Kitobni o'qish: «Две столицы России. Сборник эссе и рассказов»
Две столицы России
эссе
Взаимоотношения Санкт-Петербурга и Москвы мне представляются так же, как и отношения двух людей. В моём мировосприятии Питер и Москва – это мужчина и женщина. Непременно брат и сестра. Москва – старше. Женщина деловая и рациональная, однако, со своими бабьими вывертами. Питер, говоря языком Пушкина – «молодой повеса». То бишь смахивает на Онегина. А значит, умен, с характером, но и лоботряс изрядный.
Далее подробнее.
Портрет города.
Санкт-Петербург
Честолюбив, но не карьерист. Хорош собой до степени, подсмотренной у некоторых людей: всё, что ни наденет, смотрится на нём изящно и небрежно одновременно. Причём это касается как смокинга, так и потёртой телогрейки. Фотогеничен до неприличия: с любого ракурса, в любой позе сродни фотомодели. Брутален: умеет навести лоск и выигрышно смотрится как при параде (Невский проспект), так и с недельной щетиной, с бодуна и в обносках (знаменитые дворы-колодцы с красочными помойками и иными обшарпанными кулисами). Не дурак выпить и дунуть, но делает это в меру и по делу. Иногда, впрочем, пережимает и с тем, и с другим. По натуре одиночка, часто впадает в сплин и преспокойно пьет горькую в одиночестве, ничуть не тяготясь этим обстоятельством. Спит и бодрствует урывками. Обожает белые ночи и редкое солнце, привык быть готовым к дождю всегда и везде, как пехота к бомбежке. Философ и поэт, натура, тонко чувствующая прекрасное, могущая при этом существовать в жутковатых условиях коммунальной квартиры.
Иллюстрация (декорации питерские).
Суровая коммуналка под самой крышей. Сквозняк настойчиво напоминает о ветреной и сырой зиме. За окном мрачно зевает двор-колодец, над крышей небритой щетиной торчат многочисленные антенны, вяло висят провода. Над всем этим торжественно реет провозвестником жизни и Веры купол Исаакия, попирая тлен, срам и уныние. Онегин-2.0 сидит перед монитором и по скайпу читает прекрасной незнакомке стихи Бродского. На нем модная майка с принтом, залитая снизу эспрессо, в его изящно отставленной руке, в точности повторяющей фрагмент картины Микеланджело «Сотворение Адама» дымится сигарета. Онегин читает «Письма римскому другу», яростно подчеркивающие действительность за его спиной, с пунктиром неустрашимых тараканов на стене, давно не видевшей обоев.
Конец иллюстрации.
Онегина не тяготит ничего: ни провал перспективных некогда переговоров с финнами, за которые ему достанется на орехи от генерального и не достанется премия, ни угроза увольнения, ни отсутствие перспектив карьерного роста. Тяготит его лишь пустая пачка сигарет, из-за которой придется набросить на себя что-нибудь и выйти на улицу. Он обожаем женщинами, но верен принципу вечного бабника и холостяка. С деньгами, если они есть, расстается легко и подчас глупо.
Теперь следующий персонаж.
Портрет города.
Москва
Зрелая красивая женщина, тщательно следящая за своей внешностью, безжалостно, и, не взирая на стоимость, борющаяся с признаками старения. Одевается смело и броско, сочетая модные бренды и безвкусный авангард. Иногда получается икона стиля, иногда кострома (в первоначальном значении не город, а безвкусно и пёстро одетая баба). Умна и независима. Никогда не сидит без копейки денег: много, но бессистемно зарабатывает. Редко ложится раньше трёх ночи, и терпеть не может вставать до десяти. Королева тусовок, обожает вечеринки, презентации и коктейли. Считается роковой женщиной. Провинциалов тайно презирает, однако же, с удовольствием пользуется их услугами. Живет одна в шикарной квартире, заполненной антиквариатом вперемежку с плохими репликами. Можно найти недурные оригиналы известных художников, соседствующие со скверным авангардом и творениями арбатских мазил. Не придает значения факту поломки часов Павла Буре в шикарном чугунном подчаснике каслинского литья, но выходит из себя из-за стрелки на чулке. Забить в стену гвоздь для нее не проблема, даже если выйдет криво – всё равно после найдется тот, кто это исправит. Деньги тратит с оглядкой, иногда, впрочем, может щедро и безвозмездно одарить далекого бедного родственника.
Иллюстрация (декорации московские).
Тусовка на квартире некоего мажора и хама, в пределах Садового кольца. За окном шикарный вид на древние купола, по-хозяйски перечеркнутый рекламной растяжкой салона красоты. Парящий на улице звон к вечерне безвестного звонаря, послушать которого сочли бы за честь знатоки перезвона и ценители русских колоколов, заглушает модная современная какофония. Пузырится кальян, одуревший породистый кот примеривается к чьим-то, оставленным в прихожей, коллекционным ботинкам.
Марго (назовем её так) в одной из комнат, скинув лабутены, сидит на широком подоконнике, сверкая коленками, и звонко хохочет, слушая неприличный анекдот в компании трех нетрезвых соискателей. Слышен трезвон мобильника. Марго сдергивается с подоконника, хватает валяющийся на диване клатч, выуживает телефон. На экране миловидная старушка, надпись «Мама». Марго делает знак соискателям, чтоб не шумели, слушает. Отвечает коротко, раздражается. Жестикулирует. Хмурит выщипанные татуированные бровки. Вздыхает. Прячет мобильник в клатч, надевает лабутены и, не обращая никакого внимания на соискателей, спешно уходит. Спустя пару минут снизу доносится звук отъезжающего с парковки авто.
Конец иллюстрации.
Итак, Питер и Москва – брат и сестра. Единоутробные, но отцы разные. Отношения между собой хорошие, но не наилучшие. Любят подтрунивать друг над другом, иногда грубовато. До открытых столкновений и раздоров никогда не доходит. Ревнивы по мелочам, каждый мнит себя на голову выше другого, но по поводу лидерства давно не спорят: Москва охотно уступила бы шапку Мономаха брату, но Питер бы ее не принял. И если дело доходит до самого главного, не раздумывая, приходят друг другу на выручку. Подчас жертвуя собой. Как было в 1812-ом, и в 1941-ом. То есть настоящие брат и сестра. Родные люди.
В Москву принято совершать паломничества. Чтобы потом гордо показывать родным фотографии на фоне знаковых мест. Это, конечно же, Красная площадь, Кремль, Воробьевы горы и непременно ГУМ и ЦУМ, чтобы подкрепить священный хадж покупками. И обязательно прокатиться в знаменитом метро, самом красивом в мире. И всё это надо делать большой компанией – по крайней мере, не менее трех человек.
В Москве легко заблудиться. Достаточно взглянуть на карту и проследить траекторию Москва-реки. Это тугая и долгая девичья коса, павшая на подушку. Ландшафт тоже не ровный, как и женская логика.
Вся Москва состоит из колец: Бульварного, Садового, не такой романтичной кольцевой автодороги. Есть еще третье транспортное кольцо и два кольца в метро. Теоретически, если двигаться только по кругу, можно вернуться в то место, откуда стартовал. Но не всё так просто в Москве. Бульварное кольцо, хоть и называется кольцом, не смыкается. На авто и вовсе есть риск заехать не туда из-за плотности движения, лихих развязок и загадочных инструкций навигатора. Если же двигаться пешком, то на это есть кривоколенные и другие не менее коварные переулки, улочки, и даже тупики. В путешествии по Москве необходимо обзавестись картой, справочниками и деньгами. Лучше всего, если у вас будет надежный провожатый. Еще лучше, если он будет не один. Впрочем, необходимо запомнить: найти в Москве москвича невозможно. Аборигены тщательно маскируются, сидя по домам, причем дома эти рассредоточены по спальным окраинам. В центре живут понаехавшие со всех концов страны. Они же, кстати, находятся и в Кремле.
Москва предполагает кутежи. Раньше – с цыганами, Славянским базаром, и дрессированным медведем, обученным плясать и пить водку. Сегодня география загулов значительно расширилась. Начать можно в любом центральном ресторане с серебряными приборами и вышколенными официантами, а очнуться в заштатной забегаловке с одноразовой посудой и трупами сытых тараканов.
В Питере дело обстоит иначе. Туда едут не паломники, а те, кто хочет пиршества духа и медитации. К этому располагает архитектура и сама структура города на Неве. Как и холодная река, Питер прямолинеен и логически прост, как мышление мужчины. Он напоминает как японский сад камней, так и нотный стан, уже, впрочем, заполненный нотами и иными музыкальными знаками. В Питере хорошо хандрить, тщательно зано́зя душу различными, приготовленными заранее, терзаниями. Здесь чудесно писать стихи, целовать любимую женщину и пить водку. Допустимо часами бродить по улицам и дворам, ничуть не боясь заблудиться, потому что здесь можно идти всё время прямо и, наконец, выйти к Финскому заливу, Неве, Невскому проспекту или дверям кабака, откуда идти уже будет некуда и незачем. Здесь хорошо даже выть на луну, которую не всегда видно за тучами, подражая мостам, нацеленным ввысь. И если днем они соединяют берега, подобно скрепам, стягивающим воедино расползающийся на островки город, то ночью они непременно создают сообщение между землей и небом, где есть нечто, что всегда манит поэтов и влюбленных.
