Kitobni o'qish: «М. Горький «Чудаки»»
Мне кажется, Лена, что все люди, все вокруг нас с тобой живут вторые, третьи жизни, они родятся стариками и жить им – лень! Стариками они родятся, а я родился впервые ребенком, я счастлив тем, что молод… и безгранично люблю все это… все живое.
М. Горький, «Чудаки»
I
«Мне просто до боли жалко людей, которые не видят в жизни хорошего, красивого, не верят в завтрашний день… Я ведь вижу грязь, пошлость, жестокость, вижу глупость людей – все это не нужно мне! Это возбуждает во мне отвращение… но я же не сатирик. Есть еще что-то – робкие побеги нового, истинно человеческого, красивого – это мне дорого, близко… Имею я право указывать людям на то, что я люблю, во что верю? Разве это ложь? Разве хорошее менее реально, чем дурное?»
Так формулирует свою точку зрения на искусство писатель Мастаков в новой пьесе М. Горького «Чудаки». И за этим «верую» романтика, как его называют в пьесе, не трудно услышать голос самого автора, который за последние годы настойчиво рисует то, что ему «дорого, близко», игнорируя все, что ему «не нужно». Именно. Горькому бросали за это слова упрека, которыми опустившийся интеллигент Потехин возражает на романтическую сказку Мастакова: «Обманываете вы читателей, да, да! Вы не хлеб насущный даете нам, а сладкие пряники…»
Эта новая манера письма особенно заметна стала у М. Горького начиная с большой повести «Мать». Правда, архитектурно большие повести никогда не удавались Горькому: его жанр – короткий рассказ или «сцены». Но не в одном этом дело. В прежних повестях он все-таки старался давать, по возможности, все разнообразие жизни, окружающей его героев; у него не было «нужного» и «ненужного» в жизни, – все было одинаково жизненно, а потому одинаково важно. Теперь же он начал это разнообразие жизни просеивать сквозь, особое сито, задерживающее все, что, по его мнению, «не нужно», и пропускающее то, что «дорого и близко». В результате новые произведения Горького почти сплошь наводнены только положительными типами, теми типами, которые пригодны для преследуемой им цели. Но и это не все: ведь самые положительные типы, как и все реальное, не чужды мелочных, смешных, вообще не «героических» черт. У Горького они очищены от всего, способного умалить их положительное, педагогическое значение.
II
Художник в своей творческой деятельности находится под перекрестным влиянием двух факторов. С одной стороны, перед ним имеется определенный реальный материал, который он не может изменить, не погрешая против жизненной правды, а тем самым и против художественной правды. «Ничего нельзя выдумать и не надо выдумывать…» – говорит Горький устами того же Мастакова. Именно нельзя выдумать, потому что, как только вы начинаете выдумывать в художественном творчестве, у вас получается неизбежная фальшь. Вы можете брать любой жизненный материал, тот, который вам будет «дорог и близок», но вы не можете присочинить этот материал. Он должен отвечать и правде внешней, и правде внутренней, то есть правде нашего творческого сознания.
И тут мы подходим ко второму фактору. Художник связан не только реальностью внешней жизни, но и реальностью своей психики. Творческая психика отличается своеобразными чертами. Как желудок должен переработать определенным образом пищу, чтобы ее мог усвоить организм, так – да простится это «грубое» сравнение – и творческая психика должна, согласно своим законам, переварить впечатления внешней (и внутренней) жизни, чтобы они стали материалом для художественного творчества. А для этого прежде всего нужен определенный склад психики, нужно, чтобы психика художника была в состоянии воспринимать и творчески перерабатывать определенный жизненный материал. И тут ярко сказывается различие между научной и художественной идеологией. Многие явления жизни, которые уже воспринимает и усваивает наша научная мысль, еще не могут быть нами усвоены, как явления художественного порядка, еще не дают пищи нашему творческому воображению.
Вот почему все, даже самые искренние и благожелательные попытки создать пролетарскую поэзию оказываются в конце концов лишенными художественности, ибо в них под формой художественного произведения скрывается, в сущности, чисто рассудочный анализ или синтез.
III
Некрасов когда-то писал:
Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть борцом.
В этом двустишии очень удачно выражена та мысль, что борец-поэт немыслим, что в то время, когда нужны борцы, трудно быть поэтом, а когда можно уже стать поэтом, в сущности, уже миновало время борцов. Исаи Некрасов, бывший по таланту своему крупным поэтом, в действительности дал лишь долю той поэзии, которая таилась в нем. Борьба мешала. Для поэтического творчества нужна известная уравновешенность, известный покой. А разве борьба дает покой? Недаром самые талантливые представители борьбы в области поэзии, то есть идеологи борющихся классов, появлялись в моменты наибольшего затишья в жизни этих классов (Байрон, Шиллер).
М. Горький – несомненный поэт. О том, как его влечет подчас к поэзии, свидетельствуют удивительные картины природы, которые нет-нет да вырываются из-под его вооружившегося на борьбу пера. Но, как мы видели, он поставил себе задачу «указывать людям на светлое, доброе в жизни», а это уже значит перейти от поэзии к борьбе. И здесь-то его поджидает «враг».
С одной стороны, выступает законное и разумное желание человека, постигшего смысл «человеческого», воплощать это «человеческое» в жизнь, способствовать его росту, помогать его борьбе, – и все это он, естественно, старается делать в той области, которая ближе всего, роднее всего ему, именно в изящной литературе.