Kitobni o'qish: «Литература и театр в Англии до Шекспира»

Shrift:

Известно, что произведения Шекспира отличаются всесторонним или, проще сказать, общечеловеческим характером, однакож, тем не менее он принадлежит к самым национальным английским поэтам и, кроме того, принадлежит еще к известной эпохе английской истории, которая необходимо должна была отразиться на его произведениях. Справедливо говорят, что кто хочет знать поэта, тот должен прежде узнать страну поэта и время, в которое он жил: без этих условий знакомство с поэтом будет не только неполным и поверхностным, но большею частью даже и ошибочным. Относительно Шекспира все это затрудняется еще тем обстоятельством, что об его личности и жизни до нас дошли только самые скудные сведения. Вот почему в последнее время в Англии и Германии явилась почти целая специальная литература, посвященная розысканиям как относительно самого Шекспира, так и относительно современных ему общества и литературы в Англии. Всякое искусство, а тем более литература – да и вообще и все человеческое – может проявляться не иначе, как только в национальной форме, и те, которые полагают, что можно быть космополитом, обнаруживают тем, что они никогда и ни о чем серьезно не думали. Никакие нравственные силы, никакая гениальность не могут отрешить человека от влияниий его почвы, его среды, его родителей, общества, в котором он вырос, его народа; национальность его всюду следует за ним, как его нравственный воздух, которым он живет, даже большею частью бессознательно для него самого. Национальность его входит, как существеннейший элемент, в выражение его мысли, в какой бы ни было форме, в художественной или в форме простой речи. Француз выражает свою мысль не так, как немец, англичанин – не так, как итальянец или русский, и так далее. Казалось бы, что в науках естественных, математике и, вообще, в механических знаниях, где дело идет о законах явлений, тождественных для всего мира, различие национальности должно бы совершенно стушевываться; но и тут обнаруживается оно в научных приемах, в методах, в большей или меньшей аналитической силе, в точности наблюдений и тому подобном. А если мы коснемся духовных сфер, каковы – история, религия, искусства, то тут глубоко определившиеся национальности, их борьба и взаимодействие встречают нас с первых же шагов. И замечательно, что чем более цивилизация начинает проникать в какой-либо народ, тем более она кристализуется в национальную религию, политические учреждения и, наконец, восходит до своего высшего национального выражения – до искусства, тем определеннее, глубже и самостоятельнее национальность этого народа.

Католицизм, например, доктрина, по существу своему, космополитическая, а между тем в Италии, Франции, Германии и Польше окрасился он в различные национальные цвета, присущие каждой из этих стран, окрасился по их национальному духу.

Читая Шекспира, можно подумать, что имеешь дело с космополитом. Какое отсутствие национальных предразсудков! (Увы предразсудки неизбежно слиты со всякою национальностью: это уж их физиологическое свойство). Какое глубокое и тонкое знание света и людей! какое верное прозрение в чуждые национальности! какое мудрое понимание жизни во всех её явлениях! Но, при всем этом, какая пламенная любовь к своему отечеству! При всей иронии над национальными пороками и недостатками, никто лучше Шекспира не опоэтизировал своей старой Англии; ни у кого из всех старых и новых поэтов не слышится такой широкий лиризм чувства, как только речь касается его отечества. Разумеется, в тех пьесах, содержание которых брал он из итальянских повестей и иностранных легенд, не представляется для этого повода; но возьмите его драмы из английской истории – и вы убедитесь, что нельзя представить себе глубже и искреннее той любви к своему отечеству, которая, словно против воли поэта, проступает в них.

Эпоха, в которую жил Шекспир, была самою интереснейшею в истории английской цивилизации: это было время, когда в национальные англо-саксонские элементы начала проникать античная цивилизация в виде греческой и римской литературы. Известно, что обаяние этой классической литературы было так велико, что подражание ей почти впродолжение двух сот лет вытесняло из английской литературы национальные элементы. Но в ту эпоху, когда жил Шекспир и когда была для английской поэзии, в лице Шекспира, тем же чем в Италии эпоха, известная под названием Возрождения (Renaissance) для итальянского искусства – в то время воскреснувшая из схоластической пыли классическая литература действовала совсем не так, как впоследствии. Не к рабскому подражанию возбуждала она, а к самобытному творчеству. Италия стремилась усвоить себе совершенство античной формы и творчески одушевить ее средневековыми идеалами, как-будто только и ждавшими этого лучезарного преображения для того, чтобы погрузиться в общий всем исторический сон. Так же живительно подействовало первое прикосновение классической литературы и на англо-саксонскую национальность, с тем только различием, что, вместо лучезарного преображения средневековых идеалов, прикосновение её беспредельно расширило и без того уже орлиный взгляд Шекспира. Глубокий ум греков и римлян, их многовековая жизненная опытность, их пережитая зрелая мудрость, их суждение дел людских и событий, их удивительная цивилизация и, наконец, их чарующая поэзия – не могли не поразить открытый и впечатлительный ум такого гениального человека, как Шекспир, и не возбудит его духовного зрения к всестороннему созерцанию. Как из влияния национальных итальянских элементов с классическими вышло итальянское искусство, так из слияния англо-саксонских элементов с классическою литературою вышло творчество Шекспира.

Чтобы ввести читателя в эту интересную эпоху, мы считаем не лишним, пользуясь сочинением Гервинуса (Shakespeare von Gervinus, 4 тома), представить здесь краткий очерк литературы и театра в Англии до Шекспира.

I.

Понимать поэтов, вообще, почти невозможно без некоторого литературного образования; но Шекспир в этом отношении составляет исключение из всех поэтов древнего и нового мира, потому что каждый человек, даже совершенно чуждый литературного образования, непременно почувствует поэтическую силу его. Впрочем, достоинство Шекспира заключается не в одном его поэтическом величии: практические англичане не даром же называют сочинения его книгою житейской мудрости и вернейшим зеркалом мира и людей. Действительно, создания его раскрывают перед нами все стороны души человеческой, все положения семейной, общественной и исторической жизни. Он вводит нас и в события римского мира, и в мифическое время галло-британского народа, и в тревожный романтический мир рыцарства, и, наконец, в свою отечественную историю, и, изображая все эти разнообразные эпохи и отношения, поэт так высоко стоит над предразсудками и партиями своего времени, обнаруживает такое верное понимание нравов, искусств, государства, такое глубокомысленное воззрение на народы и времена, что почти не верится, что он принадлежит XVI веку, а не нашему, несравненно более зрелому и опытному. Житейская мудрость его и знание людей истинно поразительны, и авторитет его тем непреложнее, что Шекспир почепнул их не из книг или умственных теорий, а из собственного наблюдения над светом и людьми, выработанного самою многостороннею внутреннею жизнью. И несмотря на все это, Европа почти двести лет ничего не знала о таком великом поэте, да и потом, когда она уже услыхала о нем, так медленно понимались его достоинства, что Шекспир долгое время оставался для неё какою-то неразрешимою загадкою. Такое странное обстоятельство можно объяснить только из литературной истории Англии.

Ни в какой стране Европы не было исстари такой любви к поэзии, как в Англии. Правда, что Германия имела своих миннезингеров, Франция – своих труверов и трубадуров, но там эти представители народной поэзии почти тотчас же примкнулись к высшим сословиям и скоро исчезли. В Англии, напротив, вся история её, можно сказать, слита с её менестрелями; они не только признаны были узаконениями, но существовали как отдельное общественное сословие, имевшее свои права, свое влияние и свои нравы и без которого не обходились никакие праздники и увеселения. Как древние британские барды и скандинавские скальды, менестрели Старой Англии в продолжении многих веков сохраняли в ней влияние своих предшественников. Позже всех стран покоренная Римом и всех скорее оставленная им, Англия вовсе не получила того глубокого и повсеместного отпечатка римской цивилизации, какой остался, например, на Галлии. Древнее британское население исчезло или рассеялось перед завоеваниями англов и саксов; затем покорение англов датчанами и, впоследствии, покорение обоих этих племен норманнами образовало народонаселение, не противоположное по своим племенам, а родственное по своему общему германскому корню и, следовательно, близкое по своим нравам и обычаям. Побежденные в Англии норманнами, саксы и датчане, конечно, были угнетены, но не так, как, например, было в Галлии, где варварские обычаи германских победителей должны были беспрестанно оскорблять изнеженную цивилизацию побежденных галлов. Правда, что в Англии все народонаселение, победители и побежденные, было одинаково варварское, за то оно было однородное и родственное, так что и христианство здесь имело совсем другое развитие, нежели в средней и южной Европе. Франки, например, обращенные в христианство, нашли в завоеванной ими Галлии римское духовенство, уже богатое, сильное и уважаемое, которое естественно начало стараться о преобразовании постановлений, идей, нравов и верований своих завоевателей. Напротив, христианское духовенство саксов было само саксонское, такое же грубое и варварское, как и его духовная паства, но за то вполне родственное ей и разделявшее все её чувства и воспоминания. Таким образом, возникающая цивилизация Англии с самого начала своего стала развиваться, чуждая заимствованных форм и иностранных элементов, которые замешались в цивилизацию южной Европы. Это обстоятельство, обусловившее всю политическую историю Англии, не могло не иметь решительного влияния, как на характер английской нации, так и на развитие её поэзии.

В Старой Англии поэзия и представитель её – менестрель – слиты со всеми замечательными событиями её истории: по народным легендам, король Альфред, переодетый менестрелем, приходит в лагерь датчан; за четыре века до него, саксонец Бардульф менестрелем пробирается в город Иорк, в котором бритты осаждают брата его Кольгрима; шестьдесят лет позже менестрель проводит датского короля Алафа в лагерь Ательстона; наконец, в XII веке менестрель освобождает Ричарда Львиное-Сердце. Положим, что все это не более, как народные легенды, но они показывают, какое важное место занимали менестрель и его искусство в народном воображении. Впрочем, не одни легенды и хроники свидетельствуют о народности менестрелей: в 1315 году, при Эдуарде Втором, королевский совет, желая прекратить бродяжничество, издал повеление, запрещавшее прохожим останавливаться в монастырях и за́мках баронов, «кроме менестрелей». В 1316 году, в то время, когда король Эдуард праздновал в Вестминстере Духов день, въехала в залу переодетая менестрелем женщина, на разубранном коне «по обычаю менестрелей», и, подав королю письмо, тотчас же выехала из залы. Король, недовольный письмом, сделал строгий выговор привратникам, которые, в оправдание свое, отвечали, что «никогда не было в обычае отказывать менестрелям вход в королевский дворец». Из обнародованных монастырских и церковных архивов видно, что в XV веке нанимали менестрелей на всякий праздник, как для увеселения собирающагося народа, так и для самой монашествующей братии. Словом, где только собирался народ – на монастырских праздниках, на ярмарках, в деревнях и за́мках – там были непременно и менестрели, распевая свои баллады о народных героях, о подвигах владетелей за́мков, и битвах Перси с Дугласами, о Робине Гуде и бесчисленное множество других, давно уже совершенно утратившихся из народной памяти.

II.

Прежде полагали по какому-то преданию, что Шекспир был сыном мясника и в юности занимался ремеслом своего отца; теперь же, после тщательных розысканий в городских архивах Стратфорда на Эвоне, в графстве Варвикском, открылось, что отец Шекспира, Джон, занимался перчаточным ремеслом, которое очень распространено в этой стороне. Отец Джона и дед поэта был фермером Роберта Ардена Вильмкота. В 1557 году Джон Шекспир женился на младшей дочери Роберта Вильмкота, год спустя после смерти её отца. Фамилия Арденов была из знатных фамилий Варвикского графства и постоянно враждовала с фамилиею Дэдлеев, даже в то время, когда Лейстер, который был тоже Дэдлей, находился на высоте своего могущества. Женитьба Джона Шекспира была, следовательно, очевидно выше его звания и показывает, что он имел хорошие связи и был достаточно богат. Судя по налогам, платимым имь в 1564 году в пользу бедных, видно, что он принадлежал ко второму разряду граждан Стратфорда. Он имел несколько домов, а из городских бумаг видно, что он избирался постепенно в высшие городские должности и был присяжным, констэблем, городовым казначеем, альдермэном и, наконец судьею. Джон Шекспир умер в 1601 году, а жена его и мать поэта – в 1608, следовательно, оба они дожили до того времени, когда сын их был уже в довольстве и известности. Виллиам Шекспир был крещен в 1564 году, апреля 26-го; вероятно, родился он 23-го апреля. Из восьмерых детей Джона Шекспира, четырех сыновей и четырех дочерей, был он старшим. Вскоре после его рождения случилась эпидемия, от которой он однакож, уцелел. Из сестер его почти все умерли рано. Один из братьев его, Эдмонд, был впоследствии актером на одном с ним театре.

В Стратфорде была вольная латинская школа, в которой Виллиам мог выучиться началам латинского языка. Здесь кстати упомянуть о долго продолжавшемся споре касательно образования Шекспира и его школьных сведений. Есть предание о котором упоминает Pay в изданной им «Жизни Шекспира», будто бы отец его, вследствие тесных денежных обстоятельств, принужден был рано взять его из школы и что Виллиам, будучи еще очень молод, сделался сельским школьным учителем. В этом предании есть много вероятного. Известно, что положение Джона Шекспира во время юности Виллиама очень изменилось, и легко можно допустить, что школьное образование сына его было весьма недостаточным, хотя он впоследствии и вознаградил его большою начитанностью. В самом начале своего поэтического поприща, в одном из своих сонетов, сравнивает он с широкою пропастью расстояние, отделяющее ученость от его «грубого невежества». Дайс положительно доказал, что Шекспир читал Плутарха не по-гречески, а в английском переводе. Впрочем, Гёте и Шиллер понимали Гомера только в немецком переводе. Нет сомнения, что Шекспир обширностью своих разнообразных сведений немного имел себе равных в свое время. Как в этом отношении изменились суждения нашего времени против прежнего! С каким высокомерием смотрели на Шекспира комментаторы прошлого века за его некоторые географические, исторические и хронологические промахи, а теперь пишут целые книги, посвященные исчислениям его сведений в действительной и сказочной натуральной истории! Теперь из частых, технически совершенно точных юридических выражений и намеков, попадающихся в пьесах Шекспира, заключает Колльер, что он непременно пробыл несколько времени в должности у адвоката. Как бы то ни было, но из сочинений его видно, что он имел достаточные сведения в языках латинском, французском, итальянском и даже, кажется, в испанском. Начитанность его была необыкновенная; что же касается его промахов в истории и географии, то не надобно забывать, что в его жизни не было никаких других исторических сочинений, кроме хроник, а география могла быть предметом изучения лишь весьма немногих.

Несмотря на очень скудные сведения об его юности, можно, однакож, полагать, что в продолжение её с ним случилось много такого, что должно было оставить на душе его много сильных и глубоких впечатлений, сделавшихся впоследтвии источником его поэтического творчества. Невзгоды и несчастия постигали его семейство и, следовательно, отражались на нем в те годы его возраста, когда впечатлительность, воображение и страсти бывают в самом сильном развитии. Виллиаму было четырнадцать лет, когда состояние его отца было уже расстроено до такой степени, что в 1586 году имя его упоминается коммиссиею, учрежденною по королевскому повелению, для донесения о всех тех, которые, по крайней мере, раз в месяц, не посещают церкви. При этом упомянуто в донесении, что Джон Шекспир не может выходит из дома, потому что боится своих кредиторов; словом, по всему видно, что дети его с раннего их возраста сами должны были приискивать себе средства для жизни. Другого рода несчастие постигло семейство Арденов, из которых была мать Шекспира. Глава этой фамилии, Эдуард Арден Паркгаль, был в сильной вражде с известным графом Лейстером, любимцем королевы Елизаветы. Предполагают, что, из личной вражды к Ардену, Лейстер запутал его в государственное преступление, вследствие чего Арден был казнен в 1583 году. Как ни велико было расстояние, отделявшее обедневшее семейство Шекспира от знатной фамилии Арденов, но можно предполагать, что и это событие должно было оставить сильное впечатление на душе молодого поэта.

Pay, издавший биографию Шекспира в 1709 году, пишет, что Беттертон, рассказывал ему анекдот о браконьерстве Шекспира, слышанный им в Стратфорде. Из этого анекдота видно, что Шекспир попал в круг разгульных людей и ходил с ними стрелять тихонько дичь в поместья какого-то сэра Томаса Люси (Lucy). Сэр Томас пожаловался на него в суд – и Шекспира посадили в тюрьму, за что он написал на сэра Томаса сатирическую балладу, из которой сохранилась одна строфа. Баллада навлекла на него еще бо́льшие преследования, так что Шекспир вынужден был бежать в Лондон. До какой степени справедлив весь этот анекдот – определить трудно, но есть некоторое подтверждение ему в первой сцене «Виндзорских проказниц», где Фальстаф является браконьером, и весьма может статься, что в лице гордого своими предками Роберта Шэлло (Shallow значит – пустоголовый), которому поэт дает в герб двенадцать щук (luces), осмеян сэр Томас Люси, у которого действительно было в гербе три щуки, и притом игра словом щука, luces, которое француз Эванс, слегка изменяя произношение, обращает в вош, louses, совершенно соответствует сохранившейся строфе баллады, в которой главное состоит в точно такой же непереводимой по-русски игре слов на luci и lowsie:

 
A parliament member, a justice of peace
At home a poor scarecrowe at London an asse –
If lowsie is Lucy as some volke miscall it,
Then Lucy is lowsie whatever bafall it… и пр.
 

Из стихотворений и некоторых сонетов, сочиненных Шекспиром в молодых летах, видно, что чувственные страсти сильно владели им в молодости. Англичане всячески старались облечь в нравственный покров эротическое и в высшей степени чувственное содержание этих стихотворений, из которых видно, что постоянство было не в числе добродетелей поэта. Они не довольствовались художественною безукоризненностью его: им хотелось, чтобы любимец их и как человек оставался без упрека – черта, без сомнения, делающая честь нравственному чувству нации, хотя, с другой стороны, затемняющая истину и вредящая верному пониманию человека. Восемнадцати лет женился Шекспир на девице Анне Гетевэ, которая была восемью годами старше его. Брак заключен был с необыкновенною поспешностью – и через семь месяцев родилась у них дочь Сусанна. По всему видно, что домашняя жизнь Шекспира не была счастливою. Спустя два года, жена его родила еще двойню и потом уже больше не рожала. Переселясь в Лондон, он оставил ее в Стратфорде, куда, кажется, по временам возвращался. В Лондоне – что известно не из одних только сонетов его – продолжал он свою прежнюю холостую жизнь, по крайней мере, в начале. Случай то или нет, но только в первых его произведениях он постоянно выводит на сцену злых и своенравных женщин, которых впоследствии вовсе не представлял. Переделывая, например, «Генриха VI», написанного первоначально не им, он сделал к ролям злых жен Генриха VI и Глостера множество самых едких прибавлений. И потом, с каким чувством убеждения говорит он в пьесе «Двенадцатая ночь» о том, что женщина должна выбирать себе мужа старше себя, «потому что мы, мужчины, гораздо более шатки в наших склонностях, чем женщины, и нас лучше может привязывать к ним их молодая прелесть». Всего вероятнее то, что причиною женитьбы его был тот «оплакиваемый проступок», о котором он вспоминал впоследствии в своих сонетах.

Мы сказали, что в Лондоне Шекспир продолжал вести свой прежний холостой образ жизни; так по крайней мере, можно заключить по двум следующим анекдотам, за достоверность которых, впрочем, не ручаемся. Во время поездок его из Лондона в Стратфорд, останавливался он в Оксфорде в гостиннице у Джона Девнэнта, который был женат: муж и жена очень любили его. Шекспир крестил у них сына Виллиама, и злые языки говорили, что между постояльцем и женою Девнэнта была не одна только дружба. Раз маленький Виллиам поспешно бежал домой и на чей-то вопрос – зачем он так спешит, мальчик отвечал, что ему хочется поскорее видеть своего крестного отца, который по-английски называется godfather – божьим отцом. «Ты хороший мальчик», заметил ему спросивший его: «только не должен употреблять имя Божие напрасно». Молодой Виллиам Девнэнт впоследствии очень гордился своим знакомством и родством с Шекспиром, так что, пожалуй, и анекдот этот мог выдумать сам. Другой анекдот рассказывал современник Шекспира Меннингэм. Какая-то лондонская дама, восхитившись игрою Ричарда Барбэджа, друга Шекспира, в роли Ричарда III, прислала ему приглашение к себе на вечер, наказав ему, чтобы он постучался к ней в дверь под именем Ричарда III. Шекспир подслушал приглашение и пришел к даме прежде своего приятеля. Скоро после его прихода стучится в дверь второй Ричард III – и торжествующий приятель отказывает ему, закричав: «Вильгельм Завоеватель предшествует Ричарду III».

Легко может статься, что эти анекдоты выдуманы впоследствии, но тем не менее не подлежит сомнению, что в молодых своих годах Шекспир вел очень разгульную жизнь и, наконец, после всех своих охотничьих и любовных похождений, решился совершенно расстаться с семейством и сделаться актером. В то время это был такой шаг, который нельзя было делать, не подумав. Чтоб решиться на него, надо было высоко стоять над современными предразсудками и почти над общим мнением. Шекспир сам сознается, в своих сонетах, что одною из главных сторон его характера был «неизлечимый порок страстности», который никогда не проходил у него. Впрочем, если бы он не испытал на самом себе всей силы страстей, мог ли бы он с таким мастерством и с такою глубокою верностью изображать в своих произведениях все бури этих чувственных влечений, все очарование их соблазна и ту гибель, которая постигает их чрезмерное развитие? Нравы того времени были чувственны, жестки и грубы. Это было время характеров резких и откровенных в своих страстях. Каково было время, таков был и поэт. По всему видно, что молодость Шекспира была необыкновенно пылкая и увлекающаяся. Впрочем, если судить об его душевном состоянии по стихотворениям, написанным им в его юношеском и страстном периоде, то нельзя не заметить в них, среди самого бурного разлива страсти, присутствия сознания о своем увлечении и какой-то внутренней силы, сдерживающей напоры страсти. Эта двойственность заметна и в двух первых произведениях его молодости: одно из них – «Лукреция» – исполнено стоического мужества и высокой душевной чистоты, другое – «Венера и Адонис» – самого сладострастного характера. О них мы сейчас будем говорить. Такая же двойственная настроенность, переходящая беспрестанно в борьбу разума с чувственностью и страсти с рассудком, видна и в бо́льшей части сонетов его.

К этому-то классу знатных людей, в которых государственные таланты соединялись с талантом поэтическим, воинственная отвага – с любовью к наукам, принадлежали тогдашние поэты и романисты Англии. Таков был граф Сайерре (Syerry), в цвете лет погибший от преследований графа Гертфорта и жестокости Генриха VIII; таков был в молодости умерший мэр Томас Виат, о котором ходила молва, подтверждаемая между прочим его стихотворениями, будто он был в связи с Анною Болен; таков был сэр Филипп Сидней, воин, государственный муж и поэт, один из твердых опор трона Елизаветы, покровитель всех талантов и автор пастушеского романа «Аркадия», от которого была в восхищении вся Англия. Раннюю смерть его оплакивали все европейские ученые. Таков был сэр Вальтер Ралей (Raleigh) знаменитый моряк и путешественник, который, так же как Сидней, безвинно погиб на эшафоте. Таковы были лорд Вокс (Vaux), граф Дорсерт, граф Оксфорд, граф Пэмброк и граф Соутгэмптон, друг и покровитель Шекспира. Необыкновенное влияние имели эти люди на свое время и на английскую литературу. Подражая итальянским образцам, они усвоили английской литературе возвышенный стиль Петрарки, чистоту стиха, придворную утонченность вкуса, качества, которые их последователи довели потом до крайней неестественности. Путешествие в Италию и подражание итальянским образцам сделалось тогда в Англии стремлением всех поэтов. Англия XVI века наводнена была итальянскою лирикою, пастушескими стихотворениями, аллегориями и новеллами. Такая чисто-искусственная, ученая, аристократическая поэзия была совершенно противоположна поэзии национальной и еще противоположнее начинавшейся тогда народной английской драме. Впрочем, во всей Европе господствовала тогда эта космополитическая литература, поддерживаемая и покровительствуемая дворами, высшим светом, учеными и всеми образованными людьми.

Мог ли Шекспир, вступивший в тогдашнюю литературную среду, не поддаться этому вкусу и господствовавшей литературной школе? Его мелкие стихотворения, сонеты, «Венера и Адонис» и «Лукреция» совершенно ставят его в ряд тех аристократических клиентов, тех лирических и эпических поэтов, воспитанных в итальянской школе. В первоначальных драматических произведениях своих, в «Комедии ошибок» и в «Усмирении своенравной», очевидно, следует он итальянским образцам и, кроме того, известно, как часто пользовался он для драм своих итальянскими новеллами и в переводе, и в оригинале. Вообще, вследствие личных отношений Шекспира к поэтам итальянской школы и к покровительствовавшей ему аристократии, в его произведениях остались следы этого вкуса и стиля. Только в последних его драмах вполне исчезает эта склонность к итальянской лирике: место её заняла уже простота и искренность народной саксонской песни, поэт сбросил с себя ученое и аристократическое искусство и стал действительно национальным поэтом.

Шекспиру было двадцать два или двадцать три года, когда он оставил Стратфорд. Определительно неизвестно, что было причиною его переезда в Лондон: желание ли поискать средств для содержания своей бедной семьи, опасения ли преследований сэра Томаса Люси, или, просто, страсть к поэзии и к театру. Статься может, что все эти причины действовали взаимно; притом весьма естественно, что в такой удивительно-одаренной натуре должны были очень рано образоваться склонность и дарование к стихотворству и театру. Известно, что еще с 1589 года, следовательно, с ранней юности Шекспира, в Стратфорде почти ежегодно играла какая-нибудь из странствующих труппь графов Лейстера, Варвика, Ворчестера и других. Решению Шекспира сделаться актером могло еще способствовать и то, что многие актеры, впоследствии его товарищи, были из Варвикского графства, к которому принадлежал Стратфорд. Оттуда же был и славный в истории английского театра Джемс Бербэдж, основатель Блекфрайерского театра, на который Шекспир вступил впоследствии. Кто-нибудь из них мог знать Шекспира еще в юности и обратить внимание на его поэтический талант. Положительно известно, что с 1539 года Шекспир стал действительным членом театральной труппы. Но здесь должны мы на время прервать изложение жизни и литературной деятельности Шекспира и прежде взглянуть на то, что нашел он в Лондоне на своем новом поприще. Для этого мы изложим, с возможною краткостью, когда и как развилась в Англии драматическая поэзия, как начался и усовершенствовался английский театр, в каком виде Шекспир застал их, в каком отношении находилась труппа, в которую он вступил, к прочим лондонским труппам и, наконец, какое положение он занимал в ней вначале и впоследствии.

III.

Мы не думаем излагать подробно историю английской драматической поэзии до Шекспира; как бы подробно ни была изложена она, все трудно было бы дать читателям ясное о ней понятие, потому что всякая история литературы только тогда ясна и понятна, когда читают ее вместе с главными её источниками и образцами. Мы взглянем на драматическую литературу до Шекспира только с следующих сторон: что могла она дать ему? чем обязано было его искусство его предшественникам и, наконец, что он от них заимствовал и отбросил? Впоследствии видно будет, что Шекспир очень не многому мог научиться из прежнего английского театра: ни до него, ни при нем не было в этом роде ни одного поэта с большим талантом, которого он мог бы взять себе в образец. Из множества виденных им в юности пьес научился он только драматической технике, но идею своего искусства извлек он единственно из своей души. Поэтому мы не станем утруждать наших читателей множеством имен, а соединим в несколько групп все то, что до Шекспира и, наконец, уже при нем произвело драматическое искусство в Англии.

Известно, что везде родоначальниками театра были религиозные представления. Как в древней Греции из священных действий хора, так во времена христианские вышел театр преимущественно из празднования Пасхи. Католические представления страданий Спасителя, которыми праздновали Страстную пятницу, назывались мистериями: это же название получили в средние века и духовные представления, содержанием которых были страдания, смерть и воскресение Спасителя. И теперь еще в церкви святого Петра, в Риме, в день Пасхи излагается история страданий Спасителя в речитативах, в которых каждый из участвующих изображает отдельное лицо. В XII веке и даже еще прежде в Англии знали уже мистерии, а в XIII веке сделались они в монастырях и церквах одним из самых любимыхь народных зрелищ и одним из постоянных занятий духовенства. Скоро проложили они дорогу из церкви на улицу, а от духовенства – к мирянам, сначала в ремесленные цехи, а потом к актерам по ремеслу; а содержанием мистерий служила уже не одна евангельская, но вся ветхозаветная история. В 1378 году хористы и причетники церкви св. Павла, в Лондоне приносили жалобу Ричарду II на то, что «безграмотные люди представляють истории Ветхого Завета к великому ущербу духовенства». В XIII и XIV веках мистерии представлялись по всей Англии, и представления эти обыкновенно продолжались по четыре и даже во восьми дней. В своем первоначальном виде мистерии были – евангельская история, переложенная на краткие и безыскуственные разговоры, которые прерывались иногда пением некоторых месть, так что и происхождение оратории надобно тоже отнести к мистериям.

Мистерии эти – мы забыли сказать, что в Англии назывались они «чудесами» – глубоко укоренились в народе: к этому способствовали и многовековая давность их, и отсутствие всяких других народных зрелищ, а главное неприкосновенность их священного содержания. Но эти безыскуственные начатки новейшей драмы, тем не менее, положили некоторые законы её будущему, художественному развитию, от которых не мог отклоняться и самый смелый гений, из опасения, что народ не станет смотреть его. Так это исключительное содержание мистерий усвоило новейшей драме её эпический характер, повело к исторической обработке и потребовало от неё общедоступного и богатого содержания. Греческий театр далеко уступал Гомеровой эпопее и не мог соперничать с ней в представлении обширных и разнообразных событий. Целью древней драмы было, по словам Аристотеля, «достигать малыми средствами действия неистощимого в богатстве своем эпоса». Для этого греческие драматики в представления просто изложенных событий внесли противоположное их простоте представление трагических катастроф. Новое время, остававшееся несколько столетий при одних начатках драмы, которая у древних так быстро расцвела и за то так же скоро и увяла, новое время не имело перед собою, как древние греки, никакого великого эпоса; драма его вышла первоначально из евангельского повествования. Но из этой драгоценной трапезы не только не должна была теряться ни одна кроха, напротив, краткий рассказ Евангелия поощрял в мистериях к распространению его, следовательно, с самого начала условия новой драмы поставлены были в обратное отношение с условиями драмы древней. В дальнейшем своем развитии стала она черпать содержание свое из рыцарских стихотворений и исторических хроник. Таким образом, из различных свойств и условий всех этих источников составилась та форма и та полнота содержания, какие видим в новейшем театре. Судьба его была уже решена гораздо прежде Шекспира.

В половине XV века в Англии мистерии исключительно находились уже в руках одних ремесленников и распространились всюду. Вскоре затем явились так называемые – «нравоучения», нравственно-аллегорические представления, вышедшие преимущественно, из школ, и совершенно заменили собою мистерии. Содержанием этих аллегорических представлений была также священная история; но они состояли уже не в простом представлении в действии евангельского сказания, а в аллегорическом и поучающем. В мистериях выводились на сцену только некоторые аллегорические лица, например: Смерть, Истина, Правосудие; в «поучительных аллегориях» является, кроме того, олицетворение человеческих чувств, страстей, пороков и добродетелей и из них уже исключительно состоят действующие или, точнее, говорящие лица этих сухих и натянутых представлений. Содержанием мистерий было страдание Спасителя, избавление от грехопадения и тому подобное; содержанием «моральностей» было отвлеченное изображение борьбы добра и зла, или борьбы добрых и порочных сил за человеческую природу. Впрочем, они скоро начали понемногу отклоняться от религиозной сферы и приближаться к действительной жизни. Борьба доброго и злого начала стала представляться в них более с обыкновенной нравственной точки зрения: они восставали против мирских соблазнов, против зависимости от мирских благ, как представителей злого начала. Мистерии состояли из совершенно сухого и голого действия, предназначаемого для одного только зрения, без всякой примеси рассуждений. В «моральностях», напротив, нравоучение составляет существенное содержание от начала до конца: без всякого движения и действия, тянулись они в одних сухих, безжизненных разговорах. Как мистерии указывали возникающей драме путь к представлению действия, так моральные аллегории, с своим очевидным диалектическим характером и нравоучениями, указывали ей нравственное направление. Этот род представлений продолжался в Англии с большим успехом от половины XV до начала XVII века, следовательно, более столетия; такая давность окончательно укоренила за новою драмою необходимость иметь нравственное направление. И все английские драматические произведения постоянно были нравственного содержания. Под влиянием этого серьезного направления английской драмы, образовался в произведениях Шекспира тот строгии нравственный взгляд на человеческие дела и условия человеческой природы.

Не лишним будет сказать несколько слов также о языке и версификации английской драмы. Старые мистерии были бóльшею частью писаны рифмованными куплетами, состоявшими из коротких стихов; впоследствии стали употреблять в них рифмованные стихи в десять и пятнадцать стоп, или так называемые александрийские. Ученые авторы трагедии «Поррекс и Феррекс», кажется, первые употребили десятисложный ямб без рифм, сделавшийся впоследствии обычным стихом английской драмы. Но привычка к рифме так была велика, что в общее употребление вошел он не скоро; даже Шекспир в первоначальных произведениях своих еще очень часто держится рифмы, к совершенному устранению которой, наконец, всего более способствовало бедное и сухое содержание «историй». Но вместе с тем стиль итальянских «concetti», господствовавший в придворном и аристократическом стихотворстве, распространился и на прозу. Стиль этот – набор натянутых острот и сравнений, изысканных, метафорических, неожиданных оборотов, беспрестанно вертящихся на противоположных мыслях и образах, заимствуемых отвсюду – был некоторое время, вместе с итальянским языком, самым модным тоном в разговоре; даже просьбы к королеве и властям писались в этом стиле. Джон Лили, долго живший при дворе Елизаветы и написавший, около 1579 года, несколько комедий и пасторалей, действующие лица которых были все мифологические боги и богини, прославился тогда самым великим мастером и знатоком этого стиля. Роман его: «Euphues anatomy of wit», явившийся в 1580 году, в котором все упомянутые свойства этого стиля доведены были до самой крайней степени, имел такой успех, что придворные дамы старались не иначе говорить, как стилем модного романа, а кто не употреблял его, принимался за необразованного человека. С этой стороны Джон Лили имел более влияния на язык и стиль Шекспира, нежели все его предшественники. Особенно влияние это заметно в его комедиях и, вообще, в шутливых сценах: их остроумные обороты, разговоры, комические доказательства, беспрестанные сравнения и озадачивающие ответы – все это было тогда модным стилем, идеалом которого были сочинения Джона Лили. Впрочем, Шекспир значительно умерил крайности своего образца, а если иногда и следовал ему вполне, то или с намерением насмеяться над ним, или для большей характеристики своих лиц, например, в сценах Фальстафа с Генрихом, тогда как Лили употреблял свой стиль безралично при всяком случае. Руководимый своим тонким тактом, изменил Шекспир и господствовавший до него безрифменный ямб, натянуто-правильный, педантически-строгий и отрывистый, в котором каждый стих оканчивался замыкавшим его смыслом. Стихи в «Тите Андронике» еще в этом роде. Но Шекспир скоро оставил эту узкую колею, и стих его свободно последовал за драматическим движением речи: стал останавливаться, перегибаться и иногда даже разрывать течение ямбов, дозволяя себе вольности, указываемые внутренними требованиями чувства.

Замечательно, что все современные Шекспиру даровитые поэты умерли в очень молодых летах и почти при самом начале их драматической деятельности. Впрочем, если б они и долго прожили, Шекспир все-таки остался бы единственным в своем роде. Колльер полагает, что Марло мог бы ему быть опасным соперником. Скорее это можно сказать не о Марло – бесспорно замечательном, но грубом и крайне-напряженном таланте, а о Грине, если только ему принадлежат поправленные Шекспиром две последние части «Генриха VI». Соображая все то, что́ дошло до нас из драматических произведений предшественников и современников Шекспира, невольно приходишь к тому заключению, что все они похожи на дорожные столбы, которые указывают путь к цели, неизвестной им самим; да и путь этот едва проходим от колючих кустарников и романтической дикости. Один Шекспир достигь дотоле неизвестной цели, далеко оставив за собою всех своих современников и гармонически соединив в себе все отдельные и односторонния достоинства их. Научиться у современных себе поэтов он мог только одному, именно – чего должно избегать. И он, кажется, очень скоро понял это, потому что почти с первых пьес своих он уже обнаружил совершенно самостоятельный талант, так что самые лучшие произведения его современников ни в каком отношении не выдерживают сравнения с самыми первыми его опытами. Впрочем, если б кто-нибудь усомнился в том, действительно ли такое необыкновенное расстояние отделяет Шекспира от его предшественников и современников и действительно ли художественная красота его произведений нисколько не была подготовлена предшествовавшими ему поэтами, то, для устранения такого сомнения, достаточно было бы указать на ближайших его преемников. нисколько не удивительно, что современники Шекспира могли остаться позади его на такой дороге, которую надобно было еще исправлять и уравнивать, как впоследствии в Германии Лессинг исправил и уравнял эту дорогу для Гёте; гораздо удивительнее то, что преемники Шекспира – какой-нибудь Бен-Джонсон, считавший себя драматиком несравненно более классическим, или Драйтон, имея уже перед собою величавые шекспировские создания – при всех покровительствах и наградах, не произвели ничего, в чем бы виден был хоть малейший отблеск шекспировского искусства. Это обстоятельство лучше всего доказывает, как высоко стоял этот чедовек над всеми своими предшественниками и преемниками. Мало того: для следовавшего за ним поколения вся проницательность исторического взгляда его на мир, глубокомысленность творчества и его тонкое нравственное чувство сделались решительно мертвыми буквами. Публика перестала уже любить идеальные трагедии, а требовала одной только комедии, интриги. Впрочем, из всего этого не следует, чтобы явление Шекспира было каким-то чудом. Горячее участие, какое принимал тогда народ в сценических представлениях, необыкновенно одушевленная жизнь двора, разнообразная деятельность большего города, куда стекалось множество славных тогда людей на море и на войне, государство в своем еще первом, юношеском цвете, наконец, церковное и политическое возвышение Англии, ученые открытия, успехи искусств – все это вместе содействовало тому, чтобы возбудить художника, способного сочувствовать этому движению. Точно также и великий современник Шекспира, Бэкон, вовсе не был исключительным явлением в истории европейского образования, хотя в то время в Англии он стоял так же одиноко, как и Шекспир. Не надобно забывать притом, что все материалы для драматического искусства были уже выработаны и подготовлены. Что же касается до высшего понимания искусства, то Шекспир мог получить его от изучения античных произведений и разных утонченных образцов поэзии, господствовавшей тогда в Англии. Но самое близкое и сильное влияние на его драматическое творчество имело, без сомнения, само драматическое искусство актеров, стоявшее тогда на высокой степени. Положительно можно сказать, что от какого-нибудь Ричарда Бербэджа Шекспир больше мог научиться, чем от десятка Марло – и здесь, вероятно, заключалась та опора, которая с самого начала подкрепляла его юношеские, еще шаткия силы. Это обстоятельство заставляет нас сказать несколько слов о положении театра и актера во время Шекспира.

IV.

Рядом с развитием драматической поэзии шло развитие драматического искусства и театра. Покровительствуемый Елизаветою, любившею всякого рода развлечения, и, в особенности, преемником её, ученым королем Иаковом, английский театр, поддерживаемый великолепною тогдашнею аристократиею, развился необыкновенно быстро. Собственно развитие его началось с семидесятых годов XVI века, и то, что было первоначально безыскусственным времяпровождением грубых ремесленников, дававших представления более для собственного удовольствия, стало теперь потребностью всего народа и быстро разлилось по Англии. Мы видели, как поучительное направление моральных аллегорий постепенно уступало место комическому фарсу; с другой же стороны, и актерство, бывшее прежде не ремеслом, а только случайным занятием по охоте, понемногу установлялось между прочими сословиями общества и сделалось, наконец, положительным ремеслом, доставлявшим хлеб. В 1572 году число странствующих актеров, покровительствуемых знатными лордами и дававших свои представления по городам Англии, было уже так велико, что признано было за нужное ограничить его особенными постановлениями. В 1574 году актеры графа Лейстера, во главе которых был Джемс Бербэдж, получили королевский патент, дозволявший им играть везде, кроме Лондонского Сити, потому что лондонский лорд-мэр и городской совет, непосредственно заведывавшие этим центром столицы, были решительно против театральных представлений. Страсть англичан к театру в это время была так же сильна, как впоследствии страсть к нему испанцев при Лопе-де-Вега. Открыто покровительствуемый двором и любимый народом, театр тогдашний позволял себе разного рода крайности и излишества, вследствие чего лорд-мэр и совет лондонских альдермэнов постоянно старались не только положить конец всем такого рода крайностям, но запрещать театральные представления вообще. Зато всегдашним прибежищем и спасителем актеров был тайный королевский совет. Многие из трупп, принадлежавших знатным лордам, выдавали себя за королевских актеров, и под тем предлогом, что они должны постоянным упражнением приготовлять себя для игры пред королевою, устроивали себе походные сцены на постоялых дворах, куда сбегалось смотреть их большею частью одно простонародье. В то время в Англии не было еще ни одного выстроенного театра. Возникающий пуританизм старался, чтобы, по крайней мере, день воскресный или хотя часы церковной службы избавлены были от этих греховных представлений. Лондонский городской совет оффициально называл театральные представления служением дьяволу. Кроме того, при вечерних представлениях на постоялых дворах, посещаемых лондонским простонародьем, происходили обыкновенно шум, драки, воровство и разные бесчинства; походная сцена беспрестанно подвергалась опасности произвести пожар, а полицейский надзор за всем этим лежал на городском совете. Но более всего восставал он против неприличных речей и сцен, наполнявших театральные представления, и, вследствие донесений городского совета, издано было в 1575 году несколько постановлений против театральных злоупотреблений, и городской совет назначил от себя особых смотрителей, без дозволения и цензуры которых нельзя было давать публичных представлений. Королевские актеры жаловались тайному совету на такое ограничение, представляя на вид необходимость постоянно упражнять себя в игре и, наконец, нужду в доставлении тем себе пропитания. Городской совет возражал, что нет никакой надобности упражнять себя пред простонародьем; что для упражнения актеры должныиграть у себя по домам, а не на постоялых дворах; что же касается пропитания, – продолжал городской совет, – то до сих пор никогда не слыхано было, чтобы из такой «игры» можно делать себе ремесло. Последнее обстоятельство было самым сильным доводом против актеров и театра, но оно-то именно и послужило к упрочению их. Слово «ремесло», употребленное городским советом в презрение и насмешку, было принято актерами серьезно и положительно. Городское начальство обуздало злоупотребления бродячего театра, но зато в следующем же году тайный королевский совет дал позволение на постройку трех театров вне ведомства лорда-мэра и возле самого Лондонского Сити. Джемс Бербэдж устроил театр из упраздненного монастыря «Черных Братьев» (Black-friars), возле моста того же имени и у самого Сити. Пуритане Сити подали на это жалобу, но безуспешно – и в 1578 году, к глубокому огорчению пуритан, было в Лондоне уже восемь театров. В 1600 году число театров увеличилось до одиннадцати, а при короле Иакове – до семнадцати, гораздо более, чем теперь, между тем как жителей в Лондоне тогда было в шесть раз менее. Хорошие актеры из странствующих сделались оседлыми и составили между собою общества, при чем положение их постепенно стало улучшаться. Можно ли было итти против всемогущего Лейстера, первого покровителя актеров и театра, или противиться любимой забаве королевы? В 1583 году Елизавета в первый раз приняла к себе в службу двенадцать актеров, которые уже одни имели право называться королевскими. Между ними были Роберт Вильсон и знаменитый Ричард Тарльтон – два остроумнейшие в свое время комика. Лондонским альдермэнам пришлось тогда молча переносить насмешки Тарльтона над их, как он называл, «длинноухою семьею, которая нигде не хотела видеть дураков, кроме как в своем почтенном совете». Тарльтону, который, находясь всегда при обеде королевы, задевал своими насмешками даже Лейстера и Ралейга, прощалось все. Вообще, комики того времени не щадили ничего и смеялись над всем. Осмеивая Филиппа II и католицизм после гибели испанского флота, посланного на завоевание Англии, они не оставляли также в покое и пуритан, коренных врагов театра; даже хористы церкви святого Павла в своих представлениях позволяли себе смеяться над пуританами. Вследствие этого, в 1589 году, двум театральным труппам запрещены были представления. При Иакове I Блэкфрайерский театр начал играть такие вольные пьесы, что возбудил против себя новые и сильнейшие жалобы не только городского совета и альдермэнов, но даже жалобы иностранных послов. Обычай смеяться надо всем и даже над частными людьми, по уверению Томаса Гейвуда, первоначально введен был в представлениях детей-хористов святого Павла, в роли которых вставляли авторы свои колкия выходки, ограждая себя, так сказать, юностью и невинностью своих маленьких актеров. Смелая сатира и насмешки этих детей очень понравились публике; скоро все театры пустились подражать им и довели свои сатиры и пасквили до таких размеров, каких со времени Аристофана и до нашего времени не было ни в какой стране Европы.

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
30 noyabr 2014
Yozilgan sana:
1869
Hajm:
90 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Public Domain
Yuklab olish formati: