Kitobni o'qish: «Жизнь, опаленная войной»

Shrift:

Жизнь, опаленная войной

Сборник воспоминаний сотрудников и читателей библиотечной системы Красногвардейского района г. Санкт-Петербурга о жизни в годы Великой Отечественной войны в рамках проекта «Библиотека памяти Победы»

От составителей

Перед вами сборник воспоминаний сотрудников и читателей Централизованной библиотечной системы Красногвардейского района Санкт-Петербурга о собственной жизни и жизни своих родных в годы Великой Отечественной войны. Он посвящен 75-летию Победы и Году памяти и славы, объявленному в 2020 г. в России.

Наши авторы вспомнили о солдатах и командирах, прошедших войну, тружениках тыла, матерях и детях, внесших свой вклад в общую Победу, перенесших трудности, тяготы и лишения.

Каждое воспоминание показывает, с какой теплотой и гордостью авторы хранят память о своих близких и стараются передать ее потомкам. Тем самым сохраняя навсегда жизнь своих предков, их беды, надежды, подвиги, само «чудо жизни» во время войны. Пока мы помним прошлое, мы сохраняем будущее.

В связи с пандемией, многие материалы от читателей нам не удалось получить и включить в сборник. В перспективе мы планируем продолжить эту работу, собрать все воспоминания и опубликовать их в другом формате.

Выражаем признательность нашим читателям и сотрудникам, которые откликнулись на просьбу об участии в проекте.

Воспоминания Тамары Зыковой о прадедушке Смирнове Петре Федоровиче



Меня зовут Тамара Зыкова, и я хочу Вам рассказать про своего прадедушку – Смирнова Петра Федоровича. Мой прадедушка родился в 1901 году, в Ярославской области. Точная дата нам неизвестна. Он женился на моей прабабушке. Ее звали Манефа и они стали жить в поселке Талица, Буйского района, Костромской области. Это небольшой поселок. Там до сих пор сейчас живут моя бабушка и мой дедушка.

Про моего прадедушку известно, что он был стахановцем и изобрел новый метод работы с лучковой пилой. У нас есть даже газетные вырезки 30-х годов, в которых написано про моего прадедушку и есть его фотография. Из-за этого его не пускали на фронт. Два раза он просился и два раза ему отказывали. Только в 1942 году ему разрешили пройти обучение на сержанта. Его отправили в районный центр на обучение. После того как прадедушка выучился на сержанта, его на поезде вместе с остальными направили на фронт. Поезд шел мимо районного города Буя, около которого находится поселок Талица. В тот момент там жили его жена и четверо детей: три девочки и мальчик.



Регистрационная карточка Смирнова П.Ф.


Самую старшую из девочек зовут Тамара. Это моя бабушка и меня назвали в ее честь. Ей сейчас 92 года и она отлично помнит своего папу. И вот что она рассказывает. Оказывается, когда эшелон остановился недалеко от города Буя, прадедушка отпросился всего на один день, чтобы повидать своих родных. Он их не видел целых полгода.

И тогда он ночью вышел и прошел через весь лес. Затем дошел до деревни. Он прошел 40 километров, день один повидался, и также точно вечером ушел обратно. И это был последний раз, когда моего прадедушку видели живым.

С фронта от него пришло всего два письма. О первом письме бабушка ничего не помнит. А про второе письмо она рассказывает так: он писал о том, что «…сражения страшные»; о том, что «…повсюду взрывы». Он просил помолиться о нем и вспоминать его. Он писал: «Мои любимые жена, мои любимые дети. Помолитесь обо мне. Завтра мы идем в бой».

Больше вестей от него не было. И, конечно же, моя прабабушка Манефа не знала, что с ним.



Прабабушка Смирнова (Стратунова) Манефа Алексеевна с детьми


Что же за время войны было с моей прабабушкой и с ее детьми? Моей бабушке (Тамаре) было 13 лет. Она работала. Она отлично помнит, как ела картофельные очистки, как не хватало еды. Несмотря на то, что жили в деревне, и там с едой было легче, чем в городе. Она помнит немецкие самолеты. Казалось бы это достаточно далеко от границы фронта, но, тем не менее, город Буя – очень важный узел в железнодорожном сообщении. Именно там проходили эшелоны с техникой из Нижнего Тагила, и немцы пытались разбомбить его. Бабушка Тамара отлично это помнит.

Моя прабабушка Манефа не знала, что с прадедушкой и уже ближе к концу войны решила погадать. Она вместе со своей сестрой (это моя прабабушка Клавдия) взяли обручальные кольца. Клавдия ждала своего мужа – Зиновия, а моя прабабушка – своего мужа (моего прадедушку) – Петра. Они опустили свои кольца в стакан с водой и спустились в подвал. Дальше я не знаю, что там происходило, но, тем не менее, ночью они увидели необычные сны. Прабабушка Манефа увидела холмик и это, конечно, была грустная весть. А прабабушка Клавдия увидела, как ее муж перешагивал через красные ленточки. И совершенно не понимала, что это значило и постепенно про этот сон забыла… И когда закончилась война, получилась очень неожиданная история. Моя двоюродная прабабушка Клавдия – уже собиралась выйти замуж за хорошего человека, а моего прадедушку Зиновия признали погибшим без вести, также как и моего прадедушку – Петю. На прадедушку Петю в итоге пришла похоронка.

Но тут неожиданно дедушка Зиновий вернулся (немного покалеченный). Это я знаю только со слов бабушки. И это было неожиданностью. Оказывается, он попал в плен, в один из известных концлагерей. Бежал оттуда два раза и его ловили с собаками. На третий раз ему все-таки удалось сбежать. Так получилось, что он какое-то время после войны провел в наших лагерях и через какое-то время его отпустили. Он вернулся, и прабабушка Клавдия осталась со своим мужем – Зиновием. Они прожили долгую жизнь. У них было много детей.

Прадедушка Петя пропал без вести. Моя тетя (Галина Анатольевна Титова) решила узнать в исторических архивах, что же с ним случилось, и мы нашли много интересной информации. Оказывается, мой прадедушка попал в 90-ую стрелковую дивизию, 286-ой стрелковый полк. И участвовал в прорыве блокады Ленинграда. Сначала мы думали, что он там погиб, т.к. была такая информация. Но оказалось, что это не совсем так. Но первый документ, который нам удалось найти – это документ о том, что прадедушке дали медаль за боевые заслуги («Медаль за 3-5 августа 1943 года»). И мы нашли описание того, что же произошло.

В мае 2009 года мы получили этот документ, и в нем написано, что «Командира пулеметного расчета 2 пулеметной роты, сержанта – Смирнова, Петра Федоровича за то, что он в бою за отметку 19,5, 3-5 Августа 1943 года, в период нашего наступления, огнем своего пулемета обеспечил наступление наших стрелковых подразделений. В одну из ночных контр-атак противника, сорвал замыслы врага, умело и мужественно, ведя огонь по наступающему врагу. Вместе с бойцами пошел в контр-атаку и обеспечил продвижение подразделения вперед». (Орфография и пунктуация сохранены, текст в оригинале на фото).



Представление к награждению


Это достаточно старый документ, уже плохо пропечатана информация, но, тем не менее, прочитать удалось.

После этого мы узнали, что прадедушка был ранен. После прорыва блокады Ленинграда, в той самой операции «Искра» 7 февраля прадедушка был ранен осколком мины и попал в город Ленинград в госпиталь. После этого он был отправлен в другой полк. И дальше нам удалось найти только то, что моего прадедушку Петю направили на фронт, куда-то в сторону Пскова. И это было уже в 1944 году. И известно, что прадедушка участвовал в снятии блокады Ленинграда в феврале 1944 года.



Мемориал «Невский пятачок» в Ленинградской области


Что же касается нас, то 10 лет назад мы (наша семья) еще этого не знали. И, тем не менее, дачу мы купили недалеко от Синявинских высот, на платформе 45-й километр, недалеко от города МГА. И каждый раз, когда мы ездим на дачу на машине, мы видим мемориал «Невский пятачок», мемориал «Синявинские высоты», и каждый раз не получается не думать о прадедушке, т.к. мы знаем, что он воевал здесь. Мы знаем, что он освобождал нас, чтобы у нас была мирная жизнь. И за это я ему всю жизнь буду благодарна.

Зыкова Тамара Александровна, 2020 г.

Семья Лазаревых

Меня зовут Татьяна Кулёмина. Я родилась в 1957 году, поэтому войну и блокаду я знаю со слов своих старших родственников: бабушки, мамы, тети, дяди. Тогда, когда я была совсем маленькая, мне война казалось очень-очень далеким событием. В этом году исполняется 75 лет со дня великой Победы. Ни осталось никого из моих самых близких и родных, но я не могу не вспоминать о них. У нас (в моей семье) сохранились фотографии, но они, к сожалению, либо довоенные, либо послевоенные. Военных фотографий у нас нет. И вот самая такая интересная фотография – это фотография 1927 года, когда бабушка и дедушка только-только поженились.



Александра и Лука Лазаревы (слева), г. Ленинград, 1927 г.


И дело было в том, что моя бабушка была на 21 год моложе моего дедушки. А дедушка к тому моменту был 40-летним человеком, прошедшим Первую мировую войну, трижды Георгиевским кавалером, о чем я узнала только сама, сейчас, в наше время, работая в архиве. Бабушка никогда ни слова не сказала о таких замечательных ратных подвигах моего дедушки – Луки Ивановича Лазарева.

Дедушка погиб в блокаду. В блокаду погибли очень многие мои родственники. И все они похоронены на Шуваловском кладбище. 27-го января этого года (2020 г.) я посетила это кладбище. К сожалению, могил там не осталось. Но я почувствовала, что они там: я молилась, я принесла им цветы…

Первым из семьи умер дедушка: 22 января 1942 года. За ним ушла прабабушка, бабушкина сестра и другие… И стало совсем плохо. У нас в семье дома была пальма. И бабушка стала варить щи и добавлять туда листья этой пальмы. Со временем пальма стала лысая. Мама в своих воспоминаниях, рассказывает, о том, что щи из этой пальмы были совсем невкусные. И даже на фоне всего этого недоедания – эти щи кушать совсем не хотелось. Бабушка ходила по окрестным полям, собирала крахмалики (это мелкая мороженая гнилая картошка, которая оставалась на полях). Крахмалики она выкладывала на сковородку, перемалывала. Таким образом, хоть что-то делала для своих детей.

Как рассказывала мама, бабушка была как волчица, которая везде бегала и добывала корм своим «волчатам». Но только поэтому они остались живы. Они – трое детей, в ужасную блокадную зиму 1941-1942 года.

Перед войной наша семья переселилась на Поклонную гору, в Озерки. Их полдома стояли как раз возле станции метро Озерки. Адрес был такой: Выборгское шоссе 16а. В общем-то, это была мечта многих семей с детьми иметь полдома где-то в пригороде, с небольшим приусадебным участком. И вот мои родственники тоже решили приобрести такой небольшой домик.

Моя мама вспоминала о жизни довоенной как о райской жизни. Потому что был дом на берегу Суздальского озера, были какие-то небольшие кусты…клубника, ягоды… и все были счастливы. И они мчались под гору к Суздальскому озеру купаться по песчаному косогору среди сосен. Вот такая была счастливая довоенная жизнь. Но… началась война. И они вот в этом доме. И этот дом спас их от голодной смерти. Потому что в доме постоянно трудами моей бабушки – Лазаревой Александры Александровны топилась плита, что-то постоянно варилось, было тепло, был кипяток и поэтому они остались живы. Моя абсолютно самоотверженная бабушка не дала своим троим детям умереть во время блокады.

Вопрос об эвакуации семьи Лазаревых стал ребром весной 1942 года. Когда пришла весна, стало гораздо легче, потому что собирали лебеду. Бабушка собирала мешки с лебедой. Она крутила их в мясорубке, делала из них котлеты. Но от этой лебеды глаза стали похожи на щёлки. Они все распухли. Тетя ходила на костылях, хотя ей было всего 14-15 лет. Совсем все стало плохо…

Надо еще сказать о том, что в семью бабушки к троим детям постоянно приходила врач-педиатр и моя бабушка в своих воспоминаниях писала, как она была ей благодарна, этому врачу. Она постоянно давала какие–то советы – как уберечь детей от голода и от неминуемой смерти. Бабушка сумела это сделать. И эвакуировались они 22 августа 1942 года по Ладоге на катере. Они приехали на другой берег Ладоги. Их посадили в эшелоны и тогда им дали очень много еды. Это была пшенная каша в котелках, на которой стояло очень большое количество растительного масла. «С палец» – как говорила бабушка. Как ее учила педиатр, моя бабушка сливала это растительное масло и не давала детям много есть. Все женщины в теплушке шикали на нее и говорили, что она не мать, а «ехидна». Что она не дает детям есть. А она и не давала. Потому что врач-педиатр ей сказала: «Насколько медленно вытекала жизнь из твоих детей, настолько медленно она должна и втекать обратно». То есть не давать им много есть сразу. Те, которые много и жадно ели, они остались там… По дороге жизни, точнее по дороге смерти…

Главным «летописцем» нашей семьи была моя мама – Мария Лукинична Лазарева. Она писала о нашей семье. Она создала наше фамильное семейное древо.



Фрагмент родословного древа семьи Лазаревых


Она переписывалась и добывала всякие материалы о нашей семье у наших родственников во всех городах: в Саранске, в Тамбове, в Кронштадте, и все ей присылали. И на основе этих записей и этих писем она составляла свои воспоминания. Потом написала свои воспоминания и моя бабушка. Они были очень интересные. А потом это переняла и я. Когда моей мамочки не стало, я все ее воспоминания перевела в электронный вид (перепечатала). Все мои родственники младшие – мои сыновья и т.д., они получили эти воспоминания, потому что я это все распечатала.

Я сейчас тоже веду летопись нашей семьи. Тоже записываю. Пишу о своей жизни, о жизни в условиях (например, перестройки). И вот вплоть до сегодняшнего дня я все это описываю. В том числе описываю свое детство, но не глазами, допустим, моей мамы, моей бабушки, а – своими, что я видела. И это уже как-то по–другому смотрится. Например, мои сыновья помнят не те, моменты, о которых я рассказываю на наших семейных праздниках.

Моя мама начала вести свои дневники в 1950-1951 годах. Конечно, во время войны она дневников не вела, потому что, видимо, была все-таки мала для этого. А вот в 1950-м году, с началом ее деятельности как топографа, она стала вести дневник и назвала его «Дневник топографа».



Дневник топографа и фото мамы


Это абсолютно уникальная вещь: когда она описывает, она ходит по нашей замечательной стране. Это послевоенные годы. Это Белоруссия, это Калининская область. И она пишет об этой земле, о нашей Родине, которая пережила только-только войну, начала «оправляться» после этой войны. И вот моя мама обо всем об этом пишет. Это абсолютно уникальный дневник, который я, конечно, тоже со временем переведу в электронный вид, снабжу фотографиями. И обязательно это будет летопись нашей семьи.

Кулёмина Татьяна Владимировна, 2020 г.



Воспоминания Ольги Николаевны Зотовой об отце Николае Николаевиче Мазовка



Мазовка Николай Николаевич, 1940 г.


Мой отец, Мазовка Николай Николаевич (27.11.1920 – 04.10.1991), родился в селе Дукора Минской области, в Белоруссии, в многодетной семье. У него было 4 сестры и 3 брата. С отличием окончил сельскую школу и поехал в Ленинград учиться на врача.



Аттестат об окончании школы, 1939 г.


