Kitobni o'qish: «Карий остров»

Куда легче вырвать из земли корень берёзы или поймать за хвост глухаря, а только не перейти мне Карий остров дважды. Он словно бы утонул в коричневых глазах егеря и исчез с земли вместе с ним.

Даже в последнюю ночь на веранде егерского дома всё также вслушиваюсь в тишину, распознавая стрёкот кузнечиков. По палисаднику мечется ветер, хватает ветки раскидистого дуба и стучит ими по камышовым стенам дома, по окну летней веранды. И вдруг необыкновенно легко становится: чудится, что ветер подхватывает дом под самый верх и уносит в непроглядную темень, в лесную глушь. А что, если б нас ещё раз занесло на Карий остров!

Вначале я смутно верил в его существование, воображая инородным пятном на карте деревушки с её таинственными лесами. Истории егеря об Острове я считал небылицами, но продолжал слушать, всматриваясь в его близко посаженные карие глаза, в их контур, очерчивающий загадочный круг. А в нем – пронизанные ярким светом вишняки; лисицу, притаившуюся в папоротнике; косулю, задремавшую на травяном покрывале. Неожиданно мне пришло в голову назвать то странное место Карим островом, однажды явившимся в глазах выдумщика-егеря.

– Какой ветер, какой ветер, – ахает он.

И его, наконец, разбудили причуды стихии. Старик садится на край табуретки. С дрожанием руки шаркает спичкой, медленно закуривает у печки. Не то тайная мудрость, не то хитрость в тёмном уголке карего глаза, который егерь по обыкновению прищуривает.

Даже здесь, рядом с егерем и его ружьём у теплой уютной печки, тревога не оставляет меня. Этой ночью мне приснилось, что браконьеры сбили его с ног, окружили и забили, как раненого зверя. Я видел ужас, подбирающийся к берегам его карих глаз, как вода к острову. Рассказываю ему об этом сне.

– Со мной никогда этого не случится, – спокойно сказал он.

– Да, конечно. Глупости. А всё-таки почему?

– Просто я знаю. Я другой, – хрипло произнес егерь, прищурившись.

– Много зверей я перестрелял, – признался старик не без грусти.

– По молодости никого не жалеешь, а в старости начинаешь понимать – всем хочется жить, – пробормотал он уставшим голосом.

Егерь знает о своем деле многое и кое-что любопытное мог бы рассказать. Но даже он убежден, что никогда нельзя знать о лесе всё.

Знакомству с ним я обязан соседу моей тетки, к которой я, первокурсник геофака, приехал на лето в деревню. Она была так мала, что уже через три дня я вдоль и поперёк исходил все её окрестности. Тогда от скуки я признался соседу, что хотел бы изучить особенности обитания местных зверей, и он предложил обратиться к Тимофеичу.

– Это наш егерь. Странный чёрт. Но хорошо знает леса и егерское дело. Хочешь – не хочешь, а он научит тебя стрелять, – усмехнулся он, зная, что я твердо решил не брать в руки ружья.

В нашу первую встречу егерь выглядел уже далеко не молодым, но дерзким и полным сил, со смуглым лицом и глазами цыгана. Борода, которую он любил отпускать, была густая, угольно-чёрная, с пробегающей седой волной. В его дворе я увидел аккуратно развешенные на стене сарая рыболовные сети, на траве – перевернутую вверх дном лодку. Из будки с хриплым лаем беспокойно выскакивал пёс рыжего окраса по прозвищу Монгол: глаза, как у хозяина, карего цвета, или, пожалуй, более желудёвого.

Небольшое пространство во дворе помимо бани занимали старый коровник и обшитая чёрным толем избушка. За домом рос яблоневый сад – предмет зависти деревенских, как мне вскоре стало известно. Мир егерского двора, ограждённый от внешнего мира, но являвшийся его частью, погружал в ощущение чьего-то загадочного присутствия. Звали егеря Алексей Тимофеевич, но сельчане укоротили его имя до простого – Тимофеич.

С первых минут общения с егерем мне было дано понять, что единственной его страстью был лес. Он хоть и прослыл в деревне своенравным упрямцем, но при всей колкости натуры не терпел одиночества и мечтал найти ученика. Потому предложение ввести меня в мир здешних лесов вызвало у него восторг. Егерь взялся обучить меня всем тонкостям своего мастерства и даже позволил ночевать в его чёрной избушке, стоявшей во дворе. Она с первого взгляда напомнила мне именно ту, что я воображал, читая в детстве волшебные сказки.

Звери, как считал егерь, живут своей, особенной жизнью, и это увлекало его не меньше, чем астронома захватывает желание постичь жизнь небесных планет. Он мог, сидя на печке, за вечер составить рабочий учёт нор, интуитивно чувствуя, по каким тропам бегают лисы и барсуки. Разумеется, Тимофеич утаивал какое-то число для улова себе, ведь местные и приезжие хорошо скупали у него свежие шкуры, барсучий жир и выделку ондатры.

