают в чужой. Впрочем, от нас он получает суммы, которые Флик и Браухич, несомненно, назвали бы грошами.

Федеральное ведомство по охране конституции разоблачает куратора «Фихтеля». Мы узнали об этом своевременно и смогли уберечь его от ареста. Но «Фихтель» все равно попадает в поле зрения Федерального ведомства уголовной полиции (БКА). Предварительное расследование хоть и прекращается, он все же теряет свои позиции в концерне «Флика». Его политические связи сужаются, приносят мало пользы, а наши контакты с ним становятся более рискованными.

Мы, однако, не обрываем связь с ним, невзирая ни на что. Из соображений безопасности мы больше не встречаемся в ФРГ и, лишь в особо редких случаях, в ГДР. Для Адольфа Кантера сверхважно увидеть своего куратора Вернера К. Мы, Вилли Отто – заместитель начальника отдела, Харальд Фишер – начальник сектора «Министерство внутренних дел ФРГ», а позже и я, ведем с ним беседы, но всегда не более нескольких часов. Вернер К. является постоянным доверенным лицом Адольфа. Если у Адольфа и был когда-то друг, то это знающий и чуткий Вернер. «Фихтель», достигший определенного возраста разведчик, нуждается в его сильной руке, которая упорядочивает его жизнь и помогает справиться с повседневностью.

В 1994 году Кантера снова арестовали и приговорили к двум годам лишения свободы. Это дело остается почти под покровом тайны. Обо всем договариваются спокойно и быстро. Кто-то из журналистов узнает об этом, когда все уже позади. Многое остается неизвестным. Не в пример другим делам против разведчиков Главного управления этот процесс проходит бесшумно. Неупомянутыми остаются интересные детали, имена почти не называются. Независимый суд играет свою молчаливую роль. Влиятельные мужи за кулисами осторожно окутывают все пеленой.

Вернер К. поддерживает отношения также с молодым Александром Дамсом, с которым вскоре знакомлюсь и я. Перспективный агент родился в 1942 году и в 1963 году был завербован по политико-идеологическим соображениям. Мы встречаемся недалеко от Братиславы. Александр живет в Андернахе. Через Вену он прибывает в ЧССР. Бернхард Шорм, длительное время работающий с Александром, хочет внедрить его в МИД ФРГ. Мы советуемся, как это сделать. Александр еще учится на юриста. Он согласен с оперативной целью и хочет заняться этим после сдачи экзаменов.

Ему не удается стать чиновником федеральной пограничной охраны (ФПО), но он становится начальником полиции дирекции ФПО в Кобленце. От него мы узнаем о внутренних делах не только его службы, но и Министерства внутренних дел, Федеральной разведывательной службы, Федерального ведомства по охране конституции и Европейского союза, прежде всего в плане подготовки Шенгенского соглашения. Благодаря его информации мы можем укрепить сеть наших агентов. Куратором Александра в течение многих лет является Вернер К., который не только поддерживает связь с Центром, но и гармонирует с ним как человек Своим деловым и спокойным поведением старший по возрасту Вернер действует на импульсивного и эксцентричного Александра успокаивающе и уравновешивающе. Во время одной из командировок в ФРГ Вернер П. попадает в поле зрения сотрудников ведомства по охране конституции. Мы смогли своевременно предупредить его, и он успешно ушел из-под наблюдения. Александр не был подвергнут опасности. Он продолжил оперативную работу.

Мы назначаем и других кураторов из числа граждан ГДР для такой же совместной работы, как у Вернера К. с «Фихтелем» и Вернера К. с Александром Дамсом. Некоторые обязуются работать в штате, другие занимаются этим делом наряду с их профессиональной и официальной политической деятельностью В большинстве своем – это, с политической точки зрения, подкованные, с профессиональной – с солидным образованием, с человеческой – достойные доверия сотрудники. В своей разведывательной функции инструкторы образуют соединительное звено между Центром и разведчиком. Они видели белый свет и, большей частью, являются полиглотами. В Ганновере или Гамбурге, Токио или Цюрихе, Париже или Стокгольме они должны уверенно перемещаться, не привлекая к себе внимания. От наших источников мы знаем, что ведомство по охране конституции пытается распознать наших сотрудников уже при переходе в Западный Берлин, во время пребывания там и в дальнейшем пути следования. С некоторыми это действительно удается, с большинством – нет.

В 1996 году Александра Дамса приговаривают к шести с половиной годам лишения свободы. И Александр Даме, и Вернер К. все еще дружат. С Бернхардом Шормом сердечные отношения сохранились вплоть до его смерти в 1999 году.

Министерство внутренних дел ФРГ, когда-то прозрачное для нас учреждение, после ареста наших разведчиков «Цанге» и «Министер» в 1961 году превратилось в терра инкогнита. Еще в 50‐е – начале 60‐х годов оба суперисточника передавали от 800 до 1000 страниц документов ежемесячно. Начальник сектора Главка, отвечающего за них, Ахим Кальмайер, завербовавший обоих, получал в свои руки документы НАТО, и прежде всего те, которые разрабатывались в связи с подготовкой законов о чрезвычайном положении. Побочно разведка получала материалы с обзором внутренней жизни федеральной службы по охране границ и федерального ведомства по охране конституции.

29 июля 1967 года в бундестаге идет первое чтение законов о чрезвычайном положении. К этому моменту мы уже давно прочитали так называемые «законы для длинных ящиков», знали планирование на случай войны, включая интернирование (!) граждан ФРГ, классифицированных как опасные. Прием бундестагом 30 мая 1968 года в третьем чтении чрезвычайной конституции подтверждает добытую нами ранее многолетнюю информацию.

Но это вчерашние успехи. Мы должны залатать дыры в сети источников, расширить сеть и привлечь, прежде всего, молодых квалифицированных людей, сделать из них перспективных агентов. В этот период в ФРГ студенты вы ходят на улицы. Они выступают против структур буржуазного государства, против замалчивания нацистского прошлого в их стране. Многие читают Маркса, Энгельса и Ленина, некоторые их даже понимают. Че Гевара, соратник Фиделя Кастро по кубинской революции и повстанец, потерпевший трагический крах в Боливийских Андах, становится путеводной фигурой поколения, названного позже «поколением 68‐го года». Его «Боливийский дневник» лежит на столах в каждой общине. Портрет Че с красной звездой на черном берете висит почти в каждой студенческой комнате как икона. Сознание левых, революционная романтика и сексуальная революция определяют образ жизни и мышления многих студентов и по-разному оказывают влияние на их дальнейшую жизнь. Для некоторых это удовольствие, другие будут потом оценивать свою позицию как юношескую глупость, некоторые изменятся, шествуя по служебной лестнице в стремлении сделать карьеру, а кто-то видит альтернативу в реально существующем социализме.

Мы замечаем шанс в том, чтобы найти партнеров среди этих молодых людей. Нам это удается, многие затем будут успешно работать нашими разведчиками.

Ромео и Джульетты

Если верить ставшим сенсацией многочисленным сегодняшним сообщениям в средствах массовой информации о Ромео, то разведка МГБ ГДР должна была быть средоточием отчаянных голов. Но большинство историй, связанных с этим, нельзя просто так привести к общему знаменателю (даже частично). Нередко из любовной истории развивается сотрудничество на секретной службе, из конспиративных контактов любовь, из сексуальной интрижки надежная совместная работа. Конечно, в некоторых случаях чувства партнера становятся лишь инструментом, средством для достижения цели. В секретной работе это так же, как и в обычной жизни. Но здесь, как и там, длительная связь на такой почве не позволяет себе погибнуть. Именно в этом мы заинтересованы. Кратковременные успехи в нашей профессии лишь изредка оправдывают себя.

Принимая отдел I, я понимаю, что одной из задач является сбор сил в единое целое. Я предполагаю, что в других подразделениях Главка есть агенты и даже источники, работа которых входит в сферу моих полномочий. Это подтверждается. В двух случаях Маркус Вольф поддержал их передачу под мою ответственность. Оба источника случайно оказались женщинами: Хельга Редигер, псевдоним «Ханнелоре», живет в Бонне и работает секретарем в ведомстве федерального канцлера при госсекретаре Манфреде Ланштайне. Ее завербовали два весьма активных и успешных сотрудника нашей службы – начальник отдела XV в Карл-Маркс-Штадте Эгон Лоренц и его сотрудник Готтхард Шрамм. Они же завербовали и источники: доктора Габриэле Гаст (БНД) и Вольфа-Хайнриха Прелльвитца из Министерства обороны ФРГ.

Хельга Редигер не относится к невостребованным Джульеттам, всю жизнь прождавшим своих Ромео, жертвам, неожиданно попавшим в духовную или, более того, сексуальную зависимость. Она приняла сознательное решение о сотрудничестве. По политическим мотивам. Она влюбляется в Герда Швенке, а он в нее. Некоторое время назад он – наш человек – был заброшен в ФРГ, действует там как ведущий агент и проживает легально под псевдонимом в Кастроп-Раукселе. Они женятся.

Хельга переходит со своим шефом Манфредом Ланштайном в Министерство финансов Когда Герду Швенке и Хельге грозит опасность быть раскрытыми, оба приезжают в ГДР. Отношения между ними на этом не прекращаются. Они женятся официально, ибо в свидетельство о браке западногерманского ЗАГСа вписана не настоящая фамилия ведущего офицера, который в ГДР подписывается как Герд Швенке. Совместная жизнь, теперь без нервного напряжения нелегальной работы, длится недолго. Герд вскоре умирает от рака печени. Сердечные отношения, которые связывают мою жену и меня с Хельгой, сохраняются и сейчас.

Второе дело, которое мой отдел берет на себя, до сих пор находилось в руках Герхарда Франке, заместителя начальника сектора науки и техники. Он завербовал в ФРГ в агенты инженера Герберта Шретера. Мужчина средних лет умеет обходиться с женщинами и, как говорится, не допускает возгорания. Это не Ромео, слушающий с любимой пение соловья по ночам, а, скорее, наглый сердцеед. Он обращается в Париж в Альянс Франсез. Там изучают и совершенствуют знания французского языка многие немецкие служащие.

Герберту Шредеру не приходится долго искать. Герда Остенридер, которая посещает тот же курс, что и он, – привлекательная и жизнерадостная женщина. Между ними вспыхивает искра. Мужчина с жизненным опытом и 19‐летняя молодая женщина находят и единый политический язык.

Он приглашает ее в Берлин, там они встречаются с Герхардом Франке. Герда знает, что напротив нее сидит человек из Главного управления разведки. Когда она соглашается на сотрудничество, то это происходит без принуждения и обмана. Она уверена, что с политических позиций она поступает правильно, и соглашается попытаться найти работу в министерстве иностранных дел ФРГ. В лице Герхарда Франка она находит понимающего собеседника. Позже она назовет его «старшим другом» в документальном фильме Элизабет Пфистер «Дело «Ромео». Когда мой отдел принимает дело, Герхард Франке выходит из совместной работы. Это ввергает Герду в минорное состояние. Я беру ее под личную ответственность и встречаюсь с ней и Гербертом в Югославии. Финляндии и Польше. К этому времени они уже поженились. При том, что у меня с ним складываются наилучшие отношения, между нею и мной всегда остается неуловимая дистанция. Личный контакт, необходимый для очень хороших отношений, устанавливают мои сослуживцы Клаус Венглер и Бернхард Шорм.

В 1966 году Герда Остенридер работает в отделе «Телко» МИДа ФРГ. Туда поступают все шифрованные сообщения и отчеты, из посольств. Их сохраняют на магнитной ленте. После того, как магнитофонные ленты обработаны, ими больше никто не занимается. Герда складывает их в сумки и уносит домой. Главный отдел III (электронная разведка МГБ) взламывает код и передает нам расшифрованный текст. Ворох информации дает нам объемное представление о внешнеполитической деятельности ФРГ.

В начале 70‐х годов Герду Остенридер направляют в представительство Западной Германии в Варшаве. Герберт Шретер остается в Бонне. Как и у других пар в таких ситуациях разлука не остается без последствий. Они расхолятся. Не удерживают даже узы секретной работы Герда знакомится с журналистом. Начинается новая любовь. И все происходит, как в шпионском бестселлере. Ее друг – агент службы федеральной разведки. Герда сначала раскрывается ему. потом ведомству. Мы теряем важный источник.

Герда ведет себя не как соблазненная, обманутая или разочарованная Джульетта, она реагирует на изменившуюся ситуацию как всегда, последовательно, самоуверенно и без больших колебаний. Как жена Герберта Шретера она ведет себя по-человечески, как наша сотрудница – профессионально. Прежде чем она выдаст себя как источник Главного управления, она предупредит своего мужа. Герберт своевременно скроется в ГДР.

Ущерб, нанесенный нам, находится в допустимых пределах. Конечно, потеря такого источника, успешно работавшего в течение многих лет, очень болезненна. В итоге мы приходим к простой правде, что в жизни часто бывают переломы, которые нельзя предвидеть, на которые нельзя повлиять, которые нельзя запланировать. Как часто пары расходятся из-за того, что один или оба находят свою большую любовь в другом. Герда Остенридер ни в одной из фаз не является жертвой. Она всегда сама принимает решения. Когда ее вербовал Герберт, когда она поставляла нам информацию и когда она, в завершение, разошлась с ним и с нами. Мы признаем ее личное решение, никто из нас никогда больше не обращается к ней с новыми требованиями.

С 1960 года Главное управление разведки руководит источником «Комтесса». Она работает секретарем в Министерстве иностранных дел. Наш агент «Линднер», заброшенный из ГДР в ФРГ целенаправленно знакомится с ней в 1960 году. Они образуют пару. Он быстро понимает, что молодая женщина никогда не стала бы работать на социалистическую страну, и вербует ее, на жаргоне секретных служб, «под чужим флагом». Так как в ее жилах течет английская кровь, он выступает как агент британской внешней разведки «МИ-6». Заинтересованность Англии в мирном развитии Германии и в отношениях между Восточной и Западной Европой ей понятна. Политического единомыслия, какое мы ищем и находим у многих наших партнеров, здесь, конечно, нет.

Если говорить о делах, которыми мы занимаемся, в связи с так называемой «методикой “Ромео”», историю с «Комтессой» можно отнести к ним. То, что Главк является открывателем получения информации подобным способом, как позже будут утверждать, пожалуй, вызовет смех у служб других стран. Конечно, Хельга Бергер преднамеренно введена в заблуждение по поводу адресата ее информации, но ей никто не угрожает, не шантажирует ее. Во всяком случае, агент Линднер работает с ней с 1960 по 1976 год. Только в первые годы они спят вместе. В течение 16 лет она с готовностью и уверенностью, что работает на «МИ-6» передает документацию, доступную ей, как секретарю МИД ФРГ.

Когда ее в 1967 году отправляют в торгпредство ФРГ в Польше, уже идет подготовка Варшавского Договора. Благодаря информации, которую мы получаем через Хельгу Бергер, мы в состоянии оказывать влияние на заключение Договора. Мы ставим в известность не только партийно-правительственное руководство ГДР, но и польскую разведку. Она знает о нашей деятельности в Варшаве. Чтобы работать без помех, мы должны посвящать ее в наши дела. Ибо мы, прежде всего, нуждаемся в помощи в операциях по связи.

Несмотря на то, что мы в полном объеме информируем польскую сторону, у нее все же закрадывается недоверие. То, что мы не передаем им никаких документов в оригинале, а только обработанную информацию, соответствует правилам конспирации, у них же вызывает недоверие. Однажды наши польские партнеры потребовали оригиналы. Это унизительное требование мы, конечно, отклонили. Беседы, которые «Линднер», «Комтесса» и мы, – я сам присутствую – ведем на конспиративной квартире, предоставленной поляками, вроде бы снова примиряют с нами польских друзей. Хоть мы и уверены в том, что нас прослушивают, мы говорим о фактах. У нас нет никакого интереса дезинформировать польскую сторону. Через «Комтессу» мы узнаем, как ведут себя поляки на переговорах. Мы видим позиции, которые могли бы навредить ГДР или социалистическому лагерю.

Вальтер Ульбрихт и Эрих Хоннекер воспринимают это явно по-другому. Они опасаются, что Польша, невзирая на интересы ГДР и других социалистических стран, сближается с ФРГ. Я не знаю, каким образом они оба пытались повлиять на Владислава Гомулку, Первого секретаря ЦК ПОРП. Во всяком случае, они получили отпор.

Из-за всей этой возни мы ощущаем беспокойство за наш источник. Польские участники переговоров, детально проинформированные, дают понять, что они знают позицию ФРГ. Госсекретарь Дуквиц, мы об этом тоже узнаем, предполагает, что у польской стороны имеются закрытые данные для внутреннего пользования. Это бездумное обращение с нашей информацией и приведет, вероятно, к тому, что позже будет разоблачена и осуждена «Комтесса» – Хельга Бергер.

Это странно, так как наш источник в боннском представительстве не только собирает важные сведения о политике, но и дает указания, способствующие также безопасности польской разведки. Так, соответствующие подразделения польской контрразведки оснастили здание представительства ФРГ многочисленными подслушивающими устройствами. Когда «Комтесса» сообщает, что эксперты федеральной разведывательной службы ФРГ (БНД) собираются искать «жучки» в посольстве, мы даем знать об этом нашим польским коллегам. Электронщики БНД обескуражены тем, что не находят ни одного микрофона. Они бы удивились, если бы через неделю повторили проверку.

Вскоре после этого уникального случая намечается более сложная ситуация. «Комтесса» сигнализирует: в представительство ФРГ передали анонимное письмо. Автор, несомненно, знает внутренние дела представительства и предлагает свои услуги. Это мог быть лишь сотрудник польских органов безопасности. Мы беседуем с нашими польскими партнерами и договариваемся отслеживать «дело» совместно. Через короткое время мы передаем подсказки, по которым можно идентифицировать предателя. Однако вскоре замечаем, что польская контрразведка затягивает дело и якобы не приходит ни к каким конкретным результатам.

1.Существуют разные варианты написания перевода этой службы. По-немецки она называется Hauptverwaltung Aufklärung (Hauptverwaltung А или HV A), то есть Главное управление разведки или ГУР. Также используется калька с немецкого сокращения Главное управление «А». В данной книге автор, как правило, использует первый вариант. – Прим. ред.

2.Клаус Курт фон Рауссендорф (р.1936), обер-лейтенант МГБ ГДР, оперативный псевдоним – «Бреде». В 1960 г. внедрен в МИД ФРГ, работал в посольствах ФРГ в Ливане (1961–1962), Сьерра-Леоне и Индонезии (1966–1969), представительстве при Организации экономического сотрудничества и развития в Париже (1977–1980), заместитель руководителя постоянного представительства ФРГ при ЮНЕСКО (1986–1990). В 1990 г. в числе других разведчиков выдан своим куратором В.Ройчем, арестован, приговорен к 6 годам тюремного заключения, в 1994 г. досрочно освобожден.
^О Х.Блау и Л.Паули см. ниже. – Прим. ред.

Bepul matn qismi tugad.