Kitobni o'qish: «Каменный остров. Историко-архитектурный очерк. XVIII—XXI вв.»

Name: Каменный остров. Историко-архитектурный очерк. XVIII—XXI вв.
Author: Вера Витязева
ISBN: 978-5-227-02042-0

Вера Витязева

Shrift:

Памяти Глеба Лебедева – викинга, блистательного историка, замечательного человека – посвящается эта книга

Каменный остров. Фрагмент плана Санкт-Петербурга. 1841 г.

На севере столицы

Каменный остров.

Магически притягательное сочетание слов, поэтическое, легкое и устойчивое одновременно.

У каждого заповедного места, как заметил А.Н. Анциферов, есть свой genius loci, который воплощает его душу, его своеобразие и неповторимость. Не будем искать его на Каменном острове, просто он сам – для Петербурга – воплощение этого удивительного понятия – genius loci.

Каменный остров – это маленький зеленый оазис в аквамариновом окружении Невок – Малой, Большой и Средней. Он всегда привлекал горожан острой свежестью морского воздуха, его вкус и запах передала Анна Ахматова:

Ветер, полный балтийской соли… —

или, у нее же, но – спокойнее, в ритме летящих ветров Балтики:

И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет…

Как наваждение, привораживал островитян малахитовый сумрак липовых аллей. Платиновое сияние каналов смутно отражало северное небо и серебристые шары над водой – кроны ив.

Среди имен художников, писателей и поэтов, судьба которых оказалась связанной с Каменным островом, назовем только одно – Александр Пушкин, который более ста пятидесяти лет назад подарил острову избранную единственность, запечатленную в волшебных словах «Каменноостровского цикла». Конечно, дача Доливо-Добровольских, где Пушкин провел летние месяцы 1834 и 1837 гг., не сохранилась, молчаливым свидетелем давно отшумевших событий оставался только Кухонный флигель, перестроенный заново в середине 1990-х. Но – прикоснемся руками к старым липам Большой аллеи и Большого канала, пройдем по Невской набережной дороге, постоим в церкви Рождества Иоанна Предтечи, где в серебряной купели крестили детей поэта, припомним потрясающей грусти и искренности стихи «Библейского цикла» – и в памяти сердца, сначала смутно, а затем все отчетливее, начинают проявляться каменноостровские страницы пушкинского Петербурга.

Традиция проводить время на острове появилась еще при Петре I, то есть с первых десятилетий существования Северной столицы: здесь строили дворцы и дачи представители императорского дома, знатные вельможи, тут они проводили летние месяцы, сюда горожане спешили на праздничные гулянья.

В конце XIX – начале XX в. Каменный остров пережил первый в своей истории «строительный бум», когда его владельцы герцоги Георгий и Михаил Георгиевичи Мекленбург-Стрелицкие и принцесса Елена Георгиевна Саксен-Альтен-бургская, в целях получения прибыли от своего хозяйства, стали сдавать земельные участки острова в долгосрочную аренду. Именно тогда в центральной его части сформировался один из лучших в мировой практике архитектурных ансамблей Серебряного века – ансамбль в стиле модерн, связанный с творчеством В.И. Шене, В.И. Чагина, Р.Ф. Мельцера, Ф.Ф. фон Постельса и других мастеров «нового стиля».

Через сто лет, в 1991 г., с обрушением тоталитарного режима и советской системы хозяйства, закрылись дома отдыха, санатории, детские сады и ясли; вскоре у земельных участков стали появляться новые владельцы.

Начало XXI в. – новый период, превративший Каменный остров в огромную строительную площадку. Чем закончится «золотая лихорадка» и как поведут себя новые домовладельцы по отношению к исторически сложившейся планировке и застройке Каменного острова, покажет время, во всяком случае, все происходит под неусыпным наблюдением сотрудников Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Администрации Санкт-Петербурга (бывшей Инспекции по охране памятников, преобразованной в 1990-х гг. в Управление, затем в Комитет по охране памятников при мэрии Санкт-Петербурга), что, возможно, поспособствует более или менее благополучному завершению и этого этапа в истории острова.

О водных протоках и мостах

Каменный остров расположен в северной части дельты Невы. Его площадь 106 га, по административному делению он входит в Петроградский район Санкт-Петербурга.

Река Большая Невка – правый рукав Невы длиной 7,9 км – с севера отделяет остров от районов города, называемых Старой и Новой Деревней. Мелкими водотоками Большой Невки являются Малая Невка (длина ее 4,9 км), с южной стороны отделяющая Каменный остров от Петроградского и Аптекарского островов; Средняя Невка (2,6 км), на северо-западе разделяющая Каменный и Елагин острова, и речка Крестовка (0,7 км), которая с юго-западной стороны отделяет Крестовский остров от Каменного. Все мелкие водотоки соединены между собой каналами и образуют единую водную систему Каменного, Елагина и Петровского островов.

С Петроградской стороной Каменный остров соединен Каменноостровским мостом, а с северной, материковой частью города – Ушаковским. Оба моста построены в начале 1950-х гг. по проектам инженеров В.В. Демченко и Б.Б. Левина, архитекторов П.А. Арешева и В.С. Васильковского; современные стальные и железобетонные конструкции мостов скрыты под тяжеловесным парадно-монументальном декором «сталинского псевдоклассицизма» с навязчивым изобилием обелисков, колонн, рельефов, макетов орденов и прочей советской символики.

1-й Каменноостровский мост

Первые мосты через Малую Невку, наводимые с весны 1760 г., были сезонными, наплавными или плашкоутными, с паромной переправой у Каменноостровского дворца.

К.И. Кольман. Вид на Каменноостровский мост. 1830-е гг.

В 1811–1813 гг. построили Бетанкуров мост – семипролетный, на деревянных сваях, названный по имени автора проекта, выдающегося ученого, гидроинженера и архитектора Августина Бетанкура. Семипролетная система была выполнена из «рамных конструкций» – секций, состоящих из чугунных полых ящиков. Это позволило настолько увеличить высоту стрелы центрального пролета, что под ним свободно проходили барки и парусники, зато въезд и спуск с моста получились очень крутыми, почему его и называли Горбатым. Кареты и коляски, повозки и телеги медленно поднимались вверх по его настилу, а на спуске с грохотом обрушивались вниз на маленькие предмостные площади. Преодоление этих препятствий, особенно осенью и зимой, в приправленные гололедом снежные метели, были для извозчиков и пассажиров подобны переходу Суворова через Альпы.

Этот мост, словно туго натянутая между берегами тетива лука, был не только одним из самых красивых инженерных сооружений своего времени, но и первым свайным мостом в истории российского мостостроения. После разрушительного наводнения 1824 г., в 1826–1827 гг., мост был реконструирован с частичным восстановлением свайных конструкций и получил название 1-й Каменноостровский.

Б. Патерсен. Дача Строганова и Строгановский мост. 1804 г.

При капитальном ремонте в 1856 г. мост получил плоское покрытие, капитальный ремонт потребовался и после наводнения 1924 г., а в 1952–1953 гг., к 250-летию города, был построен новый разводной мост из металла и камня. Таким он сохранился до настоящего времени.

2-й каменноостровский мост (Ушаковский)

Строгановский мост через Большую Невку, наплавной, плашкоутный, наводимый с начала 1790-х гг., находился на территории Каменноостровского дворца и вел к даче графа А.С. Строганова на Черной речке, т. е. он соединял два частных владения, и никто из посторонних пользоваться им не мог, хотя потребность в мостовой переправе для горожан и дачников, особенно в летнюю пору, была очень велика. Тем более что мостом с Аптекарского острова на Каменный могли пользоваться все, но чтобы с Каменного острова попасть на Черную речку, в Старую или Новую Деревню, нужно было либо иметь собственную лодку, либо пользоваться платными перевозами. Только с началом строительства в 1811 г. Каменноостровского шоссе по проекту архитектора Г.П. Пильникова Строгановский наплавной мост перенесли к Инвалидному дому, он стал общедоступен, затем был передан владельцами острова в ведение города, который и стал заботиться о его состоянии.

Первый постоянный деревянный мост с плоским настилом через Большую Невку, названный 2-м Каменноостровским, был построен в 1852 г. В металле и камне, также как и 1-й Каменноостровский, его перестроили в 1955 г. и назвали Ушаковским – в честь адмирала Ф.Ф. Ушакова.

Каменноостровский проспект

В XVIII в. грунтовая дорога, проложенная на Каменном острове между наплавным мостом через реку Малая Невка и пристанью с перевозом от Инвалидного дома в Новую Деревню, состояла из отдельных участков (они соединялись между собой под разными углами) и называлась Каменноостровской.

Следующий этап работ по созданию единой магистрали выполнялся по проекту Г.П. Пильникова в 1809–1811 гг., но осуществили его лишь в придворцовой части.

Автор Каменноостровского шоссе – трассы, проложенной между 1-ми 2-м Каменноостровскими мостами в 1824–1827 гг., – архитектор Л.И. Шарлемань. Шоссе обустроили следующим образом: на мощную подстилку из строительного мусора (обломков кирпича, штукатурки и т. д.) накатывался слой глины, который перекрыли слоем утрамбованного гранитного щебня.

В соответствии с проектом, в геометрии шоссе был сохранен крутой поворот на прицерковном участке (и в наши дни доставляющий немало хлопот водителям всех видов транспорта), около мостов появились предмостные площади. Шоссе этого времени представляло собой мостовую с двумя пешеходными дорожками и аллейными посадками по сторонам. Позднее, в 1840-х гг., для мостовой использовали булыжное покрытие. В начале 1930-х гг. появился асфальт, который варили тут же в огромных котлах и накатывали на специально подготовленную бетонную «подушку».

При строительстве в 1950-х гг. Каменноостровского и Ушаковского мостов для спрямления проспекта хотели разобрать церковь, но ее смогли отстоять при помощи законного владельца – руководства военного санатория, которое не хотело лишаться размещенного в ней спортивного зала.

Строительство новых мостов повлекло за собой капитальную реконструкцию островной части проспекта: расширение и повышение его уровня, разборку части оранжереи и нескольких деревянных домов, снятие чугунной решетки с Мраморными воротами, которые отделяли дворцовый участок от Каменноостровского проспекта у 1-го Каменноостровского моста. Решетку установили у Юсуповского сада (со стороны Садовой улицы), а необычайной красоты Мраморные ворота с решеткой – монументальные, из розового итальянского мрамора – демонтировали при личном участии главного хранителя Павловского дворца-музея А.М. Кучумова в 1956 г. (предварительно сняв обмеры, выполнив серию фиксационных фотографий и сделав маркировку всех деталей ворот) и тщательно упакованными с величайшей осторожностью на лошадях доставили в Павловск.

Мраморные ворота с Каменного острова, установленные у входа в Павловский парк со стороны Привокзальной площади, стали символом глубинных культурно-исторических взаимосвязей дворцово-парковых комплексов эпохи Павла I.

В первое десятилетие XXI в. островная трасса – это завершающая часть четырехкилометрового Каменноостровского проспекта, самой красивой и оживленной магистрали Петроградской стороны.

Росчерком молнии, пересекая с юга на север Городской и Аптекарский острова, он соединил Кронверкский проспект, Троицкую площадь с Троицким мостом через Большую Неву и 2-й Каменноостровский мост через Большую Невку.

В жизни города Каменноостровский проспект решает стратегические задачи, связывая северные, стремительно развивающиеся районы города с историческим центром.

Историк Каменноостровского проспекта В.Д. Привалов отметил: название «Каменноостровский проспект» впервые на планах и картах Санкт-Петербурга появилось в 1822 г., но относилось оно только к части, расположенной на Каменном острове. Спрямление извилистой трассы основной части проспекта произошло к 1835 г. в соответствии с Генеральным планом урегулирования Петербургской стороны, разработанным в 1831 г. С 1867 г. вся магистраль стала называться Каменноостровским проспектом, а столичные журналисты в начале XX в., не без доли ехидства, сравнивали его с Елисейскими Полями Парижа¹.

Если наименование основной части проспекта по советско-партийным идеологическим соображениям меняли от проспекта Красных Зорь (1918) до Кировского (1934), то на Каменном острове оно оставалось неизменным, что, несомненно, доставляло тайную радость всем, кто мог произнести вслед за Осипом Мандельштамом:

Нам остается только имя:
Чудесный звук, на долгий срок… —

кто без фарисейства относился к истории невских островов, где столичное сияние Петербурга таинственно сохранялось и в первоначальном имени проспекта, длительном, как вдох и выдох, – Каменноостровский.

4 октября 1991 г. на картах города вновь появилось первоначальное наименование магистрали, пересекающей Петроградский и Аптекарский острова, – Каменноостровский проспект, и в связи с этим нумерация домов стала единой от Кронверкского проспекта до набережной Большой Невки на Каменном острове.

Невские острова

Триада островов – Елагина, Крестовского и Каменного – составила своеобразное культурно-историческое и топографическое единство, закрепившееся с 1800-х гг. в названии «Острова» как имени собственном².

Обширные загородные дворцово-парковые комплексы на Островах появились в XVIII–XIX вв.: Елагин и Каменный принадлежали императорской фамилии; на самом большом из них, Крестовском, кроме обширной усадьбы владельцев острова князей Белосельских-Белозерских, основная территория была разделена на сдаваемые ими в долгосрочную аренду земельные участки для строительства домов, разведения садов, огородничества; часть земли принадлежала городу, и здесь постепенно создавалась, говоря современным языком, «индустрия отдыха».

Особой популярностью пользовались «русские горы» в саду Дюваля на Каменном острове и «американские» на Крестовском; создание здесь современного развлекательного комплекса «Диво-остров» с его дельфинарием, качелями, каруселями, высоченным колесом обозрения, разнообразными устройствами для любителей экстремальных ощущений, вроде стремительного броска с 30-метровой вышки, – закономерное развитие этих традиций.

К. Беггров. Крестовский остров. С литографии С. Галактионова. Вторая половина 1820-х – 1830-е гг.

А примерно 150 лет назад здесь устраивались рождественские елки, дети катались на пони, а взрослые – на лошадях и оленях. Особым великолепием отличались фейерверки и иллюминации в дни тезоименитства в императорском семействе или рождения наследника российского престола. На пароходах «Невской флотилии» катались по рекам, каналам, Финскому заливу. Духовая музыка в Крестовском саду, выступления акробатов и цыганского хора, чудеса кухни в Немецком трактире – все это конечно же отличалось от чопорных развлечений каменноостровцев на спектаклях в Летнем театре. Но особой границы между ними не было, скорее система перетекающих парковых пространств, взаимно дополняя друг друга, сообщала жизни на Островах поэтическо-меланхолический оттенок.

Свое впечатление об Островах передал французский путешественник маркиз А. де Кюстин в известной книге «Россия в 1839 году»: «Сегодня я совершил прогулку на острова. Нигде в мире я не видел болота, столь искусно прикрытого цветами. Представьте себе сырое, низкое место, которое лишь летом, благодаря каналам, отводящим воду, несколько высыхает. Такова эта местность, превращенная в превосходную березовую рощу, окруженную великолепными виллами. Аллея берез, которые вместе с соснами являются единственными представителями растительного царства, произрастающими на этой ледяной равнине, создает иллюзию английского парка. Этот большой сад с виллами и коттеджами служит для петербуржцев дачным местом, на короткое время летом заселяющимся придворной знатью. Остальную же часть года острова совершенно пустынны.

Н. Чернецов. Вид на Елагин остров в Петербурге.

Вторая половина 1820-х гг.

Парижане, которые никогда не забывают своего Парижа, назвали бы острова русскими Елисейскими Полями, но острова гораздо обширнее, носят более сельский характер и вместе с тем гораздо богаче разукрашены, чем наше место для прогулок в Париже. Они и более удалены от богатых городских кварталов. Район островов – одновременно и город, и сельская местность. Рощи, луга, отвоеванные у окружающих болот, заставляют верить, что кругом действительно поля, леса, деревни, а в то же время храмоподобные здания, пилястры, окаймляющие богатые оранжереи, колоннады дворцов, театр с античным перистилем – все это заставляет вас думать, что вы, находясь на островах, не покинули города»³.

Были и свои, местные достопримечательности, столь же обязательные для посещения, как колоннада Исаакиевского собора, откуда жители и гости Петербурга любовались панорамой города.

К. Беггров. Гулянье на Елагином острове. С литографии А. Брюллова. Вторая половина 1820-х – 1830-е гг.

На Елагином – это стрелка, или «пуант», прославленная восхитительной красотой пламенеющих закатов, отраженных в воде. Аристократический и придворный Петербург, не покидая карет, в полной тишине наблюдал за волшебными переливами солнечного света, пламенеющего, тающего и исчезающего за дальней линией горизонта Финского залива. Совершали паломничества к дубу Петра Великого на Каменном острове, посаженного основателем города в память своего пребывания в гостях у канцлера графа Г.И. Головкина в 1715 г.

Но примерно с 1840-х гг. публика постепенно стала иной, более раскованной и демократичной: «…Петербург съезжался на «Стрелку» после обеда, сытым и довольным. Островитяне, т. е. жившие постоянно или только лето на дачах на Елагином и соседнем островах, тянулись сюда пешком… Картина напоминала какой-то грандиозный светский базар, где комплименты, сплетни и деловые разговоры сливались в один общий гул… Со «Стрелки», по установленному церемониалу, уезжали в летние сады и театры – «Аркадия», «Ливадия», «Крестовский сад», «Буфф» и пр…А под утро картина «Стрелки» совершенно менялась и вместо красивых «выездов» и чванной, пестрой толпы приезжали на лихачах и «ваньках» те неугомонные петербуржцы, разгулу которых не было конца. Отсюда они торопились еще попасть в Новую деревню на «тони» и вторично поужинать, сварив там уху из только что пойманной неводом на их счастье рыбы».

Хелмицкий. Стрелка Елагина острова. Заход солнца

«Пологость низких островов», серебро рек и каналов, красота памятников архитектуры привлекали сюда писателей, художников, поэтов. В «Обыкновенной истории» И.А. Гончарова на Каменном острове находилась дача Любецких. А какое одухотворенное описание ночи, едва ли не лучшее в русской литературе, оставил он благосклонному читателю:

«Наступала ночь… нет, какая ночь! Разве летом в Петербурге бывают ночи? Это не ночь, а… тут надо бы выдумать другое название – так, полусвет… Все тихо кругом. Нева точно спала; изредка, будто спросонок, она плеснет легонько волной в берег и замолчит. А там откуда ни возьмется поздний ветерок, пронесется над сонными водами, но не сможет разбудить их, а только зарябит поверхность и повеет прохладой на Наденьку и Александра или принесет им звук дальней песни, и снова все смолкнет, и опять Нева неподвижна, как спящий человек, который при легком шуме откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет: и сон пуще сомкнет отяжелевшие веки. Потом со стороны моста послышится как будто отдаленный гром, а вслед за тем лай сторожевой собаки с ближайшей тони, и опять все тихо. Деревья образовали темный свод и чуть-чуть, без шума, качали ветвями. На дачах по берегам мелькали огоньки.

М. Воробьев. Невка у Елагина моста. 1829 г.

Что особенного тогда носится в этом теплом воздухе?

Какая тайна пробегает по цветам, деревьям, по траве и веет неизъяснимой негой на душу? Зачем в ней тогда рождаются иные мысли, иные чувства, нежели в шуме, среди людей? А какая обстановка для любви в этом сне природы, в этом сумраке, в безмолвных деревьях, благоухающих цветах и уединении! Как могущественно все настраивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями… да! Бесполезными, а между тем в те минуты душа только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и не находят»⁴.

Обратим внимание на точность топографических деталей, на тончайший слух автора, который улавливает и дыхание невской волны, и «отдаленный гром» почти летящей с Горбатого моста кареты, и лай сторожевой собаки на Тоне, где любителям позднего ужина готовили только что выловленную рыбу, есть даже указание на то, что герои опирались на решетку около воды, а путешествие от Сената у Медного всадника на лодке с гребцами занимало у Александра Адуева около часа – все говорит о том, что дача была на Малой Невке и сам И.А. Гончаров, недавно приехавший в Петербург и еще не различавший названий всех протоков Невы, часто бывал в этих заповедных местах.

Полюбоваться елагиноостровскими закатами приводил героев «Войны и мира» Л.Н. Толстой. Приметы Островов, как отяжелевший свет февральских звезд, пронизывают творчество Александра Блока 1910-х гг. Переплетение истории и современности, ландшафта и архитектуры, природы и искусства, их единение создавали на Островах особый климат, столь привлекательный для жителя столицы, еще не знакомого с запахом выхлопных газов, но непоколебимо уверенного в том, что в городе летом абсолютно нечем дышать, и стремившегося на Острова, как мусульманин стремится в Мекку.

История изучения Каменного острова

Одним из первых исследователей истории города был шведский пастор А. Гиппинг, который писал о происхождении названия Каменного острова: «Это не что иное есть, как перевод финского kivi-saari, ибо слово «kivi» значит по-русски «камень»⁵. Название «kivisaari» отмечено на самых ранних шведских картах Ингерманландии уже в середине XVII в., где за островами дельты закреплены наименования, возникшие, по-видимому, в XIV–XV вв., когда эти земли принадлежали Великому Новгороду. Вдоль берега острова, в водах Малой Невки, на лоцманских картах отмечали выступающие из воды камни, которые могли послужить поводом для его названия – Каменный. Болотистая, покрытая диким лесом и кустарником местность была малопригодна для освоения. Вероятно, поэтому на старых картах лишь в юго-восточной, возвышенной части острова отмечены три финские деревушки с пашней и сенокосами.

С Каменным островом связана последняя попытка шведов удержать за собой земли Ингерманландии: 4 июня 1704 г. здесь высадился шведский десант (1 тысяча человек пехоты и 900 конницы) под командованием генерала Майделя. С моря город должна была атаковать шведская эскадра адмирала Анкерштерна. Не дождавшись атаки, Майдель отступил на 25 верст к северу от Петербурга, где бездействовал в течение двух недель.

План Санкт-Петербурга. 1720 г.

Комендантом города Романом Брюсом за это время была спешно построена непрерывная линия укреплений на Петербургской стороне вдоль берега Аптекарского острова. Эта линия от Невы до Большой Невки проходила напротив Выборгской стороны, Каменного и Крестовского островов. На новом рубеже были установлены артиллерийские орудия, размещены три пехотных полка из крепостного гарнизона и четыре сотни драгун.

23 июня Майдель со своим отрядом вновь переправился на Каменный остров, намереваясь затем совершить нападение на стоявшую в строительных лесах дерево-земляную Петропавловскую крепость. Увидев батареи Брюса, Майдель приказал построить на Каменном острове три бастиона, установить на них орудия. Завязалась орудийная и ружейная перестрелка, продолжавшаяся всю ночь. Наутро царю Петру было послано донесение: «…через многую нашу стрельбу на утренней заре неприятеля с Каменного острова сбили, и с великим поспешением ушел он на Выборгскую сторону», – что означало – по направлению к Выборгу, последней крепости, оставшейся у шведов в русской Карелии.

Р.В. Брюс преследовал ослабевшего неприятеля вплоть до реки Сестры, на берегах которой произошло последнее, решающее столкновение. Майдель потерпел поражение, отступил к Выборгу, отослав остатки своей пехоты в распоряжение генерала Анкерштерна.

Покинутые солдатами земляные бастионы на Каменном острове – последнее напоминание о почти вековом господстве шведов на невских берегах, где ныне строилась новая столица России – Санкт-Питер-Бурх.

Для форсирования работ нужно было заставить экономически сильные слои населения – дворян, купцов, духовенство – жить здесь, возводить собственные дома. Руками «мастеровых вечного житья» (как называли переселенных в Петербург крепостных крестьян), ремесленников, вольнонаемного люда, пленных шведов строились дворцы, дома, промышленные предприятия. Не ограничиваясь чисто административными мерами, неоднократно повторяемыми указами о переселении сюда всех, кто имел не менее 100 крестьянских дворов, Петр I широко применил систему дарственных как своеобразную меру поощрения своих приближенных. Владелец обязан был застроить полученный участок по «образцовому», то есть по утвержденному типовому проекту.

Далеко не всегда эта мера экономического воздействия давала положительные результаты: новые земли, особенно в окрестностях города, осваивались медленно и неохотно. По отношению к основным районам строительства Петербурга – на Городском и Адмиралтейском островах, на Московской стороне – острова Крестовский, Елагин, Каменный были далекой окраиной, с освоением которой никому особенно спешить не хотелось.

Как и Острова в целом, Каменный не обходили вниманием известные ученые: краткие упоминания, сведения о владельцах, связанных с ними исторических событиях находим в трудах А.И. Богданова и В. Рубана, И.-Г. Георги, М.И. Пыляева, П.Н. Петрова⁶. Однако первая (в дореволюционной литературе – единственная) сводная публикация, в которой Каменный остров рассматривался как целостное историко-архитектурное явление, статья П.Н. Столпянского «Каменный остров», появилась лишь в 1914 г.⁷ Во многом она основывалась на документах, выявленных в ходе подготовки Исторической выставки архитектуры, открывшейся в залах Академии художеств в 1911 г. Именно тогда И.А. Фомин, автор биографических статей об архитекторах Петербурга, впервые атрибутировал ряд проектов, относящихся к Каменному острову. Ценность статьи П.Н. Столпянского – скорее в постановке основных вопросов его истории, чем их решение; она лишь открывала путь к целенаправленному сбору и систематизации материалов.

Наибольшее внимание исследователей на этом этапе привлекали постройки и парк середины XVIII в., запечатленные в гравюрах «Каменноостровской сюиты» М.И. Махаева. Именно они анализируются в обобщающей монографии В.Я. Курбатова по истории паркостроительного искусства, где было сказано: «…в мелких петербургских усадьбах сады являются лишь дополнением к постройкам и низводятся на степень цветочного или зеленого ковра. Так, в великолепных садах Бестужева-Рюмина сад не имел террас, водоемы были ничтожны, деление же сада было наипростейшим. Середина была занята плоским цветником, а по краям были расположены стриженые боскеты, в которых помещались разные павильоны. Среди последних был Эрмитаж, почти такой же, как в Царском Селе»⁸. Работа была продолжена крупнейшими специалистами по русской гравюре XVIII в. М.А. Алексеевой (Государственный Русский музей) и Г.Н. Комеловой (Государственный Эрмитаж)⁹. Таким образом, наметились две основные линии исследования: историки паркостроения стремились определить значение усадьбы канцлера А.П. Бестужева-Рюмина для развития русского садово-паркового искусства XVIII в., а искусствоведы занимались изучением иконографии острова – гравюр, рисунков, их датировкой, авторством. Только М.А. Алексеева¹⁰ и К.В. Малиновский¹¹ в своих последних работах обратили более серьезное внимание на историко-архитектурные проблемы.

В монографии Т.Б. Дубяго, самом авторитетном труде по истории русского паркостроения XVIII в., Каменному острову отведена небольшая глава, где впервые подробно рассматривается усадьба его первого владельца Г.И. Головкина, воспроизведены четыре гравюры М.И. Махаева и фрагмент плана острова, который автор датировала 1777 г. Ею определены начальные этапы формирования парка, однако вне связи с архитектурой и без анализа последующих этапов, когда сформировался каменноостровский ансамбль¹². В 1970-х гг. застройка города становится предметом все более внимательного изучения в связи с развернувшейся в советское время планомерной работой по организации учета, охраны и реставрации памятников архитектуры Ленинграда. В архиве Государственной инспекции по охране памятников (ГИОП, отдел Б.А. Розадеева), Музее истории Ленинграда и других учреждениях началось кропотливое исследование источников, которые могли содержать ценный документальный материал. Однако первые публикации по Кировским островам (название, с 1934 г. объединившее Елагин, Каменный и Крестовский острова), в частности работы Н.Д. Синцова (1956) и В.И. Маркова (1965)¹³, имели вульгарно-социологический, агитационный характер. Через десять лет появилась первая публикация автора этой книги, специально посвященная Каменному острову, а еще десятилетием позже – сводная работа, характеризовавшая архитектурно-парковый ансамбль трех островов: Елагина, Крестовского и Каменного; в 1986 г. была защищена диссертационная работа о каменноостровском ансамбле, а в 1991 г. опубликована значительная часть этого материала¹⁴.

В научное обращение вошли сведения о постройках и парковых работах на Каменном острове, осуществленных или спроектированных Ж.-Ф. Тома де Томоном, Л. Руской, A. Н. Воронихиным, В.П. Стасовым, В.И. Щуко, И.А. Фоминым. С середины 1970-х гг. в краеведческой редакции «Лениздата» стали выходить книги серии «Зодчие нашего города», которая до сих пор высоко оценивается не только читателями, но и специалистами. Каменноостровские сюжеты стали частью многих исследований. Вот некоторые из них: «Джакомо Кваренги» (1977) и «Юрий Фельтен» (1988) М.Ф. Коршуновой; «Тома де Томон» (1981) и «Андреян Захаров» (1989) B. К. Шуйского; «Василий Стасов» Т.Е. Тыжненко (1990); «Луиджи Руска» Л.Б. Александровой (1990).

Архитектуру XIX – начала XX в. изучали Е.А. Борисова, А.В. Бурдяло, Т.П. Каждая, Б.М. Кириков, Е.И. Кириченко, ВТ. Лисовский, А.Л. Пунин, Т.А. Славина и ряд других историков архитектуры, чьи выводы автор учитывал при оценке ведущих стилистических тенденций этого периода.

Исключительный интерес представляет очерк архитектора Ф.Ф. де Постельса «Зодчие – выходцы из России: их роль и работы в Соединенных Штатах Северной Америки». Предложение написать его архитектор получил от Д.П. Рябушинского, начал работу в 1948-м, закончил в 1949 г. Рукопись хранится в Амстердаме в Международном институте социальной истории. Очерк Постельса – это голос поколения архитекторов, потерянного для России в омуте октябрьского переворота. Заключительные слова автора, построившего на Каменном острове собственный дом, – одно из лучших произведений эпохи модерна, – звучат не только гимном верности своему призванию, но и почти не высказанной надеждой на то будущее, в котором их труд будет оценен в далекой и любимой России, которую они вынуждены были покинуть в расцвете творческих сил: «Несмотря на множество препятствий на пути и затруднений, большинство пробило себе дорогу, а что спасло и обвенчало успехами – это русская прирожденная выносливость, приспособляемость, ревнивое и честное отношение к изучению новых отраслей и к служебным обязанностям, дисциплина духа, а подчас и своеобразный подход к делу, изворотливость, изобретательный ум. Итак, «жив курилка» – говорили у нас на Руси. Этим, думается, и здешние русские зодчие, влившиеся в американскую профессиональную среду и деятельность, иногда и совместно с собратьями-инженерами, внесли, каждый по-своему, по мере своих дарований и характеру, преследуя свои индивидуальные цели, и все в совокупности внесли вклад, благодаря которому мы удостоились признания как способные сотрудники и сподвижники в культуре Нового Света. То наша гордость и счастье»¹⁵.

После публикации этих материалов в изучении творчества мастеров модерна словно появилась новая ось координат, их творчество не обрывается на 1917-м или 1920-х гг., но продолжается в иных условиях и получает ту меру завершенности, которая определена жизнью человека.

Необходимо хотя бы кратко остановиться на тех исследованиях, которые хранятся в ведомственных архивах на правах рукописей в виде исторических справок, экспертиз, регламентов, ведь именно они обсуждаются на градостроительных советах и от них зависит решение относительно того или иного сооружения. Следует особо выделить выполненные в 1930-е гг. работы А.А. Савельева (1874–1942), который на протяжении всей своей жизни собирал и изучал материалы по истории Каменного острова. Интересны его работы, посвященные начальному этапу застройки острова (1703–1758 гг.)¹⁶, проблеме определения автора Каменноостровского дворца¹⁷. Исходная, ключевая для понимания каменноостровского ансамбля, эта проблема привлекала внимание уже И.Э. Грабаря, который, основываясь на стилистическом анализе и некоторых документах, выдвинул предположение, что первоначальный деревянный дворец был построен Ф.Б. Растрелли, а затем перестроен в нынешнее каменное здание В.И. Баженовым¹⁸. Первая атрибуция была опровергнута публикацией в 1939 г. формулярного списка архитектора Растрелли, осуществленной польским исследователем 3. Батовским¹⁹, возможность же авторства Баженова детально исследовал и обоснованно отверг А. А. Савельев. Тем самым вопрос об авторстве дворца был оставлен открытым.

Из других работ А.А. Савельева отметим «Материалы о церкви Иоанна Предтечи и Инвалидном доме»²⁰, где он впервые дает точные датировки: заложена 17 мая 1776 г., освящена 24 сентября 1778 г. Автором проекта Предтеченской церкви он считал Фельтена.

В «Материалах о даче принцев Ольденбургских»²¹ Савельев привел обнаруженный им в архиве Академии художеств список работ С.Л. Шустова и констатировал, что проекты дачи и Каменноостровского театра были выполнены этим выдающимся зодчим.

Во время войны в Каменноостровском дворце работала обмерная группа ГИОП под руководством архитектора С.Е. Бровцева. В 1942 г. им была составлена «Пояснительная записка к обмерам Каменноостровского дворца». Для нас особенно важна ее вторая глава, посвященная исследовательской работе бригады²². Стилистический анализ архитектуры дворца привел С.Е. Бровцева к принципиальному выводу о его принадлежности «к эпохе значительно более поздней, чем это указано у И. Грабаря (1765 г.) и даже у Савельева (1775–1776 гг.), так как строго классические формы его со значительной долей палладианства говорят о большом влиянии школы Гваренги периода ее расцвета (1780–1790), чем о какой бы то ни было «баженовской школе»²³. С.Е. Бровцев установил также, что «дворец является перестройкой, вернее достройкой и объединением сооружений, бывших на этом месте у гр. Бестужева-Рюмина»²⁴. Он впервые зафиксировал существование дворца 1750-х гг.²⁵, не выявил никаких подтверждений ведения работ в 1776–1778 гг. и предложил следующие датировки: «Эпохой создания внешнего вида дворца являются 1780—1790-е гг., детали внутренней отделки парадных зал произведены арх. Бренна (1794–1798 гг.), а все остальные элементы – эпохи 1850–1880 гг. Архитектор Баженов участия в постройке дворца не принимал, а связь его с дворцом, по-видимому, приписывается по ложному совмещению его имени с однофамильцем, чиновником, работавшим в «Канцелярии от строений», и имевшим как будто отношение к дворцовому ведомству и ко двору Павла I»²⁶. Отметим, что С.Е. Бровцев особо упоминает В. Бренну как автора интерьера, связывая с его именем убранство Большого зала и аванзала, и в частности появление здесь фресковых росписей по сюжетам гравюр Дж. Пиранези.

Многие выводы и предположения С.Е. Бровцева в годы войны проверить или уточнить было невозможно. Лишь двадцать лет спустя к истории строительства Каменноостровского дворца обратилась архитектор Н.С. Озерова²⁷. В подготовленной ею научной справке среди обширного материала, проработанного в московских и ленинградских архивах, никаких сведений об авторстве дворца не оказалось. По предположению исследовательницы, первоначальные чертежи здания погибли во время пожара в Зимнем дворце в 1837 г. Н.С. Озерова рассмотрела также возможность авторства Ю.М. Фельтена и отвергла ее на том основании, что в авторском списке работ архитектора Каменноостровский дворец отсутствует.

Гипотеза об авторстве Фельтена впервые прозвучала в публикации А.Н. Петрова в первом сводном издании, посвященном памятникам архитектуры Ленинграда²⁸. Основанная на некоторых косвенных данных, эта атрибуция сохраняла свое значение до недавнего времени, хотя выявленные исследователями творчества Фельтена документы не представляли собой серьезных аргументов в ее пользу.

В упомянутой коллективной монографии и ее переизданиях ряд очерков посвящен другим архитектурным объектам Каменного острова²⁹. Подготовленные главным образом А.Н. Петровым, они содержат в том числе и результаты специальных исследований, осуществленных сотрудниками ГИОП. В авторский коллектив были приглашены также известные историки архитектуры и искусствоведы.

Прямым продолжением исследования А.А. Савельева стала работа А.Н. Петрова «Дача б. П.Г. Ольденбургского»³⁰. Наряду с детальным обоснованием авторства Шустова здесь содержится анализ ряда сюжетов ранней истории Каменного острова, впервые упоминается «Межевой план 1746 г.», представляющий собой ценный исторический источник, рассматриваются отношения между первыми владельцами острова до его перехода в собственность императорской фамилии.

Особо отметим работу известного историка архитектуры А.Ф. Крашенинникова, посвященную Каменноостровскому театру³¹, в которой собран почти исчерпывающий материал по истории его строительства, иконографии; это до сих пор одна из лучших работ о театре.

К началу 1980-х гг. в научное обращение были введены данные о ключевых архитектурных сооружениях, составляющих основу каменноостровского ансамбля; в определенной мере учитывалась их стилистическая близость, композиционная взаимосвязь. Неразработанными остались вопросы формирования планировки парка, а также история дачной застройки, без которой ансамбль оценить невозможно.

В середине 1990-х гг. интерес к участкам на Каменном острове стремительно возрос. Все находившиеся на острове дома отдыха и санатории (кроме военного) были закрыты; появилась реальная для состоятельных людей возможность построить там себе особняк. Проектирование и новое строительство ведется под наблюдением Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга (КГИОП), документы сосредоточиваются в архиве, однако доступ к ним затруднен, поэтому современная застройка острова описана фрагментарно.

Специального изучения требует вопрос о государственной системе охраны памятников в советский период, так как он имеет к Каменному острову прямое отношение. Но поскольку неизвестно, когда это может произойти и произойдет ли когда-нибудь вообще, придется на этом вопросе ненадолго остановиться.

В 2001 г. председатель КГИОП Н.И. Явейн и его заместитель Б.М. Кириков сетовали по поводу недавнего прошлого: «Списки памятников» неизбежно отражали воздействие определенных вкусовых пристрастий и жесткого идеологического давления. Таким образом они, по-видимому, пытались объяснить, почему система охраны в целом оказалась не слишком эффективной.

Но дело совсем не в «Списках», а в том, что Инспекция, отвечающая за охрану памятников, никогда не была независимой организацией, и вопросы, стоявшие перед ней, вовсе не сводились к организации охранных мероприятий.

Напрямую подчиняясь Архитектурно-планировочному управлению (АПУ, позднее – ГлавАПУ), Инспекция обслуживала интересы государственного аппарата, была послушным, гибким, хорошо оплачиваемым и достаточно закрытым для посторонних его подразделением. Но именно Инспекции приходилось принимать удар на себя – объясняться с общественностью, выступать в средствах массой информации в случаях явных проколов, как это было с путевым дворцом Екатерины II, построенным по проекту Ф.Б. Растрелли, гостиницей «Англетер» (оба памятника были разобраны до основания) или домом Дельвига, который, к счастью, удалось спасти – редчайший случай. С другой стороны, в Инспекции всегда был значителен объем собственной работы – инспекторской, реставрационной, научно-исследовательской. Важным событием в системе ГИОП стала организация в 1967 г. Б.А. Розадеевым сектора по изучению массовой городской застройки (сектор неподохранных и учетных зданий, позднее – сектор исследования и учета городской застройки, ныне – отдел городской среды, возглавляемый с 2001 г. Е.Е. Глуховой). Сотрудники этого сектора (здесь работали известные искусствоведы Р.А. Сомина, Р.Д. Люлина, Л.С. Клещева, К.С. Колодезникова и др.) системно (участок за участком, дом за домом, улица за улицей) обследовали городскую застройку (исключая интерьеры зданий) по специально разработанному руководителем графическому плану города.

Следующий этап – обработка материалов архивных фондов Технического отделения городской управы и Городского кредитного общества в Ленинградском историческом архиве (ЛГИА, ныне – ЦГИА СПб.).

В результате на каждый участок составлялась краткая учетная карточка с фотографией фасада лицевого дома, калькированным сводным планом застройки участка, на который наносились все этапы его строительной истории.

Вся эта работа (она велась в очень жестком временном режиме, имела сугубо секретный характер и на моей памяти только К.С. Колодезникова выдержала ее до конца) едва ли не ежедневно проверялась начальником, который сам постоянно работал в читальном зале архива, помогал в решении сложных вопросов, а заодно строго следил за дисциплиной. Все учетные карточки им визировались, хранились в сейфе, затем брошюровались в планшеты и получали номер, идентичный номеру на плане города.

Застройкой Каменного острова стали заниматься значительно позднее (А.А. Матвеева, а после ее безвременной кончины – Т.И. Николаева), ее описание не закончили, во всяком случае сброшюрованного планшета не существует, сохранились разрозненные выписки и планы участков.

Работа сектора в целом никакого выхода в научный мир не имела: ни публикаций, ни выступлений на конференциях, но результаты инвентаризации городской застройки стали основой для составления «Списка вновь выявленных объектов, представляющих историческую, научную, художественную или иную культурную ценность» (3234 адреса учетных зданий), который 29 декабря 1991 г. был утвержден президиумом Санкт-Петербургского горсовета народных депутатов.

Впервые за советский период каменноостровские особняки, дачи, оранжереи, как и парк в целом (его поставили на охрану в 1988 г.), заняли в этом списке достойное место.

Однако охрана памятников Каменного острова имеет более чем столетнюю историю, поскольку дворец и театр были в перечне достопримечательностей, составленном в канцелярии петербургского градоначальства в 1902 г. В государственный список подлежащих охране памятников архитектуры, составленный в 1920 г. под руководством архитектора И. Фомина, дополнительно включили дачу Ольденбургского и загородный дом Половцова, после 1924 г. получивший статус памятника истории в связи с посещением его В.И. Лениным в 1920 г. Основная застройка острова относилась к XIX – началу XX в., но до 1960-х гг. все, что не относилось к барокко или классицизму, «ругали» эклектикой и декадансом. Лишь со второй половины 1960-х гг., когда научное и художественное осмысление культуры этого времени (прежде всего благодаря работам А.Л. Пунина, Е.И. Кириченко, В.Г. Лисовского) принципиально изменилось, появилась реальная возможность расширить список охраняемых государством памятников. Таким объектом стал собственный дом архитектора Мельцера, затем дачи Фолленвейдера, Клейнмихель (еще один адрес, связанный с В.И. Лениным), затем – Гаусвальд, Гау.

В том, что Каменный остров, среди многочисленных достопримечательностей, занял особое место в жизни многих и многих горожан, что они испытывают к нему чувство любви, нежной привязанности, возвращаются к нему снова и снова, огромная заслуга принадлежит профессору И.П. Шаскольскому, председателю Петроградского отделения Общества охраны памятников, и его ближайшей помощнице Т.Д. Кириченко. С 1975 г. еженедельно организуемые ею четырех-пятичасовые экскурсии по острову ввели его памятники в культурный обиход горожан, вызвали множество газетных публикаций и телевизионных репортажей. Этому способствовало и благожелательное отношение к экскурсантам со стороны руководства Военного санатория, администрации домов отдыха, кинокопи-ровальной фабрики и телевизионного театра.

Ознакомление с интерьерами зданий воссоздавало целостность исторического процесса, помогало погружению в культуру разных эпох – от барокко и классицизма до Серебряного века.

Напомним, что вся территория Каменного острова состоит под государственной охраной, являясь частью Объединенной охранной зоны исторического центра Петербурга. С 1988 г. Каменный остров (парк «Тихий отдых») объявлен памятником истории и культуры местного значения. Существуют также ограничения для застройки, установленные законом «Об охране памятников истории и культуры» 1978 г. и режимом Объединенной охранной зоны.

Для того чтобы выработать правила реконструкции Каменного острова, по заказу КГИОП были выполнены четыре проекта историко-культурного регламента: в 1997 г. Облпроектом, в 1999-м – ООО «Мастерская Н.Ф. Никитина», две версии разработаны Ассоциацией исследователей Санкт-Петербурга.

Первые два регламента настаивают на сохранении пейзажно-регулярного парка с минимальной передачей строений и земельных участков в частное владение. Ассоциация же предлагает расширить частновладельческую застройку и разрешить новое строительство. По мнению авторов, это создаст условия для привлечения средств и приведения в порядок памятников архитектуры и территории острова. Несмотря на то что в 2000 г. официально утвердили регламент «Мастерской Н.Ф. Никитина», при решении конкретных задач учитываются проектные разработки Ассоциации.

Канцлерский период в истории Каменного острова 1709-1765

Усадьба графа Г.И. Головкина 1704-1746

Первым владельцем Каменного острова, получившим его в дар по изустному повелению Петра I в 1704 г., был Гавриил Иванович Головкин (1660–1734).

Наиболее достоверные сведения по истории своего рода собрал Федор Головкин, опубликовавший их в начале XX в. сначала на французском, затем на русском языке: «Имя Головкиных появилось на Венском соборе 1598 г. при избрании Годунова на московский престол. На этом соборе среди духовенства присутствовал также Евстафий Головкин – инок Свято-Сергиевой лавры. Его племянник, Родион Дмитриевич, имел двух сыновей: Симеона, родоначальника графской линии, угасшей в 1846 г., и Луку, родоначальника линии нетитулованной и существующей посейчас. Случайные обстоятельства способствовали, однако, возвышению Головкина среди окружающей престол толпы. Некий Роман Раевский отдал свою дочь за Симеона Родионовича Головкина, а ее сестра Прасковья благодаря браку своей дочери с Кириллом Нарышкиным стала бабкой Петра I.

Таким образом, Наталья Кирилловна, мать Петра I, была внучкой сестры бабушки Г.И. Головкина. Он же приходился ей внучатым племянником, троюродным братом матери Петра и троюродным дядей самому Петру»¹.

В течение своей жизни Г.И. Головкин был как на военной, так и на государственной службе, но оказался среди приближенных молодого царя еще во времена правления царевны Софьи: с 1677 г., т. е. с 17 лет, состоял при царевиче, с которым был почти ровесником, в звании стольника, а затем в 1689 г., заменив на этом высоком придворном посту своего отца И.С. Головкина, назначен постельничим. Узнав о готовящемся покушении на Петра, предупредил его, за что едва не поплатился жизнью. Головкин сопровождал царя в заграничных путешествиях 1697–1698, 1712–1713 и 1716–1717 гг. В 1698 г., как и Петр I, с топором в руках работал на корабельной верфи купцов Кальфов в Саардаме. Участвовал в военных походах и сражениях Северной войны, был в Прутском походе. Награжден Андреевским орденом за разгром флотилии шведского вице-адмирала Нумберса в устье Невы 17 мая 1703 г., где проявил отчаянную храбрость: вместе с государем с ружьем в руках бросился на неприятельский корабль, и они захватили его в плен. Существует предание, что за это он получил и Каменный остров. В 1706 г. Головкин возглавил Посольский приказ.

Иноземные монархи также отметили его своими милостями: Август II наградил орденом Белого орла, Иосиф I в 1707 г. возвел Г.И. Головкина в графское достоинство Священной Римской империи.

Впервые учрежденную Петром I должность первого российского канцлера Головкин получил в 1709 г. на Полтавском поле, сразу после сражения. В сентябре этого же года канцлер был возведен в российское графское достоинство, впервые введенное Петром I, и стал первым русским графом. В гербе Головкиных были подчеркнуты воинские доблести рода: щит, разделенный на четыре поля с полуорлами, держали два льва, из облаков была протянута рука с обнаженной шпагой, в центре щита помещен лев, держащий в лапе шпагу².

В 1717 г. граф Г.И. Головкин был назначен президентом Коллегии иностранных дел, в 1719-м – избран в Сенат, с 1726-го стал членом Верховного тайного совета. Императрица Екатерина I «передала ему на сохранение свое духовное завещание, которым назначила преемником престола Петра II, а его одним из опекунов малолетнего императора. По кончине Петра II (1730) Головкин предал огню этот государственный акт, которым, на случай бездетной кончины юного императора, престол обеспечивался за потомками Петра I, и высказался в пользу Анны Иоанновны. Личный враг кн. Долгоруких, Головкин был одним из главных виновников неудачи замыслов верховников… Искусный царедворец, сумевший сохранить свое значение при 4-х царствованиях, Головкин владел целым Каменным островом в Петербурге, многими домами и поместьями, но был чрезвычайно скуп»³.

Кроме острова, граф Г.И. Головкин владел 30 000 душ крепостных крестьян, имел два каменных дома на Васильевском острове (в 9-й линии на берегу Невы и в 1-й линии, напротив Кадетского корпуса, – оба проданы в 1759 г.) и «близ Нового мосту на Мье реке дом Его Сиятельства гр. Г.И. Головкина с каменным и деревянным строением, с регулярным садом и оранжереями» – объявления о продаже печатались в «Санкт-Петербургских ведомостях» в сентябре 1763 г.

Сопоставим характеристики графа Г.И. Головкина, данные современным исследователем Д.О. Серовым и современником канцлера герцогом Лирийским.

Д.О. Серов пишет: «Не отличающийся особой образованностью, дипломатическими талантами, Головкин проявил себя как выдающийся государственный деятель, умелый администратор. Обладавший спокойным, выдержанным характером, умеренный в пристрастиях, глубоко преданный интересам своей семьи, Головкин был опытнейшим придворным интриганом, человеком уникального для XVII–XVIII вв. политического долголетия»⁴.

Герцог Лирийский в своих «Записках о пребывании при российском дворе в звании посла короля испанского» в 1727–1730 гг. в специальном разделе «Характеры лиц, бывших при русском дворе» отмечал: «Граф Головкин, государственный канцлер, старец почтенный во всех отношениях, осторожный и скромный; с образованностью и здравым рассудком соединял он в себе хорошие способности. Он любил свое отечество и хотя был привязан к старине, но не отвергал и введение новых обычаев, если видел, что они полезны; был привязан к своим государям, и его подкупить было невозможно, посему-то он держался при всех государях и в самых затруднительных обстоятельствах, потому что упрекнуть его нельзя было ни в чем»⁵.

Оценка деятельности канцлера испанским послом представляется более справедливой.

Устроительную работу Г.И. Головкина на Каменном острове историки оценивали не слишком высоко: П.Н. Столпянский, например, считал, что, «получив во владение Каменный остров, граф Головкин едва ли сделал многое для его благоустройства: первый канцлер Российской империи был очень скуп… Более чем вероятно, на самом высоком месте этого острова, там, где теперь Каменноостровский дворец, был выстроен небольшой деревянный дом, носивший, впрочем, громкое название «Дворца государственного канцлера», в густом лесу было пробито несколько просек и проведена дорога вниз по Малой Невке, чтобы удобнее было проезжать на Крестовский остров, в то время владение любимой сестры Петра Великого, царевны Натальи Алексеевны. Быть может, канцлер не сделал бы и этих расходов, но он знал, что нежданно-негаданно может на остров заехать царь, чтобы посмотреть, какое употребление из царского подарка сделал его любимец»⁶.

В «Проекте планировки части Выборгской стороны под дачи по Малой Неве», датированном 1714 г., зафиксированы результаты первого строительного периода: «…Каменный остров имеет 11 строений, и по Выборгской части означено 12 строений, принадлежащих графу Головкину»⁷. К этому времени на стрелке острова был выстроен деревянный, на высоком каменном основании усадебный дом – небольшое, прямоугольное в плане сооружение с тремя ризалитами на главном фасаде, увенчанными башенками. Его раскрасили «под кирпич», высокая «с переломом» голландская крыша, покрытая гонтом, облагораживала его облик, и он по праву назывался «дворцом великого канцлера», поскольку немногим отличался от разрисованных «под кирпич» царских хором на Троицкой площади – Первоначального дворца, как современники называли Домик Петра Великого.

По отношению к острову Головкин вел себя как заботливый хозяин, не пуская пыль в глаза и зная цену деньгам, он делал все, что могло порадовать царя, которого искренне любил: дом напоминал «путевой дворец», с небольшими, но уютными комнатами, хорошей кухней, конюшней; зная неуемную любовь Петра к водной стихии, держал небольшую флотилию шлюпок. Для его же удовольствия завел все садовые затеи. Самой дорогостоящей из них было устройство Голландского сада – с центральной аллеей и расположенными по ее сторонам тремя обширными боскетами с газонами и цветниками. Служебные постройки располагались по берегам Большой и Малой Невок.

На первый взгляд, обширное хозяйство было обустроено как в подмосковных усадьбах канцлера, но на острове – правительственная резиденция, и посторонних там не должно быть. С этим связаны особенности в ее обслуживании, напоминающие вахтовую систему: все работники были приходящими, вернее, приезжающими. Управляющий или староста заранее готовили ежедневные списки, отряжая на остров необходимое число плотников, пастухов, доярок и т. д., а жили они в имении канцлера Каменный Нос, расположенном поблизости от Старой Деревни. Но были на Каменном острове и постоянные жители: охрана, садовники, дворники, истопники, повара, кондитеры, хлебопеки, кухарки, лакеи, горничные, специальный штат обслуживал конюшни.

Г.И. Головкин

Вне зависимости от того, где находился канцлер – в городе, в походе или в отъезде, – в островной резиденции всегда все было готово к приему гостей, в экстренных случаях посылались нарочные, а если учесть неприхотливость в пище и самого Петра, и его приближенных, то отобедать на острове, провести необходимые переговоры, встретиться с нужным человеком, просто в тишине отдохнуть можно было в любое время дня и ночи.

В 1721 г. шведский художник и картограф К.Ф. Койе выполнил топографический план Санкт-Петербурга⁸. На Каменном острове отмечено полное изменение ситуации: первого усадебного дома уже нет, зато на западной оконечности набережной Малой Невки выстроен новый двухэтажный, возможно по проекту «дома для именитых» архитектора Ж.-Б.-А. Леблона.

В походных и путевых журналах Петра I посещение им дома канцлера на Каменном острове относится к 1715 г., а в документе от 2 сентября 1723 г. сообщается: «…была ассамблея у Гаврилы Ивановича Головкина на загородном его дворе на острову. Все были в машкераде».

Не позднее конца 1720-х гг. в центральной части острова проложили просеку, которая затем превратилась в аллею, пересекающую остров с юга на север. Она закрепила осевую магистраль – важный элемент в формировании регулярной планировки Каменноостровского парка.

Судя по «Межевому плану Каменного осторова 1746 г.» подпоручика Никиты Строева, к этому времени не стало и второго усадебного дома; на плане Строева отмечены регулярный сад, конюшни, рыбачьи избы, обширные сенокосные участки, рощи, выгоны; площадка на стрелке острова, где находился первый усадебный дом; служебные постройки занимали часть набережной от усадебного дома на стрелке до павильона в центральной ее части, к которому сходилось трех-лучье аллей. Крестьянские и рыбачьи избы появились на берегу Большой Невки⁹.

Из описания к «Межевому плану» обратим внимание на следующее: юридическое закрепление острова за родом Головкиных «в вечное и потомственное владение» произошло 13 ноября 1727 г. по именному указу Петра II.

Из трех сыновей канцлера владельцем острова, по завещанию Г.И. Головкина, в 1734 г. стал его старший сын, граф Александр Гаврилович, дипломат, представитель России в Пруссии в 1720–1728 гг., на конгрессе в Суассоне в 1728 г., посол во Франции – в 1729–1731 гг., в Голландии с 1731 по 1759 г. Дела по управлению Каменным островом, по его доверенности, вел младший брат Михаил Головкин (1701–1755), поэтому в литературе долгое время именно его называли владельцем острова. О характере графа М.Г. Головкина известный историк города М.И. Пыляев писал: «Граф М.Г. Головкин был истинный патриот и искусный министр, ненавидел Бирона и Остермана, владел хорошим образованием, отличался прямотой, добрым сердцем и большим гостеприимством, но любил предаваться лени и неге и иногда не был чужд гордости, упрямства, настойчивости и злости»¹⁰.

В 1740–1741 гг. граф М.Г. Головкин, занимая пост вице-канцлера внутренних дел, во время дворцового переворота 21 ноября 1741 г., приведшего на престол Елизавету Петровну, оказался участником антибироновского заговора на стороне Анны Леопольдовны, был арестован, судим и приговорен к смертной казни с конфискацией имущества.

Казнь заменили ссылкой в Собачий острог (ныне г. Средне-Колымск). Жена его, Екатерина Ивановна, урожденная княжна Ромодановская, двоюродная сестра Анны Иоанновны по матери, статс-дама, отличавшаяся сильным и независимым характером, христианской добротой и состраданием, не оставила отчаявшегося в беде мужа и отправилась с ним в изгнание. О злоключениях вице-канцлера М.И. Пыляев писал:

«…М.Г. Головкин бедствовал более 15 лет по воле императрицы Елисаветы, выходя из дома не иначе как в сопровождении двух конвойных с ружьями, споря с местными казаками за рыболовные межи на Колыме и каждое воскресенье являясь в приходскую церковь, где раз в год был обязан, выпрямись и скрестив на груди руки, выслушивать какую-то бумагу, а за ней увещевание священника. Головкин, по преданию, был задушен своими дворовыми людьми, соскучившимися так долго пребывать в невольной ссылке; убийство произошло во время обедни, когда жена его, Екатерина Ивановна, редкая, добродетельная, святая женщина, добровольно последовавшая в ссылку за мужем, была в церкви.

Похоронив тело своего мужа в сенях своей хижины, она обратила их в часовню и не покидала ее ни днем, ни ночью. При свете лампады, налитой рыбьим жиром, читала она над могилой мужа Псалтирь и пламенно желала умереть на родине, подле супруга. Такое желание графини было доведено до императрицы Елисаветы, и вскоре воспоследовало позволение на перевезение тела графа Головкина. Вдова-графиня раздарила среднеколымчанам все свои вещи и деньги и, облив воском труп своего покойного мужа, доставила прах в Москву, где его и похоронила в Георгиевском монастыре (теперь приходская церковь на Большой Димитровке), свято и честно исполнив до конца высокую обязанность жены»¹¹.

Средний сын канцлера, Иван, сенатор, дипломат, посол в Гааге, был женат на Марии Матвеевне, урожденной Гагариной. После ареста Михаила в Россию не вернулся, род его пресекся в 1832 г. на внуке.

Старший сын, А.Г. Головкин (1689–1761), также остался за границей, в Гааге, и только его сын, граф Юрий Александрович Головкин (1762/63—1846), связал свою жизнь с Россией. Карьера его до поездки в Китай была вполне успешна: обер-камергер (с 1792), обер-церемониймейстер (с 1800), сенатор (1796). Был женат (с 1784)наЕ.Л. Нарышкиной (1762–1820). В 1805 г. отправлен с особой миссией в Китай, не увенчавшейся успехом, в том числе из-за того, что российские дипломаты отказались «падать ниц» перед китайским императором. Все это вызвало неудовольствие Александра I, и, несмотря на видимое благополучие, развитие карьеры Головкина приостановилось, а затем стало постепенно сходить на нет: его отправили посланником в Штутгарт, затем в Вену (1818–1822), избрали членом Государственного совета, он стал попечителем Харьковского учебного округа (1834–1846), был избран почетным членом Санкт-Петербургского университета, но никаких значимых событий в судьбе внука великого канцлера больше не происходило. Из Харькова в Петербург он так и не смог, а может быть, и не захотел вернуться. Вместе с его смертью в 1846 г. графская ветвь рода Головкиных пресеклась. В связи с этим его дочь, Наталья Юрьевна, в замужестве княгиня Салтыкова, получила высочайше утвержденное право именоваться Салтыковой-Головкиной.

Из трех дочерей канцлера особого упоминания заслуживает последняя – Анна Гавриловна, графиня, статс-дама, оказавшаяся причастной к «делу Лопухиной». Ее, как и Н.Ф. Лопухину, 31 августа 1743 г. перед зданием Коллегий на Васильевском острове высекли кнутом, но Наталья Федоровна перед экзекуцией стала сопротивляться, кричать, и ее избили до полусмерти; Анну, терпеливо принимающую все испытания, наказали значительно легче, кроме того, она успела обменяться с палачом нательными крестами (по этому обычаю они стали крестными, или крестовыми, братом и сестрой), и он отсек ей только кончик языка, а не большую его часть, как это случилось со всеми остальными. С места экзекуции участники заговора были отправлены в ссылку в Сибирь. Для прощания с родными им определили деревушку в десяти верстах от Петербурга, разрешив передать в дорогу подушки, одеяла, теплые вещи и четырех слуг, с выделением от казны ежедневного содержания – по одному рублю на ссыльного и по десять копеек на слугу.

Отметим также, что в первом браке (1721) А.Г. Головкина была за Павлом Ивановичем Ягужинским (1683–1736), сыном органиста лютеранской церкви Ивана Ягужинского, который в конце XVII в. с семьей приехал в Москву из Литвы и навсегда остался в России. Второй раз Головкина вышла за М.П. Бестужева-Рюмина, чей брат, канцлер А.П. Бестужев-Рюмин, стал следующим владельцем Каменного острова.

Несомненно одно: только близкородственные связи Головкиных и Бестужевых-Рюминых, их высокий дипломатический статус (перед иностранными дворами терять лицо никому не хотелось, их вмешательство во внутренние дела было тем более нежелательно) помогли благополучно завершить акт купли-продажи острова и спасти его от конфискации в пользу государства, несмотря на бушующий при елизаветинском дворе омут придворной борьбы, политических страстей с арестами, допросами, казнями, ссылками в Сибирь и выдворением дипломатов. Причем австрийский посол маркиз Ботта д’Адорно был не только выслан по «делу Лопухиной», но и заключен у себя на родине в крепостную тюрьму и лишь несколько лет спустя, когда его правительству передали решение Елизаветы Петровны «предать все забвению», освобожден.

Хотя было известно: никакого заговора Лопухиной не существовало; может быть, слишком вольной, но все-таки светской болтовне в гостиных с упоминанием имени императрицы И.-Г. Лесток, чтобы избавиться от ненавистного ему австрийского посла, придал политический характер, а «чистосердечные признания» несчастных жертв были получены под пыткой.

Вернемся к упомянутым выше картам и планам Каменного острова. К 1720 г. первый «дворец канцлера» обветшал, и его заменили временной постройкой на берегу Малой Невки. Отсутствие на плане Н. Строева (1746) каких-либо крупных сооружений тоже понятно: к этому времени Михаил Головкин был уже в ссылке, имущество его конфисковано, а законный владелец – Александр Головкин, опасаясь возвращения в Россию, остался послом в Голландии (1731–1759). Естественно, он постарался, с помощью родственников, продать «на вывоз» «дворец канцлера», жить в котором ему было не суждено. Вскоре он добился разрешения на продажу Каменного острова супруге вице-канцлера А.И. Бестужевой-Рюминой, урожденной Беттихер (или Беттигер), дочери русского резидента в Берлине. Сделка состоялась в 1746 г., в следующем году ее утвердили в Петербурге. Так произошла первая в истории острова смена высокопоставленных владельцев.

Усадьба графа А.П. Бестужева-Рюмина 1747-1763

В 1747 г. владелицей Каменного острова стала жена канцлера графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина – Анна Ивановна. Купчую заключили, по-видимому, в Берлине.

Приобретение и запись имения на имя жены к середине XVIII в. стали обычным способом сохранения хотя бы части имущества в пользу семьи на случай изменения политической ситуации при дворе, арестах, ссылках, конфискации имущества – как это и произошло впоследствии.

Истинным владельцем острова оставался сам канцлер, необычайно много сделавший для его благоустройства, потратив на это значительные суммы. Благодаря высокой культуре заказчика, мастерству архитектора и паркостроителей на острове была создана едва ли не единственная в своем роде парадная загородная резиденция в стиле барокко.

Михаил Махаев и Пьетро Антонио Трезини

Одновременно со строительством каменноостровской резиденции по заказу канцлера в 1753–1757 гг. талантливым художником Михаилом Ивановичем Махаевым (1718–1770) выполнялись рисунки для гравюр с видами каменноостровской усадьбы.

Изучение документов позволило установить два чрезвычайно важных факта: Махаев сам принимал участие в гравировании, а последовательность появления листов «Каменноостровской сюиты» соответствует времени строительства сооружений дворцово-паркового комплекса. Между 1753 и 1757 гг. было «снято» с натуры и отдано в ландкартную палату Академии наук для гравирования «под смотрением» мастера И. Соколова шесть листов, имеющих следующие названия:

«Проспект Каменного острова на Малой Невке…» (с двух досок) – это панорама острова или, как его называли, «генеральный проспект»; работа над ним велась с мая по ноябрь 1753 г., когда были напечатаны первые сто оттисков для Бестужева-Рюмина и библиотеки Академии наук.

А.П. Бестужев-Рюмин

«Загородный дом на Каменном острове…» – выполнен одновременно с панорамой, т. е. в 1753 г.; здесь изображен дворец канцлера на острове.

«Эрмитаж на Каменном острове» – был исполнен глубокой осенью 1753 г., а в августе 1754-го Бестужев-Рюмин требует «100 абдруков (гравюр. – В. В.) Эрмитажа с вышедшей недавно из резьбы доски».

«Амфитеатр для увеселения каждого на Каменном острове…» (галерея для прогулок) – выполнена в конце 1754 – начале 1755 г. Известно, что в августе 1755 г. мастером И. Соколовым был представлен счет на 309 рублей за работу над всеми пятью досками.

«Проспект Сада с северной стороны при загородном доме на Каменном острове…» – рисунок для гравирования был послан Бестужевым-Рюминым в июне 1755 г. мастеру И. Соколову с приказанием «как скоро можно вырезать на меди», но только в апреле 1757 г. (видимо, из-за неуплаты денег по первому и второму счету) были напечатаны «70 абдруков сего проспекта».

«Проспект галереи и решеток около пруда» – 1757–1758 гг. Надо отметить, что работа над рисунком для этой гравюры «новосделанного большого пруда» началась в конце 1756 г. В апреле 1757 г. Махаев писал в канцелярию Академии наук: «Проспект Каменного острова от большого трельяжного пруда мною окончен и г. профессором Штелином к грыдырованию апробован». Эта последняя доска находилась в работе до конца 1757 г., и первые оттиски были получены, по-видимому, в январе 1758 г.¹²

«Каменноостровская сюита» состоит из шести гравюр на семи листах и одного рисунка М. Махаева. Она запечатлела «архитектурный портрет» резиденции канцлера, который сам составил все подписи к гравюрам.

Величественной панораме, охватывающей всю застройку набережной Невки, посвящена гравюра, выполненная на двух больших листах, по рисунку М. Махаева «Проспект Каменного острова на Малой Невке». В центре другой гравюры – «Загородный дом Бестужевой-Рюминой на Каменном острову» (пробные оттиски на просмотр Бестужеву-Рюмину были отправлены Я. фон Штелином 15 мая 1753 г.): на обширной площадке изображен загородный дом на стрелке острова, построенной по обычной усадебной, П-образной в плане, схеме: с центральным корпусом и примыкающими к нему под прямым углом флигелями. Своеобразие архитектурного замысла заключалось в том, что центральная часть решена в виде обширной двухъярусной открытой колоннады, увенчанной шатром-портиком – многоколонный парадный зал под открытым небом.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева.

Загородный дом Бестужевой-Рюминой на Каменном острове. После 1753 г.

Здание было рассчитано на восприятие со стороны водных зеркал Большой и Малой Невок. Великолепие наполненного светом центрального зала, волшебной силой талантливого мастера, словно перенесенного из солнечной Италии на берега Невы, было подчеркнуто окружающей его свежей зеленью сада, радужной палитрой цветников.

Фасады дворца украшали лепные цветочные гирлянды в обрамлении окон, картуши и декоративные вазы на балюстраде, выполненные из алебастра. Они контрастно выделялись на темно-красном фоне оштукатуренных стен.

Обитые дорогими тканями стены комнат украшали ковры и зеркала. В парадных покоях стояли фарфоровые вазы, мраморная скульптура, бронзовые часы, мебельное убранство – столы, шкафы, кресла и стулья отличались добротностью и простотой¹³.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева.

Загородный дом Бестужева-Рюмина на Каменном острове. 1753 г.

Таким образом, к 1740-м гг. в Петербурге сформировался столичный тип загородной резиденции, предназначенной для деловой жизни, приемов «чужестранных министров и российских знатных особ», устройства ассамблей, празднеств, театрализованных представлений. Гостям показывали гроты и эрмитажи, галереи для прогулок, «портретные сараи», то есть картинные галереи, зверинцы. В оранжереях гостям демонстрировались померанцевые, апельсиновые, пальмовые деревья (в летние месяцы их в кадках выставляли на галерею и вокруг дворца), редкостные растения и цветы. Весь хозяйственный комплекс – огороды, теплицы, скотные и конные дворы, птичники, амбары, каретные сараи – обустраивался в специально отведенных местах на окраине усадьбы.

Долгое время считалось, что дворец был выстроен из дерева, оштукатурен. Однако данные натурного обследования, проведенные в 1941–1942 гг. под руководством архитектора С.Е. Бровцева, выявили: дворец канцлера был построен из кирпича, затем оштукатурен, его флигели стали частью ныне существующего Каменноостровского дворца.

О композиции обширного дворцового сада, созданного на основе Голландского сада Головкина, можно судить по одной из самых изысканных гравюр – «Проспект Саду с северной стороны при загородном доме на Каменном острову». К северному фасаду дома вела широкая аллея, хорошо сохранившаяся до наших дней. По обе стороны ее располагались прямоугольные боскеты – высокие зеленые стены из вьющихся растений, укрепленные на проволочных каркасах. В перспективе аллеи открывался вид на дворец с открытой колоннадой портика, широким парадным двором, жилыми флигелями.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева. Проспект сада с северной стороны при загородном доме на Каменном острове. 1755 г.

Декоративная стрижка придавала боскетам архитектурную форму «зеленых залов» с полуциркульными входами со стороны главной аллеи. Внутри боскетов был устроен питомник плодовых и декоративных растений. Это наиболее старая часть Голландского сада, которую не только сохранили, но и включили в новую композицию. Придворцовая часть сада имела совершенно иной характер: по обе стороны аллеи располагались цветочные партеры, напоминавшие вышивки гладью. В центре каждого из них находились трельяжные, увитые вьющимися растениями, беседки с высокими окнами, завершенные шестигранными куполами с фонариками.

Высокие шпалеры окружали сад по периметру. Обширный, регулярно распланированный газон на лугу находился севернее дворцового сада, от которого его отделяла липовая аллея. На фоне огромного зеленого ковра особенно эффектно выглядели водяные затеи: фонтан на центральной прямоугольной площадке и маленький канал, соединенный с овальным прудом.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева. Эрмитаж на Каменном острове. 1753 г.

Не обойти стороной вопрос об авторе этой гравюры. М.А. Алексеева, авторитетнейший исследователь творчества художника, считает, что «авторство Махаева в данном случае вызывает сомнение. По построению перспективы, изображению многих деталей вид близок гравюре «Загородный дом и сад английского резидента барона Вольфа», исполненной в том же 1757 году». Далее она отметила своеобразие избранной художником точки зрения в обеих гравюрах – с высоты птичьего полета и симметричность композиции, подчеркнув основное, на что следует обратить внимание: отсутствие в творчестве М.И. Махаева подобных панорам¹⁴.

Эрмитаж, парковый павильон на берегу Малой Невки, был центром следующего регулярного участка каменноостровского парка. На подковообразной в плане площадке возвышался прелестный парковый павильон с залом, маленькими кабинетами по углам, увенчанный куполом с фонариком. Эрмитажи (от фр. ermitage – место уединения) были широко распространены в парках того времени, но каменноостровский отличался особой соразмерностью пропорций, красотой силуэта и точностью в прорисовке каждой детали – от высоких полуциркульных окон до картуша с графским вензелем Бестужевых-Рюминых. По обе стороны от Эрмитажа на берегу реки построили служебные домики, в одном из них была кухня. Они оформляли парадный подъезд к павильону со стороны Малой Невки, придавая композиции в целом уравновешенно-симметричный характер.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева. Амфитеатр для увеселения каждого на Каменном острове на Малой Невке. 1754 г.

Далее по набережной Малой Невки, на берегу, на овальной площадке была в 1754 г. построена «Галерея или Амфитеатр для общественных гуляний» с надписью на фронтоне на русском, французском и немецком языках: «Для всех честных людей». Галерея представляла собой однопролетную триумфальную арку, украшенную скульптурой, с примыкающими к ней двумя полуциркульными галереями.

Возможно, это был «зеленый, или воздушный, театр», где прогуливались в плохую погоду, а в дни театрализованных представлений и музыкальных вечеров на открытой площадке между крыльями галерей, в амфитеатре были места для зрителей.

В 1756 г. построили Трельяжный пруд с галереями на Большой Невке. Высокая каменная стена с небольшими проемами отделяла часть водного пространства реки, превращая его в замкнутый водоем. Со стороны реки построили ажурные трельяжные беседки, завершенными луковичными куполами. На берегу пруда стояли два одноэтажных дома на высоких цоколях, с лестницами, спускающимися к воде. Рисунок с натуры был выполнен М. Махаевым осенью 1756 г., а в следующем году его гравировал Яков Васильев. Эта последняя, шестая гравюра – «Проспект галереи и решеток около пруда» – один из самых выразительных листов «Каменноостровской сюиты». В левой части гравюры изображен дворец, отличающийся от изображения его на гравюре «Загородный дом Бестужевой-Рюминой на Каменном острове». Прежде всего, здание имеет иную этажность – появился высокий полуподвальный этаж с окнами, помещения двух других этажей стали равными по высоте, портик галереи завершен не открытой площадкой с колоколом, а башней с флагштоком.

Неизвестный гравер Академии наук по рисунку М.И. Махаева.

Проспект галереи и решеток около пруда на Каменном острове. 1758 г.

Таким образом, на первом, панорамном, листе мы познакомились с архитектурным замыслом, на последнем – с его воплощением. «Поправки» к проекту чрезвычайно интересны; они зафиксировали изменения, которые почти всегда вносятся по требованию заказчика в процессе реального строительства.

Такова была специфика работы художника: высокопоставленные заказчики часто требовали изображения на гравюрах того, что еще только предстояло построить. И сам канцлер писал Елизавете Петровне в 1753 г.: «…начатой дом вместо того, чтобы нынешним хорошим временем достраиваться, так остается».

Таким образом, работы были только начаты, когда осенью 1753 г. по распоряжению Якоба фон Штелина потребовался «подмастерье Махаев с перспективными его

инструментами, да надобна шлюпка, чтоб на ней немедленно к Каменному острову ехать и, требуемые два проспекта выбрав, назначить и приказать оные снять подмастерью Махаеву».

Начатое в 1752 г. строительство загородного дома вчерне было закончено не ранее 1754 г., а отделочные работы – к 1755 г. К 1756 г. относятся документальные свидетельства о посещении «дворца канцлера» на Каменном острове польским посланником графом Станиславом Понятовским и академиком Петербургской академии наук Христианом Гольдбахом.

Созданный на острове дворцово-парковый ансамбль был одним из замечательных произведений архитектуры барокко в России.

Стилистический анализ, свидетельства о том, что выдающийся итальянский архитектор Пьетро Антонио Трезини был хорошо знаком с графом А.П. Бестужевым-Рюминым и работал по его заказам, позволяют утверждать, что автором проекта дворцово-паркового комплекса на Каменном острове был именно он.

От середины XVIII в. сохранилось деление территории Каменного острова на две зоны – дворцовую и парковую. В планировке дворцового сада ясно читается деление на прямоугольные квадраты по сторонам главной аллеи – элементы Голландского сада. Цокольный этаж бестужевского дома, капитальные стены корпусов были использованы при строительстве Каменноостровского дворца.

П.А. Трезини (однофамилец и соотечественник первого архитектора Петербурга Доменико Трезини) приехал из Швейцарии в Петербург в 1726 г., более четверти века жил и работал в России, на первом этапе выполняя частные заказы высокопоставленных лиц. В 1742 г. (после смерти М. Земцова) стал главным архитектором города. Он руководил строительством трех крупнейших столичных соборов – Преображенского, Успенского, Исаакиевского. Предполагают, что в 1746 г. по заказу А.П. Бестужева-Рюмина Трезини строил церковь Климента, Папы Римского, на Пятницкой улице в Москве.

На подписном проекте одноэтажного жилого дома, выполненном П.А. Трезини в январе 1745 г.¹⁵, обработка оконных проемов, угловых рустов, треугольного фронтона стилистически близка убранству фасадов одноэтажных служебных домиков, построенных на стрелке Каменного острова.

Среди работ архитектора особый интерес представляет проект 1745 г. строительства в Александро-Невском монастыре двухэтажной галереи, которая должна была, огибая алтарь собора, соединить между собой два монастырских корпуса; это предложение, новаторское и смелое в условиях Петербурга, напоминает своеобразное решение дворца канцлера на Каменном острове: два корпуса объединены многоколонной двухъярусной галереей.

Объемный характер его центральной арки, галерея для прогулок, в плане представляющая собой квадрат, образованный четырьмя рядами коринфских колонн, – композиционный прием, впервые разработанный в проекте триумфальных ворот, построенных архитектором в 1742 г. на Невском проспекте, у Зеленого моста через Мойку. Г.И. Вздорнов, исследователь творчества П.А.Трезини, писал: «Трезиниевские ворота очень интересны. В отличие от других арок, десятками сооружавшихся в первой половине XVIII столетия в разных городах России и, как правило, имевших пластинчатую форму (то есть они были широкими с главного фасада и узкими с торцов), Адмиралтейские ворота строились, по выражению А. Богданова, «по особливому образцу», и был в них проезд со всех четырех сторон. Иначе говоря, они имели центрический план».

Отметим интереснейшие наблюдения Г.И. Вздорнова о своеобразии творческого метода Трезини: «Там, где Растрелли поставил бы колонны, увлекся богатой лепкой и позолотой с целью повысить пластику стен и придать им «вязкий» характер, там Трезини предпочел плоские пилястры, скромный наличник и лишь для оживления стенной плоскости использовал живописный картуш. Там, где у Растрелли мы видим «ослепительные каскады… форм», там Трезини прибегает к композиции, запоминающейся до самых незначительных деталей с первого взгляда. Долгая служба Трезини городским зодчим научила его решать задачи с минимальной затратой средств, но так, чтобы конечный результат все же не выпадал из рамок «большой» архитектуры. В этой плоскости и следует искать различия между Растрелли и Трезини, часто решавшими одинаковые задачи и стремившимися к достижению одной цели. Второй из них был более «классик», но «классик» скорее по необходимости, чем по убеждению».

Выводы исследователя абсолютно оригинальны и необычайно важны для понимания творчества этого выдающегося архитектора, до сих пор малоизученного и малоизвестного: «Оценивая историческую роль Трезини в искусстве, мы должны признать, что едва ли он был в рядах зачинателей барокко. Вместе с Растрелли он представляет расцвет этого стиля. Но у Трезини, хотя он и оставался в рамках общей для всех эстетической концепции, существовали свои излюбленные приемы архитектурного построения и свои излюбленные типы зданий. В особенности охотно проектировал он пятиглавые храмы, а в сочинении плана настойчиво придерживался принципа центричности. Не только в области церковной архитектуры работал зодчий. Он оставил производственные постройки (Монетный двор), жилые (неизвестные «партикулярные» постройки и лаврские подворья), триумфально-декоративные (Адмиралтейские триумфальные ворота). С украшениями Трезини поступал очень осторожно. «Увеселительная» сторона дела, вычурность форм всегда стояла у него на втором плане. Он считал, что здание или группа зданий должны быть обозримы с первого взгляда, и поэтому стремился найти простейшую композицию и четкую форму. Эта установка очень хорошо проявилась в крупнейшем ансамбле Трезини – Троице-Сергиевой пустыни (как и в каменноостровском ансамбле. – В. В.). Его постройки всегда имеют крепкий контур. В этом и состоит собственно трезиниевское понимание архитектуры». И в заключение своей работы Г.И. Вздорнов пишет: «…сложившийся и вполне самостоятельный зодчий с ярким дарованием, Трезини не мог не оказать влияния на своих младших собратьев по искусству, в частности на Квасова и Чевакинского, крупнейшими произведениями которых, как и у Трезини, являются пятиглавые соборы. Таков был след, оставленный Пьетро Антонио Трезини в России»¹⁶.

Таким образом, за полтора десятилетия на Каменном острове построили представительный, живописный, поэтически-одухотворенный дворцово-парковый ансамбль.

С волшебным мастерством режиссера архитектор бестужевской усадьбы скомпоновал весь ансамбль, объединив протяженное пространство набережной Малой Невки в единое целое. Выделяя композиционно значимые участки, словно вычерчивая волшебную ленту Мебиуса, он подчеркивает значимость дворца на стрелке острова, центральной части набережной с Эрмитажем, завершая перспективу на западной оконечности острова галереей для прогулок.

Мастерски расставленные архитектурные акценты, равновесие масс и окружающих их парковых и водных пространств сформировали запоминающуюся, единственную в своем роде живописную панораму. На пересечениях липовых аллей парка были устроены круглые площадки – это самые выгодные точки обзора каждого из сооружений ансамбля.

На значительной территории, исключая северо-западную, постоянно подтопляемую часть острова, провели разнообразные паркостроительные и гидротехнические работы: просека в центральной части острова была превращена в тройную липовую аллею с двумя узкими каналами по обе стороны центрального луча; используя строительный мусор, глину, песок, щебень, землю, поднимали дневную поверхность острова. Соорудили свайные береговые укрепления, проложили дорожки и тропинки, построили ажурные мостики. Вблизи архитектурных сооружений кронам деревьев при помощи декоративной стрижки придавали самую разнообразную форму – зеленых стен, ниш, овалов. Эти приемы – характерная особенность регулярного паркостроения. На геометрически строгом фоне парковых композиций особенно эффектно вырисовывались декоративно насыщенные формы архитектуры барокко.

Вернемся к судьбе владельца Каменного острова. Канцлер А.П. Бестужев-Рюмин был арестован в Зимнем дворце 15 февраля 1758 г. Следствие завершилось Манифестом от 5 апреля 1759 г. Обвиненный в «бездельничестве… превышении власти, измене» (за всем этим стояли переговоры канцлера и польского посланника графа Станислава Понятовского с женой наследника престола, будущей императрицей Екатериной II, которые стали известны императрице Елизавете Петровне), Бестужев «вместо заслуженной смертной казни» был приговорен к ссылке в свою деревню Еоретово Рязанской губернии, «как и жене его и сыну самим на волю предали, с ним ли ехать или жить, или другое место для житья своего избрать».

Особая комиссия занялась взысканием с него долгов – более 60 тысяч рублей. К ним присоединялись убытки в пользу города Вердена, возместить которые Бестужев был обязан после проигранной тяжбы. Частные долги единственного сына канцлера Андрея, не отличавшегося скромной и воздержанной жизнью, различным поставщикам, купцам и мастеровым достигли также 65 тысяч рублей.

Для удовлетворения долгов проданы были оба каменных дома Бестужева в Петербурге и Москве, все его загородные дачи и дома, движимое имущество, бриллианты и серебро… Сад, строения и все угодья на Каменном острове отдавались «в наем на годы» желающим, которым и предлагалось за подробными условиями обращаться к майору Даниле Вернеру, живущему «в каменном доме Бестужева-Рюмина, что близ церкви Исакия Далмацкого».

Смерть императрицы Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 г. не принесла облегчения участи бывшего канцлера, – напротив, его положение усугубилось из-за резко отрицательного, окрашенного личной неприязнью отношения к нему воцарившегося императора Петра III, который через месяц после вступления на престол «указать соизволил: дом Бестужева-Рюмина, состоящий на Неве реке близ Исаакиевской церкви, взять под Сенат, то же и Каменный остров, в число имеющегося на нем казенного долгу, с настоящею оценкою, и ежели того достаточно не будет, то продать и остаточные его вещи». В короткий срок могущественный вельможа был разорен окончательно. Ходили слухи, что ликвидация его имущества обогатила многих чиновников Следственной комиссии.

Взятие за долги Каменного острова оказалось возможным лишь потому, что в 1762 г. скончалась А.И. Бестужева-Рюмина. По ее завещанию Каменный остров перешел к опальному канцлеру, и Петр III незамедлительно воспользовался этим, передав его казне. Обращение за милостью к императору привело к тому, что указом от 18 мая 1762 г. графу Бестужеву была возвращена движимая собственность и выплачены из ранее отобранных денег 500 рублей.

С воцарением Екатерины II, после гвардейского переворота 1762 г. и убийства в Ропшинском дворце Петра III, наступили долгожданные перемены и в судьбе канцлера: специальным указом он был возвращен из ссылки, а именным указом от 4 июля 1762 г. ему вернули Каменный остров и его дворец – место тайных встреч великой княгини Екатерины Алексеевны и Станислава-Августа Понятовского, вскоре с помощью российской императрицы избранного королем Речи Посполитой. Как будто стали сказочно сбываться самые фантастические из каменноостровских замыслов. Однако вскоре начались переговоры о продаже острова императрице, которые и завершились в мае 1765 г. заключением купчей крепости с сыном канцлера А.А. Бестужевым-Рюминым, где стоимость острова определялась всего в 30 тысяч рублей.

Все испытания, выпавшие на долю графа А.П. Бестужева-Рюмина в последние годы царствования императрицы Елизаветы Петровны: обвинение в измене, оскорбительно демонстративный арест в Зимнем дворце с лишением орденов, шпаги, пребывание под стражей, унизительные допросы, неправый суд, растаскивание имущества, связанная со всем этим ужасом смерть жены, наконец, ссылка в деревню с постоянным пребыванием дежурного офицера в единственной отведенной бывшему канцлеру комнате, слежка за тем, чтобы ему не давали книг, бумаги, чернил и перьев, – все это нашло отражение в его записке из двенадцати пунктов от 20 февраля 1763 г. в Комиссию о вольности дворян, членом которой он был. Выступая за предоставление дворянам судебных привилегий, бывший канцлер писал, что необходимо запретить законом «без предварительного по правам учиненного приговора» арестовывать дворян и конфисковывать их имения. Все дворяне должны быть изъяты из юрисдикции государственного суда: разбором их дел должны ведать сословные суды, в которых обвиняемые могут иметь адвокатов из числа дворян. Если на суде будет доказано участие дворян в совершении тяжких «криминальных» преступлений, за что по закону полагаются «публичное бесчестье», ссылка или смерть, то и в этих случаях не следует конфисковывать у виновных имущества, оставляя его наследникам.

Предоставление привилегий в суде – важнейшая составная часть свобод, которых добивались с середины XVIII в. идеологи господствующего класса от абсолютной монархии.

Оценка политики репрессий правительства нашла свое отражение и в докладе о вольности дворянской, поданном Комиссией Екатерине II; эти слова в буквальном смысле – вопль оскорбленной души: «…но, к несчастию великому, многие, почитаемые за оскорбителей Величества и возмутителей противу общего покоя, до сего времени тягчайшим заключением или мучительною смертию пострадали, которых преступления или не были, или хотя и были, но не заслужили того имени, каковому казне уравнена или каковою и вовсе пострадали обвиненные».

Оценивая роль комиссии, С.М. Троицкий писал: «Предлагая оградить личность дворянина и его имущество от произвола самодержавия, идеологи дворянства пытались тем самым заставить и абсолютного монарха следовать «неизменным» законам. По сути дела, они выступали против норм феодального права, уходящего в глубокую древность, когда в случае вины репрессиям подвергались все члены рода. В условиях разложения феодализма и вызревания новых буржуазных отношений родовые связи утратили свое былое значение и сохранение коллективной ответственности членов «фамилии» за вину своего «сородича» было уже анахронизмом. Не будет преувеличением сказать, что члены комиссии, по существу, настаивали на введении в законодательство элементов буржуазного права, апеллируя к «природе» человека, его духовному миру»¹¹.

Уже со времени ссылки графа А.П. Бестужева-Рюмина императрица Елизавета Петровна стала проявлять повышенный интерес к загородной усадьбе опального канцлера, которая становится ее любимым местом отдохновения. Она прибывает сюда то на маскарад, то на гулянье. Более того, без каких-либо юридических обоснований в частном владении канцлера были начаты казенные работы по благоустройству Каменного острова.

К этому времени относится указ Сената от 23 марта 1760 г. о строительстве первых мостов «для проезда сухим путем с Петербургского на Аптекарский, а с него на Каменный» остров. Мосты строились по проектам архитектора А.Ф. Виста «от берега Аптекарского острова поперек Малой Невки до глубокой воды, где могут находиться суда, на которых держалась наплавная часть моста, на 30 саженях. По другую сторону Малой Невки, от глубокой же воды до берега Каменного острова, на 15 саженях, а все четыре моста на 101 сажень с шириною 4 сажени каждый».

Мосты, взятые по подряду архитектором А. Вистом и геодезии майором П. Зиновьевым, построили очень быстро: для битья свай были взяты в Адмиралтейств-коллегии и Канцелярии строений «бабы» и копры. Мост с Аптекарского на Каменный остров держался «на 11 судах», часть их получили из Адмиралтейства. «Если же судов не окажется налицо… взять у компании Ольхина, уплатив что будет следовать… при неимении же готовых купить, отыскав в скорейшем времени, – по случаю надобности в мостах»¹⁸, что и было сделано в самые краткие сроки.

Эта поспешность не могла быть случайной, и не стала ли «Каменноостровская сюита» М.И. Махаева последней каплей, которая переполнила чашу терпения Елизаветы Петровны по отношению к А.П. Бестужеву-Рюмину? Особенно та серия гравюр, которая сначала появилась во Франции, а затем и в других европейских столицах.

Как отмечали современники, в характере императрицы была одна, почти болезненная черта: малейшего превосходства над собой она никому не прощала. Можно привести соответствующие примеры: по ее специальному распоряжению придворным дамам разрешалось украшать свою прическу – драгоценностями или цветами – только с одной стороны головы, украсить прическу с обеих сторон могла только государыня; право прилюдного наказания ослушниц она также оставляла за собой: прямо на балу или приеме собственноручно ножницами могла испортить любую прическу, выстричь цветок, если ей показалось, что какая-то деталь или линия прически чем-то напоминают ее собственную. Был и трагикомический случай, когда краска у парикмахера изменила колорит, и волосы императрицы стали зеленого цвета. Всех фрейлин немедленно обрили наголо и надели на них уродливые, наспех сделанные нитяные парики, в которых они обязаны были появляться при дворе до тех пор, пока у императрицы не отросли волосы.

Подобные же чувства – зависти и неудовольствия – могли возникнуть у нее, не без помощи придворных интриганов, при сравнении появившихся почти одновременно гравюр для альбома с видами Петербурга 1753 года – красивого, большого, раскрашенного – и «Каменноостровской сюиты» М.И. Махаева с видами бестужевской усадьбы.

Зимний и Летний дворцы, Летний сад принадлежали императорской фамилии, но не Елизавете Петровне, а блистательная усадьба на острове была частным владением канцлера графа А.П. Бестужева-Рюмина. В этом было явное и оскорбительное для нее нарушение субординации, и за это, вкупе со всем остальным, канцлер и поплатился.

Каменный остров был также одним из памятных мест в жизни Екатерины II. Именно ею была определена дальнейшая судьба острова, вошедшего по ее указу в состав дворцового имущества.

К истории формирования дворцово-паркового комплекса

С.А. Порошин – воспитатель наследника престола

В 1765 г. Екатерина II подарила Каменный остров своему сыну, наследнику престола великому князю Павлу Петровичу, в будущем императору Павлу I.

Почти сразу же начались переговоры с архитектором В.И. Баженовым о строительстве дворца для цесаревича. Об этом писал Семен Андреевич Порошин (1741–1769), кавалер и воспитатель великого князя, в своих «Записках»¹.

«Записки, служащие к истории Великого Князя Павла Петровича» – интереснейший источник по истории России XVIII в. Их автор – сын генерал-поручика А.И. Порошина, начальника Колывано-Воскресенских заводов. Любознательный книголюб, воспитанный в строгом православии и уважении к человеку труда, С.А. Порошин получил добротное домашнее образование. С 1752 по 1758 г. он учился в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, где помимо всех воинских премудростей его обучили гимнастике и фехтованию, пению и танцам; французским и немецким языками он стал владеть в совершенстве, начал писать стихи и прозу, заниматься переводами, увлекся сочинением музыки. Уже тогда проявил склонность к преподаванию и обучению. Характер его отличался добросердечием и отзывчивостью, но вместе с тем выдержанностью, спокойствием и полным отсутствием конфликтности. После окончания корпуса С. Порошина оставили там преподавателем математики.

Очень рано, едва ли не с 14 лет, его работы стали появляться в печати: в 1755 г. было опубликовано «Путешествие жизни человеческий», в 1756 г. – «О пользе упражнения в благородных художествах и науках для приведения умные силы в порядок».

С.А. Порошин

А.Л. Порфирьева пишет: «Под видом свободного перевода он преподносит читателю начальные сведения о предмете и рассуждения о пользе его изучения. Рассудительное нравоучение – едва ли не главное свойство его писаний и переводов…»².

Первая встреча С.А. Порошина с цесаревичем произошла 30 ноября 1761 г. в Зимнем дворце, когда он в чине кадетского прапорщика присутствовал на торжественном обеде, данном великой княгиней Екатериной Алексеевной в честь празднования дня Андрея Первозванного. В 1762 г. Порошин стал одним из адъютантов императора Петра III.

В дни дворцового переворота находился около цесаревича, а 28 июня 1762 г. был назначен его воспитателем и кавалером.

Литературный и воспитательный талант автора, живость воображения и характера, глубочайшая серьезность, с которой он подходил к воспитанию будущего монарха, отношение к своей задаче как к миссии, возложенной на него не только двором, но родиной и народом, – все это отразилось в ежедневных или поденных записях, которые он начал вести с 20 сентября 1764 г. Описывая будничные, рядовые события (для этого в течение дня он делал черновые заметки в маленьком блокнотике, а вечером вносил перебеленные записи в журнал): в котором часу наследник встал, как одевался, молился, завтракал, занимался уроками, готовил домашние задания, что говорил, кто присутствовал на обеде, о чем переговаривались или рассказывали гости, какой спектакль смотрели в Эрмитажном театре, – автор создавал убедительно-достоверную картину повседневной жизни наследника, вырисовывались характеры окружавших его людей. Особенно интересны наблюдения С. Порошина об отношении императрицы к сыну – то демонстративно ласковые, то подчеркнуто холодные и высокомерные. Это было отношение императрицы к своему подданному, но не отношения матери к единственному сыну.

В работе А.Л. Порфирьевой особо отмечено, что музыкальные увлечения С. Порошина оказали самое благотворное влияние на его воспитанника. Позднее это выразилось в том, что во всех усадьбах наследника устраивались придворные театры с постановками балетных и оперных спектаклей, в которых он часто принимал участие. Исследовательница пишет: «Порошин вошел в историю русской музыки как один из первых музыкальных публицистов. Компилятивный характер его музыкальноэстетических эскизов обуславливает их зависимость от положений эстетики барокко, в особенности от учения об аффектах. Большой интерес для историков музыкальной культуры, придворного театра представляют его дневники от 20 сентября 1764 по 13 января 1766, посвященные описаниям всех занятий и развлечений Павла Петровича, включающих репетиции балета, совместное музицирование с дочерьми Г.Н. Теплова, посещение французских спектаклей, чтение французских пьес и пение арий из французских опер, особенно нравившихся цесаревичу…»³

Свои «Записки» Порошин часто использовал в качестве педагогического материала для вечерних бесед перед сном, когда говорил со своим воспитанником о прожитом дне. Анализируя поведение великого князя, отмечал достойные похвалы поступки и осуждал проявления гордыни, лени, несправедливости или жестокости.

Ведение «поденных записей» стало причиной удаления Порошина от наследника. В этот день, 15 апреля 1766 года, по специальному распоряжению Екатерины II перед ним демонстративно закрыли двери Зимнего дворца, заставили долго ждать, а затем отправили домой, где ему был зачитан приказ о немедленном отъезде из Петербурга в полк, расквартированный в г. Ахтырка в Малороссии. В 1768 г. Порошин стал командиром Старо-Оскольского пехотного полка, который с началом Русско-турецкой войны в 1769 г. выступил в поход. Неожиданно пришло известие, что командующим будет назначен Петр Иванович Панин, брат Никиты Панина, причастного к отставке Порошина и изгнанию его из Петербурга. Это сообщение подкосило Порошина: легкое недомогание вскоре приобрело угрожающий характер, и 12 сентября 1769 г. он скончался. Похоронили С. А. Порошина в местечке Виска под Елизаветградом.

Великий князь Павел Петрович

Издатель «Русского архива» П.И. Бартенев, публикуя в 1870 г. «Сто три дня детской жизни императора Павла Петровича. 1765 год. Вновь найденная тетрадь «Записок» С.А. Порошина», наиболее точно определил причины трагедии автора: к сложнейшей обстановке придворной жизни, сплетенной из интриг, лжи и лести, он не был житейски готов; его искренность, добропорядочность, даже привязанность к воспитаннику, стремление любой случай использовать в воспитательных целях, в том числе и «Записки», не могли вызвать одобрения императрицы.

П. Бартенев писал: «В усердии своем Порошин забывал, что особенным, едва ли не беспримерным в истории политическим положением великого князя предписывалась крайняя осторожность во всей его общественной обстановке»⁴.

Судьба Семена Порошина была решена в тот день, когда Екатерина II потребовала через графа Н.И. Панина его журнал, получила, прочла и не вернула автору. Она хорошо знала «силу печатного, письменного и устного слова», и ей был не нужен придворный летописец, дословно записывающий не по-детски разумные рассуждения 11-летнего мальчика, в которых проявлялись и чувство юмора, и горячность сердца, неуемная порывистость, понимание и умение правильно оценивать поступки людей, имеющего великолепную память и способности к учебе.

Все это мешало Екатерине постепенно формировать представление о наследнике как о недалеком, неуравновешенном человеке. Тогда же, с ее подачи, появились слухи, благополучно дожившие до наших дней, о якобы «незаконном» его происхождении, что отцом его был не Петр III, вся биография которого была безжалостно искажена, а кто-то из ее приближенных, то ли Салтыков, то ли Станислав Понятовский…

Н.И. Панин

Таким образом, императрица постепенно, шаг за шагом, осуществляла свою заветную политическую мечту и программу: быть единовластной правительницей государства Российского до конца своих дней, что ей блистательно удалось.

О неосуществленном проекте дворца

Познакомимся с каменноостровскими страницами из «Поденных записей» С.А. Порошина.

27 июня 1765 г.

«Обедали у нас… князь Петр Васильич Хованский, который призван был, чтобы ехать сегодня на Каменный остров, осмотреть его и находящееся там строение. Но сегодня весь день очень дождливо было, и езда не состоялась»⁵.

28 июля 1765 г.

«После обеда часу в шестом приехал Никита Иванович, и поехали мы в барже на Каменный остров. Из посторонних был с нами только князь Хованский. Сперва объехали мы весь остров кругом. Объезжая, встретили против Каменного Носу Ея Величество (т. е., проезжая по Большой Невке мимо деревни Каменный Нос, встретили императрицу Екатерину II, которая направлялась на Елагин остров. – В. В.). Она изволила ехать к Алексею Петровичу Мельгунову на Мишин остров. Там приготовлена была псовая охота. Пристав к Каменному острову, изволил Его Высочество войтить в покои. Тут побыв не долго, пошли в сад и бегали взапуски. Государь Великий Князь также бегать изволил. Никита Иванович, взяв с собою князя Хованского, изволил смотреть строения. Как возвратился к нам, то пошли мы далее в рощу. Там по зверинцу и по огороду походя, пришли опять в покои. Ходя по болотистым и морским местам, Его Высочество и мы все очень загрязнились и вымочились. Не противно то было Великому Князю. С полчаса план Каменного острова Никита Иванович рассматривал. Потом, севши в баржу, переехали мы поперек на Петербургскую сторону, где дожидалися кареты. В каретах Его Высочество изволил возвратиться во дворец»⁶.

21 сентября 1765 г.

«Потом смотрели чертежи нововыезжего из чужих краев нашего архитектора г. Баженова, которые подлинно хорошо расположены и вымышлены, и от всех присутствующих во многом числе дам и кавалеров общую похвалу получили»⁷.

1 октября 1765 г.

«Обедали у нас из посторонних князь Петр Васильич Хованский и выезжий недавно из Франции русский архитектор Баженов. Его Превосходительство Никита Иванович разговаривал с ними во время стола о строениях. После обеда послал их на Каменный остров осмотреть вместе, как бы там зачать строение»⁸.

6 декабря 1765 г.

«Во время обеда присутствовал кн. Петр Хованский. После обеда изволил Его Высочество долго смотреть план Каменного своего острова»⁹.

Таким образом, строительные дела на острове Н.И. Панин, занимавший при наследнике главенствующее положение и получавший все указания непосредственно от императрицы, согласовывал с князем П.В. Хованским, главноначальствующим над Конторой строения Ея Императорского Величества домов и садов. Именно она рекомендовала привлечь к этим работам В.И. Баженова, что и было сделано в сентябре 1765 г.

В письмах художника М.И. Махаева тверскому помещику Н.И. Тишинину (хранятся в историческом архиве г. Рыбинска) эта история получила свое продолжение: Махаев сообщил своему корреспонденту, что в апреле 1766 г. Баженов «был занят новыми чертежами для Его Императорского величества к Каменному острову», поскольку Тишинин хотел заказать В.И. Баженову проект своего усадебного дома в селе Никольском, причем Махаева он просил при переговорах «по переписке» быть посредником. Объясняя своему адресату невозможность выполнения его просьбы, так как Баженов занят работой сверх всякой меры, Махаев вновь повторяет: «…да и работают так же в знаемости у больших самых бояр, больше как у Их Сиятельств, затем что проводит Большие чертежи, тако же для наступающей весны в основании Его Высочеству для Каменного острова…»¹⁰

Однако архитектурные замыслы В.И. Баженова не соответствовали концепции императрицы в отношении наследника: не выделять, не привлекать к нему особого внимания. Величественный дворец цесаревича, построенный по проекту молодого и европейски известного архитектора, только что вернувшегося в Петербург из командировки во Францию и Италию, мог укрепить в подданных надежду на передачу трона в законные руки наследника, как только он достигнет совершеннолетия.

Екатерина II не могла и не хотела этого допустить.

Таким образом, заказ проекта Баженову оказался очередной политической уловкой: на европейскую знаменитость императрица обратила самое пристальное внимание, заказала для цесаревича проект дворца на острове, но осуществлять его замыслы никто не собирался.

Что стало с Большими чертежами – комплексом архитектурной графики Баженова – выяснить не удалось. Но это вовсе не означает, что они бесследно пропали. Чертеж Каменного острова 1760-х гг., который, скорее всего, относится к этому проекту, нашелся в коллекции графики РГА ВМФ. Будем надеяться, что и сам проект дворца на Каменном острове терпеливо ждет своего исследователя в каком-нибудь музее или архиве в папке с неустановленными постройками.

В.И. Баженова тем временем спешно отправили в Москву, где он надолго «увяз» с Кремлевским дворцом. Там, кроме разработки самого проекта, был проведен огромный объем подготовительных работ – гидрологических, изыскательских, разработана методика укрепления кремлевского холма, выполнены архитектурные обмеры Кремля; с 1772 г. велись земляные работы, в 1773-м состоялась торжественная закладка Кремлевского дворца, но оказалось, что все это – политический маневр, и, как только в 1774 г. Русско-турецкая война закончилась, все строительные работы в Кремле были прекращены раз и навсегда, но объем кремлевских работ в нужное время и в нужном объеме наглядно продемонстрировал западным державам и их союзникам экономическую мощь России.

«Утешительным призом» для наследника престола стало строительство Петровского дворца на Петровском острове по проекту А. Ринальди в 1766–1768 гг. Это был небольшой, увенчанный куполом двухэтажный дворец, нижний этаж которого возвели из камня и оштукатурили, верхний срубили из бревен и обшили досками.

Из описи 1802 г., опубликованной П. Столпянским, известно: «В нем покоев: в нижнем – 6, а в верхнем – 10 и 3 малых коридора. Лестница одна, наружная каменная о 2-х ходах и 36 ступенях, другая – внутренняя, деревянная о 42 ступенях. Весь дом покрыт листовым железом, а кругом всего дома сделан земляной парапет, покрытый лещадною плитою и дерном, вышиною около 1 аршина для задержания от затопления покоев частыми разливами приблой (прибывающей. – В. В.) воды. Круглое зало: двойной свет, дверей с полукруглым верхом на лестницу 3, наверху маленьких круглых окошек 8»¹¹.

Петровский дворец с центральным двусветным залом, примыкающими к нему четырьмя восьмигранными кабинетами напоминал парковые павильоны эрмитажей.

Деньги на строительство, законченное в феврале 1768 г., выдавались из сумм Кабинета императорского двора по распоряжениям самой императрицы. Всего было истрачено 13 300 рублей, наблюдал за работами граф З.Г. Чернышев.

В течение нескольких летних сезонов императорское семейство посещало Петровский дворец не чаще двух раз в году. Устраивались длительные прогулки по острову с ловлей рыбы и ужином, но вскоре они прекратились, и дворец перешел в разряд «забытых и оставленных резиденций».

(Отметим, что 23 июля 1912 г. во время катастрофического пожара на Петровском острове одно из лучших творений А. Ринальди – Петровский дворец цесаревича – сгорел дотла.)

Но страницы истории Каменного острова 1760-х гг., связанные с цесаревичем, Семеном Порошиным, Михаилом Махаевым, архитекторами Баженовым и Ринальди, дворцом на Петровском острове, оставляют горечь тревожащей и неразгаданной тайны.

Казалось бы, ну что тут особенного?

Нет. Что-то здесь не так. Как запах дыма перед появлением огня.

Вернемся назад и еще раз пройдем по ступеням исторических событий.

Итак, Каменный остров стал собственностью императорской фамилии, его подарили наследнику престола.

А. Ринальди. Петровский дворец на Петровском острове. Главный фасад, разрез и план. Обмеры с натуры архитектора А.Е. Белогруда. 1912 г.

С грандиозными планами, надеждами на самые превосходные заказы от самых знатных вельмож, с осуществлением которых родина и Петербург будут прославлены во веки веков, возвращается из Франции В.И. Баженов – несомненно, звезда первой величины на архитектурном небосклоне, первый из русских зодчих, каких еще не бывало; Баженова приглашают в Зимний дворец, знакомят с императрицей, наследником, его окружением, с учителями, он сходится с С. Порошиным, с которым у него так много общего: происхождение, молодость, душевный склад, патриотизм, любовь к книге, открытость и чистосердечность, именно поэтому для екатерининского окружения, с его ловкими политиками и интриганами, они представлялись, по-видимому, раритетами из Кунсткамеры.

Исследуя дворец канцлера, Баженов и не думал перестраивать его и проектировал новый дворец – величественный и прекрасный. Разработка проекта велась в 1765–1766 гг. Если бы все шло в обычном порядке, строительство дворца на острове началось бы весной 1766 г.

Вместо этого 15 апреля 1766 г. состоялась отставка не только С.А. Порошина, но и В.И. Баженова: его больше не приглашают в Зимний дворец, в стадии проектирования находятся работы по Екатерингофскому дворцу, Институту благородных девиц в Смольном, затем командировка в Москву, где опять же на стадии проекта и макета остался Кремлевский дворец, а в Петербурге тем временем закончили строительство дворца на Петровском острове, который оказался никому не нужен.

Значит, было в цепочке событий промежуточное звено, а может быть, и не одно, если последствия оказались столь катастрофичны для В.И. Баженова как архитектора, а С.А. Порошину стоили жизни.

Одним из «потаенных звеньев» могло быть «дело Мировича», обсуждение которого вслух, и год, и два спустя, было запрещено, но за великокняжеским столом о нем крайне осторожно, в годовщины событий, но вспоминали. С. Порошин делал краткие записи в своем журнале. Речь шла об убийстве в Шлиссельбургской крепости в ночь с 4 на 5 июля 1764 г. императора Иоанна VI Антоновича (1740–1764) охранявшими его офицерами Власьевым и Чекиным. Следствию они объявили, что поручики В. Мирович и А. Ушаков хотели взбунтовать солдат, «царя Ивана» освободить и возвести на престол. Ушакова накануне отправили в командировку, где он неожиданно и без всяких видимых причин скончался в дороге, а Мирович, оставшись один, не только не отказался от плана освобождения императора, но с помощью своей команды и капралов арестовал коменданта крепости. А до того, как они навели на тюремщиков пушку и заставили их сдаться, те, в соответствии с инструкцией о содержании царевича Иоанна, убили его. Увидев это, Мирович сложил оружие, его арестовали и взяли под стражу. Указом Сената от 9 сентября Мирович был приговорен к смертной казни: на Обжорном рынке 15 сентября 1764 г. бунтовщику отрубили голову, тело сожгли вместе с эшафотом¹².

Никто из окружения императрицы не верил в реальную опасность для трона ни в существовании самого царевича Иоанна, ни всего брауншвейгского семейства, которое с 1741 г. вместе с малыми детьми находилось в заключении. В 1756 г. Иоанна навсегда разлучили с семьей: в закрытой карете, под именем колодника Безымянного, сержант лейб-кампанец Савин секретно перевез его из Холмогорской крепости в Шлиссельбургскую, где он, вместе со своими охранниками, находился в специально отведенном помещении солдатской казармы вблизи Государевой башни. (Для тех, кого интересуют подлинные места исторических событий, следует пояснить, что строительство казармы, где убили царевича Иоанна, велось в 1716–1728 гг. на первом этапе под наблюдением московских архитекторов, отца с сыном – Григория и Ивана Устиновых, а после их отъезда в Москву, на заключительном этапе, наблюдал за работами Д. Трезини; казарма разобрана в 1907 г. в связи со строительством тюрьмы «Зверинец»).

Убийство ни в чем не повинного узника с совершенно расстроенной нервной системой, всю жизнь проведшего по тюрьмам и крепостям, нуждавшегося в покое и длительном лечении, произвело на всех ужасающее впечатление, породив во всех слоях общества разнообразные слухи, разговоры и домыслы. Говорили о том, что Мирович стал жертвой провокации, что за освобождение узника ему были обещаны и деньги, и свобода, а не отсечение головы на Обжорном рынке. Бессмысленная жестокость Екатерины в борьбе за власть – расправиться с несчастным узником только для того, чтобы никто не мог воспользоваться даже именем Иоанна VI, полученным им в шестимесячном возрасте, – проявилась в «деле Мировича» еще более откровенно, чем в убийстве отца великого князя Павла Петровича императора Петра III.

И все взоры невольно обращались к нему: какую же участь она готовила этому мальчику, реальному наследнику российского престола, правнуку Петра Великого? Утешительные прогнозы не приходили на ум. Он мог стать следующей жертвой, и не были ли вообще неожиданно затеваемые Никитой Паниным разговоры о «деле Мировича» во время обеда или за ужином своеобразным тестом для окружающих: увидеть выражение лиц, послушать, кто и что скажет или как промолчит, потом тайно прочитать записи в журнале Порошина и доложить обо всем матушке-императрице.

Можно не сомневаться, что просветительский образ мыслей и Порошина, и Баженова был ей известен. И не только из похищенных по ее распоряжению «Записок» С.А. Порошина, она и сама умела заставить человека высказаться самым откровенным образом, как бы спрашивая совета, или сомневаясь в правильности своих поступков, или просто желая знать, о чем говорит народ. Перед обманчивым обаянием ее подкупающей простоты, хорошо отрепетированной искренности, умения вести беседу на равных устоять было невозможно, как невозможно взять назад откровенно и неосторожно высказанные слова…

Трагический финал этих событий нам уже известен: неугодные были отстранены, к великому князю Павлу Петровичу приставлены «свои люди»: на место преподавателя общественных дисциплин пригласили Л.-Г. Николаи, ставшего на долгие годы одним из преданнейших Екатерине людей, доносившего ей обо всех событиях, связанных с наследником; позднее появился Ф.-Г. Лафермьер, он не только преподавал французскую литературу, но комплектовал, описывал и хранил великокняжескую библиотеку.

Совершеннолетия наследника никто не отметил, все удалось свести на нет хлопотами о его сватовстве и женитьбе в 1773 году на Вильгельмине Гессен-Дармштадтской (в православии Натальей Алексеевной); в связи с браком возник вопрос о пригородной резиденции наследника.

На экране придворной жизни вновь появился Каменный остров. Большое строительство начиналось в 1776 г., когда ожидалось рождение первенца у великокняжеской четы. Едва ли можно сомневаться в том, что местоположение Инвалидного дома с церковью, как и дворца на месте канцлерского дома, было определено В.И. Баженовым.

Инвалидный дом
(Каменноостровский пр., 68)

Инвалидный дом – благотворительное учреждение, предназначенное для отставных нижних чинов Морского ведомства, – был учрежден Екатериной II в 1766 году по ходатайству наследника престола, который за год до этого события стал адмиралом российского флота. С этого времени целые флотилии кораблей устанавливались в игровых комнатах Зимнего дворца и адмиралы рассказывали ему об устройстве галиотов и ботов, системе управления, сигналах и командах, тонкостях морского дела. Наследник настоял на том, чтобы в этих занятиях принимали участие настоящие капитаны, матросы, боцманы, юнги. У них он многому научился, навсегда сохранив живейший интерес к морскому делу. И как только ему было назначено содержание в 120 тысяч рублей, он хотел построить на свои деньги Инвалидный дом для матросов-ветеранов. Значит, объясняя устройство мачты или как ставят паруса, успели они, отвечая на вопросы наследника о своей жизни, рассказать и о долгой службе, едва ли не на четверть века отрывавшей их от семьи, от дома, о долгих морских переходах, сражениях, гибели кораблей, команды, о вдовах и детях-сиротах, о своей горемычной старости, когда одолевают болезни, а помочь некому.

Какое это произвело впечатление, можно судить по тому, что во всех резиденциях наследника: в Петергофе, Павловске, на Каменном острове, в Царском Селе, Ораниенбауме – были инвалидные команды, строились для моряков-ветеранов специальные дома, никогда не останавливалось их финансирование, им лично проверялись отчеты и рассматривались заявления на прием инвалидов.

В этом проявлялось не только сострадание, но нечто большее: ответственность государства, личная забота будущего государя о судьбах тех, кто служил родине верой и правдой.

Возможность построить на острове Инвалидный дом для 50 матросов-ветеранов, участников Чесменского сражения, появилась в 1776 г.

Разработку проекта благотворительного учреждения, которое называли Инвалидным домом, морской богадельней, а в 1860-х гг. – Домом Императора Павла I, поручили адмиралтейскому архитектору Ивану Креберу. Церемония закладки здания состоялась 17 мая 1776 г. Адмиралтейские каменщики и плотники строили его быстро и квалифицированно, отделочные работы закончили в 1778 г. Осенью этого же года оно смогло принять первых инвалидов, потерявших здоровье в морских сражениях и оставшихся без помощи родных и близких…

Одноэтажное, на подвалах, выстроенное из кирпича и оштукатуренное здание, с высокой крышей с мансардными окнами, где обустроили чуланы, имело длину более 200 м и располагалось вдоль берега Большой Невки, около пристани и перевоза в Новую Деревню. Полуциркульные окна Инвалидного дома на светло-серой глади стен были выделены белым цветом. Венчающую часть «глухого», то есть без окон, трапециевидного торцового фасада, обращенного к Каменноостровской дороге, украшало рельефное изображение мальтийского креста. Входные проемы, устроенные со стороны западного фасада, были выделены шестью прямоугольными выступами с двускатными крышами. Комнаты инвалидов мерно чередовались по обеим сторонам длинного и достаточно широкого коридора (чтобы люди на костылях могли проходить, не мешая друг другу). Пол был вымощен булыжным камнем, каждая комната имела кладовку, помещение в подвале, чулан, сарай, при необходимости хлев; в торце северной части здания устроили госпиталь, аптеку, квартиры коменданта, врача и священника.

В первое десятилетие принимали на жительство только одиноких, а затем и семейных, выплачивая (по желанию) трижды в год так называемое «третное жалованье». Встать на довольствие можно было и при Инвалидном доме, кухня была хорошей, еда простой и сытной, ветеранов обеспечивали одеждой, обувью, лекарствами, свечами и дровами.

Попасть в Инвалидный дом было непросто: после подачи ходатайства с двумя характеристиками, свидетельством врача, а среди желающих были не только нижние чины, но и офицеры, приходилось ждать места иногда по нескольку лет. Отметим, что при жизни Павла I все ходатайства рассматривались им лично. Исключенные за нарушение режима – пьянство, драку или воровство – по уставу никогда обратно не принимались, но такие казусы случались крайне редко. До того как были построены через невские протоки мосты, инвалиды держали платные перевозы, несли службу по охране дворца и острова в целом, снабжали дачников молоком (жены их держали коров), питьевой водой, с появлением постоянных мостов «флотилию разнородных лодок» у пристани использовали для перевозов на тоню, катали желающих по рекам и каналам, отдавали лодки, за небольшую плату, в прокат дачникам.

Инвалидный дом, несмотря на отсутствие декоративных украшений, отличался прекрасными пропорциями, имел «собственный характер», и его простота соответствовала его назначению. Горизонтально распластанный, он идеально вписывался в «пологость низких островов» и, словно крепостная стена, охранял остров от непрошеных гостей. Екатерининские ветераны были воплощением «живой истории» страны. Они выделялись своими мундирами с орденами и восьмиугольными наградными медалями (в виде дисков), выданными за боевые заслуги. Гравированные надписи на них указывали сражение, в котором участвовал их владелец. Матросы отличались степенностью поведения, трудолюбием и своими увлекательными рассказами вносили не просто морской, но исторический элемент в жизнь Каменного острова, вызывая живой интерес не только у островитян, которые с удовольствием приглашали их на свадьбы и крестины, но привлекая любителей отечественной истории, писателей, газетчиков и журналистов.

Оказание помощи сыновьям ветеранов стало причиной учреждения Павловского кадетского корпуса.

В 1806 г. архитектору А.Д. Захарову поручили разработку проекта перестройки Инвалидного дома¹³.

Все его предложения оказались для инвалидов неприемлемыми, они не улучшали, а усложняли условия их жизни: надстройка боковых частей здания до двух этажей увеличивала количество занимаемых инвалидами комнат, но подниматься на второй этаж многие не могли, другое предложение – вынесение «нужных мест» (туалетов) в отдельные пристройки в саду – было еще более неудачным, если учесть состояние здоровья инвалидов и климатические условия Петербурга, расположенного не во Франции, а на широте Гренландии. В связи с этим не приняли предложения А.Д. Захарова по украшению фасадов с торцевых сторон сильно выступающими 8-колонными портиками, а со стороны Большой Невки – тремя четырехколонными портиками.

В.К. Шуйский был и прав и не прав, когда писал о том, что «в соответствии с проектом Захарова существенно изменился бы и внешний облик Инвалидного дома, который должен был из заурядной, казарменного типа постройки преобразиться в художественно выразительное архитектурное произведение».

Вестимо так, но тогда нужно было бы расстаться с инвалидами и устроить на острове, например, филиал Главного Адмиралтейства, где шитые золотом мундиры, ленты и ордена, выражение государственной озабоченности и легкой утомленности на породистых лицах очень бы соответствовали торжеству ордерной архитектуры классицизма.

Не говоря уже о том, каким странным диссонансом звучал бы этот классицизм рядом с миниатюрной церковью Иоанна Предтечи, построенной в те же далекие 1770-е гг. в стиле неоготики, с ней, видимо, тоже пришлось бы разобраться – либо сносить, либо перестраивать.

Поэтому выбрали самое простое решение: в Инвалидном доме с февраля 1808 по январь 1809 г. сделали ремонт: заменили 10 окон и 3 двери, пол в коридоре покрыли путиловской плитой, в госпитальном отсеке настелили доски, починили все печи, побелили потолки и покрасили стены.

Отметим и другие ремонтные и строительные работы:

1831–1832 гг. – расширение лазарета;

1843–1844 гг. – капитальный ремонт;

1849 г. – косметический ремонт;

1852–1853 гг. – ремонт стропильной системы;

1859 г. – укрепление фундамента, перепланировка помещений на чердаке.

Все вышеперечисленные работы выполнялись по чертежам архитектора фан дер Вейде. Графические материалы по Инвалидному дому, в том числе чертежи А.Д. Захарова, хранятся в РГА ВМФ в коллекции строительных чертежей (фонд № 326).

Сохранилось описание празднования столетнего юбилея Инвалидного дома, которое отмечалось 19 января 1866 г. В знаменательную дату в доме находилось двести престарелых матросов и примерно столько же «причисленных», то есть состоящих на частичном пансионе членов семей и вдов.

Накануне праздника, 18 января 1866 г., в Предтеченском храме отслужили панихиду по Павлу I – основателю Инвалидного дома, на следующий день на аналой церкви вынесли его реликвии, отслужили литургию и молебен о здравии царствующих особ, воинства, была возглашена «Вечная память» императору Павлу I. Затем великий князь Константин Николаевич пригласил всех инвалидов, командование флотом – всего около 400 человек – на торжественный обед, данный в Каменноостровском дворце. Празднование закончилось исполнением гимна «Боже, царя храни», награждением ветеранов медалями, вручением памятных подарков.

Инвалидный императора Павла I дом. Фото 1914 г.

Пережить 1978 г. в связи с подготовкой к проведению летних Олимпийских игр 1980 г. Инвалидный дом не смог. Его длительное время использовали в качестве маневренного жилья, не ремонтировали, и он производил диковатое впечатление «всеми позабытого архитектурного бомжа» и конечно же никак не украшал, как говорят экскурсоводы, – один из красивейших городов мира. Поэтому с ним решили под олимпийский шумок расправиться: быстро сняли с государственной охраны, сделали архитектурные обмеры, и один из лучших памятников истории и культуры был разобран до основания.

Но держался Инвалидный дом, как чесменский ветеран, до последнего: долго-долго пытались разнести его стены мощные стенобитные орудия (их называют шар-бабы), собранные едва ли не со всего Петроградского района. Под ударами чугунных шаров по стенам поднималась легкая кирпичная пыль, но он стоял. И только к концу дня появились первые трещины, потом первые раны и, наконец, стены начали разрушаться. Еще одна героическая страница исторической памяти была с корнем вырвана из жизни народа.

Вновь построенное на месте Инвалидного дома в 1986 г. (по проекту 1978 г. архитектора Э.Н. Юшмановой и инженера В.Е. Арсенова) сооружение предназначалось для Комплексной школы высшего спортивного мастерства. В самом обобщенном виде в нем повторялись композиционные особенности Инвалидного дома: протяженное, одноэтажное, с высокими мансардными окнами и пластически выделенном парадным входом. В нем оборудованы тренировочные залы для занятий всеми видами борьбы для взрослых и детско-юношеских секций, есть площадки для баскетбола и волейбола, тренажерные залы, комнаты для врачебного контроля, для отдыха тренеров и спортсменов. В наши дни Дом мастеров борьбы пользуется в городе заслуженной известностью: многие спортсмены были членами или кандидатами в сборную России, участвовали в первенствах на Кубки мира, в Олимпийских играх, среди них насчитывается одиннадцать чемпионов мира. Во время визитов в родной город Дом мастеров борьбы для занятий посещают первые лица государства, но стоишь около этого сооружения, представляешь такой домашне-уютный Инвалидный дом, его убеленных сединами матросов с их раскачивающейся походкой и громкими, словно наперекор морскому ветру, зычными голосами – и грусти нет конца: пережить в течение XX в. две революции, две войны, выстоять в голоде и холоде блокады и – стать жертвой варваров 1970-х гг.

Вечная тебе память, Инвалидный дом!

И всем твоим ветеранам – вечная память!

Bepul matn qismi tugad.