– Я зверей без причины не стреляю, – говорил мне егерь, оправдывая своё ремесло бедностью и нуждой.

Заработанные деньги, по его словам, он отправлял жене Аннушке в город. Я замечал, что лишних денег у Тимофеича не водилось – он растрачивал их на бензин, сигареты и выпивку по выходным.

В охотничьем деле Тимофеич не знал себе равных благодаря поразительному чутью. Находясь в лесу, он непостижимым образом освобождался от физической дряхлости подобно змее, сбрасывающей старую шкурку. А потом по-волчьи стремительно принимался искать следы. Быть может, потому так неизбежно и неосознанно егерь внушал к себе чувство уважения и осторожности. Довольно было поймать на себе его пристальный взгляд, обжечься об окаймленные коричневым контуром зрачки и почувствовать, какая странная сила таится в них. Встречи с егерем, который в любую минуту мог выкинуть что-нибудь неожиданное, избегали многие браконьеры. При всём том у него имелись приятели, с которыми он вместе охотился и застольничал.

В первые дни наших выездов тишина леса пугала меня. Я признался в этом Тимофеичу, на что он, прищурившись, сказал хрипло голосом, напоминающим тепло и шероховатость коры:

– Бойся не леса, бойся людей.

Деревенские любопытными взглядами провожали егерский мотоцикл, который каждое утро увозил нас обоих. Ездили мы всегда разными дорогами: отправлялись в одном направлении, а возвращались в другом. Тимофеич делал так, зная, что недоброжелатели, коих было немало, могут навредить ему. Думается мне, неслучайно он имел привычку носить при себе охотничий нож.

Я предвидел, что моя неприязнь к ружью вызовет неодобрение, но егерь проявил уступчивость и не стал настаивать, чтобы я брал в руки двустволку. В течение месяца мы посетили с Тимофеичем все окрестные леса, побывали в укромных и диких уголках леса. Удивительным образом во время наших поездок он не делал попыток вовлечь меня в охоту. Правда, одним вечером хотел показать, как сдирает шкуры с убитых зверей, но смотреть на это занятие я отказался. И всё же егерь научил меня их различать.

Однажды я пытался угадать, какому зверю принадлежит привлекший меня черно-бурый мех: на ощупь он казался теплым, объёмным и легким, с длинной жестковатой остью и более мягкой подпушью. Я так и не смог определить, и тогда Тимофеич сказал, что этот зверь стал встречаться в наших лесах недавно. Первым его словил один из местных охотников, но из-за красноты меха подумал, что перед ним барсук. Егерь растолковал ему, что это енот. А спустя некоторое время и сам случайно поймал чёрного енота.

Вечерами, когда егерь занимался выделкой шкур, трепал и отслаивал лишнее, зажимая в зубах самокрутку с садовым табаком, я подсаживался к печке и слушал его истории.

– Ты в Пятковом был? – спросил он меня.

– Не был.

– Вот и зря. Там есть озеро Журавль, очень громадное. Настолько, что даже можно заблудиться. Да, однажды охотник в нем заблудился и замерз зимой. Камыш примерно метра три высотой: очень толстый, как бамбук. Вот такой толщины! Растет островами этот камыш, выше глади воды примерно на столько. На него можно даже садиться – воды касаться не будешь.

– От пристани плывешь, – продолжал Тимофеич, – наверное, метров сто по небольшому заливчику, потом выплываешь. И постоянно ставишь вешки, чтобы по ним ты пристань эту нашел, иначе можешь заблудиться. Потому что метров двести-триста идёт один сплошной камыш – ничего больше не увидишь там, спутаешься. Допустим, возьмешь ориентир – лес, так вот этот камыш заслоняет весь горизонт. И не проплывешь ты на лодке, пешком только можно идти. Там дичь разная водится: дикие утки, журавли, гуси.

– А расскажите ещё раз про свой Остров. Кого вы там встречали?

– Рысь на Острове видел, когда сидел в засаде. Она проходила недалеко, но с дроби её было не убить. Не стал стрелять. У рыси след больше, чем у волка. Хотя они меньше, но лапы у них крупные. Они находят тропу косули, залезают на дерево и сидят, выжидают. Если проходит косуля, рысь прыгает и давит её....

Перед сном в чёрной избушке я просматривал дневник наблюдений, который егерь вел в течение нескольких лет. В нём он оставлял небольшие заметки о том, в каком лесу побывал, какое животное увидел или как встретил что-нибудь необыкновенное. Я пробегал глазами скучные подсчеты и планы расположения звериных нор, останавливаясь на записях, которые казались мне любопытными.

Отрывки из дневника егеря (авторские знаки сохранены):

 «10 июля 19.. года. Озеро Горичье – горько-соленое. Идешь вокруг него: камышей практически нет, вокруг один песок, и на этом песке евдошки летают. В каждой ямке по три яйца лежит – такие же маленькие, как у чибиса, и если косарь или даже трактор пройдет – он их не раздавит. А черт знает, почему… Если яйца выкатятся, евдошка их соберет – и снова в ямку, а потом выпаривает. В наших краях есть Евдошичье болото – там много этих птиц».

 «7 августа 19.. года. За деревней Воробьи есть еще одно горько-соленое озеро, но там камыш растет. С БН мы туда приехали, настреляли уток. Думаем – сейчас, как обычно, сядем, поедим. А только воду зачерпнули в котелок, попробовали – оказалось, она горько-соленая. Поехали в деревню за водой, но в ведре ведь ее не повезешь – пришлось сапог вымыть и в него налить, чтобы в котелке ужин сварить».

 «14 июня 19.. года. Месяц назад пришел план отстреливать по пятьдесят ворон, потому что они разоряют

гнезда лысух. При этом нас заставляют самим делать гнезда для лысух, что я считаю глупостью: делать гнезда для диких птиц, которые вьют их себе сами. И хотя делать гнезда все-таки приходится из старого камыша, заселяют их птицы редко».

 «21 апреля 19.. года. Я стоял на озере Попово, туда из Желтенького озера слетелись чайки, потому что появилась крупная рыба. Одна чайка поймала рыбку и полетела на свое привычное место, где у нее находились птенцы. Вот несет она эту небольшую рыбинку, как вдруг ее атаковала ворона, чтобы отобрать. Уставшая от нападок вороны чайка бросила добычу и продолжила лететь дальше. Схватив ее, ворона почему-то обогнала чайку и бросила рыбу вниз, как будто захотела вернуть. Чайка подняла наконец свою рыбу и вернулась к гнезду».

 «27 мая 19.. года. Болотные кулики – у них, как у курочки, по три лапки. Они по листьям кувшинок, что видимо-невидимо растут на озере, бегут так быстро, что кажется, будто по воде. Я все думаю: как кулик умудряется по воде бегать, не имея на лапах перепонок? Оказывается, он ступает на листья кувшинок!».

 «10 апреля 19.. года. Впервые увидел птицу Желну, или черного дятла, которая, как считалось, у нас не водится. Как обычно, утром делал учет тетеревов по токам. Услышал, что кто-то колет дрова, и подумал – кто может спозаранку рубить топором дрова? Все ближе, ближе подхожу и отчетливо слышу громкий стук по дереву. Тут я увидел большого черного дятла скрасным пятном на головке и на груди. Как же он мог появиться здесь? Ведь в нашем регионе его нет, о чем говорилось в одной из книг о местных птицах».

 «18 апреля 19.. года. Встал часа в два ночи. Пока шел до леса, нашел ток, где тетерева чуфыркают. Близко к ним, конечно, не подкрадешься. По помету, по пуху определил на рассвете, где они сидят, ведь дерутся как настоящие петухи. Сначала расходятся, а потом подходят и прыгают друг на друга. От их драк остаются пух, перья и помет. Так и определил их местонахождение. На полянке, за кустиком, поставил скарадок из нарезанных прутьев…».

 «20 апреля 19.. года. Два дня не заглядывал в скарадок, чтобы птицы к нему привыкли. Утром до начала тока сел в скарадок, где видно, как на ладони, сколько тетеревов токует. Кругом степинка. Рассвело. Смотрю в бинокль, чтобы их сосчитать. Тетёрки, как обычно, сидят, курлычут в сторонке, а тетерева только и делают, что дерутся».

 «14 марта 19.. года. На глухаря охотиться сложнее. Все думают, что он глухой, но это не так, он просто плохо видит. Чтобы не спугнуть его, ни одна ветка под ногой не должна хрустнуть. Подкрадываешься к нему, подкрадываешься, пока он поет. А как только перестал, нужно остановиться, иначе спугнешь. Слышимость у него исключительная».

«24 сентября 19.. года. Всегда можно наблюдать, как улетает птица, будь то утка-касатка, лысуха или чирок. Своими глазами видел, как они сбиваются в стаи. Когда охотился на ондатру в Сарапугино, сидел в камыше. Стояла тишина, ивдруг, не знаю откуда, появилась стая лысух. Они не сразу взлетают, а сначала разбегаются, бегут долго и хлопают по воде лапками. Крылья у лысухи короткие, а сама полная. Я никогда бы не мог подумать, что на маленьком озере столько этой птицы может быть! А вот гагары улетает только ночью, никогда их стаю не увидишь днем. Обычно у них так же, как у лебедей и журавлей, есть вожак. Ночью летят, а днем садятся, пугливо забиваются в камышах».

Неделю спустя я познакомился с сестрой егеря Лидией, изредка навещавшей его. В такие дни он совершенно приободрялся. Я также не мог не заметить, что моё присутствие оживило их прохладные отношения. Когда я в очередной раз намеревался заночевать в чёрной избушке, женщина настояла, чтобы я перебрался на веранду дома. Наутро она пекла гору оладий, и как-то за завтраком, когда Лидия поставила на стол банку мёда, Тимофеич вспомнил, что в молодости пытался украсть с приятелем мед на чужой пасеке. Рассказывая это, он хохотал, и в его глазах вспыхивали коричневые светлячки.

В субботние дни егерь подолгу возился в своём саду, ухаживая за яблонями. Окраина сада вплотную сплеталась с луком и табаком, а передняя часть прижималась к стене бревенчатой бани. Егерь высаживал яблони сам, а потому оберегал их ревностно и даже уверял, что деревья отвечают на его слова лёгким подрагиванием. Я захотел убедиться в этом, и мы отправились в сад. Приблизившись к яблоне, он начал что-то нашептывать, а я не отводил взгляд от ствола. В безветренный день ничто не могло покачнуть дерево, но мне показалось, что оно слегка вздрагивает.

Однажды в этом саду появились незваные гости – егерь определил это по сломанным веткам. Местные жители никогда яблок у него не крали – им привычнее было постучать в калитку и попросить угоститься. В тот же вечер егерь засел ночью с ружьем в кустах малины. Мгновенно представляю в этот момент его угрюмо сжатый рот и горячие, как угли, глаза. В темноте он услышал хруст – значит, начали срывать яблоки с веток, и выстрелил. Потом еще раз – вдогонку тем, кто убегал.

Нет, он не страдал сумасбродством, хоть и был порой определенно странен.

Постепенно наше знакомство переросло в приятельскую дружбу, и егерь начинал мне нравиться. Молчание сблизило нас сильнее, чем разговоры. Только редкие беседы и неожиданные случаи давали мне представление об этом самобытном человеке. Мне удавалось быть его молчаливым спутником и не участвовать в охотничьих делах, пока не произошел один случай.

Проснулся я на рассвете. Ко мне последние дни плохо шёл сон, а с того времени, как я погрузился в суету егерской жизни, мой слух обострился, и каждую ночь я невольно вслушивался в тишину. Деревенские провожали коров на поле под свист пастушьего хлыста. Петухи кричали во всё горло, а коровы раздували ноздри. Во мне вновь проснулось желание очутиться на заднем сиденье мотоцикла и ощутить на себе сопротивление ветра, слышать трепыхание ворота рубахи.

– Ну что, едем?

Мне не терпелось отправиться в лес по утренней прохладе.

– Роса ещё не спала, – задумчиво сказал Тимофеич.

Наконец мы уселись в мотоцикл и тронулись в путь. Нам предстояла долгая дорога в направлении багрового сгустка, растянувшегося в небе над лесом. Оставив деревню позади, вырулили на грейдер. Затем съехали вниз и долго двигались по степи вдоль лесов. Егерь разогнался. Проезжаем Сержантский лес за озером Павловым. Деревенские ловят барсуков именно в этих местах, а егерь держал путь на Федотово, где обещал показать мне барсучьи норы. Добравшись до леса и оставив мотоцикл, мы направились вглубь, пробираясь сквозь траву и бурелом.

– Поселение барсуков здесь находится недалеко от края леса, – начал рассказывать он, отодвигая ветки берез.

Примерно так проходили наши ежедневные лесные экскурсии.

– На капканы мы наткнуться не должны, – рассуждал егерь, пока мы шли, – потому что недавно чужие снял. Браконьеры такие большие ставят, что можно ногой попасть, да еще по пять штук. Я не ставлю больше трех на тропу.

Капканы нам не попались, но мы обнаружили шкуру убитой косули. Немного погодя вышли на жилую барсучью тропу. Она привела нас к поселению, где недалеко друг от друга расположены огромные норы барсуков.

– Ночью они выходят по этой тропе, а потом расходятся. Обычно барсуки селятся в зарослях, на возвышенности, где весной не затопляет водой. Уже крупная молодёжь живет здесь. По этой тропе они ходят к озеру пить, которое вон там за кустами, – показал Тимофеич.

Он также обратил внимание на детали, указывающие на присутствие жизни зверя.

– Наклон травы говорит о том, что тропа исхожена. Рядом примятый лопух, значит, сюда барсуки выбегают, играются. Кора на дереве вычищена.

Егерь показал отнорки, ведущие из самых глубин барсучих нор. Здесь он поставил несколько капканов. А для того, чтобы барсук не почуял запах железа и не вылез в другом месте, Тимофеич предварительно обжег их и протер травой. Когда мы стали возвращаться обратно, заметили еще и неглубоко вырытую земляную лунку.

– Вот здесь они рыли яму, искали коренья, потому что больше некому, – решил егерь.

– А кабаны не могли вырыть её? – предположил я.

– Леса у нас редкие, колкие, большого массива нет, поэтому кабаны к нам заходят, но не живут, – ответил Тимофеич и добавил загадочно. – Только на далёком Острове их встречал.

– Тот самый, про который рассказывал?

– Да. Это место, куда только я дорогу знаю, – сказал он.

– Кого ещё ты на том Острове встречал?

– Волки захаживают туда. Однажды я увидел следы, явно не собачьи, их было много, причем звери шли след в след. Я прошёл по ним, а потом увидел, как они разошлись.

– Хочу побывать на том Острове, – заявил я.

– Не испугаешься?

– Чего мне бояться?

– Там весь лес в барсучьих норах, даже страшно ходить – кругом их поселения. Ну раз уж я поставил там пару капканов, надо проверить…

– Разве не жалко их убивать?

– Первое время ловил для жены, когда болела туберкулезом. А потом появились заказы на барсучий жир, – ответил егерь и немного помолчал. – Я ловлю только капканами, хотя некоторые охотники выбирают более простой способ: выкуривают барсука из норы, а потом пристреливают. Но выследить и поймать в капкан – это более честный способ. Ведь барсук может и обойти его, если суждено.

Возвращаясь к мотоциклу, Тимофеич рассказал мне, что встречал норы барсуков-одиночек, что означало их изгнание из семейства. Таких больше не принимают ни в одном зверином поселении.

Вечером того же дня мы посетили три озера, расположенные прямоугольником. На последнем из них – озере Попово – мы с егерем заплыли в болотину. Несколько дней назад он обнаружил здесь пять больших морд для ловли ондатры, расставленных браконьерами. Тимофеич убрал чужие и, к моему удивлению, отплыл подальше, чтобы поставить свои. Я подумал, что это слишком дерзкий поступок, и тем самым он рискует ввязаться во вражду. Но егерь даже ухом не повел.

Когда мы спустя неделю приехали на озеро снимать морды с пойманными ондатрами, пришлось тащить нашу лодку волоком по густой болотине. Егерь оставил ружье на ондатровой хатке и начал снимать морды. Устоявшуюся тишину нарушил звук приближающейся машины – кто-то подъехал к берегу.

– Это он плавает, – отчётливо прозвучали слова.

Незнакомец, чьё лицо трудно было разглядеть, достал из машины ружьё и направил в нашу сторону. Предчувствуя выстрел, егерь прижался к борту, а я успел спрятаться на дно лодки.

Когда я поднял взгляд на Тимофеича, услышал выстар, а по его желтой брезентовой куртке проскользнула дробь. Мне хотелось броситься в воду, но было уже поздно. Прижавшись коленями ко дну лодки, я успокоил себя мыслью, что этот выстрел предназначался егерю, и по сути дела мне нечего бояться. Но участие в такого рода приключениях мне, неподготовленному студенту, не доставляло радости. Через несколько секунд неизвестные уехали. Я долго лежал молча, пока егерь не привстал и начал внимательно рассматривать свой рукав.

– Это мелкая дробь – бекасин. До тела бы она не достала. Стреляли, чтобы напугать.

Я вновь подивился, с какой невозмутимостью Тимофеич воспринял этот случай. Я начал расспрашивать, почему в него стреляли, и кто это мог быть. Он признался, что немало врагов среди браконьеров, которым он регулярно портит планы. Хуже того, однажды он, выпивая, кому-то проговорился о неизвестном никому Острове, заселённым крупными и редкими зверями. Правда, не успел рассказать, как к нему добраться. Охотники посчитали несправедливым, что он держит это место в секрете.

В тот же вечер Тимофеич взял с меня обещание, что я не расскажу про Карий остров кому бы то ни было и не покажу дорогу. Для меня это было нетрудно, я хорошо умел хранить секреты, к тому же имел плохую память на запоминание дорог.

 ***

Я дождался дня отправления на загадочный Остров, который уже назвал про себя Карим. Мы поехали на том же самом мотоцикле, но уже с прицеплённой к нему тележкой. Ветер в то утро был неистов. Он склонял к земле полевые травы, и тонконог ручьём стелился по земле. Какой дорогой егерь вёз меня, я, разумеется, не смог запомнить. Определил только, что она шла в сторону Сержантского леса вдоль родника, который затем скрылся в траве, и уходила между пшеничных полей куда-то вниз.

– К этому роднику приходит на водопой косуля, – показал егерь, не останавливаясь.

А потом ветер затих, и впереди раскинулась степь, которая показалась мне бесконечной. Спустя два часа пути мы остановились. Над травами порхали чибисы. В нос бил запах горького миндаля. Я набрал горсть дикой клубники под ногами. Непрерывный писк слышался в степи – это суслики, большие и маленькие, стояли со своими песчано-жёлтыми спинками, как маленькие столбики. Подкрасться к ним не удавалось – они всегда успевали прыгнуть в свои норки.

Егерь достал из люльки самодельный батик – длинную палку с остро загнутым концом, вырезанную им из корня березы. Протянул мне.

– Раз не хочешь брать ружье, держи это для защиты.

– А что, барсук может выскочить?

Егерь хохотнул.

– А чёрт его знает.

Он накинул на плечо ружье, рюкзак и взял в руки топор.

– Зачем ружье? – спросил я.

– На случай, если встречу косулю.

Я не допускал мысли, что такая встреча может случиться, но меня одолевало любопытство и давнее желание взглянуть на косулю вблизи.

Вначале мы шли спокойно вдоль необыкновенно пышной липовой рощи. Я понимал, что такого не встретишь за пределами Карего острова и старательно разглядывал всё вокруг, чтобы запомнить. Однако очень скоро лес стал непроходимым, и мы начали перемещаться с трудом. Я следовал за егерем, отгоняя паутов, настойчиво жужжавших усамого лица. Тимофеич что-то бормотал, но под шум листвы под ногами я едва улавливал его слова.

Топор здесь пригодился как нельзя кстати. Пауки невероятных размеров плели свои сети между ветвями берёз. Егерь бесшумно проскальзывал вглубь леса, мягко проходил сквозь густые заросли, вглядываясь в просветы веток и ловко разрывая паутины топором. Я же неуклюже спотыкался о сучья, ударялся боками о деревья и задевал коленками сухие стволы упавших деревьев. Правда, одним глазом успел заметить в запутавшейся траве цветущий Марьин корень.

– Вот здесь, наверное, и пойдем, – пробормотал мой спутник.

Мы свернули направо и пошли через вишняк, но это не облегчило нам дороги. Вишняк был высотой под два метра и тянулся вдоль болотины. Егерь махнул рукой на избушку, в которой он часто проводил ночевки. Я хотел заглянуть в нее, но чтобы пробраться туда, нужно было пройти по болотистой воде, а мы не захватили болотники, потому решили отложить поход на следующий раз.

По дороге нам встретилась свежая лисья нора, размером значительно меньше барсучьей. Мы остановились возле норы, чтобы передохнуть, и егерь озвучил мне свои наблюдения. Лисы живут парами, пока воспитывают потомство, а уж потом расходятся. Иногда занимают заброшенные барсучьи норы, но барсук сильнее лисицы, поэтому она никогда не сможет выгнать его из собственной норы.

– Однажды я здесь застрелил белую лисицу, – вспомнил егерь.

– А разве такие существуют?

– В этом лесу существуют. Как-то давно поймал здесь белую ондатру с красными глазами. Мне потом сказали, что такие, как она, встречаются редко, её шкурку у меня забрали и увезли в Новосибирск.

– Почему у нее были красные глаза?

– Потому что это альбинос. Здесь же мной была замечена белая косуля. Как-то давно видел белого воробья и белую ворону.

– Кроме тебя никто не знает об этом Острове? – поразился я.

– Думаю, нет. Я держу это в секрете, – ответил егерь, улыбаясь в ответ на мой нарастающий интерес. – А когда я показал охотникам белую ондатру, то сказал, что поймал ее в Казарино.

– Часто ты приезжаешь сюда?

– Конечно, нет, иначе могут заметить.

По словам егеря, он набрел на этот Остров случайно. Пару лет назад в этом лесу падало нечто похожее на метеорит. Но если он обычно промелькнет сразу, всего мгновение, и даже как будто очерчивает полосу, когда летит, то на этот раз он, не касаясь леса, взорвался и превратился в желтый шар. Затем стал медленно опускаться на землю. Тимофеич в это время выезжал из Федотово и задумал проследить, куда упадет этот шар.

– Я так и не смог понять, что это было, но быстро оказался в той липовой роще, где мы с тобой были, – закончил рассказ егерь.

Мы направились дальше и через некоторое время увидели тропу, но следы на ней были крупнее косули, и Тимофеич предложил пойти за ними, чтобы выяснить, кому принадлежат.

– Неужели это косуля так набила? Не может быть! – поразился он.

Но прошли мы недолго до того момента, как увидели, что неподалеку стоит лось. Можно было хорошо разглядеть его большую рогатую морду и крупные ноздри. Мы начали пятиться назад спиной, а он развернулся и увидел нас. Лес внезапно затрещал, потому что лось бросился вперед. Убегал он крупной рысью, как лошадь.

– Значит, это его тропа была, – проговорил егерь. – А вот косулина лёжка там, где примята трава.

Мы вышли на тропы косуль и вдалеке услышали громкий трубный звук.

– Это кричит самец косули, предупреждая свой клан об опасности, – шёпотом разъяснил егерь.

Пройдя еще немного, в высокой траве мы увидели косулю, стоящую к нам спиной. Она долго смотрела в обратную сторону, как будто кого-то ждала. Недолго думая, мы с егерем сумели подкрасться к ней близко, потому что она не слышала нас.

– Я зайду в массив, а ты стой здесь, не шуми! – шёпотом приказал егерь, заряжая ружье.

Как загипнотизированный, я уткнулся взглядом в застывшую спину косули цвета ржавчины. «Почему она не уходит, – волновался я. – Кажется, егерь собирается выстрелить». Очарованный окружающей магией, я не решался сдвинуться с места. Вдруг увидел еще два маленьких ржавых пятна, приближающихся к косуле. Очевидно, это были её дети – сеголетки. У меня громко застучало в груди, и только я успел что-то предпринять, как услышал выстрел. Косуля мгновенно завалилась в траву, а её сеголетки приблизились к ней. Подбежав, они начали обнюхивать мать и дрожали всем телом то ли от испуга, то ли от нерешительности. Они слегка отбежали, когда мы подошли.

Я почувствовал, что мои ноги стали подкашиваться. Зачем было убивать косулю? Кровь прилила к моей голове, я вспылил и впервые начал отчитывать егеря, обвинив его в кровожадности. Меня трясло, а очарование этим человеком таяло, как дым.

Тимофеич оправдывался тем, что, целясь в косулю, не заметил бегающих рядом сеголеток.

– Я не увидел их, – сказал егерь, разводя руками. – Если бы знал, стрелять бы не стал.

– Почему косуля не услышала, как мы к ней подошли?

– Потому что мы подобрались к ней с подветренной стороны, – раздраженно ответил он.

И на этот раз у егеря нашлось своё объяснение. Но если раньше его лесные «гипотезы» восхищали меня, то теперь я сожалел, что он снова оказался прав. Я был разозлён на егеря, и впервые мне захотелось взять в руки ружьё, чтобы направить на этого человека. А нежно робкие создания – дети косули – долго и непонимающе смотрели нам вслед, когда мы с егерем тащили к мотоциклу кровавое тело их матери на брезентовом покрывале. Часто оглядываясь, я задавал себе вопрос: как мог стать соучастником этого?

– А если бы мы подошли по ветру, то она бы нас почувствовала? –  не унимался я.

– Да, – подтвердил егерь.

– Зачем вы вообще решили в неё стрелять? – я оглушил его своим криком.

– Да чёрт его знает!

В ту минуту до меня дошло, что чувство жалости к обитателям леса, о которой он так много рассуждал, в нём выместила многолетняя привычка стрелять в то, что убегает. Да, между егерем и зверями была установлена некая особая связь, но это было не лучше отношений хищника и жертвы.

– Зачем я только поехал с вами!

Я впервые пожалел, что связался с егерем.

– Почему ты тогда не повалили лося, который нам встретился? – вызывающе спросил я, когда уже сидел на траве посреди цикория.

В тот момент егерь дрожащей рукой выкуривал сигарету.

– Ты видел, какой он крупный? Что я с ним стал бы делать? – выкрикнул егерь, пронзая лесную гладь шероховатостью голоса.

– А что ты будешь делать с ней?

– Глупый вопрос, – отрезал он.

Я был уверен, что сейчас мы отправимся назад, в деревню, но к ужасу для себя услышал новый план.

– В час дня солнце стоит на юге. Скоро дойдем до поселения барсуков, там два моих капкана, – сказал егерь твёрдо.

– Разве нам не пора уже возвращаться?

– Я сделал ещё не всё.

– Сделаешь потом, – настаивал я.

– Потом уже не будет. Я не скоро теперь приеду сюда, – странным голосом произнес он.

Полчаса спустя, осмысливая происходящее, я ещё больше почувствовал себя виноватым. Окружающая магия перестала радовать меня, словно я был уже не достоин её после того, как грубо вмешался в ее хрупкую жизнь. Казалось, этот Остров погрузился в зловещую тишину, предчувствуя что-то ещё. За то время, пока егерь пытался вспомнить место, где поставил капканы на барсучьей тропе, мы не обмолвились ни словом. Кажется, он сам был немного потерян и выглядел так, словно утратил прежнюю бодрость. Всё же я покорно шёл за ним, а сердце мое было неспокойно.

На развилке тропы мы обнаружили помёт барсуков и раскопанные корешки. Следуя тропе, нашли место, где егерь поставил капканы на барсуков. Оказалось, в один из них барсук попался когтями. Я ужаснулся – по длине они были с мой палец! Быть может, он уловил запах железа и выдернул лапу, но не сумел это сделать до конца. Барсук изо всех сил старался вырваться и бессильно копошился в земле. Он испугался ещё сильнее, когда мы подкрались к нему, и замер от ожидания. Мне было жаль его.

На этот раз мы с егерем действовали согласованно, договорившись слегка приглушить зверя, чтобы освободить из капкана, но не убивать. Я передал ему батик, а он вложил в мои руки заряженную двустволку.

– Если он укусит меня – стреляй! – проговорил Тимофеич полушепотом, сверкнув огненными зрачками.

Я едва успел открыть рот, чтобы что-то возразить, но его действия как всегда были стремительны до безумия. Моё волнение нарастало.

Егерь кошачьей поступью приблизился к барсуку и резко размахнулся, чтобы ударить его по голове, но почему-то промахнулся и ударил по спине. Барсук вырвался из капкана сам и, как безумный, бросился в мою сторону, минуя егеря. В испуге я отскочил и в то мгновение, когда он почти коснулся моего сапога, выстрелил. Слава богу, я промахнулся, но мощной волной, идущей от ружья, барсука опрокинуло на спину. Сделав несколько оборотов вокруг себя, он наконец забежал в свою нору.

Обратно мы шли молча, пока я мысленно приходил в себя. Близились сумерки, когда мы услышали шум летящей в небе стаи уток. Подняли вверх глаза, а вслед за ними летела огромных размеров птица с длинной шеей и размашистыми крыльями. При этом у неё была небольшая голова, а тело как будто покрыто рыбьей чешуей, что придавало ей сходство с летающим птеродактилем, каких я видел только на иллюстрациях по ботанике.

– Много живности населяет это место. Лучше никому не рассказывать, – сказал егерь, заводя мотоцикл.

Мы сложили мёртвую косулю в тележку мотоцикла. По смущенному выражению лица и размягченному голосу я понял, что егерь чувствует себя виноватым. Я же был невероятно зол на себя и не мог поверить, что по команде егеря выстрелил из ружья. В это мгновение я почти возненавидел его и твердо решил завершить свое «ученичество». Мне претило, что за один только день, проведённый с егерем, я чуть не пристрелил барсука и вдобавок помог убить косулю, по которой, наверное, сейчас плакали её сеголетки.

После поездки на Карий остров я перестал навещать егеря и вскоре уехал в город, не попрощавшись с ним. Правда, тут же пожалел о поспешности своего побега и о том, что не объяснился с ним. Отчего-то во мне начала нарастать жалость к этому человеку. Это чувство усилилось после моего возвращения к учебе, когда я узнал из телефонного разговора с тёткой, что к зиме Тимофеич забросил егерские дела и ночи напролёт просиживал в компании деревенских охотников. Ко всему прочему, воспоминания о поездке на Карий остров не давали мне покоя.

Спустя пять лет я приехал в деревню уже аспирантом. Двор Тимофеича зарос травой и опустел. Я уже не видел здесь ни рыболовных снастей, ни охотничьих шкур на стене сарая, ни перевернутой лодки. Будка Монгола опустела – егерь признался, что застрелил пса из жалости, когда тот заболел, оглох и стал от бессилия скулить. Дом был совсем запущен, и сестра навещала его не чаще прежнего.

Передо мной стоял уже не егерь, а хрупкий старик, оставивший от прежнего себя лишь усмешку в уголках карих глаз. Гордость и превосходство над деревенскими, которые ранее угадывались в каждом его слове и движении, куда-то исчезли. Что-то внутри него надломилось. Мне вдруг стало тревожно, что теперь кто-нибудь из старых врагов обидит старика или чем-нибудь ему навредит. А вот яблони в его саду ещё больше подросли и окрепли. Дотронувшись до их коры, можно было услышать гудение внутренних соков. Листья трепещут на ветру, как встревоженные зелёные бабочки. Тимофеич неподдельно нежным взглядом оглядывал их. Тогда я понял, что он больше никогда не возьмёт в руки ружья.

После последней встречи с ним я вернулся в город с ощущением тревоги. Как оказалось, неслучайно. Я получил от тётки сообщение, что егерь уехал в город, сказав, что собирается проведать родственников. Но в городе он не появился, а через неделю она сама появилась в деревне для того, чтобы искать его. Тимофеич больше не появлялся ни дома, ни в деревне. Его искали несколько дней, но не нашли даже следов мотоцикла. Он просто исчез в одном из лесов. Никто не знал, где именно, но в последний раз его видели направляющимся в сторону Сержантского леса.

Я вспомнил, что именно в этом направлении располагался остров, названный мной Карим. Но я остаюсь единственным, кто знает о его существовании и видел своими глазами. Я подумал, что Тимофеич направился туда, чтобы заночевать или отыскать что-то потерянное в таинственном месте. Однако возвращаться не захотел. Должно быть, он задумал лечь на полотно травы и дать себя на растерзание лесному зверю? Почему бы и нет, ведь егерю было свойственно безумие.

Я пытался вспомнить дорогу на тот остров, но не смог. Но верю, когда-нибудь ещё побываю на Карем острове.