В Москве жили созданные Булгаковым Мастер и Маргарита. И именно там их навестил Воланд, сотворив невиданный шухер, так идущий лицу первопрестольной. Думается, что именно поэтому Спаситель непременно посетил бы Санкт-Петербург, так соответствующий Его настроению и вдумчивому намерению сделать мир лучше. Непременно нашлись бы и те, кто распял бы Его, например, на Пулковских высотах, отдаленно напоминающих Палестинскую Голгофу. Но не потому, что Питер так уж мрачен и зловещ. Просто Спаситель ведь и вернулся бы туда же, как и было задумано. И прошел бы Невским проспектом, свернул на Литейный, а после присел на Фурштатской, рассеянно повесив терновый венец на спинку скамейки. Хорошо ведь посидеть именно там, когда большое дело позади.
Двустоличие России неслучайно и полезно. Нет средоточия всего в одном месте. Есть правильное распределение. Богу богово – в Питере. И кесарю кесарево – в Москве. И никому не обидно. И хорошо, что пульсирует между двумя столицами Красная Стрела и другие поезда, будто токи крови между двумя полусердиями. Сокольники и Петроградская сторона, пышечная на Большой конюшенной и трактир на Пятницкой, парадное и подъезд, и, конечно же, шаверма и шаурма.
Ну, теперь понятно, отчего у двуглавого орла именно две головы? Санкт-Петербург гордо смотрит в прорубленное в Европу окно, Москва задумчиво обращена на восток.
Как и положено.
Живая душа
рассказ
Митю в поселке уважали. Потому и проводить пришли все, кто знал и не мог не прийти. Народу было много, цветами уложили весь земляной холм так, что даже креста было не видно.
Марковна держалась, глаза были у нее сухими. Соседки, правда, восприняли это с недоумением, ей даже показалось, будто бы они её за это осуждали. Марковна и сама удивлялась – как же так? Жили они с Митей хорошо, душа в душу жили и на́ тебе. Сама не понимала, почему нет слёз.
Заплакала она лишь вечером после поминок, когда осталась в доме одна. Ведь как помер Митя, заботы были: то в морг, то на кладбище. То поминальный стол организовать. Дочь Лиза, конечно, приехала, помогала, но всё равно ведь хлопоты. А тут кончились поминки, убрали они всё с Лизой. Дочь и уехала – к работе да семье, жизнь-то дальше идёт. Вернулась в дом Марковна. В доме никого, даже пса Лягая не было – он остался на могиле хозяина. Села она на табурет в кухне, а напротив, там, где было место Мити – пустота. Тут и слёзы потекли.
На следующий день Марковна снова пошла на кладбище, которое было совсем недалеко: цветы поправить, то, сё. Лягай лежал на притоптанной земле, положив мохнатую башку на лапы. На Марковну даже не взглянул. Вообще говоря, Марковна собак никогда не жаловала. Да и кошек, к слову, тоже. Это Митя был вечным собачником и Лягай был уже пятым его псом. Он его и кормил, и выгуливал и даже лечил, когда, например, тот же Лягай поранил лапу на прогулке. Марковна даже ворчала на своего Митю, ревновала.
Прибрав на могиле, Марковна собралась домой. Лягай лежал в той же позе. Она подошла к нему и с укором сказала:
– Ты что же это, так и будешь тут лежать?
Пёс никак не отреагировал. Марковна хотела было прикрикнуть на него, но передумала и ушла домой одна.
На следующий день взяла с собой на кладбище кусок куры, что осталась еще с поминок, для Лягая. Вдруг поест?
Лягай угощение будто не заметил. Марковна даже рассердилась.
– Ишь ты, какой верный! Мне, может, тоже здесь с тобой остаться?
Лягай домой так и не вернулся. И две недели спустя издох. Марковна пошла к соседу по их дому, Павлу. Хороший мужик, не пьющий, семейный. С Митей они приятельствовали, на рыбалку хаживали вместе.
– Паша, помоги Лягая схоронить.
– Помер, никак? – Паша покачал головой. – Вот ведь животина, так и ушёл за хозяином…
Ночью Марковна проснулась – в доме будто ходил Митя. Она спросонья пробормотала:
– Чего ходишь? За день не находился, что ли?
И тут же вскочила. В доме было пусто. Марковна заплакала и так и не смогла заснуть до утренней зари.
На сороковины тоже было много народу. Марковна поделилась с дочкой ночным случаем. Та покивала головой:
– А как же, мама? Считается, что душа все сорок дней на земле, прощается со всеми. Мне вот, тоже, папа снился два раза.
Обсудили это. Пожалели Лягая, подивились собачьей преданности. Помянули и разошлись.
На следующий день Марковна опять ходила на кладбище – так ей казалось легче. Поправила венки, прибрала увядшие цветы, отерла портрет от пыли.
Пошла назад.
От кладбища вела дорога, проходящая через весь поселок, но Марковна ходила тропинкой – так было короче. Тропинка бежала сквозь заброшенный МТС, поодаль от остовов красного кирпича, заросших кустами и рябинами. Марковна миновала развалины и услышала, будто кто-то тихонько плачет. Осмотрелась кругом. Никого. Прислушалась. Плакали будто бы от кустов дикого малинника. Марковна опасливо подошла, прислушалась. Раздвинула цепкие ветки. В траве ползал мохнатый щенок. Он пищал, будто плакал, зовя мать.
– Как это? – спросила сама себя Марковна и огляделась, ожидая увидеть суку, но вокруг никого не было, только каркала невдалеке ворона. Марковна пожала плечами да и пошла своей дорогой. Она шла, рассеянно слушая жалкий писк щенка, и неожиданно представила себе, что бы сказал на это Митя. Щенка он, конечно, непременно подобрал бы – как же такому собачнику было пройти мимо? Но она шла именно мимо и тут же представила лицо своего Мити. Да так ясно, что аж остановилась. И будто бы сказал ей Митя так: «Что ж ты, мать, неужто этакое дитя оставишь, мимо пройдешь?» И смотрит с хитрым прищуром, будто на самом деле всё это, а не в воображении Марковны. Она даже сказала, будто отвечая ему:
– Да куда ж мне его? Что я с ним делать буду? По собакам у нас всегда ты был старшой, а я что?
И будто бы отвечает ей Митя: «А теперь ты за нас обоих будешь, мать».
Вздохнула Марковна, но назад повернула. Отыскала щенка, взяла на руки да и понесла домой. Щенок тыкался мордой в ее кофту, на что она сердито отвечала:
– Нету у меня титек, не твоя я мать. И куда только эта сука подевалась?
Дома Марковна положила старое шерстяное одеяло на то место, которое всегда было собачьим, в кухне, сбоку от холодильника. Из холодильника же достала пакет с молоком, погрела в ковшике на плите, попробовала пальцем. Да и хватилась: как же будет лакать молоко этот сосунок? Ведь ему едва ли месяц минул.
Налила молоко в блюдце, поставила перед щенком. Ткнула мордой:
– Пей, подкидыш!
Щенок намочил морду, но лакать не стал – не умел. Марковна оставила его и пошла в чуланчик, искать бутылку.
Лизу она вскормила без всех этих ненужностей. Молоко у нее было своё, так и выкормила. Однако она помнила, что как-то Лиза приехала в родительский дом погостить со своим первенцем, Андрейкой и бутылочку с соской с собой прихватила. Да и оставила потом, забыла. Так что искать было чего.
Когда Марковна вернулась с находкой в кухню, щенок спал возле пустого блюдца. Вокруг было сухо, стало быть, щенок разобрался сам, как нужно есть новым для него способом.
– Ишь ты, оглоед, – проворчала Марковна и унесла бутылочку с соской обратно.
Вечером щенок сделал лужицу в прихожей.
– Только этого мне не хватало, – Марковна разыскала тряпку, стала прибирать. Недовольство росло. Щенок был ей ни к чему. Управившись с лужей, она отправилась к Паше. Там же, на лестничной клетке она рассказала ему о своей находке и напоследок взмолилась:
– Забери его, Паша! Накой он мне? Митя собачник был, а мне он только в тягость.
– Да мне тоже, вроде, ни к селу, ни к городу он, – почесал затылок Паша.
– Что ж мне делать-то? – Марковна с надеждой смотрела на Пашу. Тот развел руками:
– В поселке все собаководы наперечет. Дай время, Марковна. Подумаю.
Прошел месяц. Щенок рос на глазах, охотно ел не только молоко и лужи делал гораздо больше той, прежней. Да и другого тоже прибавилось. Марковна незлобно ругала его, велела терпеть, стала выводить на двор на старом поводке Лягая. А имя так и не придумала. Так и звала:
– Эй, пошли-ка до ветру!
Или:
– Эй, охламон, не сметь с лапами на постель!
Щенок вытянулся, без устали носился не только дома, но и во дворе, вызывая новое недовольство Марковны. Он тянул поводок, а она ему выговаривала:
– Легче, эй! Ноги-то у меня не молоды…
Вскоре она и вовсе спускала его с поводка, в тайне надеясь, что он убежит и больше не вернётся. Не тут-то было. Лишь только Марковна подходила к дому, пёс был уже рядом, виляя большим лохматым хвостом.
Встречая Пашу, Марковна справлялась, как там дела, нет ли кому интереса забрать её найдёныша. Паша отрицательно крутил головой:
– Никто пока не желает, Марковна. Извини.
Раз в неделю Марковна ходила на кладбище к Мите. Однажды взяла с собой пса с тем расчетом, что кладбище было дальше их обычных прогулок, и вдруг он действительно потерялся бы. Но лохматый нахлебник никак не отставал от Марковны.
– Вот же навязал мне тебя господь! – вздохнула Марковна.
А ночью приснился ей сон.
Видит она свою квартирку, да в ней полно гостей – поминки по Мите справляют. Вот и кутья на столе, и блины поминальные. И чарка на буфете, крытая ломтём черного хлеба у Митиного портрета. Глядит Марковна, а и сам Митя здесь! С Пашей обсуждает что-то, будто бы рыбачьи свои дела-заботы. Обрадовалась Марковна – жив её Митя! Хочет она к нему подойти да поплакаться, как ей было без него тоскливо, да всё как-то не складывается. Вроде дел у Марковны много: то на стол чего-то еще подать, то прибрать опустошенные тарелки. И вдруг звонок в дверь. Будто опоздал кто-то к столу. Марковна открывает, а на пороге строгий милиционер. Да будто в белой форме, никогда Марковной не виданной – и китель белый, и брюки, и фуражка, и даже погоны – и те белые! И подходит чудной милиционер к Мите, да и кладет ему на плечо руку. Мол, пройдемте, гражданин! Марковна спохватывается: куда ж вы его? Как куда? – милиционер удивляется. Не положено ему тут быть. Там его уже ждут. Да где же это его ждут-то? – ахает Марковна. А милиционер этак рукой поводит на дверь – а за ней белый яркий свет, аж глазам больно. Пора! – говорит милиционер и видит Марковна, что это и не милиционер вовсе, а юноша в белых одеждах, вроде бы и крылья ангельские у него сзади виднеются. И кидается Марковна ему в ноги, и умоляет Митю ей оставить. Объясняет, что трудно ей без него, тягостно да тоскливо. Но ангел непреклонен и видит Марковна, что нет уже за столом Мити. Обернулась – и ангела нет. А сидят за столом гости, и на буфете чарка с хлебом. И тут заплакала Марковна. И слёзы льются у нее такие горючие, что аж щёки пылают.
Проснулась Марковна, не поймет ничего. Лицо у неё мокрое, да горячее. Очнулась и поняла: это пёс приблудный ей лицо лижет. Села Марковна на постели, плачет. Башку лохматую к себе притянула и лишь приговаривает:
– С богом, стало быть… С богом!
Наутро пришел Паша.
– Ну, Марковна, нашел я владельца для пса твоего.
Марковна так и ахнула. Тут и пес подошел, ткнулся мордой в Пашины джинсы, и тут же обратно, Марковне в подол. Потрепала она лохматую башку и сказала:
– Нет, Паша. Не отдам я его. Он мне, будто, вместо Мити дан. Я уж так его и кликать стала – Митей. Прости ради бога за суету!
Так и живёт с тех пор Марковна с Митей.
С другим Митей.
Российский рубль и его тотем
эссе
Время от времени информационное пространство Российской Федерации пронзают слухи о том, что копейки – монеты по 10 и 50 копеек – могут отменить и они выйдут из обращения. А цены, дескать, округлят, дабы они не имели эти ненужные хвостики.
Автору данного текста этот шаг Министерства финансов представляется ошибочным и чреватым.
Когда российский рубль был силен? Разве что в царской России, да в иные времена бытия Советского Союза. Но ведь был? И был конвертируем. «То не беда, если за рубль дают полрубля; а то будет беда, когда за рубль станут давать в морду», – сказал как-то Сатлыков-Щедрин и уже многократно повторили как сами русские, так и русофобы и антисоветчики. Не станем уподобляться ни едкому писателю-сатирику, ни иным любителям цитат, хотя рубль нынче переживает не лучшие времена. И неофициальный его статус «деревянного», увы, так и остается поныне.
Как бы то ни было, подавляющее большинство граждан России носит в кошельках и карманах именно рубли. То же достают из банкоматов продвинутые граждане, имеющие банковские карты. То есть рубль не стоит хоронить. Если уж быть объективным, на чем зиждется вечнозеленый американский доллар? Лишь на всеобщей любви к нему во всем мире и обилию бумаги (не без помощи русского леса, кстати). Но ближе к делу.
«Копейка рубль бережет» – кто не слышал это расхожее выражение? Из ста копеек состоит рубль и сейчас. Даже если однокопеечные монеты вышли из оборота. Мыслеформа вещь крепкая и незаслуженно игнорируемая подчас. И здесь автор текста подошел к основной мысли своего повествования. Итак.
Копейка есть не только составляющая рубля, но и его тотем. Или, лучше сказать, оберег.
Чтобы построить дом, нужны бревна или кирпичи. Слова складываются из букв. Без семечек в арбузе не будет нового урожая. Человек состоит из клеток. Всё в плотном мире так или иначе построено из атомов.
Автор предлагает вспомнить, что было в стране, когда чудовищная инфляция выветрила понятие «копейка» напрочь: в ходу тогда были тысячи и миллионы рублей. Понятно, что если в стране инфляция, то это всегда несладко. Но, думается автору, не сто́ит все же обижать исконную конду русской экономики – копейку. Когда русский человек дарит кошелек, непременно кладет в него монетку. Иначе быть кошельку пустым – верят в это люди. Мы говорим «кошелек» – подразумеваем «деньги». Говорим копейка – вспоминаем рубль.
Копейка-оберег имела свой смысл. Монету, на которой был изображен всадник с копьем, дал Руси Великий Новгород. Изначально на монете присутствовал некий вотчинник, принимающий дары от новгородца. Это уже потом вотчинник стал Георгием Победоносцем, а под копытами его коняги прилег на долгие годы дракон, олицетворяющий Зло. На гербе Российской Федерации изображен двуглавый орел, посреди которого на геральдическом щите и сейчас попирает змея копейщик Георгий. И стоит Москва и Россия никуда не делась за кольцевой автомобильной дорогой – пережили и Наполеона, и фашистов. И дальше будем.
Не предавайте копейку. Она всё еще бережет наш рубль.
Слёзы амазонки
рассказ
Ухоженные пальцы Эммы Петровны с хищным красным маникюром цепко держали ключи, потрясая ими у лица Аглаи, словно это был сеанс гипноза. Аглая с лицом ангела покорно и терпеливо слушала наставления хозяйки.
– И никаких парней! Боже упаси, – Эмма Петровна спрятала ключи в кулачке и выставила из него указательный палец. – Узна́ю – выгоню!
– Что вы, Эмма Петровна! Я же на первом курсе. Мне не до этого.
Эмма Петровна фыркнула и сказала:
– Знаем, сами такими были, – ключи снова явились на свет и были, наконец, протянуты Аглае. Та незамедлительно приняла их и для надежности убрала руки за спину. Эмма Петровна открыла дверь, обернулась на пороге и строго добавила:
– Приходить буду раз в неделю. Если что не так – выгоню!
– Хорошо-хорошо! До свидания.
Только когда Эмма Петровна скрылась из глаз за пролетом лестницы, Аглая облегченно выдохнула и немедленно скрылась в вожделенной однушке. Она вприпрыжку обскакала все свое новое жизненное пространство: совмещенный санузел, кухоньку и комнату, где с трудом помещались диван, шкаф и старинное трюмо в углу. Аглая издала победный клич амазонок и с разбегу плюхнулась на диван, который тотчас сердито и по-старчески крякнул.
– Ладно, не буду, сорри! – поспешила его успокоить Аглая и погладила потертую обивку.
Эйфория от обладания пусть временным, но все же своим жилищем быстро испарилась от ежедневной студенческой рутины. На первом курсе было не до халявы – прогулы и тусовки Аглая сразу решила исключить и к первой сессии добраться без хвостов и прочих проблем. Учеба в универе, кроме шанса обрести диплом, давала возможность жить одной без опеки матери так, как она считала нужным. Это была долгожданная свобода да еще в городе, а не в унылом поселке, из которого она мечтала удрать с того момента учебы в школе, когда мама позволила ей не носить косички и вообще выглядеть так, как бы ей хотелось. С младых ногтей Аглая хотела стать амазонкой – отважной и воинственной женщиной из легенд – но мама этого не поняла бы, ведь даже про стрельбу из лука она ничего не захотела слышать, утверждая, что это чисто мальчишеское занятие, недостойное девочки. Тем не менее, лук и стрелы, изготовленные самостоятельно, были у Аглаи самыми лучшими во дворе, даже мальчишки это признавали, хоть и неохотно. Вообще с мальчишками она водилась запросто, что, конечно, было не к лицу истинной амазонке, но Аглая успокаивала себя тем, что сначала надо было научиться у них разным полезным штукам, как то: далеко плеваться, быстро бегать и метко кидать камни. Она знала, что настоящие амазонки живут без мужчин, но с ребятами ей было гораздо интереснее, чем с девчонками. У нее и подруг-то не водилось и лучшим другом у нее был Колька по кличке Американец. Они и в школе сидели за одной партой. Еще только когда они стали дружить, некоторые пацаны стали дразнить Американца, за что он их колотил. Дразнить перестали только после того, как Аглая каждого, кто задирал его друга, отловила отдельно от остальных и накидала люлей, чтоб не повадно было. Мальчишки признали её за своего и больше никаких насмешек не было. Наверное, ее отец был бы этому только рад, но беда была в том, что отца у Аглаи не было. Вернее, он был очень давно, когда она была совсем маленькая – нянчила кукол и носила глупые косички с бантами – а потом ушел из дома навсегда. Мать не любила об этом вспоминать и вообще разговоры про отца немедленно и сердито пресекала, твердя про то, что они и без него прекрасно проживут.
Каждое утро новой жизни во время учебы начиналось одинаково. Собственно, каждый день и вечер, а так же и утро были похожи друг на друга. Аглая выползала из постели, говоря себе, что вечером не станет засиживаться за компом дольше вчерашнего и хоть раз нормально выспится. Кое-как приведя себя в порядок за рекордный для каждой девицы час времени, она бежала в универ. Добросовестно высидев все пары и записав все конспекты, которые было положено записать, она спешила в магазин, покупала строго определенный набор продуктов и отправлялась домой. Само собой, это время суток было самое лучшее. Она обедала и зависала в Сети. А потом всё оттягивала тот момент, когда нужно будет оторваться от экрана и лечь спать.
Этот марафон нарушил парень из универа, Андрей. Он чем-то напомнил ей Американца и, взяв инициативу в свои руки, Аглая стала его соседкой на всех парах, перекусах-перерывах и т.д. Андрей был не против.
Как-то возвращаясь из универа и параллельно из магазина с сумкой, где болталась бутыль молока, пакет овсянки и пара глазированных сырков, она столкнулась на лестнице с дедком. Ну, как столкнулась – она скакала через ступеньку наверх, а он поднимался впереди, таща за собой хозяйственную сумку-тележку. Аглая ловко и быстро обогнала его, сказав на ходу дежурное «здрасте», но спохватилась, обернулась.
– Ой! Давайте я помогу!
Дедок был согбенный, в потертом пальтишке. Видавшая виды кепка нависала над мощной оправой старомодных очков, которые Аглая видела только в черно-белых фильмах, где действовали физики-ядерщики или другие неразговорчивые ученые. Еще у деда была богатая борода, почти как у Деда Мороза, но не белая, а всего лишь с крепкой проседью. Дед удивленно посмотрел на Аглаю и сказал:
– Дай бог здоровья, дочка. Да я уж пришел. Вон моя дверь, – и он кивнул вверх через лестничный пролет. Аглая мягко отняла у него сумку и поволокла. Добравшись до двери, она спросила:
– Эта?
Дед кивнул и Аглая добавила:
– Да мы с вами соседи! Я вот здесь, напротив, живу. Квартиру снимаю.
– Хорошо, дочка. Я дядя Паша, – он медленно поднимался по ступенькам, доброжелательно кивая бородой. – Спасибо тебе.
– А я Аглая, студентка. Учусь у вас тут, – она оставила сумку перед дверью и отправилась к себе.
Вечер следующего дня начался так же: Аглая снова поднималась по лестнице с пакетом, где на этот раз болтался батон белого хлеба и пакет кефира. Добравшись до двери своего логова, она принялась искать ключи в рюкзаке, когда за спиной тихо щелкнул замок и из двери напротив выглянул ее новый знакомый сосед дядя Паша. Его борода сильно топорщилась в разные стороны: он как-то заискивающе и очень радушно улыбался.
– Эй, дочка, отучилась?
– А, дядь Паш. Да, еле жива, – ключи все не находились в суматошном чреве рюкзака и откуда-то как назло тянуло чем-то страшно вкусным. Будто отгадав ее мысли, дядя Паша хитро спросил:
– Оголодала, поди?
– Как волк! – ключи, наконец, были найдены, и Аглая выудила их на свет. Дядя Паша торопливо выпалил:
– А ну-ка, заходи на огонек!
Аглая звякнула ключами:
– Нет, дядь Паш. Потом как-нибудь, ладно?
Но дядя Паша и не думал отступать:
– Э, нет! Ты мне вчера пособила, теперь мой черед. Заходь, кому говорят!
И только тут Аглая догадалась, откуда же это так пахло на площадке.
Квартирка у дяди Паши была не в пример больше Аглаиной. Впереди по коридору угадывались еще как минимум две комнаты, но хозяин пригласил ее направо, в кухню. Та была такой же маленькой, как и у Аглаи, но зато здесь было то, чего никак не могло быть у нее: на плите стояла огромная кастрюля и наполняла всю вселенную ароматом настоящего борща!
Дядя Паша с видимым удовольствием наблюдал за тем, как Аглая судорожно сглотнула и скомандовал будто адмирал на параде:
– Ну-ка, мой руки! – и кивнул на мойку в углу: – Прямо тут можно.
Аглая нашла у мойки мыло, продолжая для порядка вежливо отнекиваться:
– Неудобно как-то, дядь Паш…
– Неудобно штаны через голову надевать, – немедленно отозвался тот, подавая Аглае полотенце. – А хорошего человека да ишшо студента завсегда накормить надо.
Не успела Аглая вытереть руки, как на столе уже обосновалась большая тарелка, до краев заполненная борщем и дополненная куском черного хлеба. Пока Аглая разглядывала все это добро, словно пират, добравшийся, наконец, до сундука с сокровищами, дядя Паша уже ставил рядом банку со сметаной из супермаркета, но именно ту, что требовалось для предстоящего действа.
– Ну, всё ли так? – усмехнувшись, спросил он. Аглая только смогла зачарованно кивнуть и села на табурет. Ложка, предложенная дядей Пашей, была отлично вымыта, и не допускала брезгливых мыслей о стариковском быте.
Борщ был отменный, с мясом. Аглая с трудом старалась не торопиться. Да и куда теперь было спешить? К стакану кефира с булкой? Глупости какие, в самом деле…
– Давно, поди, домашнего-то не кушала, – дядя Паша сидел за столом напротив, гордо наблюдая за Аглаей. – Чай, скучаешь по материной стряпне?
– М-м… – Аглая, не удержавшись, махнула в воздухе ложкой, – Да меня мать не кормила никогда так.
Косматые брови дяди Паши выгнулись над очками:
– Штой-то? Не по-людски, вроде…
– А, долго рассказывать.
– Ну, бог с ним. Кушай, дочка.
Аглая с собачьей преданность посмотрела в ученые очки дяди Паши:
– Дядь Паш, если вам надо будет в магазин сбегать, вы только скажите. Я мигом.
Дядя Паша кивнул, пряча усмешку в бороде:
– Конечно, мигом. Твое дело молодое. Петровна, стало быть, тебе квартиру сдала? Аглая кивнула. – Дело хорошее. Не разорительно?
– Да сносно, дядь Паш. Мать деньгами помогла. Так бы фигушки раскошелилась, да премию ей на работе какую-то дали. Расщедрилась. А может, отдохнуть решила от меня.
– Сама-то издалека, что ли?
– Из области. Часа три дороги отсюда.
– Ну, это еще терпимо. На выходные можно и домой.
– Не, скучно там. Я туда больше не вернусь.
– Ну-ну. Всяко бывает.
Когда тарелка опустела, Аглая глубоко вдохнула, будто вынырнула из под воды:
– Ой, спасибо, дядь Паш! Сейчас прям лопну. – И тут же подхватилась было: – Я вымою…
Дядя Паша снова применил командный тон:
– Я вот тебе вымою! Сам, чай, с руками. Гостям тарелки мыть не след.
Аглае не хотелось сдаваться:
– Тогда я вам за продуктами ходить стану.
– И этого не требуется. Я о двух ногах пока ишшо.
– Нет, так нельзя, – Аглая дернула плечами. – Должна же я вас как-то отблагодарить.
Дяда Паша шумно почесал в затылке:
– Ладно. Будешь в магазе, купи мне беленькую. Если не заробеешь только.
– Чего?
– Водки бутыль. Я евонной поясницу растираю. Когда радикулит вступает.
– А! Андерстенд, дядь Паш. Чего тут робеть-то?
В отличие от Аглаи, Андрей запросто позволял себе косить от занятий.
– Сессию-то не завалишь? – как-то спросила его она.
– Да ну, – стряхивая пепел от сигареты на засохшую осеннюю клумбу, ответил тот. – Прорвемся. Давай лучше завтра к Максу на днюху. Он простой, у него всем можно. Хата у него свободная, без родоков. Ну и все дела…
Аглая нахмурилась. Амазонке не пристало идти на поводу у мужчины, к тому же на то были веские основания.
– Завтра зачет по экономике. Не могу я.
– Ну, дело хозяйское.
Вечером Аглая в универсаме вместе с обычным своим продуктовым набором прихватила бутылку водки для дяди Паши. Хмурая кассирша презрительно потребовала показать паспорт.
Очутившись у двери дяди Паши, Аглая позвонила. Вопреки ожиданию, дверь открыл незнакомый мужик. Еще далеко не старый, с длинными волосами, собранными сзади в хвост, на носу круглые очки а-ля Джон Леннон, усы.
– Ой… Здрасте. Мне бы дядю Пашу.
– Привет. Нет его.
Аглая увидела в ленноновских очках свое отражение:
– Вы его сын, да?
– Нет, я жилец, Олег. Комнату он мне сдает. А ты, наверное, Аглая.
– Ага! Доверить ценную вещь вам можно?
Олег пожал плечами:
– Попробуй.
Аглая не решилась тащить водку в пакете вместе с йогуртом и дошираком и потому полезла за ней в рюкзак.
– Вот. Нужно дяде Паше передать.
Олег на секунду смутился:
– Ого! Так вот как выглядит современная змея-искусительница. Не, мне лучше не давай. Мне нельзя. Я в завязке.
– Да? А по вам не скажешь.
– Потому что в завязке, – Олег делано рассмеялся. – Ладно, давай свою ценную вещь. Передам в лучшем виде. Ты у него такую же занимала, что ли?
– Ага, по-соседски, – Аглая протянула бутыль. – Пойду я, пока-пока.
– Чё-как днюха? – сидя на подоконнике в коридоре универа, поинтересовалась Аглая. Андрей жадно отпил воды из бутылки и хрипло бросил:
– Ничё так.
– Оно и видно, – хохотнула она.
– Через неделю тусовка у Нельки. Будешь?
– Нелька? А это кто?
– С третьего курса, чернявая такая, – Андрей облизал сухие губы и поспешно сделал глоток из бутылки.
– А. Не знаю пока.
Через два дня Аглая увидела Андрея рядом с какой-то дылдой со смуглыми волосами. Они весело о чем-то болтали, и Аглая поспешила смешаться с толпой. На лекции Андрея не было. И вообще он куда-то исчез из универа. Чернявой лахудры тоже нигде не было видно. Возвращаясь домой, Аглая, пересилив себя, решила позвонить Андрею. Он долго не брал трубку, потом как-то зло ответил.
– Ты чего в универе не был? – стараясь говорить как можно более спокойно, спросила Аглая.
– Ты чего, завкафедрой, чтобы я тебе отчитывался?
– Да я…
– Ладно, всё, некогда мне, – и он отключился.
Аглая вошла в подъезд и сейчас же из глаз потекли слезы. Она злилась на Андрея и на себя, что так глупо подставилась, и вообще… Ступеньки раздваивались в ее мокрых глазах и она остановилась на площадке, чтобы найти платок.
– Поплачь, поплачь, дочка, – неожиданно услышала она голос дяди Паши за спиной. – Это можно. Только им не кажи, как плачешь. А коли парень бросил, никогда за им не бегай. Как первый раз бросил, так и после бросать будет. Ты с детями сидеть будешь, а он по юбкам околачиваться.
Сказал ей все это дядя Паша будто бы мимоходом и даже больше себе под нос, проходя вниз по лестнице. Не оборачиваясь и вытирая глаза платком, Аглая спросила:
– Вы куда, дядь Паш?
– Подышу перед сном. А то пошли вместе. Давно я с девками не гулял.
Аглая невольно улыбнулась:
– Не хочется, дядь Паш.
– Ну, дело житейское. Тогда ступай домой, да ложись в люлю. Бабья подушка – лучшая подружка, – сказал дядя Паша, шаркая вниз по ступенькам. Когда его шаги затихли совсем, Аглая нарочито сердито буркнула себе под нос:
– Лучшие друзья девушек – это бриллианты…
Амазонке не пристало бегать за мужиками и уж тем более лить слезы. Аглая решительно перестала замечать Андрея, хотя удалять его номер из телефона не стала. Мало ли…
Вечером она решила устроить себе небольшой релакс и купила пару пирожных. Пока она искала ключи возле двери и предвкушала чай с вкусняшками, снизу поднялся Олег.
– Привет, Аглая.
– Привет. С работы?
– Дядю Пашу скорая увезла. Я вот только от него.
– А что с ним? Радикулит?
– Почему радикулит? Сердце слабое, – он нерешительно помялся у двери, обернулся к Аглае: – Может, зайдешь? Что-то мне одному тошно.
В прихожей дяди Паши валялось его пальто и пахло медициной.
– Укол делали, – пояснил Олег и повесил пальто на вешалку. Аглая прошла на кухню и сразу увидела непочатую бутылку водки на буфете. Олег заметил направление ее взгляда и она это тоже увидела.
– Спрятали бы вы ее, что ли. А то еще сорветесь, – сказала она.
– Да ну, ерунда. Я вот не знаю, искать уже новое жилье или еще подождать…
Аглая разозлилась:
– То есть дед там загибается, а вы печалитесь только о том, останетесь ли вы без жилья?
Олег было сконфузился, но тотчас вскинулся:
– Знаешь, я, по крайней мере, честен! К тому же у меня все основания желать дяде Паше скорейшего выздоровления.
Аглая примирительно махнула рукой:
– Ладно, это я так, – она вздохнула. – Настроение ни к черту. Поругалась тут с одним…
– А-а, – понимающе кивнул Олег, – и теперь все мужики козлы?
– Все мужики и так… Просто одни в меньшей степени, а другие еще какие…
Олег налил из-под крана воды в чайник, поставил на плиту:
– Может, чаю попьем?
Аглая усмехнулась:
– Я как будто знала. – Она сходила в прихожую, достала из сумки пирожные, вернулась. – Вот.
Вскипел чайник, Олег поставил чашки, сунул по чайному пакетику, налил кипятку. Минуты две они сосредоточенно молчали, макая чайные пакеты. Потом Олег поставил на стол кубышку с сахаром, блюдца, положил ложки. Отведали пирожных.
– Вкусно, – сказал Олег. – Спасибо. Давно я ничего такого не ел.
– Вам бы хозяйку, – ответила Аглая, аккуратно прихлебывая из чашки.
– Не, я один привык уже.
– Я тоже. Раньше с матерью жила – такая тоска была.
– А отец?
– А при чем тут отец? Я вообще не в курсе, что он и где он. Мне лет пять было, когда он нас с матерью бросил.
Олег съежился:
– Извини, что наступил на больной мозоль. Не знал.
– Да ладно, ерунда это все. Я привыкла уже.
– И что, отец так никогда и не давал о себе знать? За все время ни разу?
Аглая откусила от пирожного побольше и ответила с набитым ртом:
– Ни разу. Может, помер уже, – она махнула пирожным, – Туда и дорога.
– Нехорошо так говорить, – насупился Олег.
– А хорошо так поступать, как он? – и Аглая нарочно шумно отхлебнула чаю.
– В жизни всякое бывает, – поправил очки Олег. – А вдруг он писал письма, деньги присылал? Может, даже хотел увидеться с тобой?
– В вас мужская солидарность проснулась, – усмехнулась Аглая. – Ничего такого он не делал.
– Ты уверена? Может, мама не хотела тебе об этом говорить? А он и письма слал, и деньги, и увидеться хотел – вдруг так?
– А, не хочу про это думать.
– И не жалко тебе отца?
Аглая отставила чашку и прямо и жестко посмотрела в очки Олега:
– А он меня пожалел? Когда уходил? А мать пожалел? Вот и пусть теперь сам себя жалеет. Мне от него только фамилия его дурацкая досталась. Я ведь кто? Аглая Васильевна Васькина. Он Василий. Как назло… Замуж поскорее бы выйти, чтобы фамилию эту не носить больше…
– Фамилия что – не это с родными людьми связывает.
Аглая навалилась на стол, придвинувшись к Олегу:
– Знаете, как мне плохо было, когда мать сказала, что отец больше никогда не придет?
Олег неожиданно кивнул:
– Знаю. Меня ведь тоже отец бросил. Мне лет двенадцать тогда было. Он был для меня самым главным человеком в жизни. После мамы, конечно.
Аглая хмуро слушала. Олег продолжал:
– Я так и видел, что когда вырасту, буду таким же, как он – сильным, смелым. Буду все чинить, если что-то сломается. Маму буду любить всегда, как и он любил.
Олег смотрел куда-то под буфет и голос его был глухим, и, казалось, что вот-вот и он начнет дрожать. Аглае этого очень не хотелось, она терпеть не могла, когда кто-то плакал, тем более, если это был здоровенный мужик и она поспешно спросила:
– Почему же он вас бросил, если любил?
Олег вдруг посмотрел прямо Аглае в глаза:
– А он и не хотел бросать. Так получилось, – голос его и не думал дрожать. – Он заболел и умер. И я так и не успел задать ему очень много вопросов, которые у меня тогда были. Я его очень любил. И мама тоже. Но когда его не стало, у меня вместе с болью и жалостью осталось чувство обиды. Что он меня здесь бросил одного. Меня и маму. И теперь мы сами по себе. – Олег вертел в руке чайную ложку. – Поэтому мне тебя трудно понять. У тебя ведь отец живой. А ты даже не хочешь его повидать. И спросить, почему же он тогда вас бросил.
Аглая поднялась из-за стола:
– Я пойду, наверное. Спасибо за чай.
В прихожей она обулась, подхватила свой рюкзак, взялась за ручку двери, но вдруг помедлила. Из коридора был виден стол, за которым продолжал сидеть Олег. Аглая обернулась к нему и сказала:
– Знаете, Олег, а я ведь помню его… Помню, как он на руки меня брал. Высоко было и страшно. И весело тоже. И я его за шею обнимала, чтобы не так страшно было. И к щеке прижималась. – Она помолчала. – А щека колючая такая… И пахло от него совсем не так, как от матери.
Аглая открыла дверь, шагнула за порог, и Олег услышал, как она добавила уже на площадке:
– Как же мне этой вот колючей щеки и его запаха не хватало…
На следующее утро первая мысль, которая посетила Аглаю, была о том, что, пожалуй, не надо было так откровенничать вчера с этим Олегом. Она обругала себя тряпкой и стала собираться в универ.
Прошло несколько дней. Каждый раз, выходя из дома и возвращаясь обратно, Аглая порывалась зайти к Олегу, спросить, в какой больнице дядя Паша – она знала, что в городе их как минимум две. Но ей не хотелось встречаться с ним, памятуя тот вечер откровений. Но однажды утром, выйдя на площадку и поворачивая ключ в замке, она услышала, как открылась дверь в квартиру дяди Паши. Не ожидая ничего хорошего, она обернулась. В проеме двери стоял Олег.
– С дядей Пашей хуже? – тут же спросила Аглая.
– Нет, – блеснул очками Олег, помотав головой. – Со мной.
Литература и коробка из-под утюга
эссе
Дети, умеющие себя занять в полном одиночестве, представляются автору сего текста талантливыми людьми. За занятие ни в коем случае не берется забава с собственным писюном или наличие в свободном доступе компьютера, а то и телеящика на худой конец. Новые игрушки тоже не рассматриваются.
Привезли, скажем, родители своего ребенка повидаться с бабушкой. У бабушки игрушек нет – возраст уже не тот. Бабушка внука помусолила, накормила, да и остался он на время наедине с самим собой и древними портретами на стенах бабушкиной светёлки. Огляделся. И начал придумывать игру – с нуля, сочиняя на ходу. Надел на голову коробку от нового утюга, только что подаренного бабушке родителями. Прикинул что-то, снял, проделал пару отверстий. Снова надел. И вот уже скучная бабушкина комната превращается в космический звездолет. И за окном не гастроном и дорожные работы, а неведомая планета, набитая жуткими зверюгами. И пошла потеха… И, играя, ребенку его затея представляется очень интересной – ну как же не поделиться таковой с родителями, а то и другими детьми?
Думается, многие писатели были когда-то такими детьми, с коробками на головах. Писатель вполне способен создать новый мир, населить его необходимыми героями и негодяями и заставить всё вертеться и видоизменяться. И показать все это другим людям: читателям.
Поставить спектакль (даже если он школьный), снять фильм (пусть и в домашних условиях) одному не просто. Необходима целая толпа народу: этот лампу держит, этот камеру направляет, этот кривляется в кадре. И так далее. Процесс, к тому же, требуется организовать. Дело, в общем, долгое и кропотливое.
То ли дело книга. Писателю, чтобы создать свой мир, необходима всего лишь собственная фантазия. Если масштаб произведения велик, иногда приходится самому почитать книги, а то и встретиться с некоторыми людьми, дабы расспросить о всяком. А потом раздобыть ручку и писчую бумагу и затаиться где-нибудь в укромном уголке. В наше время и того проще: включил ноутбук или компьютер и давай шлепать по клавишам.
Вот Александру Сергеевичу Пушкину было труднее. Чернильницу добудь, наполни чернилами, из гуся выдерни перо, заточи с помощью перочинного ножика особым образом. Бумагой запасись. А бумага во времена Пушкина была не то, что нынче. Листы были плотные, сродни нынешнему ватману. И марать эти листы долгими зимними вечерами необходимо было при свете свечи.
И все это не говоря об отсутствии таких действий, как «Ctrl+z», «Backspace» и иже с ними.
С компьютером все обстояло куда проще. Всего один предмет. Правда, если вдуматься, то сто́ит он как цистерна с чернилами, стая гусей и небольшой свечной заводик, о коем мечтал один из персонажей превосходно созданного литературного мира Ильфа и Петрова.
Но если Пушкин один из первых начал зарабатывать литературным трудом, то сегодня, спустя двести с лишним лет, это практически невозможно. Даже если писатель талантлив, но не известен, сделать это чрезвычайно трудно. Но даже если писатель знаменит, то и тут его подстерегает закавыка. Акунин, Улицкая и Пелевин сегодня могут зарабатывать от издания собственных книг немного. Много больше достается им от экранизаций и театральных постановок по их произведениям. Так как читатели их книг люди более-менее молодые, продвинутые. Вместо того, чтобы пойти в книжный магазин, такой читатель посидит минут пять-десять в интернете, выудит нужный текст того же Пелевина, запихает на раз-два в свой электронный девайс типа покетбука или даже телефона и приступит к ознакомлению, ни копейки товарищу Пелевину не заплатив.
Возможно, дела́ в этом плане у другого писателя, такого, как Дарья Донцова, лучше. Ибо читают ее произведения люди, мягко говоря, специфического склада ума. Техникой не интересующиеся. Для них проще именно что пойти в книжный магазин и отдать свои деньги Донцовой и издателю. И книжному магазину. Которые потом на эти деньги наймут десяток быстро бьющих по клавишам людей и будут продолжать гнать цветистый поток ироничных детективов в промышленных масштабах.
Впрочем, есть среди людей с фантазией категория, лишенная упомянутых проблем. Люди эти зачастую неизвестны широким массам, изучающих изобретенные ими миры. Люди эти – сценаристы кино. К тому же писать сценарий много проще целостного литературного произведения. Рассмотрим пример.
«До рассвета еще оставалось немного времени. Над нейтральной полосой висела гулкая тишина, подмываемая плотным слоем сырого тумана, в котором захлебывалась надежда Ивана добраться до своих. Он лежал на мокрой холодной траве, вслушиваясь всем своим существом в эту тишину, и собирался с силами для последнего рывка. Может быть, действительно последнего…» Так опишет ситуацию писатель, ведь средство достижения необходимого эффекта у него один: слова, несущие то или иное настроение, вызывающие те или иные эмоции у читателя.
Сценарист поступает следующим образом.
«Мизансцена: предрассветное поле, туман. Вдалеке виден лес. В мокрой траве лежит Иван, готовясь к последнему рывку…»
Четыре с лишним строки против полутора. Комментарии излишни. Ведь за сценаристом стоит режиссер, художник-постановщик, оператор. И актер, который будет играть Ивана, готовящегося перейти линию фронта. А еще перед тем, как попасть в сеть, фильм таки посмотрят люди, пришедшие в кинотеатр. И каждый участник процесса – режиссер, художник, актеры и сценарист – получит свои деньги.
Сценарии в последнее время делают специально обученные люди (безусловно, талантливые и не обделенные фантазией). То есть один придумывает сюжет, второй изобретает персонажей, наделяя каждого необходимым характером, а третий мастерски пишет диалоги, где, безусловно, не будет фраз типа «мы сделали это» и «ты в порядке?» Мы не станем также вспоминать сценаристов-упырей, пишущих сюжет для такого фильма, как «Трансформеры» – не каждый умеет делать фильмы, подобные «Титанику».
Но не все идут в сценаристы или делают себе имя, удачно издавшись. Станет ли написанный сценарий фильмом неизвестно. А человеку, придумавшему замечательный сюжет, скучно строить мизансцены и излагать драгоценный материал скупыми фразами сценария. И он начинает свой рассказ – так, как умеет, как хочет, как знает.
Вот и автор этого текста снова подумывает над тем, чтобы нахлобучить на свою буйную головушку очередную коробку из-под утюга, с умело проделанными в ней отверстиями…
Девять жизней Василия Бугрова
Подвигу Ленинграда и его жителей во время блокады города 1941 – 1944гг посвящается
рассказ
…Подвиг свой ежедневный
Вы свершали достойно и просто…
Ольга Берггольц
Комочек солнца
Над головой весело шумели сосны, а по пруду, то в одном месте, то в другом, будто играя в прятки, пробегала рябь.
– Похоже на стиральную доску, – вслух сказала Женя, вскочила с пригорка и побежала к дому, задевая босоножками верхушки травы. – Мама! Там вода в пруду…
Мама выглянула из окна террасы.
– Неужели? А я думала компот, – она вытирала руки полотенцем и весело щурилась на солнце.
Женя звонко рассмеялась:
– Мама, ты такая смешная! Я хотела сказать, что вода в пруду на доску похожа, на которой ты белье стираешь.
– Ах, вот оно что, – мама откинула с лица челку и призывно махнула рукой: – А ну-ка, мыть руки и быстро за стол.
– Я не хочу есть, мама, – Жене хотелось снова пойти к пруду.
– Никаких «не хочу», – тон мамы сделался строгим и не терпящим пререканий. – Чтобы через три минуты была за столом.
Женя обернулась на стиральную доску пруда, вздохнула и отправилась на задворки, где висел жестяной рукомойник. Пока Женя мылила ладони куском коричневого хозяйственного мыла, со стороны щелястого сарайки неподалеку раздался голос тети Маши:
– Ну, Мурка, ну, потаскуха! – такого слова Женя еще никогда не слышала и принялась смывать мыльную пену с рук, чтобы узнать, в чем дело. Тут же появилась мама, на ходу спрашивая:
– Ты это что, Маша? При ребенке такие слова!
Из сарайки вышла тетя Маша, держа на ладонях крошечного котенка рыжей масти.
– Да Мурка учудила, забрюхатела. А где окотилась, непонятно. Только сейчас объявилась, потас…
– Тсс! – грозно и предостерегающе прижала палец к губам мама, а Женя и не слышала: она наскоро вытерла руки полотенцем, висевшим у рукомойника, и уже бежала навстречу тете Маше, желая хорошенько разглядеть рыжее чудо.
– Ой, какой хорошенький! – она взяла ладонь тети Маши в свои руки и принялась рассматривать котенка. Он уже не был слепым, и на ладони ему было тесновато. Лежа на спине, он пытался перевернуться, громко и жалобно мяукая.
– Надо мешок найти, – сказала тетя Маша.
– Зачем мешок? – заподозрив неладное, спросила Женя, осторожно гладя котенка пальцем.
– В пруду топить, зачем еще, – недовольно фыркнула тетя Маша. Женя ахнула:
– Не надо топить, он же живой!
– Там еще трое таких же, – кивнула тетя Маша головой в сторону сарайки. Из распахнутой дощатой двери выходила Мурка, вертя головой и пытаясь отыскать своего детёныша.
– Маша, в самом деле… – покачала мама головой. – Не бери грех на душу.
– А куда мне их девать? – пожала плечами тетя Маша. – Расплодятся – лови их потом по огородам.
Женя осмелела и выпростала котенка из ладоней тети Маши, прижала к груди.
– Можно дачникам раздать, – предложила она. Котенок перестал мяукать и принялся карабкаться на плечо Жени. Она присела на корточки перед Муркой и сказала:
– Вот твой сыночек, Мурка, не волнуйся!
– Дачникам? Нужны они им, – уперла руки в бока тетя Маша.
– Ну, тетя Маша? – посмотрела на нее Женя снизу вверх. – Нельзя их топить!
– А раз нельзя, вот и раздай их дачникам, – сказала тетя Маша. – А не раздашь – себе забирай. Вот мама обрадуется, – и она подмигнула маме. Та улыбнулась:
– Раздаст, никуда не денется. Защитница сирых и убогих.
Женя вернула котенка Мурке и та тут же принялась его вылизывать, а Женя стала прыгать и кричать:
– Я юннат, мама! Я обязательно их раздам!
– После обеда раздашь, – кивнула мама. – А сейчас марш снова мыть руки.
– Мама, я же их уже мыла! – перестала прыгать Женя, но мама была непреклонна:
– А котейку кто тискал? Марш немедленно! Юннат.
После обеда Женя нашла в сарайке небольшое лукошко, с которым год назад ходила по грибы, выстлала дно свежесорванной травой, постелила сверху платок, усадила на подстилку котят и отправилась по поселку в поисках дачников. Мурка тревожно ходила по двору, мяукала – искала детей. Мама присела возле нее на корточки, погладила и виновато сказала:
– Ах, Мурка, а ведь котята к тебе больше не вернутся. Извини, но лучше так, чем в мешок и в пруд…
С крыльца отозвалась тетя Маша:
– Да никому они не нужны, пискуны эти. Женька всех обратно принесет, вот увидишь. Кому нынче мышеловы нужны?
– И что же, ты их в мешок посадишь? И к пруду понесешь?
Тетя Маша махнула рукой:
– Да никуда я их сажать не стану. Пусть бегают. А то мне их топить хочется…
– Раздаст их Женька. Нипочем назад не принесет. Больно ты ее мешком напугала.
– Не напугаешь – не раздашь! – рассмеялась тетя Маша. – Ничего, Мурка через год еще в подоле принесет, так ее растак… Что, Мурка, мужиков тебе не хватает? Все бы по котам шляться.
– Эх, сестра… Детей ей не хватает. Вон как ищет. Потому и по котам ходит.
Тетя Маша невесело усмехнулась:
– И верно. Всё как у людей…
Солнце уже начало падать за крыши соседских домов, когда Женя вернулась.
– Мама, давай оставим рыжего себе! – горячо попросила Женя, подняв руки с лукошком к груди. На дне барахтался пушистый комок, будто осколок солнца, заплутавший среди веток.
– Что, никто не позарился? – спросила тетя Маша. Женя посерьезнела:
– Не в этом дело. Я сразу захотела его оставить, – она подняла глаза на маму: – Можно, мама?
Мама прищурилась:
– А учиться будешь прилежно?
– А разве я не прилежно до сих пор училась? – удивилась Женя. Мама рассмеялась:
– Ладно, возьмем твоего рыжика.
Женя запрыгала от радости, и котенок в корзинке замяукал, пытаясь удержаться на месте.
– Тише ты! – остановила дочь мама. – А назовем его как?
– Васькой!
– А вдруг это Василиса? – хохотнула тетя Маша. Женя пожала плечами:
– Ну, значит, будет Василиса. Когда разберемся.
А мама вдруг посмотрела за спину Жени, и лицо ее сразу стало серьезным. Женя и тетя Маша обернулись: в калитку входил отец. Он был хмур и сосредоточен.
– Саша, что случилось? Почему ты приехал?
Папа снял кепку и пригладил волосы на голове.
– Война началась, – сказал он негромко и торжественно. – Придется возвращаться в Ленинград.
Прощальный подарок
Бабушка всплеснула руками и опустилась на стул.
– И надолго ли?
Мама, деловито орудуя в шкафу, пожала плечами:
– Может, на неделю, а может и на месяц.
Женя стала рядом с мамой и решительно сказала:
– Мама, я тоже хочу строить укрепрайон!
Мама достала из шкафа потертую блузу и улыбнулась:
– Без тебя обойдемся. А ты за бабушкой присмотришь, и к школе надо готовиться.
– До школы еще целых два месяца!
– Вот и хорошо, значит, лучше подготовишься.
Из коридора донесся звонкий голос тети Капы:
– Бугровы, смотрите, что ваш Васька притащил!
Женя тут же выскочила вон.
У входной двери сидел Васька и держал в зубах крошечную серую мышь. Увидев хозяйку, не спеша подошел к ней и положил добычу у ног.
– Ишь ты, – восхитилась тетя Капа. – Хвастается!
– Мама, посмотри скорей! – крикнула Женя и из комнаты вышли мама и бабушка.
– Что стряслось? – спросила мама, увидела трупик мыши и пронзительно взвизгнула. – Фу, какая мерзость! Немедленно выкинь!
Женя присела на корточки и погладила Ваську.
– Мама, ну как ты не понимаешь! Он же пришел показать, что он не дармоед какой-нибудь, а честный кот.
– Выбрось сейчас же, чтобы я эту дрянь здесь не видела! – сказала мама и поспешно вернулась в комнату. Бабушка покачала головой и тоже ушла. Жене было жутко смотреть на мертвую мышь, но она пересилила себя, погладила Ваську по голове и сказала:
– Молодец, Вася! Ты настоящий охотник. Можешь съесть свою мышку.
Но Васька есть мышь не торопился и, даже, кажется, вовсе не собирался. Тогда Женя быстренько сбегала в комнату, оторвала от старой газеты «Ленинградская правда» кусочек и вернулась в коридор. Поборов страх, она завернула мышь в газету и отнесла в мусорное ведро. Потом снова подошла к Ваське и принялась гладить и чесать за ухом. Васька блаженно жмурился и замурлыкал.
– А мама уезжает строить укрепрайон, – сказала она коту. И тут дверь распахнулась и в кухню вошел отец. В руках он держал какой-то сверток.
– Папа, а мама уезжает строить укрепрайон!
Папа погладил Женю по голове и прошел в комнату. Женя подхватила Ваську и поспешила за отцом.
– Иду добровольцем, – сказал он. Бабушка заплакала и папа обнял ее: – Не надо, мама.
Мама печально смотрела на них, потом отложила юбку, которую держала в руках. Папа подошел к ней и они крепко обнялись.
– Папа, – позвала Женя отца, – ты уходишь на войну?
Папа поцеловал маму, вернулся к свертку и снял с него серую упаковочную бумагу. Это оказалась книга. Папа протянул ее Жене и сказал:
– Держи, дочь. Это тебе на память.
Книга была большая. Женя перехватила кота одной рукой, другой взяла книгу.
– Жюль Верн. Таинственный остров, – прочитала она. – Спасибо, папа. А ты надолго на войну?
– Конечно, нет, – улыбнулся папа. – Вот разобьем фашистов и вернусь.
Он отобрал у Жени Ваську, потрепал по рыжей шерсти и сказал ему:
– А ты остаешься за мужчину. Береги моих девочек, разбойник.
– Он мышь сегодня принес, – добавила Женя. Папа рассмеялся:
– Да? Вот молодчина. Добытчик! – он отпустил Ваську, взял Женю на руки, подбросил к потолку, словно она была маленькой и прижал к себе. – Прощай, дочь. Будь умницей.
Одно мороженое на двоих
– Мама, бабушка, у нас Нина! – возвестила Женя, ворвавшись в комнату. Нина поздоровалась и скромно стала у двери, держа школьный портфель обеими руками спереди.
– Обедать будете? – спросила бабушка, но Женя замотала головой, размахивая косичками:
– Что ты, бабушка, мы же с Ниной на день рождения к ее двоюродной сестре! А там сладкий пирог!
Мама спустила ноги с дивана, но Женя подскочила, удержала:
– Лежи, лежи! Что я, сама платье не надену?
Мама снова легла, спросила:
– Далеко живет сестра-то?
– На проспекте Стачек, – сказала Нина. – Дядя Витя с тетей Леной на Кировском заводе работают.
Из-за ширмы выскочила Женя. На ней было новое платье, белое в синий горох.
– Ну, как? – спросила Женя и закружилась на месте.
Мама кивнула, улыбнулась:
– Хорошо. Антонина Ивановна, повяжите Жене банты, пожалуйста.
Бабушка принялась за дело. Откуда-то вылез Васька, потерся о ноги Нины, она наклонилась к нему, погладила рыжую спинку.
– Какой он у вас яркий, – сказала она. Мама спросила:
– Вы сразу к сестре?
Нина помотала головой:
– Нет, что вы! Мы еще ко мне зайдем, у меня тоже красивое платье есть. Не могу же я в форме идти!
– Мама, я готова! – встала перед диваном Женя. Два белых огромных банта парили у нее над головой.
– Вот теперь другое дело, – сказала мама. – Ступайте. Женя, чтобы не позднее шести вечера дома.
– Хорошо! – Женя подхватила Ваську, покружилась с ним по комнате. – А ты остаешься за мужчину! – сказала она, отдала кота бабушке и они с Ниной выпорхнули за дверь.
Когда спускались по лестнице, Нина спросила:
– А мама у тебя болеет?
– Да, спину сорвала. Когда Лужский рубеж строила. Две недели как вернулась. Устала, там же много копать нужно было. А еще их бомбили фашисты. Хорошо, что всё кончилось!
Несмотря на то, что уже начался сентябрь, солнце припекало совсем как летом. Подруги сошли с трамвая на проспекте Стачек. Теперь предстояло пройти пешком. На углу в тени дома стояла тележка с мороженым. Тетка-продавщица в белом халате и чепце обмахивалась картонкой. Рядом вилась длинная очередь за пивом.
– Жень, вот бы мороженого сейчас! – сказала Нина, глядя на заветную тележку. Женя вздохнула и поправила банты на голове:
– Мне мама не разрешает без нее мороженое покупать.
– И мне… – согласилась Нина, но тут же хитро улыбнулась и добавила: – Зато папа разрешает. Гляди!
И она как фокусник достала откуда-то пару монет.
– На одно хватит.
Женя глядела на деньги в руке Нины и думала лишь о том, что, съев мороженое, она обманет маму, а маму обманывать она не умела и не хотела. И потому даже пломбир, съеденный вот так, тайком, был бы не таким вкусным, как если бы его разрешила съесть мама.
Женя тяжело вздохнула и собралась уже сказать об этом Нине, как вдруг что-то случилось.
Нестерпимо громко треснуло на другой стороне улицы, блеснула жуткая вспышка, и вокруг засвистело и засекло по булыжной мостовой каким-то крошевом. Тут же треснуло еще чуть дальше по улице, еще и еще, а Женя стояла и не понимала, что происходит. Всё было как в мутном непонятном сне. Она вдруг отчетливо и во всех подробностях увидела, как белый халат мороженщицы окрасился красным и та, прямо со своей картонкой, без единого звука, навзничь валится прямо на тротуар и лежит, неподвижно уставившись на очередь за пивом. А в очереди провалы: вот только что все стояли плотно друг за другом, и уже то тут, то там не хватает людей. Грохнуло еще, и Женя увидела, как мужчина в белом костюме и шляпе, роняет полную кружку и нелепо оседает прямо под ларек и его брюки темнеют от разлитого пива. Снова громко треснуло, и на другой стороне улицы медленно и нехотя обрушился кирпичный дом и стекла брызнули из разбитых окон прямо на мостовую. Кажется, кричали люди, но Жене казалось, что она оглохла, в уши будто набили ваты, она потрясла головой и увидела, как неподалеку лежит мужчина в военной форме и отчаянно машет ей рукой. Она вгляделась в его лицо и вдруг поняла, что он кричит ей два простых слова: «Девочка, ложись!» Но Женя помотала в ответ головой и сказала, не слыша своего голоса:
– Я не могу, у меня платье… Мама заругает.
А военный уже подскочил, и грубо и сильно повалил прямо на усыпанную каменной крошкой мостовую и горячие булыжники под ладонями напомнили о лете, безнадежно потерянном в этот невозможный и жуткий день.
И тут Женя вспомнила о Нине. Лёжа, она покрутила головой, отыскивая ее, и тут же увидела. Она лежала совсем рядом, не мигая смотрела запорошенными песком глазами в небо, а в уроненной руке между пальцами блестели монеты.
И тут Женя закричала.
Зарево над городом
Вот уже четвертый день Женя не ходила в школу. После обстрела у Кировского завода она была невредима, ни одной царапины не было на ней, но врач, делавший осмотр, велел несколько дней не пускать ее на занятия. Наверно, еще неделю назад Женя обрадовалась бы этому, но только не сейчас. Она вспоминала Нину и никак не могла поверить, что ее больше нет, и они никогда больше не увидятся в школе, и никогда уже подруга не предложит ей съесть одно мороженое на двоих тайком от их мам. Немного отвлечься от этих страшных мыслей ей помогал Васька, который сидел у нее на коленях и подаренная папой книжка. В книжке помимо повествования были чудесные картинки. Всё это уносило Женю на далекий остров, полный интересных приключений и таинственных происшествий. К тому же в субботу после уроков к ней зашел весь ее класс вместе с учительницей, но веселиться девочки не могли, будто боясь потревожить память погибшей одноклассницы. Они немного поиграли с Васькой, посмотрели картинки в книге «Таинственный остров», потом попили чаю и ушли.
Мама запретила бабушке причитать, но та забывала, то и дело начинала вздыхать, креститься и всхлипывать. Потом обрывала себя, подходила к Жене, и прижимала ее голову к своей груди. Гладила, повторяла: «Ну, ничего, ничего, всё образуется» и оставляла ее в покое. Что могло образоваться, Жене было непонятно, но расспрашивать бабушку она не хотела, и все это так и повторялось раз за разом.
…Женя ждала своей очереди в уборную, стоя в большой кухне – кухня служила одновременно и прихожей, сюда вела общая дверь с черной лестницы, в кухне же сходились все двери комнат их коммунальной квартиры. У своего керогаза возилась тетя Капа и делилась с мамой, моющей посуду, новостями:
– …У Исаакия пушки зенитные вчера стреляли. Говорят, немецкие разведчики летали. На стенах малюют надписи «бомбоубежище». У нас одно рядом, через несколько домов, во дворе. Ой, что-то будет…
– Известно, что, – отвечала мама, гремя посудой в мойке, – война идет.
– Ты-то, что ли, оклемалась? – спросила тетя Капа.
– Что мне сделается, – будто бы равнодушно пожала плечами мама. – На работу завтра выхожу, насиделась дома.
– И как там у вас, на почте? Много писем?
– Хватает.
– А твой пишет?
Мама не успела ответить: с улицы раздался вой сирен.
Из уборной, сопровождаемый грохотом спущенной воды, вышел Аарон Моисеевич.
– Что случилось? – спросил он. Мама бросила недомытую посуду и скомандовала:
– Быстро одеваться. Это воздушная тревога.
– А как же… – Женя кивнула на дверь в уборную, но мама перебила:
– В бомбоубежище сходишь. Живо одеваться!
Из двух своих комнат выглянули Чижовы. Мама скомандовала:
– Берите только документы и живо во двор!
Все засуетились – маме доверяли все жильцы коммунальной квартиры, уж она-то повидала всякого во время работ под Лугой.
По лестнице спускались все вместе, по-соседски, стараясь не отрываться и не отставать. Женя несла Ваську на руках. Во дворе пришлось немного постоять, дожидаясь Аарона Моисеевича. Сирены выли волнами, то затихая, то ревя в полную мощь и тут же, перекрывая эту какофонию, стало слышно в небе гул моторов.