Ему было 17 лет, когда поступил на 1 курс Ленинградского медицинского института. А в ноябре был призван в Красную Армию: участвовал в Финской компании 1939-1940 гг. в должности солдата-пулеметчика. Служил в Карелии. Отец рассказывал, как учили их прятаться в снегу и ходить в белых камуфляжах. Он хорошо бегал на лыжах и стрелял. И когда мы с сестрой были маленькими, он учил нас правильно ходить на лыжах вдоль берега Волги в городе Тверь (тогда г. Калинин), где мы жили.

После финской войны отец восстановился в институте (это была уже Военно-медицинская академия им. С.М. Кирова). Сколько же было в нем сил и желания учиться! 19-летний парень жил один, без семьи, в общежитии и стремился к цели – стать врачом! Отучился год и летом 1941 года обучение опять прервалось – началась Великая Отечественная война. С первых дней войны и до дня Победы отец воевал. Был санитарным инструктором стрелковой роты. Помогал выносить бойцов с поля боя и лечил людей.

Отец в начале войны защищал Ленинград. В его послужном списке упоминаются Красное село, Рыбацкое, Пушкин, Колпино, Невская Дубровка. 26 сентября 1942 года получил тяжелую контузию головы от разрыва мины, находился в эвакуационном госпитале № 2015 на улице Восстания, дом 8. Госпиталь был расположен в здании школы № 4 (сейчас гимназия № 209 Центрального района Санкт-Петербурга). В гимназии бережно хранят память о тех тяжелых днях: в музее истории гимназии, и в воспоминаниях ветеранов, и в проведении экскурсий для учащихся. Через месяц, как тяжелораненый, переправлен через Ладожское озеро в г. Грязовец Вологодской области на лечение.

В течении войны мой отец был ранен 3 раза. Помимо контузии, схватил 3 легких осколочных ранения в обе ноги в 1942, 1944, 1945 гг. Первое ранение – очень тяжелое, отец оглох, ему трудно было ходить. Но он помнит грохот и молоденького солдата, который после взрыва артиллерийского снаряда, вытащил его, раненого и контуженого с поля боя.

Воевал на Ленинградском, Западном и 3-м Белорусском фронтах. Участвовал в крупных боях под Ленинградом в 1942, под Оршей в 1943, под Витебском в 1944, в Восточной Пруссии в 1945.

Чтобы запомнить, оставить в памяти, отец составил хронологический список дат, названий частей и местностей, где он воевал. Назвал его «Мой путь».



Хронологический список «Мой путь» и адреса войны Н. Мазовка


Так, можно увидеть, что он несколько раз лежал в госпиталях для легкораненых (ГЛР под номерами 2631, 2668, 4421, 545 и др.), в сортировочных эвакуационных госпиталях (СЭГ № 290, 2386 и др.), служил в 173-й, 144-й стрелковой дивизии. Упоминаются в его документе Мытищи, Москва, Ржев, пишет про «мешок под Витебском», Смоленск, Каунас, Шауляй (Литва), Эйдкунен, Кибартай, Кеттенау, Пиллау (Восточная Пруссия). Сейчас эти населенные пункты расположены в Литве и Калининградской области России.

Отец награжден двумя медалями «За отвагу».



Медали «За отвагу»


В первой отмечено: «…наградить санинструктора санитарной роты старшину Мазовка Н.Н. В период с 1 по 8 января 1944 г. в боях за населенный пункт Николаевка Витебской области вынес с поля боя 42 тяжелораненых и обеспечил своевременную эвакуацию раненых с переднего края…»

Он награжден медалью «За боевые заслуги», 26.12.1944 г. «…за неоднократное участие в боях с немецкими захватчиками и проявленную им личную храбрость и отвагу…». В наградном листе написали: «Старшина м/службы Мазовка Николай Николаевич будучи сан. инструктором 95 гв. стрелкового полка 31 гв. ст. дивизии 3-го Белорусского фронта. Принимал активное участие против немецких захватчиков с 22 июня 1941 года по 13 января 1945 года и в бою под Невской Дубровкой на Ленинградском фронте получил легкое ранение. Множественное осколочное ранение правой ягодицы. 21 марта 1944 года в бою под городом Витебск получил легкое ранение левой голени. 13.01.1945 г. – осколочное пулевое ранение правой голени в бою под г. Шталлупенен, Восточная Пруссия. За участие на фронте Отечественной войны и полученное тяжелое ранение достоин награждения медали «За боевые заслуги».

Впоследствии так же награждён медалями «За победу над Германией», 1945 год, «За оборону Ленинграда», 1947 год.



Медаль «За оборону Ленинграда»


Демобилизован был отец по ранениям в ноябре 1945 года. В 1946 году, 26-летним студентом, опять приступил к учебе в 1 Ленинградском медицинском институте, закончил его с отличием в 1952 году по специальности врач-лечебник.



Учеба в институте, 1949 г.


Имеет 32 опубликованные научные работы по вопросам индивидуальной дозиметрии и защиты при работе с источниками ионизирующих излучений, энзимопаталогии и изменений периферической крови при лучевой терапии. Работал в Центральном НИИ рентгено-радиологического института МЗ СССР (г. Ленинград), Калининском государственном медицинском институте. Это направление в медицине только начиналось развиваться, и отец стоял у его истоков. Закончил аспирантуру. Был врачом-преподавателем.



Преподавание в Калининском государственном медицинском институте


Воспитал двух дочерей: Викторию и Ольгу.

Город Ленинград стал для него родным и близким. Здесь были друзья по учебе, родные места, места боев. Когда приезжали в Ленинград, всегда водил нас, дочерей, на Пискаревское кладбище. Говорил: «Здесь лежат наши ребята, с которыми мы были вместе». Всю жизнь бережно относился к хлебу. Говорил, что в доме всегда должен быть хлеб, хоть половина буханки. В 90-е годы тяжело воспринимал частое отсутствие хлеба дома.

Долгое время в Калинине мы жили в коммунальной квартире, в одной комнате. Поэтому помню, что отец часто во сне плакал, даже кричал ночами. После войны трудно восстанавливалась психика. Ему очень долго снились бои.

Ранения на теле отца навсегда оставили память о войне. Он был очень веселым человеком и любил жизнь и людей.

Зотова Ольга Николаевна, 2020 г.

Воспоминания Смирновой Веры Петровны (род. 1932 г.)

Мама моя, Ольга Васильевна Крюкова, в 1910 году родилась в предместье Петербурга, семья жила в районе Ржевской площади. Отец, Пётр Дмитриевич Дмитриев, 1902 г. рождения, выходец со Псковщины, был кадровым военным, перед войной служил на Ржевском полигоне. На Ржевке, в клубе, устраивались танцы, там они и познакомились, поженились в 1926 г. Родилось у них три дочери.


Пётр Дмитриевич и Ольга Васильевна Дмитриевы, 1946 г.


Война застала нашу семью в Териоках (до 1948 г. так назывался Зеленогорск), где служил отец. Над нами часто пролетали самолеты, но не бомбили. Предполагали, что это были финские летчики, которые не хотели разрушать еще недавно принадлежавшие им дома. Фронт приближался – уже с передовой прибегали лошади без всадников, вероятно, убитых. Мы боялись прихода финнов, про которых говорили, что они зверствуют на своих бывших территориях.

В августе, наконец, началась эвакуация. Отец остался, для семей военных был подан товарный состав, и наша 30-летняя мамочка с четырьмя детьми (младшей Лиле было 2 года, мне 9 лет, Вале – 12, и была с нами племянница Лида, маму которой эвакуировали вместе с заводом) и престарелой бабушкой отправились в Горьковскую область. По дороге, не помню где, поезд бомбили. Машинист стал подавать тревожные гудки, которые мне запомнились на всю жизнь, настолько они были страшными и пронзительными. Вдоль вагонов пробежал человек с криком: «Все из вагонов в лес!» Мама сказала: «Будь, что будет – нам до леса не добежать…» И мы остались в вагоне. Бабушка все время молилась. Слава Богу, нас не разбомбили, и мы благополучно приехали на станцию Шахунья.

На подводах нас привезли в деревню Ерши. Колхозники встретили недружелюбно, не хотели пускать в свои дома. Председатель колхоза бегал по избам и ругался. Помню, шел дождь, и мы долго ждали. Наконец, нас расселили. Все-таки русский человек – самый хороший человек на свете – он жалостлив и сердоболен. Мы нашли у своих хозяев и приют, и понимание.

Я и две мои сестры должны были пойти в школу, но скоро наступили холода, не хватало валенок, и мы ходили в школу по очереди. И хоть мы много пропускали уроков – на второй год никого не оставили.

В колхозе мы помогали в уборке урожая, копали картошку и собирали лен. Чтобы как-то себя поддержать – выменивали на хлеб свои вещи.

В одну из зим случилась беда – мама и бабушка заболели сыпным тифом. Их увезли в районную больницу. Мама выжила, бабушка умерла. Перед смертью она молилась и просила у Бога не забирать у детей мать. И Бог ее услышал!

В 1941 году отца тяжело ранило. Его долго лечили, после госпиталя отправили на службу в Ташкент. Оттуда, в 1944 году, он и разыскал нас. Мы все поехали к нему. Ехали очень долго, вагоны были переполнены, кругом грязь, духота. Как-то раз я отвернула рукав платья и увидела цепочку из вшей. Ужас, никогда этого не забуду!

В Ташкенте нас вывозили на поля собирать хлопок, а узбеки в больших чанах делали нам плов, очень вкусный! Потом у меня заболела нога, и я совсем не смогла на нее наступать. Оказалось – туберкулез костей. Меня отправили в санаторий. Почему-то несколько дней я с другими ребятами лежала на улице (наверно, не было мест в палатах), а вокруг росли грецкие орехи. После лечения я долго ходила на костылях в школу и меня никогда не вызывали отвечать к доске, что мне очень нравилось.

После Ташкента отца назначили командиром батальона по охране железных дорог в город Коканд, а затем перевели на станцию Урсатьевская, где мы и встретили Победу. Отца демобилизовали в 1947 году, и мы поехали в Ленинград. Еще помню, как меня перед отъездом вызвал директор школы и с восхищением говорил о нашем городе. Действительно, Ленинград того стоит!



Ольга Васильевна с дочками (Вера, Лиля, Валя) в Ленинграде, 1950 г.


В 2020 году я получила общественную награду – медаль «Дети войны». На ней изображена девочка со снопом и мальчик у станка. Очень верно – так все и было! Все работали, не ленились, и дай Бог, чтобы нашим потомкам не пришлось испытать ничего подобного.

Смирнова Вера Петровна, 2020 г.


Фрагмент книги воспоминаний Евсеевой Веры Андреевны

<…>

Мое благополучное возвращение с "того света" после довоенной скарлатины можно назвать началом моей второй по счету жизни, в которую вошли и первая, самая страшная голодная зима ленинградской блокады, и эвакуация на Большую землю по Дороге жизни, когда лед Ладоги проседал под колесами машин, везших нас, и они ехали по втулку в воде, и смерть моего старшего брата в эвакуационном "телячьем" вагоне у нас с Ксаной на глазах.

Наверное, это была самая страшная из моих жизней, хотя она была, пожалуй, самой короткой.

Что я помню из этого времени? Помню вечера с коптилкой, когда мы ждали папу с работы – он приносил из рабочей столовой "поскребышки" (это когда перед мытьем котлов выскребывали со дна пригоревшую еду, если она не была жидкой). Получал он это по справке от администрации, так как у него была большая семья. Парадная у нас была на пружине, поэтому дверь не хлопала. Но нам казалось, что за папой она хлопала как-то особо, и мы тогда начинали считать вслух ступени, по которым он поднимался на 4 этаж, соревновались в угадывании точного момента, когда раздастся стук в дверь (электричества уже не было).

В блокадном Ленинграде шла обязательная эвакуация семей с детьми. Днем 13 марта нам сообщили об этом, вычеркнув из списков умершего накануне папу. Уже в 6 часов утра за нами должна прийти машина. На сборы вечер и ночь.

…От голода кружится голова, двигаться нет сил: слабость. В комнате ледник – все что можно было сжечь, давно сожжено. Кажется, что прозяб насквозь и никакой надежды согреться. У Толи кровавый голодный понос: он еле поднимается с кровати, я – пятилетняя, пошла отоваривать продовольственные карточки, а точнее, стоять в очереди, чтобы получить последний паек на завтра, на дорогу – 125 грамм на человека, то есть 625 грамм по пяти иждивенческим карточкам. Ксана, старшая сестра, храбрится, пытается помогать маме собраться. Я тоже кручусь под ногами, раздражая вопросами – от меня толку мало. Еще ничто не собрано. А в 6 утра будет машина – последняя надежда на жизнь.

Первое, что мама с Толей пытались упаковать, обмотав мягким, были две зингеровские швейные машинки. Одна бабушкина, другая – мамина, новенькая. Это они потом в Пятигорске спасут нас, когда мама будет шить лифчики на продажу на толкучке. А 14 марта 1942 года рано утром Толя будет сталкивать их с лестничных площадок ногами и они будут кувырком лететь со ступенек по пролетам парадной, а за ними обессиленный Толя также спустит с 4 этажа чемоданы и мешки. В чемодан мама положила одежду, в мешки, теплые вещи и одеяло. Ксана зашивала мешки. Но главная для мамы была большая корзина с кастрюлями, миской и сковородкой, потому, что для источенного голодом сознания главным была еда, только одна мечта – сварить детям еду там, где будет из чего варить.

А вот о заветном ящике в буфете, где в коробке лежали все документы – папина трудовая книжка, пачки облигаций, на которые рассчитывали, как на обещанное НЗ после войны, и все семейные фотографии, а вне важной коробки еще и мамин золотой кулон, пара сережек и одно золотое колечко, да таинственный, всеми любимый пакет в бумажной обертке, – об этом ящике в буфете забыли начисто, вынимая посуду из нижнего отсека буфета.

Сколько раз мы будем потом в эвакуации, в будущие далеко нерадостные дни, вспоминать про эту нашу забывчивость, сколько раз и мама, и Валя услышат в учреждениях отказное "нет", потому что не смогут представить ни одного требуемого документа. До последнего дня своей жизни мама останется без пенсии за погибшего кормильца. Так как все бумажное содержимое той коробки с документами (кроме облигаций, конечно), просто вытряхнут на помойку или сожгут в буржуйке те, кто поселится позже в нашей квартире. А дубли нужных документов по месту работы папы сгорят во время бомбежки того здания. И никогда мы больше не сможем увидеть, как выглядела мама в молодости, как хорошо смотрелись вместе папа и мама на свадебной фотографии. Или какими были Толя и Валя в школе и выпускном классе. Все фотографии пропали. Чудом уцелел только папин портрет в молодости, папин пропуск на работу и толин студенческий билет с маленькой фотографией. Эти три вещи сохранила для нас соседка, видно они выпали, когда выносили мусор после нашего отъезда из квартиры, а она их подобрала, веря, что мы вернемся после эвакуации.

Утром нас погрузили в грузовую крытую полуторку. Я сидела в кабине на коленях у мамы. Еще едва светало. Когда машина поворачивала к Загородному, я оглянулась на дом и почему-то четко назвала дату: "Сегодня 14 марта. До свидания, дом!" Впереди нас ждал путь на большую землю. И самый страшный и опасный его отрезок – переезд на другой берег Ладоги. Было темно, даже скорее серо-темно, потому, что я видела людей, набившихся с нами в открытый кузов старенькой машины с квадратной деревянной кабиной. Весь пол кузова был завален вещами пассажиров. Женщины пытались пристроить детей на тюках и чемоданах, между вещами, взрослые ехали, скорчившись, держась за борта. Было очень холодно, ледяной ветер резал лицо, выбивая из глаз слезы, мокрые щеки тут же лубенели.

Мы уже были недалеко от другого берега. Низкое, затянутое клочьями туч небо вдруг начали прорезать тугие лучи прожекторов. Когда луч скользил по машине, все пытались спрятаться от него, втягивали головы в плечи: все знали, если шарят прожектора, быть воздушному налету.

Впереди глухо ухнуло. Машина остановилась. Шофер открыл дверцу и, стоя на ступеньке, заглянул через борт в кузов: "Вылезайте!" – скомандовал он, перекидывая ногу через переднюю стенку борта. "Дальше пешком!"

Помогая друг другу, люди спрыгивали в снежную кашу. Шофер начал разгружать машину. Он поднимал в воздух узлы и чемоданы и кричал столпившимся внизу женщинам: "Чьё? Чей чемодан?". Люди испуганно смотрели слезившимися от ветра глазами и не узнавали своих вещей. Если вопрос оставался без ответа, водитель отбрасывал тюк в сторону и поднимал следующий.

Из своих вещей мы узнали только две швейные машинки и два тюка.

– А мы? – выдохнула толпа.

– Дальше пешком. Дойдете. Ну не могу я дальше ехать: и вас погублю, и машину! Только держитесь правее, подальше от пробоины, – он захлопнул дверцу и нажал на газ.

Все огляделись. Метрах в 20 от нас, почти у берега, стояли люди спиной к земле, а между нами и ними во льду светилась дыра, светилась, потому, что свет из нее уползал вниз под лед.

– Мама, а почему свет? Почему свет подо льдом?

–Так это фары, их еще не залило, – вместо матери сказал какой-то дедушка хрипло.

Причитая и охая, люди стали разбирать свои вещи, о куче бесхозных вещей никто так и не вспомнил, она так и осталась чернеть на снегу. Шли медленно, молча, по колено в снегу, и, вспоминая совет нашего шофера, старались держаться правее, подальше от страшного места.

Мы выбрались.

На берегу, на заново проложенной временной ветке, людей ждали несколько нормальных вагончиков. Нас погрузили, застывших, полуобледеневших, с мокрыми до колен и выше ногами. Толя набрал снежного крошева в высокие валенки. Откуда-то (потом я узнала, что это называется "эвакопункт", там для подъезжающих с Ладоги готовили горячую еду и кипяток) принесли кашу горячую-горячую и кипяток в большой кружке. Кашу разделили на всех, ели, прикрыв глаза, и не верили, что едим, пили обжигающий кипяток.

…Мы проснулись от шума. Поезд стоял на какой-то станции. Дверь откатила: из нее ужасно дуло. Все "население" вагона стояло у того места, где спал Толя. Он не спал – он был мертв.

…

Состав дернуло, лязгнули буфера, снова застучали на стыках колеса… Нас увозили в будущее. Наш Толя остался один, на грязном снегу железнодорожной станции Бабаево. Название станции я узнала уже намного позже, через пять лет после войны.

Всю свою жизнь я ношу в себе тяжкое воспоминание о том страшном дне 17 марта 1942 года. Могли ли мы что-то изменить тогда? Мы – трое девочек и почти потерявшая от горя и голода рассудок женщина.

…Всё. Конечная станция Пятигорск. Дверь откатили. Мы, опираясь на протянутые руки встречавших, неловко (ноги плохо держали) спрыгивали на землю и сразу зажмуривались от яркого солнца, вмиг ослеплявшего нас после полумрака вагона.

«Ленинградские», – раздавалось вокруг, а потом сочувственные вздохи и сокрушенное покачивание головой.


<…>

До 1947 года мы жили на многонациональном Кавказе среди армян, грузин, азербайджанцев, казаков, аварцев, ингушей, греков и русских. И все они были для нас добрыми соседями, готовыми поделиться с нами последним. Мы тоже помогали им и советами и делами, и делали это доброжелательно и радушно, как умели это делать ленинградцы. Мы считались с местными обычаями, уважали и их традиции. Наверное, и они учились чему-то у нас.

Вероятно, через своё уважение к нам эвакуированным ленинградцам они выражали своё и уважение к нашему Великому городу, и восхищение стойкостью и мужеством его жителей. Я думаю, что подспудно мы понимали это, и все эти годы никто не слышал от нас ни нытья, ни жалоб на жизнь и трудности в непривычной для нас обстановке. Мы держали ленинградскую марку.

В начале мая в первый день приезда в овцеводческий совхоз № 17 мы увидели далеко отстоящие друг от друга домики с палисадниками, а за ними длинные саманные строения – совхозные кошары – помещение для овец. А вокруг, насколько хватал глаз, ровная зелёная в мае степь под палящим солнцем. И там, в совхозе, как и в Пятигорске, нас окружили теплом и заботой. Нам выделили пустовавшую хатку на окраине поселка с печкой-плитой. Маму поставили заведующей вновь открывшегося детского сада, старшую сестру – помощницей воспитателя, а меня воспитанницей. Валю назначили землемером с зарплатой. А в свободные дни она получила рабочий наряд на подобную работу на совхозную пасеку. Вот там зарплату давали мёдом! Естественно, мы не успевали съедать её медовую зарплату и сливали остатки в глиняный горшок, стоящий у плиты. Иногда в запарке на кошаре и Валю приглашали помогать стричь овец. Вряд ли кто поверит сегодня, что нам выписывали по целому барану за день, предварительно научив, как разделывают туши. Можно себе представить как все это: жгучее солнце и степной воздух, – воспринимались нашими измученными голодом телами. От маминых цинготных язв остались только круглые темные пятна. Мы сестрами пошли в рост, но больше всех расцвела Валя: она превратилась в красавицу с загорелым лицом, яркими синими глазами и волной волос, крупными волнами сбегавших ей на загорелые плечи.

Лето подходило к концу, но всё ещё было жарко.

– Смотри, Валя, что это? – спросила я, оглядываюсь степную даль.

– Где?

– Да вон там, далеко,– я ткнула пальцем в степной горизонт.– Это что, облака так низко? Да нет же, посмотри, Валя!

Это пыль почему-то катится по степи, почти до неба достаёт! А впереди неё бегут чёрные точки.

Сестра сощурила глаза, вглядываясь в направлении, куда указывала моя рука. За окном мы услышали сначала тихий рокочущий гул. Теперь он нарастал, приближаясь.

– Валька, смотри, это танки! только какие-то странные, тупорылые и серые.

– Немцы! – крикнула Валя, рванув к нашему окну. – Мама, мама! Немецкие танки! Уже близко!

Мама и Валя заметались по комнате, не знаю, за что хвататься.

Вдруг мама замерла, измерив Валю взглядом с ног до головы, резко наклонилась и дернула вверх за кольцо крышку погреба.

– Быстро вниз, Валентина!

– Сидеть! – крикнула мама тонким, совершенно не свойственным ей голосом, – Сидеть и не шевелиться! Захочешь пить, там компот в бидоне стынет.

А через час-полтора по ступенькам нашего крыльца тяжело застучали армейские шнурованные ботинки, и дверь в комнату распахнулась. На пороге стояли два немецких солдата. Оба не высокие, но крепкие, один с белесыми волосами и бровями, другой рыжий. У рыжего пилотка съехала на затылок, рукава засучены до локтей.

– Матка, курка, яйка! – зычно скомандовал белесый, подступая к маме.

Она шагнула ему навстречу, ставь посреди половика, и, сделав удивлённое лицо, развела руки ладонями вверх, и прижав локти к бокам, как бы говоря этим жестом: "Ну вот, видишь, нету, пусто", – и свой жест подкрепила словами:

– Какие яйца у нас, кур-то нет, не держим. Вон посмотрите сами в сарае! – она кивнула на дверь.

Рыжий тем временем бочком продвигался к печному заколабку, задернутому цветной занавеской. Он протянул к глиняному горшку с мёдом руки, схватил его, но поднять не смог, только потащил его ближе к краю, чтобы взглянуть внутрь, а потом быстро сунул палец в то, что увидел в почти полном горшке. Посмотрел на палец, лизнул: "Мооод!" – и тщательно облизал палец.

На юге быстро темнеет. За наглухо закрытым теперь окном сгустилась чернота южной ночи.

Валя всё ещё сидела в подвале. Мне было её жалко: я бы не выдержала столько в темноте – мало ли кто там под полом. Мама тоже не спала: она сидела за столом, уронив голову на руки. Вдруг снаружи мы услышали шорох. Все напряглись. И тут кто-то стал тихонько постукивать в окно.


Мама подошла, шепотом спросила: – Кто тут?

– Откройте окно,-велел мальчишеский голос.

Наверное, если бы за окном был взрослый, мама побоялась бы открыть. Это оказался сын директора совхоза. Мальчик был невысокого роста, и мама прилегла на подоконник к нему, а он почти припав к земле, взволнованно зашептал:

– Батя приказал вам собираться. Он услышал, как два офицера, два немца говорили между собой, что утром семьи коммунистов и ленинградских будут вешать. Батя немецкий ещё со школы помнит, потому и понял. Он говорит, уходить надо скорее, прямо сейчас. Много не берите, только самое нужное. В деревне патрули, еле пробрался к вам огородами. Батя сказал, идите полем до развилки, потом направо и прямо. Недалеко это. Мы там будем вас ждать. Только скажите детям, чтобы молчали всю дорогу! – и он, присев на корточки, шмыгнул в поле и исчез в темноте.

Мама даже спасибо не успела ему сказать.

Представляете, как мы спешили, собираясь. Чтобы не нести ничего, побольше надели на себя и взяли только те две злополучные зингеровские машинки. Семья директора и ещё несколько активистов совхоза ждали нас недалеко от развилки.

Мама, запинаясь от волнения, попыталась благодарить директора за предупреждение: он ведь сыном рисковал, посылая его ночью. Тот не стал её слушать.

– Да будет тебе! Ну, пошли что-ли… – остановил он её, почему-то перейдя на казачий говор.

Мы шли всю ночь, на всякий случай обойдя соседнюю станицу, хотя знали что немцев там ещё нет.

Только через несколько дней мы добрались до Пятигорска.


<…>

…1947 год. Я возвратилась из эвакуации в родной город. Осенью начались Ленинградские школьные будни. Меня определили в 5 «А» класс 312 средней школы на Малодетскосельском проспекте д. 23. Это была та же школа, в которой до войны учились и Толя, и Валя, и Ксана (брат и сестры), только теперь обучение было раздельное, 312 школа после войны стала «девчачьей».

Порядки в Ленинградской школе были гораздо строже, чем в Пятигорской, где я училась в эвакуации, и мои новые учителя резко отличались от прежних по тому, как они держались, как давали уроки, и по вежливому обращению к нам: в старших классах нас называли на «Вы» и никогда не кричали на нас. Я тогда, конечно, специально не задумывалась над этим, но чувствовала, что было в них что-то, заставлявшее нас всех и меня, в частности, видеть самих себя как бы со стороны, что сама атмосфера школы, вроде, шлифует тебя, и тебе не столько хочется, сколько приходится, если уж не быть лучше, то хотя бы казаться себе таким в этом окружении. Я с благодарностью и теплотой вспоминаю своих учителей 312 школы, я до сих пор помню их лица, манеру одеваться, особенности речи каждого из них, их излюбленные выражения.

Тетради и учебники, даже в те, полунищие послевоенные годы, нам выдавали в школе бесплатно. Новых учебников, правда, было мало, в основном подержанные, так как потом их передавали «по наследству» в те классы, что шли за нами. И, не дай Бог, разрисовать страницу, не обернуть учебник или тетради, которые, кстати, тоже тогда выдавались бесплатно.

По возрастному составу классы были разношерстные: многие дети вообще или почти не учились в войну, смотря, где они жили: в эвакуации, в глухой сибирской деревне у родственников, на оккупированной территории или в блокадном Ленинграде. Помню, была у нас в классе такая девушка, Дина Казакова, ей было уже, наверное, лет 15, совсем взрослая по сравнению с нами, с тяжелым узлом волос на затылке, с высоким бюстом. Многие тогда уходили из школы после семилетки (как и моя подружка Нина Сихиди) в техникумы и профтехучилища, чтобы скорей получить профессию и начать зарабатывать: в те годы дети взрослели рано, иждивенчество на шее семьи было не в моде. Остальные девочки в классе отличались по возрасту друг от друга на 1-2-3 года.

Была у нас в классе и своя «элита» – ухоженные гонористые девочки в дорогих шерстяных форменных платьях с кружевными воротничками и манжетами и в элегантных, красивого кроя черных передниках (а по праздникам в шелковых белых), с добротными портфелями со щелкающими блестящими замочками на кармашках (для остальных-то девочек особым шиком были полевые военные сумки, доставшиеся им от отцов и братьев, которым повезло вернуться живыми с войны).

Классные патриции держались особняком. А нас-то они, наверно, считали плебеями: уж больно на их фоне выделялись наши чиненные на локтях штапельные мнущиеся платьишки, штопанные чулки, старенькое застиранное бельишко, попадавшее на обозрение классной публике, когда мы переодевались на физкультуру, стоптанная обувь, наши пальто, перелицованные из взрослых ношеных вещей. Но, насколько я помню, мы особо и не завидовали им: они казались нам скучными, в учебе особых вершин не достигали, от классных дел сторонились, а мы не стеснялись своей бедности, потому что, наверное, понимали, что по сравнению с военными годами стали жить лучше и радовались каждой новой даже перешитой вещи.

Как я училась все эти шесть ленинградских лет? По-разному. Особенно трудно было, пожалуй, первые два года. Я привыкала.

Привыкала к новому коллективу учителей и учеников, к самой школе с её новыми для меня духом и стилем. Далеко не всё получалось, как хотелось бы. Сначала очень трудно было с английским. В Ленинграде иностранный язык тогда мы начинали учить с третьего класса, а в Пятигорске только с пятого. Так что, придя в пятый класс, я не знала даже английского алфавита. Помогла Валя, старшая сестра, дав самые азы. Она просто стала говорить дома со мной на английском, время от времени поясняя, как и почему, по каким законом английской грамматики, надо строить предложение так, а не иначе. Её старания не прошли даром, скоро мы с ней уже использовали английский в личных целях, конечно, на самом примитивном пока уровне. Если возникала ссора или неприятный разговор, мы переключались на английский, чтобы не нервировать маму.

Были у меня и субъективные сложности. Война с бомбежками и страшный переезд через Ладогу не прошли даром – я стала заикаться. И сильно. Спотыкалась я на согласных, особенно глухих, когда с них начиналось слова. К тому же я картавила, не выговаривая "л" и "р". Особенно сильно все эти дефекты вылезали у меня, когда я волновалась. А потому ответы у доски в классе были для меня пыткой.

Как я стеснялась тогда говорить при всех! Год от года, по мере привыкания к классу моё заикание становилось всё меньше и меньше, а в особенно трудных местах текста я пыталась поговорить сложную для меня фразу "с разбега". Поэтому впоследствии выработался у меня стиль быстрой речи, что не было хорошо. Все свои звуки я поставила на место уже только на первом курсе института, когда тщательно отрабатывала английскую фонетику в лингафонном кабинете.

А что больше всего волновало меня в средних классах, так это невозможность нормально готовить домашнее задание дома. Нет, дело было не в лени, да и телевизоров в то время не было. Просто для этого процесса мне нужна была соответствующая обстановка, а её не было. Приткнуться было нигде: 9-метровая комната, теснота, все ходят, переговариваются, натыкаясь друг на друга. Пока поела, помыла посуду, уже темнеет. Приходит с работы из школы Валя, делится с мамой новостями прошедшего дня, потом раскладывает на столе тетради для проверки – она работала учительницей – садится готовиться к урокам на завтра. Мама ложиться спать после ужина на диван, Валя ещё занята планами, тетрадями. Я пробираюсь с книгами и тетрадями на кухню. Боюсь что-нибудь забыть – в темноте потом будет не найти, да и входить в комнату потом сестра запрещает, пока они с мамой не уснут.

На кухне у нашей стены стоит маленький стол. Ставлю на него лампу с зеленым абажуром, раскрывая на закладке учебник, читаю. Взгляд скользит по строчкам, не охватывает содержание, потому что соседка Нина Васильевна Гусева, как всегда в это время, уже здесь. Подвязав почему-то не фартук, а махровое длинное полотенце вокруг живота, священнодействует над своими кастрюлями и сковородками. Дело вовсе не в запахах, волнующих мой полупустой желудок, а в том что свое кулинарное творчество она совмещается вокалом. Пела она всегда над плитой громко. Но не делать же замечания взрослому человеку, занятому на кухне тем, чем на ней положено заниматься – готовить, а не делать уроки! Делать письменные задания под вокал у меня получалось совсем неплохо, но вот устные! Встаю, беру учебник и иду в туалет. Сажусь на стульчак и начинаю читать, щурясь на строчке при свете тусклой лампочки под самым потолком. Даже пересказать вслух получается. А вот став постарше я нашла выход.

Прибежав из школы, наскоро поев и быстро крутанув назначенные мне Валей домашние дела, я собирала тетради, необходимые для завтрашних уроков, и взяв ученический билет, спешила в Публичку – так мы ласково называли публичную библиотеку – красивое старинное здание с белыми колоннами, поддерживающими портик многоступенчатого крыльца. Тяжёлые двери с латунными ручками открывали для меня мир покоя и удовольствия. На втором этаже я заполняла требования не только на учебники, но и на журналы вроде "Вокруг света" и "Юность", другую периодику.

Стараясь ступать неслышно в тишине огромного зала по дорожке прохода между рядами столов к своему месту, аккуратно отодвигала тяжёлый стул, садилась, нажимала кнопку на основании персональной настольной лампы. На мои тетради и книги сразу падает уютный круг света. С удовольствием я приступала к работе.

Закрыв последний учебник с чувством выполненного долга и сложив тетради, я погружалась в удовольствие непрограммного чтения и отрывалась от него только услышав басовитый звонок, возвещавший, что библиотека закрывалась.

Я до сих пор помню, как я с лёгким чувством сбегала вниз по широким ступеням на набережную, перебегала на углу у дворца Белосельских-Белозерских. Через искрящийся огнями Невский спокойно переходила к чугунной ограде Фонтанки: я любила смотреть на её ночные масляные чёрные воды. Течения её в темноте не было видно, но зато во всю длину её, насколько хватало взгляда, в реке купались с противоположного берега старинные особняки с ярко светящимися окнами, и отражались горящие там же на набережной шары фонарей, тихо колыхаясь на чёрный водной глади.

Иногда я вспоминаю те счастливые ночные прогулки из Публички домой до Техноложки, и мне кажется, будто я вновь ощущаю, как свежий Балтийский ветер треплет мне волосы на затылке, и вновь слышу, как Фонтанка лениво лижет гранит спусков, а на сердце уютно от чудного вечера, от ощущения бодрости движения засидевшегося тела и от звука моих быстрых шагов по плитам набережной. Фонтанку зимой я не любила и часто возвращалась на троллейбусе: зимой река становилось грязно-серой и разрисованный пунктирами шагов следов от спуска к спуску, и почти до середины замусоренной бутылками, банками, камнями, брошенными досужей рукой с набережной.


<…>

Ностальгия

Ну почему нам помнятся светло

Послевоенные тревоги и невзгоды?

Всё просто: ВСЕМ нам было нелегко

Плечом к плечу шагать сквозь эти годы.

Тот мир для нас ПО СУТИ был живой,

После войны нам было чем гордится:

Собой, победой и своей страной,

У нас другие были души, лица.

Тогда страну умели понимать:

За трудности ни зла, ни укоризны.

Сниженье цен, квартиру могли дать –

Так это ж в благодарность от Отчизны.

Мы радость малую умели привечать:

Делить с друзьями редкие досуги,

С волненьем дни до праздников считать

И напрочь забывать свои недуги.

Так хочется вернуть тот мир живой,

Чтоб вместо масок снова были лица,

Чтоб верить вновь друг другу всей душой,

Чтоб мир не бредил ядерной войной,

Чтоб каждый мог своей страной гордиться.

Воспоминания Журавлева Михаила Матвеевича


Предисловие

Мой дедушка, Михаил Матвеевич Журавлёв, работал над этой рукописью в конце 80х – начале 90х годов прошлого столетия. В те годы, когда интернет был ещё не доступен, сложно было найти информацию о тех событиях, участником которых ему довелось быть. Поэтому, его записи основываются на собственных воспоминаниях. Ведь, как известно, фронтовикам дневники вести не разрешали.

Прибыв в составе своей дивизии из Забайкалья в сентябре 1941 года на фронт, он провоевал почти до окончания Великой Отечественной войны. Его тяжело ранило под Кёнигсбергом, но он остался жив, несмотря на многочисленные осколки разорвавшейся немецкой мины. Ему, можно сказать, повезло. Его двум братьям, Алексею и Иннокентию – нет. Они с той войны не вернулись.

Куликов Сергей Александрович, 2020 г.

(Мои) Воспоминания

Я прожил жизнь честно.

Я родился в далёком Забайкальском селе Тахтор Акшинского района Читинской области. В прошлом это был Восточно-Сибирский край. В тридцатых годах край разделился на Иркутскую, Читинскую области и Бурятскую АССР.

Село небольшое, со всех сторон окружено лесом, и лишь с одной стороны гора. Недалеко протекает маленькая речушка Учерка. Воды в ней мало, и купаться в ней можно было только тогда, когда пойдут дожди. Поэтому не каждый из жителей умел плавать.

Село находится в 20 км от границы с Монголией и в 29 км от районного центра – Акши.




До коллективизации здесь было около двухсот дворов. Естественно, все те, кто не согласен был с Советской властью, бежали в Монголию, а оттуда – в Манчжурию.

Бежал и хозяин моего отчима Батурин, с которым мой отчим, проходя службу в армии в период Великой Отечественной войны на территории Монголии, случайно встретился. И, к удивлению, он узнал моего отчима, Матвея Осиповича, по голосу. В 1915-1920 годах отчим работал у Батурина пастухом скота.

Это произошло при следующих обстоятельствах: направляясь с донесением с базы аэродромного обслуживания в штаб воинской части, он попал в сильную метель, в результате чего он заблудился. Блуждая, он неожиданно услышал лай собак. Идя на этот лай, он услышал оклик и крикнул: «Кто здесь есть!? Помогите, я заблудился!»

Собаки неожиданно перестали лаять. Хозяин собак присмотрелся и спросил: “Ты не Матвей Журавлёв? “Я.” – ответил он. Подойдя к юрте, отчим узнал своего бывшего хозяина. После короткого разговора он дал моему отчиму коня и сопровождающего и рассказал, каким путём добраться до штаба.

Моя мать Ефросинья Дмитриевна, урожденная Утюжникова, рано овдовела. Мой родной отец Даниила Иванович Журавлев умер от воспаления легких, когда мне был всего годик. У моей мамы на руках остались мой старший брат Алексей, который родился в1919 году и я, родившийся в 1921 году. Время было тревожное – шла гражданская война. В Забайкалье свирепствовали банды, в частности атамана Семенова. На плечи моей мамы легло все хозяйство: дом с усадьбой, лошадь, корова, с десяток овец, свинья. Кроме того, на территории нашей усадьбы находилась и коллективная с односельчанами мельница. От нас малышей помощи не было. Вот и вступила во второй брак с односельчанином наша мама. Его фамилия была тоже Журавлев, а звали его Матвей Осипович. Он усыновил меня и брата Лешу, поэтому меня величают Михаил Матвеевич, а не Данилович. Позднее в нашей семье родились брат Иннокентий в 1925 году, потом сестренки Евгения – в 1928 году, Мария – в 1931 году, Галина – в 1934 году и самая младшая Ирина, умершая в младенчестве.

Детство. Тохтор и Акша.







Отец Даниила Иванович

С моим младшим братом Иннокентием





Акша (в прошлом это был старинный город, управляемый атаманом) расположена в живописной местности, украшением которой является река Онон, горы Крестовка, Утёс и Кургатайский хребет. Кругом разнообразный лес (сосна, лиственница, берёза, осина, тополь) и множество кустарников.




Большим украшением для Акши являются черёмуха, боярышник, дикая яблоня. Но самое лучшее украшение для Акши и окрестных сёл, особенно весной – во время цветения, – это багульник. Разнообразие его цветов превращает все горы в сплошной цветовой ковёр. Редко кто не сходит в лес, чтобы сделать букет из багульника и веточек лиственницы, что создаёт прекрасный аромат воздуха в квартирах.

В пяти километрах от Акши в пади «Думна» находится источник с минеральной водой, куда в летнее время устремляются многие, чтобы полакомиться этой водой.

От реки Онон отходит протока, образуя остров с разнообразием растительности, кустарников. Особенно много здесь черёмухи, дикой яблони и боярышника. Протока стала местом купания. Особенно здесь многолюдно в дни жарких летних месяцев.

В окрестностях Акши и других сёл разнообразие ягод: земляника, смородина, брусника, голубика, маховка. Множество грибов: рыжики, грузди, маслята, обабок (подберёзовик), сыроежка и другие. В Ононе большое разнообразие рыбы. Самыми ценными видами являются таймень, линок, конь, краснопёр, чебак. В озёрах и курьях – щука, карась, карп, сом, налим. В реках много мелкой рыбёшки: пескарь, гальян. Редко какой мальчишка не бегает на берег реки и протоки с удочкой.

В лесах водится дичь: глухарь, тетерев, рябчик и множество лесных мелких птичек. А также водятся утки, гуси и журавли. Леса богаты и дикими животными: лоси (сохатые), изюбр (марал), дикие козы, кабарга, заяц. Звери: медведь, росомаха, волк, рысь, лиса и другие звери.

Наша семья переехала из Тохтора в районный центр Акшу. В Акше прошло моё детство и юность. Здесь я учился, затем немного работал вплоть до ухода в армию в октябре 1940 году по призыву.

По переезду из Тохтора в Акшу, а это было в середине учебного года, я попал в сельскую начальную школу в третий класс. В то время в Акше было три начальных: образцовая, сельская и батуринская, а также школа крестьянской молодёжи с семиклассным обучением, в 1938 году она стала средней.

В Акше в это время заведующим сельской начальной школы стал бывший заведующий Тохторской начальной школы А.В. Щеглов. Он одновременно вёл уроки третьего и четвёртого классов. Так что с моим старшим братом Алёшей мы сидели в одном помещении, но в разных классах. Он в четвёртом классе, а я – в третьем.

В период с 1938 по 1941 гг. я стал полным значкистом. На моей груди были значки ГТО, ПВХО, ГСО и Ворошиловский стрелок. Так в этот период я подготовил себя к службе в армии. В этом есть заслуга военкома школы Андрианова.

Учась в Акшинской средней школе, я был избран секретарём ученической комсомольской организации. У секретаря комсомольской организации школы обязанностей много. Надо не только мобилизовать на учёбу, но и на общественную работу, следить за дисциплиной. Получалось неплохо. Директор школы П.Г. Прохин на нас всегда не только опирался, но и надеялся, всегда поддерживал нашу инициативу.

Проводили собрания, организовывали воскресники, выступали в художественной самодеятельности. Почти каждый комсомолец имел поручение по общественной работе.

В школе был создан неплохой драмкружок. Ставили спектакли: «Свадьба», «Ревизор», «Недоросль» и другие. Выезжали со спектаклями в сёла района. Особенной популярностью исполнения комических ролей пользовался мой младший брат Иннокентий. Последнему, как и моему старшему брату, Алексею, не довелось вернуться с фронта. Оба пропали без вести. Старший в 1941 г., а младший в 1944 г.




Алексей

Армия




Но вот приходит время, пора расставаться с юношеством. Пора призыва в армию. В феврале 1941 г. большая группа нас, учащихся 9-10-х классов проходила призывную комиссию. Из числа определённых для службы в артиллерии оказался и я. В октябре 1941 г. я уже в г. Ворошилове-Уссурийске стал красноармейцем 19-го лёгкого артиллерийского полка 26-й стрелковой дивизии 1-й отд. Дальневосточной Краснознамённой армии. Сначала карантин, а потом распределили по батареям.

Помню, из карантина нас стали распределять, и вызывали по алфавиту. Вызывают меня и ещё одного по фамилии Журавлёв, которого я не знал. Вскоре называют фамилию Коробов. Он, становясь в наш строй, с восторгом крикнул: «Миша! Значит, мы вместе!» Это заметил старшина Кузьмин и военком батареи Киприянов. Оба решили: «Значит, земляки, будете служить вместе в 8-й батарее. Вместе со мной в батарее были земляки А. Попов и И. Попов, Л.(Леанов), С.(Долодуев), но их я не знал. Правда, в дивизионе, но в других батареях оказались земляки Яков Болдырев и Никифор Котовский. Их обоих я хорошо знал. Определили меня вычислителем. Так началась моя армейская служба – суровая школа жизни.

По прибытию из карантина, который располагался в полковой школе, в батарею, командир батареи лейтенант Безносов стал вызывать каждого на собеседование. Вскоре очередь дошла и до меня. Теперь мы стали уже красноармейцами, хотя присягу ещё не принимали, не вверили нам ещё и оружия. Кто-то сказал: «Журавлёв, к комбату!» В это время я сидел на скамейке у нар в казарме. Услышав, я встал и пошёл. Подхожу к двери ленкомнаты, где находился комбат, сюда же подходит ещё один солдат. Оказывается – тоже Журавлёв, но Алексей. Получилась неувязка. Спрашиваем: «Какого Журавлёва?» Ответили: «Михаила». Я вошёл в комнату и отрапортовал: «Товарищ лейтенант, по вашему вызову, красноармеец Журавлёв явился!» «О! – удивился он. – Вы как старослужащий умеете докладывать». Комбат сказал, что хочет направить меня в полковую школу. Я ответил: «Не хочу. Я честно отслужу срок, и домой». «Значит, в полковую школу не хочешь?» – переспросил комбат. «Не хочу» – ответил я. Вот и стал я тогда вычислителем 8-й батареи, на вооружении которой стояли 122-мм орудия.

5 декабря 1940 г., в день Конституции, я принял присягу, и наступила пора ответственности.

Что такое быть вычислителем батареи? Их в батарее две единицы и третий- командир отделения. Вычислитель должен уметь хорошо готовить данные для стрельбы батареи с закрытых огневых позиций. Чтобы хорошо подготовить данные для стрельбы, надо правильно сделать привязку не только огневых позиций, но и наблюдательных пунктов, правильно и точно сделать засечку ориентиров. Нас этому научил командир отделения Соколов.

Вскоре я стал отличником боевой и политической подготовки. Служба в батарее шла своим чередом. Можно вспомнить много не только хорошего, но и казусных историй и событий.

Армия держится на железной дисциплине. Кто с детства и юности привык к дисциплине, тому она не в тягость. А кто разболтан, ему не скоро прививаются дисциплина и порядок.

В довоенные годы большую роль в подготовке допризывной молодёжи для службы в армии играли кружки ОСОАвиаХима и военная подготовка в школе. Кто прошёл этот курс, был почти готовым воином, а кто нет, тому приходилось трудно. Они и рапортовать то даже не умели.

Находясь как-то в ленинской комнате с моим земляком Д. Коробовым, я, по заданию комбата, составлял расписание занятий для личного состава батареи, а Митя, по заданию военкома батареи, писал лозунг. В это время, по заданию старшины должен явиться красноармеец Кузнецов для помывки полов. Вскоре он пришёл. Зашёл, снял рукавицы, шлем (в 1940 г. мы носили шлемы-будёновки), подошёл к печке, погрел руки, а уже затем приложил руку как под козырёк и стал докладывать старшине Кузьмину о своей явке. Человек не проходил допризывной подготовки.

В армии надо уметь делать всё и выполнять приказания беспрекословно, не скажешь, что не хочу или не могу. Вызывает как-то старшина трёх красноармейцев и приказывает: «Пойдёте в клуб мыть полы». Красноармеец Брюханов говорит: «Я никогда не мыл и не умею мыть полы». Правда, красноармеец Костенко за всех ответил: «Есть идти и мыть полы, а тому, кто не умеет, покажем и научим».

Положительного солдата всегда заметят. Однажды я был дневальным по казарме, а день в дивизионе назывался хозяйственным, то есть в этот день выполняются разные хозяйственные работы, а затем – помывка в бане. Дежурный по дивизиону ушёл на обед, а за себя оставил дневального – меня. Стою у тумбочки. Открывается дверь, и в казарму входят: зам. комполка капитан (Карачевцев), и с ним ещё один капитан, которого я не знаю. Я стал докладывать заместителю командира полка, а он мне показал, что его спутник по должности выше. Второй капитан оказался из штаба армии, и я переключился на него. Я доложил: «6-я батарея находится на обеде, 7-я на разгрузке вагонов, а 8-я – в бане». Тут же меня спросили: «Какого года службы?» Я ответил, что первого. Они похвалили и сказали, что хорошо доложил. После, приказом по полку, мне объявили благодарность. Моя служба в батарее мне уже не была в тягость. Все командиры относились ко мне доброжелательно.

Вскоре моя служба в 8-й батарее 19-го артполка закончилась, а причиной тому оказался бывший комбат Безносов. В первых числах мая 1941 г. нашу батарею перевели в другую казарму, где вместо нар были двухъярусные койки. Неожиданно, вместе с Безносовым пришёл в казарму лейтенант Бойчук (впоследствии, маршал артиллерии). Безносов говорит Бойчуку: «Вот мой начальник штаба», и показывает на меня. Это было сказано в шутку. И добавляет уже мне: «Вот, Журавлёв, с тобой расстаёмся, у тебя будет новый комбат».

«Начальником штаба» он назвал меня потому, что я всем командирам составлял списки, расписания занятий, строевую записку. Также я продолжал составлять расписания занятий по указаниям Бойчука. Он меня очень уважал, даже ребята мне завидовали. Иногда Бойчук здоровался со мной за руку, и беседовал по душам.

В мае 1941 г. заместителя командира нашего 19-го артполка Карачевцева назначили командиром 79-го Гаубичного Артиллерийского полка (ГАП) со 152-мм орудиями. Вскоре в этот полк был переведён Безносов, а затем к Безносову перевели и меня, хотя я не очень-то этого и желал. Разумеется, желания никто не спрашивал. Но я думаю, меня в 19м артполку заметили с положительной стороны вплоть до высокого начальства. Об этом говорит один факт.




152-мм гаубица образца 1909/30 года (фото взято из открытого источника)


В марте 1941 года из нашего 19 ЛАП 26 стрелковой дивизии стали отправлять, по всей вероятности, на запад, большую группу личного состава. По спискам из каждой батареи построили нас у штаба. Со мной рядом в строю оказался разведчик Нужин, тоже с нашей батареи. Я не слышал, но Нужин мне говорит: «О тебе речь идет». Оказывается, помощник начальника штаба капитан Калачёв спрашивает командира батареи Безносова: «Ты что, и Журавлёва отправляешь?» И тут Безносов подходит ко мне и говорит: «Журавлёв, идите обратно в батарею». Я спросил: «А Нужина?» «Идите без разговоров!» – отрезал он.

Вечером уже с вокзала Нужина вернули в батарею. С этим разведчиком у нас были хорошие отношения, хотя он был уже по второму году службы. Позднее мы уже точно узнали, что это была отправка на западные границы. Потом я узнал, что мой старший брат Алёша, который служил в городе Лесозаводске в 315 отд. батальоне связи, был отправлен на запад.

Наступил май 1941 г., и я в 79 ГАП. Полк находился уже в лагерях. Это в 15-16 км от города Ворошилова-Уссурийска. Нас, прибывших, построили на плацу, у артпарка. Командовавший строем подал команду «смирно» и доложил командиру полка Карачевцеву. Тот подходит к строю и здоровается, и вдруг подходит ко мне и говорит: «А тебя я хорошо запомнил, помнишь ли ты меня?» Я ответил: «Помню». «Ну что же, тогда идите в батарею к Безносову» – сказал он, и приказал работнику штаба направить меня в батарею лейтенанта Безносова. Эта была уже 6-я батарея 79 ГАП 26 стрелковой дивизии.

Вскоре полк выехал на оборонные работы ближе к границе, в районе озера Ханко. Рыли противотанковые рвы, оборудовали огневые позиции для орудий, наблюдательные и командные пункты. Часто снимали с работы и приказывали делать привязки огневых позиций, засечку ориентиров и готовить данные для стрельбы. Работали преимущественно ночью и ранним утром. С 12 часов до 18-20 часов отдых, так как в Приморье в летние месяцы очень жарко, а с заходом солнца становится холодно. Это командование учитывало. Во время оборонных работ, а полк находился в районе озера Ханко (это ближе к границе с Манчжурией), часто можно было слышать с той стороны старинные русские песни. Их пели русские, которые бежали из Советской России.

Были случаи и другого порядка. Однажды мы видели, как на другой стороне озера на костре стоял чан. В нём мылся, по всей вероятности, японский офицер и кричал на ломанном русском что-то вроде: «Русские ямки роют японские танки ловить!» При таких обстоятельствах мы старались уйти из поля зрения, и никогда не подавали намёка что-либо ответить. На сей счет, был приказ командования.

Во время оборонных работ, не только не прекращались занятия, но и проводились учения. Были также учения с участием авиации, то есть приближённые к военной обстановке. На одном таком учении пришлось пролить немало пота, а ординарец командира дивизиона В.И. Решетникова, боец Сирик загнал двух лошадей, так как лошади ординарца не успевали за командирским конём Зевсом. Вот уж был, как говорится, всем коням конь. Впоследствии, в ночь с 31 декабря 1941 г. на 1 января 1942 г. уже на Калининском фронте при занятии наблюдательного пункта В.И. Решетников, его заместитель Оленковский и ординарец Сирик налетели на противотанковую мину и погибли.

Но вернусь к учениям, которые проводились перед погрузкой в эшелон. На этом учении наша 6-я батарея, где я был вычислителем, заняла по полку первое место. Вскоре, а это было перед началом войны, вычислителей свели в топовзвод. Командиром топовзвода стал сержант Бабин, вместе с ним мы оказались на фронте в сентябре 1941 г. Он был неплохим командиром, знал своё дело. Не чета, например, командиру отделения вычислителей 6-й батареи сержанту Бардину, под командой которого мне пришлось быть с мая по июнь 1941 г. Больно нудный был. Строевым шагом ходить не умел, но нас учил. Не зря мой напарник М. Безрудный над ним смеялся и часто в его отсутствие копировал.

На оборонных работах приходилось не раз быть в дозоре и патрулировать на участках границы, определённых пограничными службами. Откровенно говоря, боялись нападения из засады тигров, так как были, правда очень редко (это со слов старых пограничников), нападения на часовых, обученных (то есть надрессированных) хищников.

Война

В середине июня 1941 г нашу батарею неожиданно перевели в город для несения гарнизонной службы.

22 июня 1941 г. в 8 часов утра я заступил на пост, который находился на окраине города Ворошилова-Уссурийска. На посту стояли по четыре часа, время летнее, тепло. В полдень меня должны были сменить, но не сменяли. После двенадцати часов я, поднявшись на наблюдательную вышку, услышал раздававшиеся из города крики «Ура!» Шёл, как я понял, какой-то митинг. Мне было непонятно. Смена не пришла и днём. Около 21 часа на соседнем посту оказался часовой из 8-й батареи Ревун. Друг друга мы хорошо знали. Я пошёл на сближение с ним. А по Уставу Караульной Службы трактуется – если часовой соседнего поста идёт на сближение, то ты обязан повернуться обратно, разговоры категорически запрещены на посту. Видя, что он при моём приближении идёт обратно, я вынужден был окликнуть его: «Ревун! Что случилось? Меня не сменяют с восьми утра!»

Он ответил: «Война! Германия напала на нас». И пошёл дальше. Начались мои рассуждения, раздумья и догадки, почему нет мне смены. Спустя 30-40 минут я услышал топот лошади в направлении ворот моего поста. Я вышел навстречу, вижу – верхом на лошади начальник караула командир отделения Козлов. Он бросил мне мою шинель, так как я ушёл без неё, кусок хлеба и сказал: «Жди. Смена придёт из другой части, а мы с тобой поедем, наверно, на фронт». И уехал. Примерно в 23 часа пришла смена караула, но уже из другой части. Сдав пост, я с командиром отделения Козловым на автомашине поехал в район станции Хароль, где впоследствии предстояла погрузка нашего дивизиона в эшелон. Здесь мы снова продолжали оборонные работы. Однажды, собрав нас для беседы, военком дивизиона старший политрук Михайлов сказал, что скоро у нас будут учения с погрузкой и разгрузкой. Мы, конечно, догадывались, какие это будут учения. Было ясно, что это будет отправка на фронт. Но всё же утешали себя: «Возможно и учения». В конце августа погрузка была завершена и поезд тронулся.

В товарном вагоне с нарами из досок лежишь и думаешь: куда, в каком направлении везут? Спустя несколько дней, вижу станцию Катымскую. Здесь полная разгрузка. Я вспоминаю, как в 1940 году здесь формировался эшелон для отправки нас призывников для службы на Дальнем Востоке.

Разгрузка завершена, и нас ведут в баню. Кто был постарше, а в это время в дивизионе было немало уже призванных резервистов, вели разговор о том, что может наш эшелон, направится в Монголию или Даурию, так как с этой станции удобнее и есть развилка железной дороги. Вечером, после бани, снова погрузка в свои же вагоны. От ст. Катымская до ст. Дарасун 60 км поезд шёл медленно, была ночь, и я всё смотрел через двери вагона, которые были открыты. Когда проехали Дарасун, я решил отдохнуть и обязательно при остановке поезда на ст. Чита-2 выйти из вагона и сбегать на вокзал, чтобы встретить хотя-бы кого-то из знакомых. Но проснулся я только на станции Чита-1. Потом я узнал, что наш эшелон ст. Чита-2 прошёл без остановки. Так проехал я свой областной город, никого и не встретив.

Обмундированы мы были по-летнему, и, при подъезде к Ярославлю, нам объявили: «Тревога, срочная разгрузка». Поезд прибыл в Ярославль, началась разгрузка. Наш дивизион, завершив разгрузку, вместе с материальной частью двинулся через город в пионерский лагерь, что в 15 км от города. Там снова баня, затем ужин. Я оказался в наряде. Утром, число не помню, тревога, построение и марш на погрузку. Это был последний день вне фронтовой полосы. Проехали ст. Бологое. На ст. Едрово началась разгрузка эшелона. Только закончили и двинулись к лесу, на станцию подошёл состав с третьим дивизионом нашего 79-го ГАП. Неожиданно налетела авиация противника, и дивизион попал под бомбёжку. По разговорам, третий дивизион очень сильно пострадал.

После разгрузки дивизион маршем двинулся к линии фронта. Так наша 26-я стрелковая -дивизия под командованием полковника Кузнецова оказалась на Северо-Западном направлении. В начальный период было три направления: Северо-Западное, Западное и Южное. Впоследствии уже стали создавать фронты.

Вот и действующая армия. Вот и первый бой под деревней Лужно Лычковского района Новгородской области. Это деревня Сухая Нива и др. Здесь наша дивизия остановила немцев, рвавшихся на Валдайские высоты, а оттуда – на Ленинград.

Первый день на фронте, первые 100 грамм водки, первая папироса по совету старших товарищей, вместе со 100 граммами выдали по пачке махорки и пачке папирос «Красная Звезда». Махорку я отдал, как помню сейчас, Огневу. Это был красноармеец из взвода боевого питания. Он ещё на Дальнем Востоке ко мне относился как отец. Был призван из резерва из Алтайского края. Вместе с ним в этом взводе были тоже с Алтая Попов и Сорокин. Но о них я напишу чуть позднее.




Карта боевых действий с участием 26-й С.Д. осенью 1941 года


Получено задание: срочно сделать привязки наблюдательного и командного пунктов дивизиона. Сделать засечки ориентиров, закончить привязки огневых позиций всех трёх батарей дивизиона. Первым хорошим ориентиром в направлении стрельбы батарей дивизиона была церковь в деревне Лужно. Нами сделаны привязки, подготовлены расчёты для стрельбы, и произведены первые залпы по противнику, окопавшемуся в деревне. Этот день у меня в памяти до сих пор.

На другой день я по команде командира дивизиона В.И. Решетникова находился на НП 6-й батареи для корректировки огня. Вечером же получил новое задание от командира дивизиона сделать привязки передовых наблюдательных пунктов всех трёх батарей, так как с основных НП из-за тумана и дождя почти не видно было разрывов снарядов. С огневой позиции телефонист чётко передаёт выстрел. Слышим свист снаряда, вскоре – разрыв, а разрыва этого как следует не видно. А бросаться снарядами не по цели слишком роскошно. Корректировку огня вели не только разведчики-наблюдатели, но и все вычислители, которые на данный момент не были задействованы по привязке.

В частности, после ухода с наблюдательного пункта 6й батареи по заданию командира дивизиона, за меня вёл корректировку огня мой напарник М. Безрудный. После нескольких дней боёв он был тяжело ранен в спину, и мне не пришлось его проводить, так как я находился на КП дивизиона, осуществлял связь с батареями и штабом полка.

Не могу назвать причину, но Решетников доверял мне даже больше, чем командиру отделения и даже командиру взвода Бабину. В один из дней, во время корректировки огня на передовом НП, туда под обстрелом пробрался тоже мой напарник ещё с Дальнего Востока Иваненко и говорит: «Миша, тебя вызывает командир дивизиона, я остаюсь за тебя». И подсказал, где он проскочил мимо обстрела. Его же дорогой я проскочил с передового наблюдательного пункта к командиру дивизиона. По прибытию я доложил обстановку, и что по его вызову я прибыл. Тот сказал: «Пойдёшь со мной на командный пункт». По дороге он неожиданно спросил: «Журавлёв, я тебя хорошо знаю, как честного солдата. Скажи, только правду, почему не любят лейтенанта Борисова (Это был комвзвода связи)?» Я сказал: «За его грубость ещё на Дальнем Востоке и несправедливость». «Понятно, – сказал он и добавил, – вот теперь мне ясно, почему он просится в другой дивизион». Тогда я добавил: «Не скажу кем, но ему было сказано, что если он не изменит своё отношение к нам, то может получить пулю и от своих». Я рассказал Решетникову о том, что, когда мы были на оборонных работах, были случаи, когда Борисов подбегал с нагайкой в руке и замахивался на чуть замешкавшихся во время подъёма и частенько срывал палатки, в которых мы спали и отдыхали после работ.

Видно, испугавшись, Борисов резко изменился и даже порой заискивал перед своими подчинёнными. Помню, однажды я сопровождал на НП повара и старшину с термосами, доставлявших обед для личного состава, находившегося на НП. Подойдя к НП, мы встретили Борисова с песней: «Слышен звон котелка издалёка, это значит – обед принесли». Неожиданно старшина его спросил: «Вы на самом деле повеселели или вид подаёте?» Он ничего не ответил и ушёл в свой блиндаж. На этот вопрос ответил один из разведчиков: «Он просил простить его за грубость на Дальнем Востоке. Посмотрим, как будет дальше». На этом разговор был закончен.

Мне частенько, по просьбе старшины дивизиона, приходилось сопровождать на НП кого-либо из боепитовцев, чтобы накормить управленцев. Однажды красноармеец Трухин, тоже из Забайкалья, но с другого района, должен был доставить на НП командира дивизиона хлеб, а кухня должна была подъехать с наступлением темноты. Поле, по которому мы вынуждены были идти, подвергалось всё время обстрелу. И на сей раз, повторилось то же самое. Трухин, нёсший мешок с хлебом, бросил его и лёг за кустом, а я – с другой стороны куста. Вдруг, слышу, как будто шум мотоцикла, а оказалось – это мина. Мина шарахнулась прямо в наш куст. Нам был бы, как по-немецки говорится, капут, но, к счастью, эта мина не разорвалась.

Наступил октябрь 1941 года. На фронте сложная обстановка, а особенно – под Москвой.

Во взводе боепитания, я уже ранее упоминал, служили с Алтая, прибывшие в мае 1941 г. в полк Огнев, Попов и Сорокин, с которыми у меня сложились хорошие взаимоотношения. По возрасту, они годились мне в отцы. Как-то я пришёл с передовой в хозвзвод. Хотелось чего-нибудь поесть на кухне. Старшина дал мне кусок хлеба и сказал: «В котле ничего нет, я на тебя отправил на НП». Я попросил: «Хотя бы чая хлебнуть». И тут Огнев позвал меня с собой. Я пошёл. Он меня подвёл к Попову и Сорокину и говорит: «Мужики, надо парня накормить». Те отвечали за доставку боеприпасов. Попов достал котелок и дал мне каши, при этом сказал: «Приходи к нам, как будет трудно, у нас для тебя всегда что-нибудь найдётся». И тут у нас с ними зашёл откровенный разговор о положении на фронте, под Москвой, ведь Питер был уже в блокаде. Они говорят: «Москву не взять немцам». «Ты, – говорит Огнев, – нас не бойся. Хотя мы и из раскулаченных, и советскую власть недолюбливаем, но Россию-матушку защищать будем». И в продолжение ими сказанного, они ссылались на слова командира дивизиона Решетникова о том, что у нас кузница – Урал и Сибирь, и всё будет сделано для победы. Этими словами они меня прямо воодушевили. Ведь я молод – только 20 лет исполнилось. Доверяя им, в то же время я не мог им сказать о том, что мой дядя В.Д. Утюжников был выслан в Турухтанск, хотя у него были всего одна лошадь и одна корова. Жил он в то время в селе Кундулун Акшинского района Читинской области. По пьянке он за ночь выиграл в карты около сотни голов разного скота. Угнал стадо в Манчжурию, продал весь выигрыш, закупил мануфактуры и, вернувшись домой, стал бедным раздавать бесплатно, а богатым продавать. И попал под выселение.

Надо отметить, что старшие товарищи, командиры многие были оптимистами и патриотами. На них можно было не только равняться, но и надеяться. Так, В.И. Решетников перед переброской нашего дивизиона из 79-го ГАП в 788 артполк 262 стрелковой дивизии, собрав нас в лесу, ещё на Валдайских высотах, говорил: «Наши временные неудачи не должны бросать нас в панику. Всё равно немцам не бывать в Москве. Но пусть они даже обойдут Москву. Они напорются на кузницы Урала и Сибири, где им будет уготована смерть. Многие из нас будут праздновать победу в Берлине». Это было начало октября или конец сентября 1941г. Такие слова командира нас, молодых бойцов, воодушевляли. Правда, самому Решетникову не довелось дожить до победы.

Влившись в 788 артполк, наш дивизион стал первым дивизионом. В его составе были 1,2 и 3-я батареи. Их командирами были Гатощенко, Данченко и Петрушин. В конце октября – начале ноября 1941 г. наш дивизион был брошен на проведение операции под совхозом «Никольский» Новгородской области. Дивизиону была поставлена задача поддержать огнём разведку боем с целью достать «языка». На помощь стрелкам была выделена группа из нашего дивизиона, в состав которой под руководство лейтенанта Мигаля назначен был и я. Но перед выдвижением на исходные позиции выяснилось, что без фугасных снарядов, блиндаж, построенный немцами, штурмовать будет сложно. В нашем 788 артполку их не оказалось. Командир дивизиона решил занять у артиллеристов соседней дивизии и приказал мне взять его коня Зевса, который стоял в укрытии, запряжённый в салазки. Мне дали координаты и приказали срочно ехать за снарядами в артполк соседней дивизии.

Почему это было поручено мне? Дело в том, что накануне я делал привязку и знал, где и как можно проскочить, не попав под обстрел. Кроме того, перед проведением этой операции мне пришлось сопровождать из штаба нашего дивизиона на командный пункт командира дивизиона вышестоящее начальство, в том числе П.А. Олексенко, в то время ответственного секретаря партбюро артполка, впоследствии военкома и зам. командира артполка по политчасти, начальника штаба артполка Л.П. Сунцова и бывшего военкома полка И.Д. Кабанича (погибшего в 1942г) и других.

Уже осень, дни короткие, в 16 часов темнеет. Чтобы доставить эти снаряды из соседней дивизии, надо было покрыть расстояние не менее 20 км. Естественно, мне нужно было время, и группа вышла на штурм, не дожидаясь моего возвращения. Когда я прибыл со снарядами, мне было поручено оказать помощь нашим пострадавшим в этом бою. Они находились под обстрелом в нейтральной зоне. Когда я прополз на нейтральную зону, то увидел раненого Мигаля. Подполз к нему и хотел его тащить, а он кричит: «Тащи фрица!» Немцы в войну назывались нами «фрицы», а нас они звали «русь».

Оказывается, группа под командованием Мигаля взяла в плен немца, но при отходе их обстреляли. Часть бойцов из группы погибла, сам Мигаль и немец ранены, тяжело ранены и нуждались в помощи ещё несколько бойцов этой группы. Вот и пришлось мне на плащ-палатке сначала вытащить немца, а затем вернуться за Мигалем, что я и сделал. Потом помог моим товарищам, посланным на помощь, вытащить остальных раненных бойцов. Помню, когда стали грузить на машину раненых, в том числе и пленного немца, и лейтенанта Мигаля, то последний кричал: «Я всё равно этому фрицу свою ж… положу на его морду!»

После этой операции в конце ноября 1941г дивизия, а с ней и наш полк, была передислоцирована на вновь образованный на правом фланге московской обороны Калининский фронт. Вскоре, а именно 5 декабря 1941 г. было положено начало разгрому немцев под Москвой, а 6 декабря началось наступление Западного фронта.

Ход боевых действий отражён в кинофильме «Разгром немцев под Москвой».

С 5 декабря 1941 г. по февраль 1942 г. наше наступление было довольно успешным. Было освобождено много населённых пунктов, в том числе посёлок Эммаус, где решающую роль в его освобождении сыграла наша 262-я стр. дивизия. Здесь, именно при поддержке нашего дивизиона, батальон под командой капитана Леуса из 940-го стрелкового полка первым ворвался в Эммаус, до этого оставленный 250-й стрелковой дивизией, которая не смогла удержать этот посёлок в результате контратак немцев. 16 декабря 1941 г. был освобождён город Калинин.

Из всех боёв в этот период мне особенно запомнился бой за станцию Кузьминка. Здесь две батареи нашего дивизиона были выставлены на прямую наводку, и лишь первая батарея, под командованием Горощенко, вела огонь с закрытой позиции. Мне пришлось в цепи пехоты корректировать огонь этой батареи.

Дело в том, что здесь вокзал был превращён немцами в опорный пункт с круговым сектором обстрела, и пехоте никак не удавалось перейти в решительный штурм. Батальон 940-го стрелкового полка, принимавший участие в штурме вокзала весь погиб. И только прямой наводкой из орудий удалось выбить немцев из вокзала. Когда мы подошли к вокзалу, услышали крики женщин: «Там наши замурованы!» Вокзал горел. Немцы, видя, что им уже не удержать его, отступая, облили вокзал бензином и подожгли. Нам пришлось потушить пожар, размуровать с подоспевшими сапёрами подвал и извлекать оттуда обгоревшие трупы не только местных жителей, но и пленных наших красноармейцев.

При наступлении наши потери были не сразу восполнимы. Помню, здесь же, когда две наши батареи вели огонь с открытых позиций, артиллеристы понесли потери, не говоря уже о потерях пехоты. Никогда не забуду, как утром следующего дня к нашим открытым огневым позициям, где наши пушки стояли ещё на прямой наводке, готовясь к смене позиций (неожиданно наступила оттепель), подкатила кухня. Старшина привёз завтрак и, узнав, что батальона уже нет, обратился к нам: «Друзья, артиллеристы, помяните батальон». Налил по 100 грамм каждому и угостил нас пшённой кашей с мясной тушёнкой. Эту кашу я часто вспоминал, когда мы были в окружении под г. Белым. К этому месту подъехали комиссар дивизии В.В. Тимофеев, начальник политотдела Т.А. Васютинский и начальник клуба ст. политрук Жаров (последний не вышел из окружения из-под г. Белый). Затем они пошли к вокзалу. Этот эпизод есть в кадрах фильма «Разгром немцев под Москвой».

Мы же, артиллеристы, снявшись с огневых позиций, двинулись дальше, преследуя отступающего противника.

В ходе дальнейших боёв на Калининском фронте я своими глазами видел, как немцы, отступая, сжигали деревни. Вот почему на Калининской земле людям после освобождения пришлось жить в землянках и даже в ДЗОТах, построенных, в том числе и немцами.

Будучи вычислителем, я часто бывал не только в штабе дивизиона, но и полка. Бывая в штабе дивизиона, меня частенько комиссар дивизиона Бойкачёв просил написать под его диктовку политдонесения комиссару 788 артполка И.Д. Кабаничу. У него был скверный почерк. Ещё во время подготовки операции под Никольском, о которой я уже написал, в штаб дивизиона, как раз, когда я писал политдонесение от имени Бойкачёва, неожиданно зашла группа начальства. В том числе были, как я потом узнал, комиссар полка И.Д. Кабанич, ответственный секретарь партбюро П.А. Олексенко и начальник штаба полка А.П. Сунцов. Все, кто в это время находились в штабе, встали поприветствовать, а комиссар полка, увидев в моих руках политдонесение, сказал: «Вот, оказывается, кто от имени Бойкачёва составляет такие складные и довольно грамотные политдонесения». Эту группу мне, по приказанию начальника штаба нашего дивизиона старшего лейтенанта Леконцева, пришлось сопровождать на КП командира дивизиона, где организовывалась та самая разведка боем.

Вот это и стало в дальнейшем основанием для моего перевода вычислителем в штабную батарею. На это был приказ. Как я потом понял, комиссару полка нужен был такой человек, как я. Но это было позднее.

Находясь в дивизионе, я по заданию начальника штаба Леконцева отправился с донесением в штаб полка. Сдав донесение начальнику штаба полка, я отнёс строевую записку в строевую часть полка. Я уже собрался уходить, как неожиданно, по сути, вслед за мной, вошёл начштаба Сунцов. Строевая часть полка располагалась в хате, где жили дед с бабкой. После короткого разговора Сунцов говорит: «Хотелось бы разыскать сохранившуюся баньку». И обратился ко мне: «Журавлёв, ты ведь хорошо уже знаешь расположение этой деревни, поищи-ка баньку». Разговор услышала бабка и говорит: «Эх, сыночки, ни одной баньки не только в нашей деревне, но и в окрестных не сохранилось. Всё немец пожёг на дрова». «Жаль», – сказал Сунцов. Вдруг бабка сказала: «Сыночки, если хотите, то я вам устрою помыться кути». Это так у них называется кухня. Мы все на это разом согласились. Начальник штаба полка, уходя, сказал: «Как будет готова, дайте знать».

После бани стали ужинать, но, как говорится, «после баньки укради, да выпить надо». Ужин получился на славу. Когда бабушка немножко выпила, она вдруг заговорила: «Я вам, сыночки дорогие, скажу откровенно. Мы ведь ждали немца. Колхозы нам надоели. Но когда он пришёл, сначала кур поел, потом поросят и свинью, потом и до коровы добрался. Дак гоните этого супостата как можно дальше, чтобы он больше сюда никогда не вернулся». Дед же сидел всё молча и покуривал трубку. И в продолжение бабушка сказала: «Дед то – активист колхоза. Он и сейчас прячет колхозного мерина и боится, как бы кто не обнаружил его в лесу. Сумел уберечь от немца жеребца колхозного, а свою животину не смог».

В начале января 1942 г. ожесточённые бои развернулись за город Ржев, который разделён Волгой. Несколько попыток взять «в лоб» и с флангов оканчивались неудачей.

Был замысел командования ввести войска, в том числе и 39-ю армию, в составе которой была, и наша 262-я стрелковая дивизия, в тыл противника с целью овладения Ржевом. Противник этот замысел разгадать сумел и за счёт дополнительных резервов провёл ряд операций. В результате 39-я армия оказалась в окружении, и с 4 февраля по июль 1942 г. вела бои в окружении, неся колоссальные потери личного состава и материальной части. Оставался 9-ти километровый участок, где можно было вывести войска, через этот коридор было кое-какое снабжение. Но потом и эту горловину противник закрыл. Замысел не удался, и в конце пришёл приказ на прорыв из окружения. С 3 по 9 июля кто как мог выходили из окружения, но об этом напишу чуть позднее.

В конце января 1942 г. меня неожиданно вызвал начальник штаба дивизиона старший лейтенант Леконцев и сказал: «Журавлёв, на тебя пришёл приказ о переводе в штабную батарею. Приказ подписан командиром полка Певзнером и начальником штаба Сунцовым». Приказ есть приказ, надо выполнять. Когда пришёл в штабную батарею, то её командир ст. лейтенант Александров говорит: «Будешь находиться в штабе полка, в частности, в строевой части, а подчиняться будешь только комиссару полка Кабаничу». Меня это удивило. Я даже говорю: «Вы что, товарищ старший лейтенант, смеётесь?» «Нет, – сказал он, – иди в штаб, там ребята знают». В штабе начальника строевой части Кожевникова, писарей Волкова и Мазалова я уже знал, так как часто бывал у них с донесениями из нашего дивизиона. Знали меня и начштаба А.П. Сунцов и его помы. К тому времени ПНШ-1, то есть первый помощник начальника штаба, был уже бывший командир первой батареи старший лейтенант Горощенко, а ПНШ-2 был старший лейтенант Дементьев, который, по всей вероятности, погиб в феврале 1942 г.

Дело в том, что я приступил к обязанностям в штабной батарее 788-го артполка и находился в строевой части полка. Как помню, было солнечное утро. В хату, где мы находились с ребятами из строевой части, заскочил Дементьев и крикнул: «Срочно собирайте все документы и отходите к лесу по дороге, я прикрою вас!» Немцы уже были на окраине деревни, пехота отходит. Выполнив его команду, мы пришли в штаб полка. Доложили, что документы основные с нами, но Дементьева мы больше не видели. Не исключено, что именно здесь он погиб.

Находясь в распоряжении комиссара полка Кабанича, я настрополился под диктовку его, а затем и сам составлял политдонесения, отдавая ему на просмотр и подпись. Очень редко, но делал замечания, на что обратить внимание. Но дважды я нарвался на неприятности. Первое – я без его разрешения ушёл на НП для корректировки огня по просьбе моего товарища, тоже вычислителя, Борщенко. Идя из дивизиона, я встретил его по дороге на НП нашего первого дивизиона. Он меня пригласил: «Пойдём со мной, поможешь корректировать огонь». А тут Кабаничу потребовалось срочно донесение одного из дивизионов. На месте, то есть в строевой части, меня не оказалось. И каким-то образом он узнал, что я на наблюдательном пункте дивизиона. Приказал срочно явиться к нему. Когда я пришёл и доложил о явке, он сказал: «Хотел взять кнут и тебя отмутузить, но злость пропала». Потом, все что было надо, я сделал, и на этом инцидент был исчерпан.

Второй случай – это с посылками. Почтальон Улётов привёз несколько посылок «Лучшему Воину», оставив их в штабной батарее. Командир батареи ст. лейтенант Александров позвонил в строевую часть и попросил меня зайти к нему. Когда я пришёл, он говорит: «Посылки принесли, я комиссару полка доложил, он сказал с Журавлёвым распределить». Часть посылок оставили в штабной батарее, по три – во 2-й и 3-й дивизионы, а пять посылок – в 1-й, где ранее я был вычислителем.

Но, когда узнал комиссар полка, он возмутился, почему сделано без его участия. Александров сослался на меня, отказавшись от своих слов. И.Д. Кабанич находился в это время на КП командира полка. Узнав об этом, он возмутился и приказал явиться к нему.

Когда я пришёл, он спал или дремал, но, увидев меня, встал и говорит: «Кто виноват, ты или Александров?» Я ответил: «Если бы я был виноват, то признался бы, так как я никогда и никому в жизни не врал». Комиссар продолжил: «Вот возьму прут, и отлуплю как сидорову козу». Я сказал: «Меня ни мать, ни отец никогда не били». Он: «Ладно, вот о тебе узнали в политотделе, и хотят тебя у меня отобрать». Я ответил: «Отправьте меня лучше в дивизион. Я там больше пользы принесу». «Поздно, – продолжал он, – есть уже распоряжение перевести тебя в политотдел дивизии». Оказывается, это была идея инструктора политотдела дивизии по информации И.Т. Квасова. «Почему же делается без моего согласия?» – спросил я комиссара полка. Он ответил: «В армии, ты же знаешь, приказы не обсуждаются, а выполняются». Я сказал: «Не могу же я идти в рваных сапогах». В это время из-за недостатка сапог даже в артиллерийском полку стали выдавать вместо сапог ботинки с обмотками, а я их никогда не носил.

Перед уходом в политотдел я пошёл на склад обозно-вещевого снабжения, и мне вместо сапог выдали те самые ботинки. Хотя я должен был сдать сапоги, но их не спросили. Взял я ботинки, перевязал обмотками и пошёл в политотдел дивизии.

Придя в политотдел, я заявил: «Моё место в полку, а не здесь, я не буду у вас…». Инструктор политотдела Квасов крикнул: «Приказы не обсуждаются, а выполняются!» Я сказал: «Ну, если я не выполню приказ, дальше передовой не пошлют». Он посмотрел на мои рваные сапоги и ботинки с обмотками через плечо (!) и вдруг спросил: «А куда это ты направился с ботинками через плечо как с котомкой?» Я ответил, что уже нам, артиллеристам, вместо сапог выдают ботинки с обмотками. Квасов спросил: «А ты когда-нибудь их носил?» Я сказал, что нет. «Ну вот, если будешь у нас служить, то мы постараемся тебе вместо ботинок выдать сапоги», – пообещал он. «Ну, если так, то я подчинюсь». Он тут же позвонил и сказал: «Придёт сейчас один молодой красноармеец, замени ему ботинки на сапоги».

Так я оказался в политотделе дивизии на должности секретаря-делопроизводителя. Это была чисто бумажная работа, которой мне пришлось заниматься с мая по август 1942 г.

Что касается пресловутых ботинок и сапог, то это была целая трагедия в дивизии в то время. Май месяц, а многие ходили ещё в валенках, так как в это время кольцо окружения вокруг нас уже замкнулось, то есть остававшийся коридор в 9 км немцами был перекрыт.

Это – на совести командования. Если по тому коридору своевременно вывели бы нас, то жертв было бы гораздо меньше, но об этом чуть позднее, и я уже частично касался.

Во время работы в политотделе дивизии нередко приходилось по выполнению поручений начальника политотдела, его заместителя и, частенько, помощника начальника по комсомольской работе Сергея Ткачёва, с которым у нас установилась крепкая дружба, отправляться в воинские части дивизии.

Однажды, выполняя поручение помощника начальника политотдела по комсомольской работе в заградительном батальоне в мае 1942 г., я, к моему удивлению, встретил в лице командира этого батальона Майорова, который до войны служил на моей родине (в Акше) старшиной погранотряда. Я знал его как активного участника художественной самодеятельности. А произошло это так. Когда я пришёл в заградбатальон, спросил, как найти командира или комиссара батальона. Красноармеец, к которому я обратился, ответил: «Вон там, он чинит сапоги», и показал на кустик. Я пошёл туда, куда показал боец. Подойдя, я опешил. Передо мной майор, а не старшина, которого я немного знал. Я обратился к нему: «Товарищ майор, разрешите к вам обратиться, я из политотдела дивизии по заданию к вам в батальон». Он отложил сапог в сторону и говорит: «Зачем пожаловали к нам в такую сложную здесь кашу?» Я посмотрел на него и говорю: «Прежде, чем отвечать на ваш вопрос о моём задании, я хочу спросить вас, товарищ майор». Он ответил: «Пожалуйста». «Вы служили в погранотряде в Акше Читинской области?» Он ответил: «Да». И тогда мы с ним поговорили о многом. Вспомнили про Акшу, про многих, кого он знал, в том числе моего старшего брата Алексея, с которым он участвовал в художественной самодеятельности районного клуба.

К сожалению, это была первая и последняя встреча с ним, так как из окружения, по всей вероятности, ему вырваться не удалось.

Несколько слов об обстановке в окружении под городом Белым Калининской области.

Положение было крайне тяжёлым. День и ночь находились под бомбёжками, обстрелом из орудий и миномётов, без материально-технического и крайне плохого продовольственного обеспечения. Нередко приходилось ходить по полям и огородам, искать неубранные овощи и зерновые, дабы что-нибудь положить в рот. Найдёшь – значит, червячка заморишь, нет – значит, голоден. Иногда находили неубранный лён, обдирали от соломы зерно, мяли в котелках, добавляли туда сварную полугнилую картошку и делали лепёшки. А раненная или убитая лошадь не успеет упасть, что называется, ещё на землю, как её нередко разрывали, кто как мог, дабы съесть кусочек мяса, то есть от лошади оставались копыта с подковой.

Это я особенно испытал до перевода из артполка в политотдел дивизии.

Если удавалось выйти к болотам, там находили клюкву. Это было счастье. Жевали берёзовые листья и ветки, хвою, щавель, подорожник. Но это было счастье, что наступила весна, а затем уже лето. От бомбёжек и обстрела из орудий и миномётов спасались в болотах. Сидишь или стоишь в болоте, а здесь всякие твари, в том числе ужи и другие змеи. Это были самые долгие дни, почти не было ночей, по сути, белые ночи.

Помню, перед выходом из окружения мне было приказано сжечь все документы политотдела, в том числе, списки политработников дивизии и после этого пойти к группе спец. подразделений, и с ними выходить из окружения.

В этой группе оказалось человек 50-60 из заградительного батальона, зенитного дивизиона и служащих четвёртого отдела дивизии. Никого я почти не знал, но почему-то здесь я встретил батальонного комиссара Чебурекова из одного стрелкового полка. По всей вероятности, ему было поручено выходить с этой группой. И случайно здесь же оказалась машинистка политотдела дивизии Н. Лебедева. Увидев меня, она очень обрадовалась. «Я, – говорит она, – думала, что там застрянешь и не вылезешь из этого болота». На мой вопрос, почему она здесь, а не с политотделом, она сказала: «Всех разослали по частям, остался у штаба дивизии только начальник политотдела». На этом наш разговор закончился.

С вечера, сосредоточившись в кустах у дороги, что связывала деревни: Нестерово (где Ленин охотился с И. Жуковым), Чичаты, Демяки и другие. Это было примерно около 3-4-х часов утра. Мы знали по данным разведки, что в деревушке, названия которой не помню, находится немецкая миномётная батарея. Утром в одном из домов на террасу вышла женщина в красной кофте. Это я хорошо видел. По всей вероятности, это был сигнал нам, что немцы, кроме часовых, сидят в её доме. Думаю, что с ней была договорённость наших разведчиков. Но это – моя версия.

Мы с криком «ура» бросились через этот большак. Не прошло и минуты, как по нам немцы открыли огонь из всех видов оружия. Завязался короткий бой. Используя это, правее нашей группы, без боя, без единого выстрела вышло из окружения управление дивизии. Об этом говорил инструктор политотдела дивизии Фельдман (он в это время был болен). Как мы потом узнали, правее управления дивизии была группа, которая тоже, как и наша, завязала бой. Этим то и воспользовалось управление дивизии.

При выходе из окружения, согласно приказам (конечно, устных), – «убитых не брать, тяжело раненных достреливать», – но вряд ли кто на это рискнул бы. Кто не мог идти, он сам мог себя застрелить. Точно не знаю, но после выхода из окружения были слухи о том, что политрук Айтмухамидов был тяжело ранен и, чтобы не попасть в плен, сам себя застрелил. Фактически, руководство дивизии настраивало – спасайся, кто как может.

Нередко так и было. Очень жаль тылы и медсанбат. Они были брошены, то есть, оставлены на произвол судьбы.

Помню, когда мы бросились через дорогу, на другой стороне дороги было болотистое место, бежать было трудно, ноги по колено вязли в грязи, да, к счастью, не все мины взрывались.

Офицер





После выхода из окружения с боем в составе 262 СД – уже в звании мл. политрука., 1942 г.

На марше (после формировки под г Высоковском) к фронту. Слушаем песни Л. Руслановой, июль 1942 г.


По выходу из-под обстрела в указанных пунктах стали собираться в общую колонну. К сожалению, она не была столь многочисленной, как это было перед окружением и, по оперативным данным, даже в окружении. Этой колонной шли в город Высоковск Московской области, где дивизия должна была доформироваться.

Хочется отметить одну деталь. Когда я получил приказ от начальника политотдела Г.А. Васютинского об уничтожении документов политотдела, по этой причине я задержался у этого места, где был бивуак. Слышу: рядом выстрелы, а это были рядом немцы. Неожиданно ко мне подошёл бывший командир 2-й батареи 788-го артполка Донченко, которого я хорошо знал, но он в это время был уже интендантом дивизии. Я уже в это время не знал, в какую сторону мне двигаться – кругом лес да болота. Он посмотрел на меня и говорит: «Ты что здесь делаешь?» Я сказал: «Проводил сортировку документов по указанию начподива». «Ладно, – сказал он, – ты меня много раз выручал, и я тебя выручу. Иди в этом направлении, там должен быть штаб дивизии». Так и получилось. Примерно через полкилометра я наткнулся на управление дивизии.

Донченко был как хозяйственник хорош, но как командир батареи был слаб. Прибыл он из резерва и, естественно, осуществлять огонь батареи как положено он не мог. Порой, ему не удавалось вывести снаряд на линию. И мой бывший командир дивизиона Решетников частенько посылал меня на наблюдательный пункт командира 2й батареи помогать корректировать огонь в нужном направлении.

Донченко, как потом стало известно, из окружения не вышел. И, по разговорам, он остался у немцев и возглавлял карательный отряд. Насколько эта версия верна, я не знаю. Но об этом говорили те, кто выходил из окружения позднее. Говорили, что кто попадался к нему из 262-й дивизии, он проявлял, якобы, снисхождение. Говорил об этом П.А. Олексенко, также и о том, что Донченко однажды кому-то сказал: «Ну что, комиссар, отвоевался?»

По приходу колонны под город Высоковск, я продолжал службу в политотделе дивизии. В дивизию стали прибывать на формирование и политработники. Начальник политотдела их распределял, я был обязан их оформить на должности и направить по назначению.

В начале сентября 1942 г. меня приняли в члены КПСС. В кандидатах вместо трёх месяцев я состоял более шести, так как в период нахождения в окружении приём был запрещён.

Служба в политотделе меня не устраивала. Я просился в артполк, где мог бы пойти, несмотря на моё звание младшего политрука, командиром топовзвода или взвода управления, я к этому был подготовлен. Звание мне было присвоено в мае 1942 г., то есть с приходом в политотдел дивизии. Но комиссар дивизии Тимофеев настоял на своём, и вместо артполка меня направили в 945-й стрелковый полк на должность заместителя командира батареи 76-мм орудий по политчасти.

Командир полка майор Беляков и комиссар этого полка, батальонный комиссар Власов, зная меня по службе в политотделе дивизии, приняли меня очень хорошо. Беляков сказал: «Командиру батареи я уже сообщил, представишься сам. Тебя в батарею проводят». – И дал мне проводника.

Батарея стояла в лесу на оперативном участке Ярцево-Духовщина. С командиром батареи Л.М. Бородиным мы быстро нашли общий язык, и он вскоре в моих качествах убедился. Он всегда впоследствии на меня надеялся и знал, что я не подведу.

В середине сентября 1942 г. батарея заняла огневые позиции в районе Хомичей (деревня Калининской области). Два орудия были поставлены на закрытую огневую позицию, а два орудия – на прямую наводку. Но с закрытой позиции оба орудия частенько бросали в район Чёрного ручья, где шли ожесточённые бои за овладение преимущественных позиций. На мой взгляд, это был нерасчётливый замысел командования дивизии. Здесь все подразделения несли потери, причём неоправданные.

В октябре 1942 г. весь политсостав переводился на единое воинское звание. Мне было присвоено звание лейтенант, а в марте 1943 г. – старший лейтенант. В этом звании и закончилась в последующем моя военная карьера.

Но вернёмся к осени и зиме 1942 г. Однажды я совершенно случайно оказался на командном пункте командира 945-го стрелкового полка майора Белякова. Увидев меня, он сказал: «На стыке двух батальонов находится немецкий ДЗОТ. Он трудно уязвим, и очень из него беспокоят наш передний край. Надо бы его потревожить. Как это можно сделать?» Я сказал: «Хотя и очень опасно, но его можно взорвать, только выкатив орудие на прямую наводку». Беляков сказал: «Надо попытаться». Я ответил: «Хорошо, я доложу об этом командиру батареи, но для этого нужно время». Беляков ответил: «Вам виднее, и я не тороплю». Придя на НП комбата, я ему об этом сказал. Бородин отлично знал этот участок переднего края, он согласился с моим мнением и говорит: «Тебе и придётся выполнить эту задачу».

Ночью мы подготовили огневую позицию, укрытия для расчёта и орудия. А это почти на нейтральной полосе. Пехотинцы были поставлены в известность об этой задаче. Позицию мы тщательно замаскировали. Через сутки, утром на рассвете, мы выкатили орудие на подготовленную позицию. Стали ожидать момента, когда в панораму будет виден этот ДЗОТ. Нам повезло – утро было солнечное. Прежде, чем дать команду «орудие к бою», я решил посмотреть в бинокль и отчётливо увидел, как по траншее шёл фриц прямо к этому ДЗОТу, неся что-то под мышкой, руки в карманах шинели. Я выждал, когда он войдёт вовнутрь и скомандовал: «Орудие зарядить. Огонь!» Сделав три выстрела, я в бинокль увидел столб пыли и дыма. Скомандовал: «Орудие и расчёт в укрытие!» Мою команду выполнили, и как только расчёт бросился в укрытие, в этот момент противник открыл по нам миномётный огонь. Когда обстрел прекратился, я в бинокль увидел, что ДЗОТ разрушен. Вскоре об этом доложили и пехотинцы.

К тому времени я отлично изучил и знал весь личный состав батареи. Все к своим обязанностям относились добросовестно, хотя в батарее почти четверть личного состава – люди, пришедшие из тюрем и лагерей.

Я у каждого по душам выяснял причины их пребывания в местах, как теперь говорят, не столь отдалённых. Например, повар Анохин из Москвы – за нетактичное поведение к иностранным гостям в ресторане, где он работал шеф-поваром. Его помощник М.И. Разгадов (1897 г.р.) – за анекдот. Он был неграмотен. Знал всего три буквы: м, и, р, ими же и расписывался. Он любил рассказывать анекдоты. А суть анекдота состояла в следующем: «Эй! Мордва! Куда поехал!? – На базар! – Чего купить? – Мука! – Мне купишь? – Ладно. – А не обманешь? – Можно…»

По его рассказу, этим анекдотом якобы он наносил оскорбление мордовскому народу.

Блинов – уроженец Калининской области. Работал бригадиром в колхозе. Осуждён за вредительство, которое состояло в том, что кто-то из его противников зимой облил водой рабочих быков. Многие из них вышли из строя. В батарее он был ездовым. За его добросовестность мы с командиром батареи назначили его старшиной батареи.

Заряжающий орудия Потёмкин работал председателем ДОСААФ, затем (с его слов) – председателем райисполкома. Был осуждён на 10 лет в 1938 г. за срыв посевной кампании в установленные сроки.

Замковый, а затем, разведчик-наблюдатель Сайко судим за хулиганство. Он за это был осуждён неоднократно.

Ездовые Лисицын и Уразов из Челябинской области судимы за конокрадство. Эти факты соответствовали, так как, будучи в батарее, они умудрялись воровать сено с ДАПа. За что мы с комбатом чуть не погорели. Спасло нас то, что меня уже хорошо знало некоторое начальство из управления дивизии, в том числе – прокурор дивизии Маслов. Но Лисицына и Уразова приказом по дивизии направили в один из стрелковых батальонов. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. Когда они уходили из батареи, прощаясь со мной, они сказали: «Если останемся живы, мы после войны всё равно будем воровать. Мы ведь конокрады».

В батарее были прекрасные люди, настоящие патриоты. Это сельский учитель Евстафьев – командир орудия, его наводчик Касаткин, разведчик-наблюдатель Карташёв, связной Лютиков, командир орудия Немцев. Последний, находясь вместе со мной на прямой наводке по выполнению особого задания, допустил оплошность и потерял ногу, наступив на мину. Хотя он об этом отлично знал, что здесь мины. Дерево, которое упало на минное поле, нельзя было трогать. Но он решил его вытащить и поплатился. Но это было неумышленно. Он был лучшим командиром орудия.

Я знаю, что в 1937-38-х гг. невинные люди страдали от репрессий. Я собственными глазами видел это на своей родине.

В 1937 году, по окончании 7 классов, я поступил на работу счетоводом конторы «заготшерсть», но потом, по просьбе заведующей бюро ЗАГС Калмыковой, я перешёл на должность делопроизводителя Акшинского районного бюро ЗАГС. В это время оно располагалось в одном дворе с милицией. Там была тюрьма. В ней мест не хватало для арестованных, и вторую половину помещения бюро приспособили под тюремную камеру. В ней я видел знакомых мне людей, в том числе, работавших на руководящих должностях. Там сидел и дальний родственник моей мамы А. Утюжников – директор гослесхоза.

В 1938 году были арестованы 1-й и 2-й секретари Акшинского райкома ВКП (б) Бутарин и Салтыков, председатель райисполкома Горьковенко и начальник райотдела УНКВД Ермаков. А как производились эти аресты, я узнал уже после войны. О них рассказал мне отчим и секретарь райкома А.Н. Фёдоров, который ранее работал в органах милиции вместе с моим отчимом.

Об одном случае я умолчать не могу. В конце 1937 года, как рассказал отчим, группу работников УНКВД и милиции вызвали в райком партии. Представитель областного управления НКВД и сказал: «Сегодня ночью в вашем районе будет арестована большая группа врагов народа. Согласно полученных вами списков». Им приписывалось участие в заговоре, так называемого «Ононского движения». Когда отчиму дали список, он сказал: «Я не могу арестовать этого человека, потому, что он мой свояк». Это был Кибалин Исаак Георгиевич – муж сестры моей мамы Евгении Дмитриевны (девичья фамилия Утюжникова). При этом он сказал, что он больной, парализован, да к тому же он – красный партизан. «Передайте ваш список соседу, а его – возьмите себе», – ответил этот представитель с красными петлицами.

Стена памяти Библиотеки «Малоохтинская»

Прокуратов Алексей Иванович



Мой дедушка Прокуратов Алексей Иванович (16.11.1924 – 02.02.1996). 1942 года призыва. Воевал на Ленинградском фронте. Вместе с войсками дошел через Польшу до Кенигсберга, где в начале 1945 года получил ранение в ногу. Войну закончил в звании младшего сержанта. Был награжден медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне», орденом Славы III степени и орденом Отечественной войны I степени.

Представленный портрет вырезан из общей фотографии с сослуживцами, на обороте которой есть надпись, заставляющая задуматься о степени мужества самых молодых фронтовиков – защитников нашей Родины: «На память родным от Лешки. Смотрите на эти мертвые черты моего позитивного изображения и вспоминайте своего воспитанника – Лешку. Тридцатый месяц службы в РККА. /Бывшая Польша/ Фотографировался 5 августа 1944 года» – отправляя родным свою фотографию, девятнадцатилетний юноша даже не сомневался в том, что он не вернется с войны…

Прокуратова Виктория, 2020 г.

Крыжановский Аркадий Васильевич




Мой отец Крыжановский Аркадий Васильевич 17 июня 1923 года рождения.

Когда началась Великая Отечественная война, ему только исполнилось 18 лет. Он был призван в армию рядовым 5 июля 1941 года Смольнинским Райвоенкоматом Ленинграда, и поступил в специальную артиллерийскую школу Ленинграда, по окончании которой ему было присвоено звание лейтенанта.

С 1942 года начался его путь Победителя в составе 368-го легкого артиллерийского полка 7-ой гвардейской легкой артиллерийской бригады 3-ей гвардейской артиллерийской дивизии прорыва РГК. Аркадий Васильевич дошел до Берлина в составе 3-ей Гвардейской Танковой Армии в 1945 году командиром огневого взвода.

За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные доблесть и мужество был награжден орденом Отечественной войны II степени (Приказ от 24.07.1944 г.), орденом Красной Звезды (Приказ от 30.07.1944 г.), орденом Отечественной войны I степени (Приказ от 15.05.1945 г.) и медалями «За освобождение Праги», «За взятие Берлина» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне».

Крыжановская Ирина Аркадьевна, 2020 г.

Жидков Александр Александрович



Мой дедушка Жидков Александр Александрович родился 1 января 1924 года в Пензенской области, Вадинском районе, с. Ключи. Был призван на фронт в ноябре 1942 года.

Боевой путь начал в возрасте 18 лет в составе 40-й танковой бригады, которая формировалась на Украине. Прошёл весь боевой путь. Участвовал в Житомирско-Бердичевской операции, Корсунь-Шевченковской операции, Проскуровско-Черновицкой операции, Львовско-Сандомирской операции.

Получил звание Гвардии сержант. Освобождал Восточную Европу: Висло-Одерская операция, Восточно-Померанская операция, Берлинская наступательная операция.

Награжден: 08.04.1945 г. – Медаль «За Отвагу», 09.05.1945 г. – Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.», 27.05.1945 г. – Орден Красной Звёзды, 09.06.1945 г. – Медаль «За взятие Берлина».

Александр Жидков был тяжело ранен в грудь в августе 1943 года и получил легкое ранение в ягодицу 21 апреля 1945 года.

9 мая 1945 года вся страна отмечала победу, для всех это означало конец войны, начало новой жизни. Александр Жидков тоже радовался этому дню, однако радость была не долгой. Для 40-й танковой бригады борьба продолжалась. Летом 45-го года он ненадолго приезжал навестить семью, затем снова отправился зачищать остатки фашистских банд формирований в Дрезден. Это был последний раз когда его видели родные.

Александр Жидков погиб в Германии 26 июля 1947 года уже после окончания войны и подписания приказа о капитуляции, погиб от пуль гитлеровских оккупантов. Ему было всего 23 года. Захоронен в Германии город Дрезден на Гвардейском кладбище.

В Приказах о награждении и сопроводительных документах сохранились такие строки об Александре Жидкове (орфография и пунктуация сохранены):

«В боях с немецкими захватчиками Жидков проявил себя смелым, решительным воином Красной Армии. Участвуя в боях в районе м Гросс-Катц 22.03.1945 г. в составе экипажа гвардии старшего сержанта Роботько своим экипажем уничтожили 1 противотанковое орудие, 2 автомашины и 56 человек пехоты противника. За проявленное мужество и отвагу в боях с немецкими захватчиками Жидков достоин награждения медалью "ЗА ОТВАГУ"».

«Товарищ Жидков в наступательных боях батальона на Берлинском направлении проявил образцы мужества и отваги. В боях при овладении гор ЗИЕЛОВО когда командир танка гвардии лейтенант Рахоцкий был ранен, командовать экипажем стал гвардии сержант Жидков, и танк в котором находился Жидков был послан в разведку: его танк попал под сильный артогонь противника. Пушки противника были хорошо замаскированы и били прямой наводкой. По приказанию командира батальона тов. Жидков выдвинулся вперед, под огнем противника выявил огневые точки противника и доложил командиру батальона. В этом бою тов. Жидков огнем из своей пушки уничтожил 2 противотанковые пушки и 15 человек пехоты противника. За мужество и отвагу в боях с немецкими захватчиками товарищ Жидков достоин награждения орденом "Красная Звезда"».

Мишиева Светлана, 2020 г.

Макарова (Жидкова) Лидия Александровна




Моя бабушка – Макарова (Жидкова) Лидия Александровна (1927 – 2013 гг.) – труженик тыла.

Родилась Лидия в Пензенской области, Вадинском районе, с. Ключи в многодетной крестьянской семье. После политики массового преследования крестьян, названной «раскулачиванием», и без того бедная семья бежала от голода на юг, сев в первый товарный поезд. Таким образом, в возрасте 10 лет Лидия оказалась в городе Сталинабад.

Примерно летом 1941 года была направлена на торфразработки, когда добыча торфа стала стратегическим направлением экономики. На торфразработках в основном работали женщины, девушки, подростки и дети. На 80% это был ручной труд. Молодые девушки и дети должны были наравне со взрослыми выполнять норму, которая составляла 300 шт. в день торфяных кирпичей. Вес каждого кирпича превышал 7-8 килограммов.

В 14-летнем возрасте Лидия на хрупких детских плечах таскала на носилках мокрый тяжелый торф. Выполнила и перевыполнила норму. Награждена медалью «Труженику тыла», 5 кг муки, рулоном серой грубой хлопчатобумажной ткани полотняного переплетения карбос. А также за успехи в труде была направлена на учебу в профтехучилище.

Благодаря женскому и подростковому труду в 1941-1945 годах оборонные предприятия страны получили миллионы тонн топлива и киловатт часов электроэнергии.

Старший брат Лидии – Александр Жидков погиб при зачистке немецких банд формирований в Германии.

После войны попала на Украину в городе Дрогобыч, вышла замуж. Занималась русификацией немецких печатных машинок «Singer», «Underwood», «Mercedes».

В 1949 году вместе с мужем и маленькой дочерью вернулась в Сталинабад. Первого мужа Лидии Александровны арестовали по политическим подозрениям в измене Родине, он попал под сталинские репрессии. Лидия осталась одна с грудным ребенком, из НКВД она получила развод и известие о том, что муж ее арестован и выслан без права переписки, что в то время означало расстрел.

С 1965 года и до выхода на пенсию она проработала на Душанбинской фабрике легкой промышленности в качестве высоклассного специалиста по обслуживанию швейных машин. Внесена в Почетную книгу истории фабрики, ей присвоено звание «Ветеран труда союзного значения». Долгие годы ее фотография висела на Доске почета.

Лидия Александровна имеет двух дочерей и трех внучек.


Несмотря на нелегкую жизнь и тяжелый труд в годы войны, характер Лидии Александровны закалился. Она перенесла тяжелую форму малярии, кому и победила рак. Жизнелюбие, стойкость и внутренняя воля позволили ей прожить до 86 лет.

Награждена медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «60 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «Ветеран труда СССР».

Мишиева Светлана, 2020 г.

Соловьев Георгий Яковлевич




Мой отец-фронтовик Соловьев Георгий Яковлевич 1921 года рождения. Закончил 10 классов. Занимался музыкой, великолепно владел игрой на фортепиано и исполнял джазовые композиции. До Великой Отечественной войны недолго был тапером в Одесском цирке, и учился на жонглера на лошадях.

Георгий Яковлевич ушел на фронт в возрасте 20 лет. В конце войны он оказался в Закавказском военном округе. Демобилизован в звании майора. Награжден орденом Отечественной войны II степени и медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».

Григорьянц Элеонора Григорьевна, 2020 г.

Коровкин Вениамин Александрович




Мой отец Коровкин Вениамин Александрович, родился в августе 1924 года. В 18 лет ушел на фронт, воевал в гвардейском батальоне. В Польше был ранен, а после излечения вернулся в строй и дошел до Берлина. Награжден медалью «За отвагу», орденами Отечественной войны I и II степени, орденом Красной Звезды.

Умер в 2005 году. Всю послевоенную жизнь главным праздником для него был День Победы. Снимок сделан 28 июня 1945 года в пригороде Берлина. На фото фронтовику 20 лет. На обратной стороне фотографии надпись: «На долгую память лучшему другу Вале от Вени».

Березина Людмила, 2020 г.

Лихачёв Евлампий Алексеевич




Мой дядя Лихачёв Евлампий Алексеевич, младший лейтенант (1924-1943). 199-я стрелковая Смоленская Краснознамённая орденов Суворова и Кутузова дивизия, 492 стрелковый Краснознамённый полк. О наградах сведений нет.

Участвовал в Спас-Деменской наступательной операции войск Западного фронта (период с 07.08.1943 по 20.08.1943 г.). Согласно журналу 199-ой стрелковой Смоленской Краснознамённой орденов Суворова и Кутузова дивизии, в первые дни в районе деревни Оселье велись ожесточенные бои.

В течение дня 10 августа 1943 года полк вел бой за сильно укрепленный пункт Носоново. Полк неоднократно поднимался в атаку, но под сильным огнем противника залегал. Тем не менее, в 16:00 полк достиг рубежа атаки и после 10 минутного артналета овладел противотанковым рвом с огневыми точками противника. Потеряв выгодный рубеж, противник поспешно стал отступать, оставив такие трофеи как радиостанции, пулеметы и склад боеприпасов. Но это победа досталась нелегко. В боях за Носоново полк потерял 35% личного состава убитыми и ранеными. Среди них был и Евлампий Алексеевич. Он был тяжело ранен в бою возле деревни Оселье и умер в госпитале 12 августа 1943 года, как раз в тот день, когда Спас-Деменск был освобожден от захватчиков. Там же, в Оселье он и был похоронен. Ему было всего 19 лет.

Благодаря тому, что многие документы уже оцифрованы, удалось найти и первоначальное место захоронения Лихачева, и место, куда он был перезахоронен. В связи с тем, что деревня Оселье перестала существовать, останки воинов в 1957 году были перезахоронены в братскую могилу в Спас-Деменске. По периметру захоронения – планшеты с именами погибших, в центре установлен памятник. Там похоронено 3339 человек.

Чудакова Ирина Викторовна, 2020 г.

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
28 avgust 2020
Yozilgan sana:
2020
Hajm:
163 Sahifa 39 illyustratsiayalar
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: