Kitobni o'qish: «Наш Сталин: духовный феномен великой эпохи»

ПРЕДИСЛОВИЕ

В историографии сталинской эпохи, в публицистике и пропаганде уже более шестидесяти лет своеобразным рефреном стала негативизация личности И. В. Сталина. Вскоре после смерти он был обвинен в нарушениях социалистической законности и многочисленных «ошибках», связанных якобы с культом его личности и единоличным правлением. Потом наступил длительный период замалчивания в официальных кругах его имени и исторических деяний. Начиная с «перестроечных» времен и утверждения во власти «либеральных демократов» прежние атаки возобновились на новом уровне: идет фронтальное отрицание всего исторического опыта сталинизма. И это естественно: те, кто разрушил великую державу и лишил народы России – Советского Союза всех социальных завоеваний, кто стремится ныне ликвидировать государственную самостоятельность страны, понимают всю опасность идеологии и исторического опыта сталинизма для их преступных замыслов и порочной политической практики.

Более разнообразны истоки отрицательного отношения к Сталину и его эпохе на «бытовом» уровне. Здесь мы встречаемся в одних случаях – с потребительскими наклонностями человека и пониманием или, по крайней мере, ощущением того, что сталинизм противостоит устремлениям поклонников потребительства. В других случаях такое отношение сопряжено с иррациональной ненавистью, обусловленной тем, что кто-то из родственников был наказан («репрессирован») в те годы: справедливо или нет – этот вопрос обычно не ставится. Однако чаще всего негативное отношение к личности Сталина определяется аберрациями сознания, вызванными лживой пропагандой. Так, многие верят, что Сталину нужны были репрессии, чтобы спасти свою, якобы диктаторскую, власть. В подобной безосновательной вере как раз и проявляется эффект многолетнего действия пропагандистской машины, направленного на создание антисталинской мифологии.

Вместе с тем, характерна примета последних, «постперестроечных» десятилетий: историческая фигура Сталина оказалась в центре общественного внимания в нашей стране. Ни о ком не издается столько книг и других материалов, как о нем. По некоторым оценкам, новая книга о Сталине выходит из печати в среднем ежемесячно. Имя Сталина стало знаменем едва ли не всех политических сил, выступающих за возрождение великой России, независимо от их местоположения в спектре социальных предпочтений. Подобный феномен политического сознания представляется необычным и многозначительным. Ответ на вопрос «почему?» надо искать в теоретических воззрениях Сталина, его духовно-ценностных приоритетах и политической деятельности.

В книге, которую я отдаю на суд читателя, предпринимается попытка движения по этому пути. В ней не выстраиваются произвольные «версии», каковые опираются обычно на вымысел, подчиненный «разоблачительной» цели. Я принципиальный противник того, чтобы приписывать исторической личности слова и дела, ей не принадлежащие, выдавать собственные домыслы за действительные мотивы ее действий, как это нередко делается в публикациях о Сталине. Все факты, приводимые в книге, опираются либо на документальную основу, либо на воспоминания авторитетных людей, волею судьбы оказавшихся в «магнитном поле» его личности. Легенды же рассматриваются именно как легенды – и не более того.

К настоящему времени опубликовано множество высказываний о Сталине различных людей, знавших его, контактировавших с ним по роду своей деятельности. Это государственные деятели того времени, полководцы Великой Отечественной, организаторы производства, ученые и конструкторы, писатели, в том числе – зарубежные, работники искусства, дипломаты, высшие церковные иерархи, «знатные» (по его определению) люди из народа. Заметим при этом, что авторы воспоминаний, как правило, не только очевидцы, но и люди бесспорно незаурядные, бывшие активными участниками событий той эпохи, поэтому их свидетельства имеют ценность первоисточника, вполне сравнимую с ценностью документа. От этих воспоминаний, изобилующих выразительными подробностями, деталями, исходит мощная духовная экспрессия эпохи, благодаря чему характеристика личности Сталина предстает не безжизненной теоретической схемой, а рельефным образом с живыми человеческими чертами.

Известно, однако, что человеческим представлениям и суждениям всегда присуща субъективность. Воспоминания некоторых авторов, когда-то встречавшихся со Сталиным, видевших и слышавших его, резко преломляются через призму того «негатива», который выплеснули на его образ едва ли не сразу после кончины. Иногда это люди недостаточно стойкие в духовно-нравственном отношении, склонные бездумно следовать за официальными взглядами и оценками, а нередко и скрытые или открытые враги сталинской идеологии и политики, от которых трудно ожидать объективности, хотя это и не исключается. Следовательно, необходим тщательный критический анализ имеющихся свидетельств и суждений. Все характеристики деятельности Сталина могут быть сопоставлены с реальными фактами истории, – ведь о государственных деятелях судят, главным образом, по их делам. Здесь необходима и достаточна добросовестная интерпретация фактов.

В то же время, документы и мемуары – это только фактологическая основа книги. Цель ее заключается не в том, чтобы изложить все факты биографии Сталина, назвать все свершения, достигнутые под его руководством. Я стремился, главным образом, к тому, чтобы воссоздать его духовный облик, нарисовать «объемный» портрет его личности, показать, как и почему личность оказалась способной обеспечить величайший взлет народного духа и достигнуть поистине грандиозных успехов. В конечном счете, я попытался в какой-то степени приблизиться к разгадке тайны духовного феномена, называемого сталинизмом.

В книге имеется список литературных источников, из которых заимствованы те или иные воспоминания и оценки. На них даются подробные ссылки, позволяющие при необходимости убедиться в достоверности цитирования или углубить знакомство с тем или иным источником: в квадратных скобках даны ссылки на библиографический список в конце книги; ссылки на газеты и журналы помещены в тексте в круглых скобках.

И последнее. По-видимому, читателю будут интересны, главным образом, представленная в книге информация и логический анализ исторических фактов, на основе которых строятся приводимые оценки жизни и деятельности Сталина. Но, как говорится, нет истины там, где нет любви: все содержание книги окрашено моими личными размышлениями и переживаниями по поводу того, что было сказано или сделано им, что произошло при нем. И отбор исторического материала, и реконструкция контекста описываемых событий, и мои собственные воспоминания, помогающие воссоздать духовный колорит эпохи, – все это «пропущено» через призму моего личного отношения к Сталину: я не сторонний наблюдатель, – я был его современником (ко дню его кончины мне исполнилось двенадцать лет), и отблеск его славной эпохи лежит на всей моей жизни, он определяет мое мировосприятие, мои стремления и действия, мое отношение к людям. Вот почему Сталин и сталинская эпоха – не только часть моей биографии, но и энергетический ресурс моего сердца.

Автор

ВВЕДЕНИЕ

Иосиф Виссарионович Сталин – один из величайших исторических деятелей России. Это признавали не только единомышленники и соратники, но и идейно-политические противники. Так, А. Ф. Керенский, бывший премьер Временного правительства России, непримиримый враг большевизма и советской власти, в послевоенные годы высказывал восторженную оценку личности Сталина: «Великий человек! Двое было таких: Петр Первый и Сталин. Оба сделали Россию державою!» (Патриот. – 2000. – № 5. – С. 9). Человек неординарный, Керенский оказался способным оценить колоссальный исторический масштаб деяний одного из тех, кто устранил с политической арены его самого. И в своей оценке он опирается на главное: «Сталин поднял Россию из пепла. Сделал великой державой. Разгромил Гитлера. Спас Россию и человечество» (Патриот. – 2003. – № 16. – С. 12).

Сталин сделал для России и ее народов больше, чем любой государственный деятель на протяжении всей нашей многовековой истории. Никогда экономика России не была такой могущественной, не обладала таким потенциалом развития, как в эпоху Сталина. Никогда раньше она не была в такой степени технологически оснащенной. Несомненно, что именно на этой основе Советская Россия стала сильнейшей в военном отношении. Создана была ее экономическая, научно-техническая и военная мощь в фантастически короткие сроки, – ничего подобного мировая история не знает, – и плоды этого феерического роста стали достоянием не отдельных лиц или слоев населения, классов или наций, а всех трудящихся и всех народов необъятной страны.

Совершенно неоспоримы заслуги Сталина и перед всем человечеством. Превратив Россию в великую военную державу, он создал необходимые предпосылки для разгрома самого лютого врага человечества – германского фашизма, а во время войны он был вдохновителем и организатором нашей Великой Победы. Он был, несомненно, главной фигурой антигитлеровской коалиции. Но и это не все. Триумф государства рабочих и крестьян, достигнутый под руководством Сталина, дал импульс социальным преобразованиям, радикально изменившим весь мир. Следы этих изменений отчетливо видны как на Западе, так и на Востоке.

В результате ХХ век стал веком России: не было на Земле другой державы, которая оказала бы столь значительное и долговременное воздействие на весь ход мировых событий. Следовательно, ХХ век – это также и век Сталина, который предстает в этом свете как человек, «сделавший» историю человечества на одной из самых «горячих» ее страниц. Но есть основания думать, что Сталин один из величайших государственных деятелей всех времен и народов. Наш современник, маститый философ, ученый, писатель А. А. Зиновьев полагал, что такие личности, как Сталин, появляются раз в тысячелетие. Он считал, что во всей мировой истории его можно сравнить разве что с Наполеоном Бонапартом, но и в таком сравнении Сталин бесспорно выигрывает.

«Глагол времен – металла звон», – эта необычайно экспрессивная и энергичная метафора Г. Р. Державина как будто призвана выразить значение великой сталинской эпохи для наших современников и потомков. Она, эта эпоха, говорила языком его интеллекта, его духа. В ней – упругая сила его мысли, его характера и целеустремленности. В ее проникновенном звучании и поныне проступает металл его замыслов и деяний. Ее императивы, ее логику и смысл ему удалось отлить в формы вечности…

В чем же заключается та мощная энергетика, которая обеспечила грандиозные социальные преобразования сталинской эпохи и сделала их творца одной из величайших фигур мировой истории? Глубокое понимание этого могло бы стать фактором движения не только России, но и других стран мира по пути социального прогресса. Однако здесь по сей день много загадочного, серьезное постижение феномена сталинизма еще впереди, сегодня делаются только первые шаги. Попытаемся и мы, читатель, пройти свою часть пути. Для начала сформулируем вопросы, на которые надо ответить, чтобы понять глубинную суть этого феномена.

В первую очередь, это вопрос о том, какие обстоятельства и факторы породили уникальный личностный феномен по имени Сталин. Были ли они особыми или их можно считать типичными, с необходимостью порождающими гениев человечества? Может быть, это специфические обстоятельства, присущие только одной стране, одному народу?

Другой вопрос: какие качества личности Сталина позволили ему выдвинуться на роль великого вождя советского народа и стать на долгое время знаменем борьбы всего прогрессивного человечества за лучшую жизнь? Какими были масштаб его интеллекта, сила характера, социальная направленность его побуждений и мотивов?

За этими исходными вопросами следуют другие, выходящие за пределы личностного феномена. Какова историческая и социальная почва великой мощи сталинского духа? Каким образом происходил переплав этой мощи в энергию движения миллионных народных масс, обеспечившую превращение – на протяжении всего лишь десяти лет – отсталой в технико-экономическом отношении страны в великую индустриальную державу?

А разве не являются загадкой невиданная стойкость и воля к победе, явленные советским народом в столкновении с фашизмом? Как выковывалась эта стойкость? Какая сила заставляла советского солдата выпрямляться во весь рост под смертоносным огнем, когда раздавался магический призыв «За Родину, за Сталина!»? По-видимому, без этой силы победа была бы невозможна, – ведь на нас обрушился всесокрушающий стальной кулак, питаемый объединенной военно-промышленной мощью почти всей континентальной Европы.

Не менее загадочно, что сразу после жесточайшей войны, небывалых разрушений, гибели многих миллионов людей Сталину удается не только в кратчайшие сроки возродить страну, но и обеспечить технологический прорыв, подготовивший взлет советского человека в космическое пространство. Какая неведомая энергия позволила в течение считанных лет обеспечить вселенский триумф великой державы во всех сферах жизни – от науки, техники и производства до морали, литературы и искусства?

Наконец, в чем состоит тайна феномена, который был назван его «наследниками» и врагами «культом личности Сталина»? Какие силы внедрили имя Сталина в человеческие души и вознесли его на вершину славы, поклонения, всенародной любви? Что значил этот культ для жизни страны? Какие силы подвигли талантливейших мастеров создать художественный образ Сталина, обессмертивший имена его творцов?

Все эти вопросы чрезвычайно актуальны. Феномен Сталина потрясает воображение. В последнее время нередко цитируют фразу, приписываемую французскому президенту Шарлю де Голлю: «Сталин не ушел в прошлое – он растворился в будущем». В самом деле, сегодня, более чем через 60 лет после своей смерти, он остается нашим современником – он живет среди нас. Поток книг и других материалов о нем не иссякает, о нем пишут в прозе и в стихах, о нем снимают многосерийные фильмы. О нем сочиняют мифы и легенды. Ему воздвигают памятники. Паломничество к его могиле, особенно в дни рождения и смерти, стало фактом нашего общественного бытия. Его никто не воспринимает равнодушно, – о нем спорят намного более ожесточенно, нежели о действующих политиках. Его любят и ненавидят. Его боготворят и порицают. Одни безуспешно пытаются изъять его имя из истории, другие связывают с ним свои надежды на будущее…

Наследие Сталина поистине необъятно и масштабно по своей исторической значимости. Это прежде всего идейно-теоретические взгляды, в которых нашла отражение вся сложность его эпохи и рождение замыслов великих творческих преобразований. Это также его практический опыт государственного руководства и определяющего влияния на развитие исторических событий. Экономическая, социально-политическая и военная стратегия Сталина была оригинальной по содержанию, благородной по направленности, судьбоносной по значимости для будущего. Его прорывные идеи и бесценный опыт еще ждут своего осмысления: в силу сложившихся после его смерти обстоятельств они не нашли достойного преломления в делах потомков, что и явилось одной из главных причин гибели великого российского государства по имени Советский Союз.

Осмысление наследия Сталина позволит нам не только понять то, почему произошло разрушение созданной им великой народной державы, но и увидеть пути ее возрождения. Поиск этих путей бесконечно труден, но давайте возьмем в руки компас…

Глава 1. ПУТЬ ВОСХОЖДЕНИЯ

Он был необычайно талантлив. И талант его был многогранным, едва ли не универсальным. В ранней юности он был поэтом, потом стал теоретиком – философом, экономистом, историком… Всемирную же известность и необъятное величие он обретает в политической деятельности. В эпоху социальных потрясений, когда происходит становление его личности, он осваивает роль профессионального революционера. Появляется возможность воссоздания российской семьи народов – он строит новое многонациональное государство. Возникает необходимость отстаивать идею построения социализма – он становится партийным идеологом, публицистом, трибуном. Встает задача превращения России в индустриальную державу – он выдвигает дерзновенную экономическую программу и руководит хозяйством страны. Вспыхивает грозовое зарево вселенского пожара – он действует как военный стратег. Приходит время утверждать за столом переговоров победы, достигнутые на полях сражений, – он принимает на себя обязанности дипломата. И везде – неукротимая воля к достижению цели и стальная твердость характера, везде – высший уровень интеллекта и творческой проницательности, везде – гениальность.

Поэтому на вопрос: кем он был – философом, ученым, хозяйственником, политиком, военным, дипломатом, – пожалуй, невозможно ответить. Он был личностью по имени Сталин, и когда мы произносим это имя, всякие определения и уточнения уже излишни. Нет необходимости даже в упоминании собственного (не фамильного) имени, ибо Сталин того космического масштаба, который не требует никаких дополнительных определений, был и будет единственным на все времена. Он был величайшим духовным вождем, который вдохновил наш народ на подвиги – трудовые и боевые – который привел нас к великим свершениям в труде и победам в бою. Он ярчайший символ этих свершений и побед.

Что же известно нам о жизненных истоках, подаривших миру этот неповторимый духовный феномен? Было ли что-то в его появлении обусловлено особенностями воспитания Сталина и обстоятельствами становления его как личности и как политического деятеля? Думается, что было, и очень многое: я убежден, что деяния Сталина на его высоких государственных постах – это закономерный результат всего предшествующего жизненного пути, сделавшего его одним из самых замечательных людей, когда-либо прошедших по нашей планете.

ПРОЛОГ

Некоторые мистически настроенные люди всерьез утверждают, будто Грузия присоединилась когда-то к Российской империи для того, чтобы Сталин, родившись грузином, мог стать вождем всех ее народов. Разумеется, это не более чем аллегорическое выражение парадоксального факта: он, самый великий из русских, к которым и сам себя относил, подчеркивая: «мы, русские…», – он по рождению был нерусским.

Помню, с каким благоговейным вниманием мы, ребятня, воспринимали все, что говорила о нем наша молоденькая учительница Вера Григорьевна. В памяти ее ликующее восклицание: «Сталин – наш отец!» И когда она рассказывала о его грузинском происхождении, нам, выросшим в местах, где встретить нерусского человека было событием, это, тем не менее, казалось вполне естественным и никак не влияло на нашу непоколебимую уверенность в том, что он – отец большой семьи, в которой так радостно жить всем нам. Вот же он на портрете, замечательно красивый, в военном мундире с двумя звездочками на груди, с добрым и спокойно-умудренным взглядом – наш, русский человек. Ведь тогда все наше, то есть советское, мы называли русским, и национальность человека не имела для нас ровно никакого значения. Таким было наше восприятие этого факта, да оно и не могло быть иным в те невозвратимые времена.

Его родина – небольшой грузинский город Гори, в семидесяти километрах от Тифлиса. Город расположен в горах. В центре его возвышается уединенная округлая, так называемая «столовая», гора. Наверху ее расположена большая старинная крепость, имевшая в свое время важное стратегическое значение, – она не однажды помогала защитить город и становилась укрытием для его жителей. Навеваемое руинами крепости острое ощущение истории как бы пропитано ароматом древней грузинской культуры… Несомненно, что это ощущение служит неким фоном, на котором происходит становление личности человека, выросшего в этих краях.

В первой части метрической книги Горийской Успенской церкви отмечено, что 6 декабря 1878 года у жителей Гори православных крестьян Джугашвили Виссариона Ивановича и Екатерины Георгиевны (урожденной Геладзе) родился сын Иосиф. 17 декабря того же года он был крещен. Та же дата рождения имеется и в документах Горийского духовного училища, в котором учился Иосиф Джугашвили, и даже в одной анкете, заполненной им самим в 1920-м.

Но всем (людям моего поколения – с давних пор) известна другая дата его рождения: 21 декабря 1879 года, – именно она вошла во все справочники и энциклопедии, она подтверждалась им самим, хотя нам не известны причины этого изменения дня и года рождения. Скорее всего, оно связано с его революционной деятельностью, требовавшей длительного пребывания на нелегальном положении, с полицейскими преследованиями, частыми переездами и проживанием по чужим паспортам. По-видимому, изменив дату рождения, он привык к ней и не находил оснований к тому, чтобы вернуться к прежней.

Заметим лишь, что 21 декабря – дата не только привычная, «принятая», но и в чем-то символическая. Это ведь накануне зимнего солнцестояния, и в самом этом факте, по древнему поверью, заключено некое знамение:

солнце «останавливается» неспроста, а для того чтобы озарить новорожденного особым, «долгим» светом и одарить его необыкновенной судьбой. Что ж, судьба его действительно оказалась поистине звездной и единственной в своем роде. Не потому ли эта дата его рождения интуитивно воспринимается, несмотря ни на что, «естественной» и потому – как бы единственно приемлемой?

Был он третьим ребенком в семье, но два старших брата умерли в детстве. Он же, переболев тяжелой оспой, которая тогда косила множество детей и взрослых, выжил. Родители его были неутомимыми тружениками, а ничто, как известно, не влияет на воспитание детей сильнее, нежели личный пример родителей. Отец одно время содержал собственную сапожную мастерскую в Гори, потом переехал в Тифлис и стал наемным рабочим обувной фабрики. Увез с собой и пятилетнего Иосифа, – мальчик был с ним на фабрике, помогал рабочим, выполняя их поручения. Однако мать забрала его обратно в Гори, – она очень хотела, чтобы сын получил духовное образование, и всю жизнь сожалела, что он не стал священником. Отец умер при невыясненных обстоятельствах в конце XIX века. Сталин никогда не вспоминал о нем; портрет его откуда-то появился только в 1989 г., но многие биографы считают его подделкой. Мать ушла из жизни в 1937 г., когда сын уже был на вершине политической власти в стране.

Его детство прошло в маленьком одноэтажном домике, построенном из оштукатуренных камней, с двумя комнатами и верандой по всему фасаду. Семья была бедной, и все ютились в одной комнате. Этот домик и сегодня видит путешественник, приезжающий на его родину. Через дверь протянут шнур, но каждый может заглянуть внутрь, увидеть кровать, небольшой платяной шкаф, маленький стол, самовар, лампу. Здесь все осталось так, как было тогда, только дом закрыт от непогоды огромным шатром, верх которого сделан из цветного стекла. Шатер опирается на четырехгранные золоченые мраморные колонны. Это сооружение находится в большом розовом цветнике.

За цветником расположен музей, где представлены предметы, связанные с различными событиями его жизни: документы, фотографии, картины, посвященные тем или иным ее эпизодам, личные вещи. Здесь же его книги, статьи в газетах и другие раритеты. Всего в фондах музея – более 60 тысяч экспонатов, среди которых одежда Сталина, многочисленные подарки, присланные к его юбилеям со всего света, скульптурные изображения, посмертная маска, обстановка его рабочего кабинета в Кремле времен гражданской войны, личный железнодорожный вагон, в котором он ездил на Тегеранскую и Ялтинскую конференции.

Обратим внимание на бедность жилища, в котором провел детские годы будущий народный вождь. Бедность – это обстоятельство воспитания, которое одних людей делает на всю жизнь завистливыми поклонниками материального богатства, в других – воспитывает бытовой аскетизм и презрение к роскоши и комфорту. Последнее станет одной из самых характерных черт личности Сталина, определивших не только образ его жизни, но и идейные предпочтения и политические позиции.

Современный писатель-историк Владимир Аринин, раздобывший архивные свидетельства о жизни Сталина в вологодской ссылке, пишет: «Судя по архивным документам, Иосиф Джугашвили жил в Вологде очень замкнуто и бедно. Казна платила ссыльным на пропитание 7 рублей 40 копеек в месяц, но им не возбранялось работать. Джугашвили нигде не работал. Кроме костюма, у него из личного имущества были только простыня, наволочка, подушка, полотенце и поношенный шарф» (Известия. – 1996. – 17 октября). Так-так: жил «замкнуто» и «бедно», нигде не работал… А вот другой ссыльный, Петр Чижиков, сообщает нам автор, служил приказчиком фруктового магазина, принадлежавшего купцу Ишемятову. В самом деле, нынешнему «либералу», по-видимому, просто трудно представить, как это можно жить бедно, на 7 р. 40 к., и нигде не работать; нормальному же человеку, думаю, не менее трудно представить себе Сталина, служащего приказчиком в магазине для того лишь, чтобы зажить богаче.

У него с ранних лет вместо жажды «богатства» обнаружилось стремление к образованию. Не вполне владея русским языком, Иосиф поступил в местное духовное училище, где преподавание велось на русском, и окончил его с отличием (1888—1894 гг.) Так же блестяще учился потом в Тифлисской православной духовной семинарии (1894—1899 гг.) Большую роль здесь сыграла его духовно-эмоциональная близость к матери, которая очень хотела приобщить своего сына к сословию образованных людей. В дальнейшем самообразование станет одним из ведущих устремлений его души. Он неустанно учился на протяжении всей жизни и был одним из образованнейших людей своего времени. Можно предположить, что именно это стремление питало также и его усилия, благодаря которым в эпоху его правления советский народ стал самым образованным народом в мире.

Поиск духовного смысла бытия в ранней юности вылился у него в форму поэтического творчества, – во время учебы в семинарии Иосиф Джугашвили написал несколько стихотворений. Они были замечены классиком грузинской поэзии Ильей Чавчавадзе: в июне—декабре 1895 года он напечатал пять из них в своей литературной газете «Иверия». Шестое было опубликовано в июле 1896 года в газете «Квали», – это было последнее из известных нам стихотворений Иосифа Джугашвили.

Примечательно, однако, что поэтические опыты пятнадцатилетнего подростка не были забыты и годы, и десятилетия спустя. Стихотворение, написанное им в честь Рафаэла Эристави, в 1899 г. было помещено в книжке, посвященной 75-летнему юбилею большого поэта. В 1907 г. оно было включено, в числе избранных поэтических шедевров, в «Сборник лучших образцов грузинской словесности». А стихотворение «Утро» вошло в школьный учебник «Дэда эна» («Родное слово»), изданный в 1916 г., то есть – через двадцать лет после первой его публикации.

Итак, всего лишь шесть стихотворений начинающего поэта, – но при этом два из них вскоре признаются выдающимися литературными достижениями. Лирический этюд безвестного юноши с божьей искрой в душе встраивается в один ряд с творениями Шота Руставели и Ильи Чавчавадзе, а призывно-вдохновляющее обращение к детям, озаренное мягким светом миропробуждения, многие годы будет звучать нравственным камертоном в тонкой настройке детских сердец.

Да мы и сами можем убедиться, что не только эти, но и все его стихи производят глубокое впечатление, – они просто восхитительны. Они обладают неповторимой тональностью, наполнены эмоционально окрашенными размышлениями о жизни страны, о народной судьбе. В них отчетливо и ярко выражены протест против несправедливости общественного порядка и надежда на ее устранение. В них – сокровенная мечта о правде жизни, устремленность к ее духовным началам. Его строчки, посвященные князю Р. Эристави, дышат восторгом перед «небесной вышиной» благородных чувств и помыслов, они пронизаны гражданским пафосом, любовью к отчизне, заботой о счастье трудового народа.

Поистине таинственное, какое-то мистическое, томящее душу сияние источают его стихи о неведомом страннике, ходившем по домам с нехитрым музыкальным инструментом. Пятнадцатилетний отрок силой пробуждающегося таланта создает былинно-эпический образ старца, который сумел своей песней затронуть невидимые струны в душах людей. Что же это за песня? Как понимает молодой поэт тот порыв, который должна нести в себе песня, чтобы тронуть их сердца? Вот его ответ:

 
А в песне его, а в песне —
Как солнечный блеск чиста,
Звучала великая правда,
Возвышенная мечта.
 

Сказано ключевое слово: правда. Вдохновенная песня старца – это песня правды. Так еще на заре своей юности он заявляет о себе как поборнике правды и справедливости. А ведь правда – нечто большее, нежели истина, пусть и глубокая. Правда наполнена нравственным смыслом, она – синоним возвышенной мечты, чистейшей, как блеск солнечного луча. Высшая, народная правда – то же, что дао у древних китайцев или идея всеобщего блага у Платона, – эта правда как раз и станет его путеводной звездой на всю предстоящую жизнь…

Но каким-то краешком души юный поэт улавливает трагический разлад между этой возвышенностью чувств и приземленной психологией тупого мещанства. Он уже понимает, что даже просветленно-пламенная песня не в состоянии растопить навек окаменевшие сердца. Много ли мы найдем в мировой поэзии примеров подобного напряжения мысли и чувства в момент, когда на песню любви и правды отвечают чашей с ядом те, к кому эта любовь и эта правда обращены!? Песня, вместе с певцом, погибает в столкновении с отвергнувшими ее темными силами:

 
Но вместо величья славы
Люди его земли
Отверженному отраву
В чаше преподнесли.
Сказали ему: «Проклятый,
Пей, осуши до дна…
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!»
 

Но автор не порывает с верой в чистоту духовных помыслов, он окрылен надеждой на торжество света. Той самой, которая одухотворяет его стихи, с трепетом душевным обращенные к луне, плывущей «над скрытой тучами землей». Он раскрывает перед нею свою грудь, он протягивает к ней руки, торопя восход солнца с его ярким лучом светлой надежды. Логика его поэтических образов ведет к мысли о том, что мудрая проповедь правды недостаточна: чтобы развеять сумрак ночи, чтобы разбудить сердца и сокрушить мир тьмы, необходима энергия молодости, полная благословенными и чистыми помыслами. В своих «лунных» стихотворениях он предстает в обаянии юного оптимиста с сердцем, рвущимся из тесной груди на волю. Здесь он – певец волнующего перехода от бледной синевы лунного света к яркому, радостному блеску солнечного луча, он поистине – певец энергичной надежды на светлое будущее. Он весь в этом движении, в этом неудержимом порыве:

 
Стремится ввысь душа поэта,
И сердце бьется неспроста:
Я знаю, что надежда эта
Благословенна и чиста!
 

Вот так, почувствовав еще в ранней молодости глубочайший разлад в бытии человеческом, его предельно напряженное состояние, он проникается духом надежды, он загорается горячим и благородным стремлением разбудить разум людей, заставить восторженно биться их сердца. Всю свою жизнь он посвятит утверждению справедливости и борьбе за освобождение народа. Но, несмотря на впечатляющие успехи в этих делах, все же придет к мысли, что чаша отвержения не минует и его. «Мое имя тоже будет оболгано», – предскажет он, уже умудренный суровым опытом жизни. И оно, как мы знаем, было оболгано – тем самым мещанством, которому чужды великая правда жизни и возвышенный полет духа.

Тем не менее, ни тогда, в юности, ни позже он не расставался с надеждой на торжество правды, не терял уверенности в том, что высшая правда нетленна, – она не подвластна ни времени, ни злой воле. Не случайно же он пророчил, что поэзия Р. Эристави, вдохновленная любовью к отчизне и заботой о благе народа, перешагнет «грань веков». Предчувствие юной души оказалось безошибочным: лжи о нем самом не поверили те, чьи сердца с молоком матери впитали в себя дорогие для него идеалы. Они, эти идеалы, отступив на время, возрождаются ныне как феникс из пепла. Сегодня его имя вновь становится знаменем всех приверженцев светлых и благородных жизненных ориентиров.

Под впечатлением от его стихов возникает достаточно ясное представление, что в его юношеских стремлениях уже была отчетливо выражена жизненная программа: утверждение духовности и патриотизма, веры и надежды, правды и справедливости. Эта внутренняя связь его стихотворных опытов со всей последующей его жизнью была когда-то замечена тоже еще начинающим поэтом Расулом Гамзатовым. По его мысли, Сталин, не став стихотворцем, все-таки «величайшим стал поэтом», ибо «нет на свете лучше песни, чем доблестная жизнь его!»

Согласимся с этим и подчеркнем почти бесспорное: напряженность высоких гражданских чувств, выраженная в поэтическом творчестве юноши Иосифа Джугашвили, не была лишь кратковременным душевным всплеском, – она стала впечатляющим прологом великой жизни Иосифа Сталина. Обретенная в ранней молодости и выраженная в его поэзии устремленность души к высшим ценностям духа станет пламенным мотором той величавой жизни-поэмы, которая заставит взволнованно биться сотни миллионов сердец во всем мире…

Другое важное обстоятельство его жизни в том возрасте, когда закладываются личностные качества человека, – это религиозное воспитание. В общей сложности более десяти лет юный Иосиф Джугашвили изучал богословие. Нет сомнения, что эти годы во многом определили становление его личности, и чтобы понять Сталина как народного вождя, надо достойно оценить этот факт его биографии – религиозно-духовное образование. Долгое время – и при его жизни и потом – этому обстоятельству не придавали ровно никакого значения. Обычно подчеркивалось, что из семинарии он был исключен, значит – уже тогда был не согласен с религиозным учением. Скорее всего, это именно так, но его личное отношение к религии до сих пор во многом остается загадкой.

Не забудем о том, что при обсуждении способа захоронения тела Ленина он выступил против его кремации: в народном понимании сожжение тела равносильно посмертной казни. Ссылаясь на русский обычай сохранения останков выдающихся людей, предложил забальзамировать его, предвидел паломничество миллионов трудящихся к усыпальнице вождя. Но ведь и обычай этот, и паломничество к могиле, – все из религиозной культуры. Не случайно же против захоронения тела Ленина в мавзолее категорически возражали «воинствующие атеисты» Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Н. И. Бухарин. Позднее Троцкий в автобиографии писал: «На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания мавзолей» [194, с. 488]. У Сталина же на кунцевской даче перед портретом Ильича и ночью и днем, до конца жизни горела лампочка – как лампада перед иконой…

Когда его жене Надежде стало известно, что няня тайком рассказывает Светлане о боге, учит креститься и молиться, она была в ярости: «Ты первый коммунист страны, а дочь у тебя молится и крестится!» Он ответил спокойно и невозмутимо: «А что тут такого? Пусть учится, пусть знает…» По рассказам очевидцев, Сталин не раз посещал Успенский собор в Кремле: во время своих ежевечерних прогулок оставлял охрану на улице, а сам уходил в собор, где оставался довольно долго, – что он там делал, не знает никто. Или еще одно, поистине удивительное свидетельство. Как-то, наверное, в дни физического и душевного переутомления захотел увидеть священника, отца Григория, у которого учился в семинарии. Уединенно живущего в монастыре старика нашли, привезли к нему. Писатель Юрий Бондарев пересказал содержание той беседы, записанной со слов самого старца. Сталин говорил с бывшим учителем о боге, о смысле жизни, о смерти и бессмертии. На прощание попросил перекрестить его (Наш современник. —2009. – №9. – С. 14—15).

Попытаемся оценить эти факты. Известно, что влияние религии на сознание человека неоднозначно. Она абсолютизирует внеприродное начало бытия, поэтому в рамках религиозного мировоззрения невозможно объяснить происхождение человеческого духа, – и в этом состоит коренной порок религиозного восприятия мира. Однако, акцентируя внимание на духовности, религия способствует идеальной направленности человеческих стремлений, – и в этом ее несомненная ценность. Поэтому здесь правомерен вопрос: не в религиозном ли образовании надо искать глубинные корни не только необычайно сложного отношения атеиста Сталина к религии, но и духовно-нравственной мотивации всех деяний будущего вождя советского народа?

Ему было присуще многомерное понимание исторической роли религии; в частности, он считал принятие христианства на Руси шагом по пути прогресса. На совещании пропагандистов 1 октября 1938 года он осуждает тех историков, которые не желают диалектически оценивать это историческое событие, и подчеркивает: «Религия имела положительное значение во времена Владимира Святого» (Исторический архив. – 1994. – №5. – С. 14). В статье «Октябрьская революция и вопрос о средних слоях» (1923 г.) он сопоставляет христианство с социализмом, проводя историческую параллель между ними: «Если раньше христианство считалось среди угнетенных и задавленных рабов обширнейшей Римской империи якорем спасения, то теперь дело идет к тому, что социализм может послужить (и уже начинает служить!) для многомиллионных масс обширнейших колониальных государств империализма знаменем освобождения» [149, с. 347].

Как видно отсюда, он полагает, что и в христианстве, и в социализме заключена духовная сила, делающая их исторически соразмерными. В сталинском образе («якорь спасения») выражена мысль о христианстве как духовной опоре угнетенных. Между тем, широко распространенная и тогда, и по сей день метафора «религия есть опиум народа» (т. е. нечто приглушающее боль, но не придающее силы) подобной мысли не содержит и даже противоречит ей. А ведь правота сталинской оценки косвенно подтверждается тем, что раннее христианство подвергалось гонениям со стороны римских властей, так же как современный империализм пытается задушить идеи социализма. Для угнетателей во все времена была сугубо опасной направленная против социальной несправедливости духовная сила – будь то «якорь спасения» или «знамя освобождения». Бывший семинарист отлично понимает это.

Не менее важно отметить, что всякая религия представляет собой не только мировоззрение, но и совокупность традиций, обычаев и обрядов, нравственных норм и правил поведения, которые органично входят в систему культуры. Православная религия стала важнейшей духовной основой тысячелетней русской культуры, стержнем нашей национальной самобытности, нравственным фундаментом русского характера. Поэтому и духовное училище и семинария как православные религиозные учреждения не могли не быть своеобразными «гнездами» русской народной культуры.

Если университеты в столице империи и некоторых других крупных городах были рассадниками, главным образом, европеизированной культуры дворянства, то православные семинарии приобщали своих воспитанников к народной культуре. Преподавание православно-теологических дисциплин, церковнославянского языка (помимо латыни и древнегреческого), русского языка и литературы настраивало на постижение исторических и духовных корней русского народа. К тому же семинаристы в большинстве своем были выходцами из крестьян и несли в себе некий «дух народности», который вдыхал будущий вождь в общении с ними.

Наконец, нельзя недооценивать тот факт, что Сталин, выросший в семье, в которой не говорили по-русски, освоил русский язык превосходно, на уровне родного, если не считать произношения, становящегося в младенческом возрасте. Исторический опыт народа фиксируется в первую очередь как раз в языке, и без преувеличения можно сказать, что язык – это хлеб культуры. Иосифа Джугашвили накрепко приобщили к русскому языку духовное училище и духовная семинария. Я был на родине Сталина в 70-х годах и знаю, что там даже в те поздние советские годы многие молодые люди, не говоря уж о пожилых, не без труда подбирали русские слова. Можно ли представить себе великого вождя народов России, владеющего русским языком всего лишь на уровне какого-нибудь иностранного!?

Он, как мы знаем, сохранил на всю жизнь кавказский акцент в своей речи. Да и в глубинах его богатейшей интеллектуальной интуиции, и в эмфатическом отношении к людям, и в проявлениях крутого характера проступали черты того человека, которого в молодости называли пламенным колхидцем. Однако выходец из беднейших слоев грузинского народа с детских лет проникся энергетическими токами русской народной культуры и всем образом своего мышления, всем строем души стал подлинно русским человеком – куда более русским, чем многие русские по рождению, «по крови». На Руси так бывало и раньше. Екатерина II была немкой и по рождению, и по воспитанию, тем не менее, ее душа, погруженная в нашу национальную стихию, до краев наполнилась кристаллами «русскости». Усвоив традиции, нравы, обычаи народа, которым ей волею судьбы довелось править, она стала Екатериной Великой.

Таким образом, есть основания считать, что в религиозном образовании, полученном Сталиным, заключены истоки духовно-нравственной ориентации его личности. Оно, несомненно, способствовало также постижению им глубин русской народной культуры, без чего он не мог бы стать вождем всех народов, населяющих Россию.

И все-таки кажется парадоксальным, что создателем великой державы, основанной на принципах научного социализма, стал воспитанник духовной семинарии. Поэтому подчеркнем, что его образование и воспитание отнюдь не были ограничены семинарскими курсами и общением с преподавателями и сверстниками. Ровесник и друг его юности Иосиф Иремашвили, с которым они вместе учились и в Гори и в Тифлисе, в своих воспоминаниях, опубликованных в 1932 г. в Берлине [212], рассказывает, что семинарист Иосиф Джугашвили много читал, регулярно посещал городскую библиотеку и нередко получал от начальства взыскания за чтение Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Бальзака, Гюго, Толстого. Наряду с художественной литературой он читал и научные произведения, например, «Происхождение человека и естественный отбор» Ч. Дарвина, «Сущность христианства» Л. Фейербаха, «Историю цивилизации в Англии» Г. Бокля, «Этику» Б. Спинозы, «Основы химии» Д. И. Менделеева.

Склонность к подобному чтению с необходимостью «выводила» его на серьезные размышления о научных и общественных проблемах. О том, что уже тогда происходило интенсивное формирование его научных взглядов и его социальных воззрений, свидетельствует его постоянное и активное участие в спорах с товарищами по этим проблемам, о чем также сообщает И. Иремашвили. Здесь же вырабатывался и один из основных методов его личностного совершенствования, который потом сделает его энциклопедически образованным человеком, – это самообразование путем систематического чтения. Рассказывают легенды о том, как он прочитывал книги прямо в лавке под видом их просмотра, как организовывал совместное с товарищами переписывание книг, взятых ненадолго и за небольшую плату. С тех пор книги стали самыми надежными его друзьями и помощниками на всю жизнь.

Так обстоятельства семейного воспитания, содержание и характер образования, а также личные склонности молодого Иосифа создали исходные предпосылки становления его как личности. Аскетизм быта, родительское трудолюбие и уважение к духовной деятельности, тесное соприкосновение с ценностями русской народной культуры и знакомство с достижениями отечественной и мировой науки, – все это благоприятствовало также и будущему становлению его как вождя советского народа.

СТАНОВЛЕНИЕ

Эоловы арфы, гласит древний миф, поют, когда по их струнам ударяет ветер. Симфония его жизни была взвихрена мощными порывами надвигавшейся революционной бури. Рано созревшее чувство собственного достоинства порождало в нем протест против царящей вокруг несправедливости, особенно в отношении человека из народа. Он стал революционером, и это определило его дальнейшую биографию. Он говорил о себе: «Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо. Другое дело православная духовная семинария, где я учился тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма» [165, с. 113].

Еще в семинарии Иосиф Джугашвили примкнул к марксистскому кружку. Там он сблизился с Александром Цулукидзе и Владимиром (Ладо) Кецховели, под влиянием которых стал основательно знакомиться с социалистической литературой. В 1898 г. он становится членом социал-демократической организации «Месаме-даси», выступает на тайных собраниях тифлисских рабочих. В 1899 г. из семинарии его исключили за «неявку на экзамен», что было, конечно, лишь формальным поводом. Он поступает на работу в физическую обсерваторию и с головой уходит в революционную деятельность, пропагандируя идеи социализма среди рабочих. Он становится одним из главных организаторов первой открытой первомайской демонстрации в Тифлисе 22 апреля 1901 года, после чего вынужден перейти на нелегальное положение. В ноябре на первой конференции грузинских социал-демократов был избран Тифлисский комитет РСДРП из девяти человек, в который вошел и он.

В то время в газете «Брдзола» («Борьба»), издаваемой нелегально его ближайшим другом Ладо Кецховели, появляется первая его статья «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи». Примечательно, что в ней уже отчетливо виден почерк человека, пишущего не для узкого круга теоретиков, а для народа, – этот стиль будет господствовать во всех его литературных произведениях и публичных речах. Главное в нем – предельная простота выражения, ясность и глубина мысли. Не зря говорят: стиль – это человек.

Он направляется в Батум для развертывания социалистической пропаганды среди рабочих, а в феврале 1902 года организует забастовку на завода Ротшильда. В ответ на это администрация увольняет около четырехсот человек. Тогда сотни рабочих выходят на демонстрацию протеста. Демонстрантов разгоняют полиция и войска. Участники демонстрации арестованы, батумская тюрьма переполнена. Но на следующий день, 9 марта уже тысячи рабочих предпринимают попытку освободить арестованных. Охрана открывает огонь и убивает около двадцати человек. В тот же день был выписан ордер на его арест.

Арестовали его 5 апреля, и более года он провел в тюрьмах Батума и Кутаиси. По-видимому, именно тогда (по другим данным – сразу после перехода на нелегальное положение в Тифлисе, либо после избрания в Тифлисский комитет РСДРП и переезда в Батум, т. е. в 1901 г.) Иосиф Джугашвили берет себе партийный псевдоним Коба, что по-грузински означает «несгибаемый». Под этим именем он станет известен в партии. Потом у него, постоянно преследуемого полицией, были временные подпольные клички:

Давид, Нижерадзе, Чижиков, Иванович, Васильев и другие. Несколько своих статей он подписал псевдонимом И. Бесошвили, что означает сын Бесо (краткий вариант имени его отца).

9 июля 1903 года Иосиф Джугашвили был приговорен за участие в нелегальной политической деятельности к ссылке на три года под полицейский надзор в Восточную Сибирь. На место ссылки – в деревню Новая Уда Балаганского уезда Иркутской губернии – он был доставлен только 27 ноября. Поселился в доме крестьянки Марфы Ивановны Литвинцевой. По ее рассказам, читал книги, что-то писал, жил обособленно – домой к нему никто не приходил. В это время ссылку в Новой Уде отбывали еще трое – два бундовца и один меньшевик, – но от общения с ними новый ссыльный отказался. По воспоминаниям жителей села, нередко беседовал с крестьянами, и они чувствовали, что он глубоко проникся их мыслями и настроениями. Почти ежедневно бывал на горе Киткай, откуда был виден отдаленный тракт, – возможно, здесь у него зародилась мысль о побеге.

Вскоре после приезда на место ссылки, в начале декабря, он получил первое письмо от В. И. Ленина. С этого момента его духовная связь и политическое сотрудничество с вождем партии большевиков не прерываются. Много лет спустя, уже после смерти Владимира Ильича, он говорил о том, какое сильное впечатление произвело на него это письмо, и сожалел: «Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению» [151, c. 53—54].

Получив письмо, он, не откладывая дело, предпринимает попытку побега. До Балаганска, уездного центра, было 50 верст. Хозяйка дала ему хлеба на дорогу, и ночью в нещадный мороз он отправился в путь. На этап он был взят осенью, в демисезонном пальто, в ботинках, без шапки и рукавиц, – экипировка явно не для сибирской зимы. По одной из версий, он отправился в Балаганск пешком. Выбившись из сил и промерзнув до костей, добрел до какой-то деревушки, постучался в чью-то дверь, но его не впустили. И все-таки ему посчастливилось: в одном убогом домишке бедные люди его накормили, отогрели у печки и дали кое-что из одежды. Только на следующие сутки сумел он еле живым добраться до Балаганска. Дальнейшее известно из воспоминаний С. Я. Аллилуева (отца второй жены Сталина), который сообщает, что Иосиф добрался из Новой Уды до Балаганска «с отмороженными ушами и носом, потому что в то время стояли лютые морозы, одет он был по-кавказски, поэтому дальше бежать не смог и вернулся обратно» [6, с. 109].

Да, недооценил молодой кавказец (ему тогда исполнилось 24 года) и громадные расстояния, и крепость сибирских морозов, но главное состоит в том, что неудача не сломила его: 5 января 1904 года он совершил новый побег, на этот раз успешный. Об обстоятельствах его известно немногое. Более или менее достоверным представляется лишь один эпизод. В Балаганске Сталин постучал в дом, где жил ссыльный А. А. Гусинский, с которым он познакомился еще на пути из Иркутска. В своих воспоминаниях Абрам Гусинский описал последующее в подробностях:

«Ночью зимой 1903 г. в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру… стук в дверь. «Кто?»… К моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им). Несколько дней отдыхал и отогревался т. Сталин, пока был подготовлен надежный ямщик для дальнейшего пути к станции железной дороги, не то Черемхово, не то Тыреть, – километров 80 от Балаганска. Документы у него были уже. Эти дни… т. Сталин провел безвыходно со мной и моей семьей» [108, с. 206]. Биографы Сталина почему-то приписывают этот эпизод к первому, неудавшемуся, побегу. Может быть, потому, что мемуарист относит его к 1903 г. Но последние фразы явно указывают на то, что этот побег был продолжен, т. е. это был второй, успешный, побег в начале января 1904 года.

Домик Марфы Литвинцевой в Новой Уде не сохранился, однако и по сей день остается в неплохом состоянии большой деревянный дом – здание бывшей пересыльной тюрьмы, в котором Сталина держали до определения места проживания. В двух его комнатах-камерах в 1939—1961 гг. располагался музей. По воспоминаниям иркутянки Лидии Ивановны Тамм (направленной во время войны в поселок Усть-Уда для работы в райисполкоме), проезжая мимо места первой ссылки Сталина, она думала: «В Новой Уде теперь музей Сталина, мы обязательно там побываем. Наверное, и народ здесь хороший. Такие великие люди, как Сталин, не могли не наложить свой отпечаток на окружающих» [188, с. 437]. Что ж, мысль эта не лишена оснований: хотя Сталин пробыл в Новой Уде менее полутора месяцев, память о нем живет в этих краях и сегодня. В краеведческом музее, открытом в 1993 г. в поселке Усть-Уда, пребыванию Сталина в районе посвящена отдельная экспозиция. Основанное в Усть-Удинском районе в 2000 г. крестьянское кооперативное хозяйство носит имя Сталина. Местные энтузиасты пытаются возродить также и музей в Новой Уде.

По возвращении на Кавказ Сталин примкнул к большевикам, хотя Грузия в то время была цитаделью меньшевизма. В 1905 г. на IV большевистской конференции Кавказского союза РСДРП Коба был избран делегатом на I конференцию РСДРП в Таммерфорсе (Финляндия), где он впервые встретился с Лениным. Через год, на IV съезде РСДРП в Стокгольме он выступит его оппонентом по аграрному вопросу: если Ленин предлагал национализацию земли, то Коба отстаивал передачу ее крестьянам. Факт, свидетельствующий о самостоятельности его мышления, выявившейся с первых шагов его революционной деятельности: он хорошо понимал, что значит земля для крестьянина. Придет время, и аграрный вопрос будет разрешен им в оптимальной форме: национализированная к тому времени земля будет передана в вечное и бесплатное пользование производственным крестьянским коллективам – колхозам.

Вернувшись из Финляндии в первых числах 1906 г., он становится фактическим руководителем большевистских организаций Закавказья. В мае 1907 года участвует в V съезде РСДРП в Лондоне. В марте 1908-го его опять арестовывают и в феврале 1909 года ссылают в город Сольвычегодск Вологодской губернии. Но через четыре месяца он совершает побег и в июле возвращается в Баку. В марте 1910 года в связи с подготовкой всеобщей забастовки на бакинских нефтепромыслах его в третий раз арестовывают и после шести месяцев тюрьмы отправляют в прежнюю сольвычегодскую ссылку. В начале 1911 года он вновь предпринимает побег, но, добравшись до Вологды, вынужден по какой-то причине возвратиться на место ссылки и покидает его только по окончании срока, в июле того же года. Отметим, что в Сольвычегодске, в доме, где Сталин жил несколько месяцев во время второй ссылки, 21 декабря 1934 года был открыт музей. В комнате, которую занимал ссыльный И. В. Джугашвили, была воссоздана обстановка того времени. Примечательно, что музей, пережив, правда, ряд реорганизаций, существует и по сей день.

После окончания срока ссылки ему было предписано проживание в Вологде, но спустя два месяца он, одержимый желанием скорее включиться в революционную деятельность, отправляется в Петербург. Уже через три дня по прибытии в столицу его арестовывают за нарушение режима проживания. По-видимому, сочтя его проступок не очень тяжким, место новой ссылки ему предложили выбрать самому, и он выбрал Вологду, где оставались его знакомые среди ссыльных. Возможно, от них он получил адрес В. М. Молотова, по свидетельству которого, именно во время пребывания Сталина в Вологде они начали переписываться. Нелишне отметить в связи с этим, что интенсивная переписка с товарищами была для него во время ссылок одной из самых эффективных форм участия в революционной деятельности. При этом, конечно, не прекращался и обмен литературой, не останавливалась и собственная литературная работа.

В январе 1912 года на IV (Пражской) конференции РСДРП, окончательно оформился раскол партии на большевиков и меньшевиков. Вскоре после конференции, на пленуме большевистского Центрального Комитета Ленин добился кооптации Кобы в состав ЦК. Он вошел также и в состав Русского бюро ЦК – высшего оперативного органа партии. Через месяц он узнает об этом от Г. К. Орджоникидзе, приехавшего в Вологду по поручению Ленина, и сразу же совершает новый побег из ссылки. В Петербурге он руководит подготовкой к изданию большевистской газеты «Правда». Первый ее номер выходит 22 апреля (5 мая) 1912 года с написанной им передовой статьей, в которой он, с присущей ему лаконичностью стиля, формулирует главное, для чего создается газета: «Освещать путь русского рабочего движения светом международной социал-демократии, сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса, стоять на страже интересов рабочего дела – вот какие цели будет преследовать «Правда» [138, с. 248].

В тот же день Сталин был арестован и после нескольких месяцев тюремного заключения выслан на три года в отдаленный, безлюдный и суровый Нарымский край Сибири. Местом ссылки был уездный городок Нарым, расположенный на берегу Оби, среди лесов и болот; он насчитывал тогда всего 150 домов и чуть более тысячи жителей. В таежной глуши, вдали от железной дороги Нарым считался вполне надежным местом для поселения ссыльных. Однако Сталин, пробыв там менее полутора месяцев, в очередной раз бежал. Он покинул Нарым 1 сентября 1912 года. Сын хозяйки дома, в котором он жил, Яков Алексеев ночью на лодке перевез его через протоку на пристань. По одной из версий, на пароходе он добрался до Томска, оттуда его переправили по железнодорожной ветке к станции Тайга на Транссибирской магистрали, а там договорились с машинистом проходящего поезда о том, что он доставит политического ссыльного в своей кабине до станции Болотная, где тот пересядет на другой поезд. Этот побег Сталин сам считал очень удачным и даже классическим.

12 сентября Сталин уже был в Петербурге. Возвратившись в столицу, он возглавил деятельность Русского бюро ЦК, стал идейным руководителем и ведущим организатором кампании по выборам в IV Государственную Думу по рабочей курии Петербурга. Он проводит совещания, выступает перед рабочими, пишет статьи и листовки, принимает самое деятельное участие в выработке предвыборной платформы. Выборы прошли с большим успехом: в Думу было избрано шесть представителей большевистской партии и семь – от партии меньшевиков. Впервые большевики получили представительство в парламенте и вскоре образовали там самостоятельную фракцию. Заслуга Сталина в этом успехе была несомненной. После выборов он курировал работу фракции, несколько раз ездил к Ленину в Краков для согласования позиций по принципиальным вопросам ее работы, а затем по его поручению отправился в Вену писать статью о национальном вопросе. Обширная статья Сталина была напечатана в трех номерах журнала «Просвещение» за 1913 год. Она получила высокую оценку Ленина, который в письме А. М. Горькому называет ее автора «замечательным грузином».

Именно тогда Иосиф Джугашвили принимает псевдоним Сталин, происхождение которого и сегодня представляется не вполне ясным. Некоторые грузинские филологи считают, что слово «джуга» на одном из диалектов древнегрузинского языка означало не что иное как «сталь» (Правда. – 1988. – 1 сентября). В таком случае «Сталин» – это почти дословный перевод его настоящей фамилии на русский язык. С той поры он подписывается только этим именем. Лишь во время войны он вспомнит псевдоним Васильев: некоторые срочные распоряжения Верховного Главнокомандующего передавались по каналам спецсвязи без указания должности, но подписанные этой фамилией. Кроме командующего фронтом, только шифровальщик знал, что Васильев – это Сталин.

Как бы то ни было, принятие им нового псевдонима представляется не случайным, – оно символизировало появление на общероссийской политической арене нового деятеля крупного масштаба, а также уверенность его в том, что он, опираясь на обретенный им опыт теоретической и практической работы, способен утвердить себя в многомерном пространстве большой политики. Впервые он подписал новым именем свою статью «Выборы в Петербурге», опубликованную 12 января 1913 года в газете «Социал-демократ». Статья была направлена против меньшевиков-ликвидаторов, в том числе – их тогдашнего сподвижника и рьяного пособника Л. Д. Троцкого (которого он метко называет «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами»). И это тоже символично: Сталин как будто явился для того, чтобы возглавить предстоящую борьбу с троцкизмом во имя победы русского духа над чуждой ему идеологией.

Что касается написанной тогда в Вене знаменитой работы «Марксизм и национальный вопрос», то уже через год она вышла отдельным изданием и приобрела широкую известность среди русских марксистов. Автор же был признан в партийной среде теоретиком по национальным проблемам. Заметим попутно, что сформулированное им понятие нации и по сей день воспроизводится, с теми или иными вариациями, во многих работах по теории наций и национальных отношений. И сегодня впечатляет широта теоретического кругозора автора, его способность творчески подойти к решению сложнейших проблем развития российского общества. Глубокое осмысление национального вопроса в дальнейшем сделает его политиком, тонко чувствующим и хорошо понимающим роль национально-цивилизационного фактора в общественной жизни народов и государств. Придет время, и эти теоретические воззрения будут переплавлены в его великодержавный проект и практическую деятельность по строительству многонационального социалистического государства.

В начале февраля 1913 года через Краков, где произошла его очередная встреча с Лениным, он возвращается из Вены в Петербург, но спустя две недели его арестовывают по доносу провокатора и в июле ссылают на четыре года – теперь уже в «самое надежное» место – Туруханский край Восточной Сибири. Вначале власти отправили его в поселок Костино, но затем, опасаясь побега, перевели в село Курейка, расположенное невдалеке от полярного круга. На этот раз бежать не удалось, – ссылка оказалась самой продолжительной и тяжелой по условиям жизни. Это был «край земли», добирались до которого на оленях и собаках в легких нартах. Зима восемь—девять месяцев, морозы иногда доходили до 65 градусов, сковывая все, даже дыхание. Ни хлеб, ни овощи там не росли, – пропитание приходилось добывать охотой и рыбной ловлей. Он ставил капканы на зверей и «самоловы» на осетров. Снасти мастерил сам. Заготавливал в лесу дрова для печки. По свидетельству очевидцев, никогда не падал духом. Занимаясь хозяйством, часто напевал народные песни, которые очень любил.

Не раз оказывался на грани жизни и смерти. Вот один эпизод, записанный с его слов А. С. Аллилуевой, сестрой второй его жены:

«Рыбу Сталин <…> сам добывал, запасая ее с теплых дней. Но и зимой приходилось пополнять запасы. В прорубях устанавливали снасти, вешками отмечая путь к ним. Однажды зимой он с рыбаками отправился проверить улов. Путь был не близкий – за несколько километров. На реке разделились. Сталин пошел к своим снастям. Улов был богатый, и, перекинув через плечо тяжелую связку рыбы, Сталин двинулся в обратный путь. Неожиданно завьюжило. Начиналась пурга. Мгла полярной ночи становилась непроницаемой. Крепчал мороз. Ветер хлестал в лицо, сбивал с ног. Связка замерзшей рыбы тяжелее давила на плечи, но Сталин не бросал ношу. Расстаться с ней – значило обречь себя на голод. Не останавливаясь, борясь с ветром, Сталин шел вперед. Вешек не было видно – их давно замело снегом. Сталин шел, но жилье не приближалось. Неужели сбился с пути?

И вдруг, совсем рядом, показались тени, послышались голоса.

– Го-го-го! – закричал он. – Подождите!..

Но тени метнулись в сторону и исчезли. Голоса смолкли. В шуме вьюги он только слышал, как ударялись друг о друга замерзшие рыбы за его плечами. Теряя силы, он все же продолжал идти вперед. Остановиться – значило погибнуть. Пурга все бушевала, но он упрямо боролся с ней. И когда казалось – надеяться уже не на что, послышался лай собак. Запахло дымом. Жилье! Ощупью добрался он до первой избы и, ввалившись в нее, без сил опустился на лавку. Хозяева поднялись при его появлении.

– Осип, ты? – Они в страхе жались к стене.

– Конечно, я. Не лешак же!

– А мы встретили тебя и подумали – водяной идет. Испугались и убежали…

И вдруг на пол что-то грохнуло. Это отвалилась ледяная корка, покрывавшая лицо Сталина. Так вот почему шарахнулись рыбаки там, по пути. Обвешанный сосульками, в ледяной коре, он показался им водяным. Да еще рыба, звеневшая за его плечами! Он не мог удержать смеха, глядя на остяков, смущенно окружавших его.

– Я проспал тогда восемнадцать часов подряд, – вспоминал он, рассказывая о пурге» [7, с. 189—190].

Каждый, кто прочтет этот рассказ, легко представит себе, какова поистине экстремальная строгость жизненной школы, пройденной будущим народным вождем. А ведь это не единственный подобный случай в его тюремной и ссыльной жизни, сопряженной с постоянным преодолением трудностей и препятствий. В этой каждодневной борьбе с превратностями судьбы закалялась сталь его характера, в ней испытывалась на излом его воля к победе над социальным злом. Можно предположить и то, что именно там, в предельно суровых условиях туруханской зимы, в общении с местными жителями (которые любили его и старались помочь в повседневных делах, шли к нему за советом и добрым словом), он постигал и особую природу сибирского характера, – ведь потом, в 41-м, он отводил сибирским полкам роль запасных, наносивших удар в решающий момент…

В дни и часы, свободные от житейских забот, Сталин работал над собой. Его ум не мог простаивать, он кипел и здесь, в ледяном холоде. Подпольщица Вера Швейцер, побывавшая у него в Курейке, пишет, что именно там он внимательно штудировал «Капитал», изучал иностранные языки, работал над второй частью книги «Марксизм и национальный вопрос» [206, с. 25]. Более или менее регулярными были его встречи с другими ссыльными. Он организовывал дискуссии между ними по вопросам теории. Поскольку в этой ссылке был едва ли не весь состав руководимого им Русского бюро ЦК, то оно продолжало там свою работу, поддерживая через всевозможные «оказии» конспиративную связь с большевистскими организациями России. Так что четыре года туруханской ссылки, где, казалось, должно остановиться само время, не прошли даром ни для развития его ума, ни для революционной работы.

В октябре 1916 года Сталин в числе других административно-ссыльных был мобилизован в армию и отправлен по этапу в Красноярск. Во избежание нового побега его отправили с отдельным стражником. Путь был долгим: в дороге провели два месяца, ехали вначале на собаках, потом на оленях и в завершение – на лошадях. Только в конце декабря прибыли к месту назначения. Однако из-за повреждения левой руки, происшедшего еще в детстве, медицинская комиссия признала Сталина негодным к военной службе. Отбывать оставшийся срок ссылки он был отправлен в Ачинск. Здесь его застала весть об отречении Николая II от престола. Ссыльные получили свободу. Он едет в Петроград.

…Пролог завершился. Закончилось становление личности пролетарского революционера и партийного вождя. Впереди был основной «жизненный сюжет». Уже в первой главе новой истории России, сфокусировавшей в себе всю мировую историю бурного ХХ века, он станет одним из наиболее колоритных действующих лиц. И это не каприз судьбы, – это логическое следствие предшествующей биографии.

Вспомним, что среди русских революционеров, в том числе – будущих вождей революции, многие были выпускниками классических университетов, где они контактировали лишь с выходцами из привилегированных классов и сословий. Да и потом работали только с «массой», оставаясь преимущественно в интеллигентском кругу. Поэтому душа человека из народа была для них за семью печатями. Некоторые относились к народу кичливо, гордясь своей «рафинированной интеллигентностью», что было особенно характерно для Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина. Превосходство над ними Сталина – и с позиций нравственности, и с точки зрения понимания чаяний народной души – безусловно и неоспоримо.

Отметим и такой факт, что с момента возникновения в России социал-демократического движения и до революционных событий 1917 года почти все его вожди находились в эмиграции, исключая лишь период революции 1905—1907 годов. Они вращались в кругах, где презирали все русское как «отсталое», «дикое», достойное разрушения и гибели. Многие из них стали меньшевиками, другие – большевиками, но с неким «космополитическим оттенком»: в качестве идейного оружия пролетариата в его классовой борьбе они исповедовали интернационализм, а патриотизм был для них неприемлем, – они считали его явлением исключительно «буржуазным», вредным с этой точки зрения. Для них интересы страны была второстепенными по отношению к интересам классовой борьбы. Так, Ленин в 1908 г. пишет, имея в виду рабочий класс, что «судьбы страны его интересуют лишь постольку, поскольку это касается его классовой борьбы, а не в силу какого-то буржуазного, совершенно неприличного в устах с.-д. «патриотизма» [74, с. 190].

Отрыв от российской действительности, многолетнее пребывание в среде западной социал-демократии не могли не сказаться и на других теоретических воззрениях многих русских марксистов. Они накрепко усвоили абстрактные схемы формационного развития общества, опирающиеся на представления об основополагающей роли производительных сил в становлении способа материального производства и всей общественной жизни. Социалистическая революция в России, населенной преимущественно крестьянством и лишь одной ногой вступившей в первоначальную стадию капитализма, считалась в этой среде невозможной, ибо здесь по существу не рассматривались социокультурные и духовные предпосылки смены общественного строя. Г. В. Плеханов даже после успешного завоевания власти рабочими Петрограда обращался к ним с призывом отказаться от попыток реализации социалистического проекта, ибо для него было непреложной истиной: «Русская история не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма» (Российский экономический журнал. – 1992. – №4. – С. 63). Это был взгляд на Россию как бы со стороны – через окно европейской реальности.

Напротив, Сталин, совершив, правда, несколько чисто «деловых» поездок за границу (в апреле 1906 года – в Стокгольм, на IV съезд РСДРП, в мае 1907 года – в Лондон, на V съезд РСДРП, потом – столь же краткие поездки в Берлин, Краков и Вену), все это время оставался в России, в том числе семь лет – в тюрьмах и ссылках. Испытавший в детстве воздействие русского духа через православное воспитание и образование он, став революционером, оказался в самой гуще народа, в наиболее активной его части, где ярко проявляются движения народной души. Несомненно, что борьба с царизмом явилась для него серьезнейшей школой политического, культурного, нравственного становления. Тесно соприкасаясь с повседневной жизнью низших слоев тогдашнего российского общества, он сумел оценить значение их жизненного опыта для выработки ценностных предпочтений, стремлений и идеалов. Не потому ли ему было присуще столь глубокое, пронзительное понимание чаяний народной массы?

Как мы видели, шесть раз его арестовывали, бросали в тюрьмы, ссылали, пять раз он бежал из ссылки. В этих «путешествиях» зримо проявилась его способность находить путь к сердцам простых людей, – без их сочувствия и содействия подобные побеги были бы невозможны. Если помощь железнодорожных рабочих объяснить легко (они, чаще всего, сами были вовлечены в организацию побега), то участие и помощь крестьян, ямщиков, служащих постоялых дворов и трактиров (как правило, неграмотных) можно объяснить только тем, что Сталин превосходно знал психологию человека из народа.

Известно, что по доносам простолюдинов были «провалены» хорошо подготовленные побеги с каторги ряда декабристов, разночинных революционеров, народовольцев, да и большевиков, случалось, выдавали полиции вроде бы свои люди. Ф. Э. Дзержинского, опытного подпольщика, выдал рабочий парень, которого он по неосторожности познакомил с нелегальной брошюрой. А вот Сталина не выдали ни разу: ни дома, на Кавказе, ни во время побегов из ссылки. Несмотря на то, что акцент и кавказская внешность незнакомца настораживали, довольно скоро в нем видели уже не подозрительного инородца, а человека родственной души. Он умел – где сознательно, а где интуитивно – расположить к себе ямщиков на сибирских трактах, найти с ними общий язык. Он не отличался от этих людей «барскими» манерами, как некоторые революционеры из числа интеллигенции. Он никогда не пытался подкупить их, дать им денег «на чай» или «на водку», не предлагал им сделать «за взятку» нечто недозволенное. Он хорошо понимал, что такие предложения оскорбительны и унизительны для простых русских людей из глубинки с их открытостью, честностью, развитым чувством собственного достоинства и вместе с тем – с их пиететом перед государственной властью.

Он вел себя таким образом, что эти люди готовы были вступить с ним в общение как со старым знакомым, и обычно расставались с ним друзьями. Так, он не скрывал, что с полицией ему встречаться нельзя. Он не обещал, как некий богач, «хорошо заплатить», а заранее говорил, что денег на дорогу у него нет, но – добавлял с лукавой улыбкой – найдется один-другой штоф водки, и он обещает по аршину за каждый прогон. Ямщик охотно настраивается на «шутейный» тон и со смехом уверяет кавказца, что водку на Руси меряют не аршинами, а ведрами. Тогда он вытаскивает из-за голенища аршин, достает из мешочка несколько металлических чарочек, расставляет их рядком на аршине и наполняет водкой, – вот, дескать, это и есть аршин водки. Оригинальность незнакомца располагала: в нем видели не чужака, пытающегося путем подкупа толкнуть на нарушение закона, а «своего парня», каким он, впрочем, и был в действительности. Дело же приобретало вид необычной игры, а в игре все ее участники становятся товарищами. Ощущение «неприличия» сделки исчезало, возникала атмосфера веселой дружеской затеи, а «аршин» обычно распивался совместно под задушевные разговоры о жизни русского мужика.

При всем том он, по привычке старого подпольщика, сохранял осторожность: никогда не говорил, куда направляется, и высаживался через каждые три—четыре станции, чтобы продолжить свою игру с другим ямщиком. Расставаясь не без сожаления с веселым пассажиром, очарованные ямщики, не подозревая, кем он был на самом деле, восклицали: «Приезжай к нам еще!» Так он достаточно быстро продвигался в европейскую Россию, избегая на долгом пути встреч с полицией. Этой редкостной способностью моментально сблизиться с человеком из народа и объясняется успех его дерзких побегов из отдаленных уголков Сибири.

Именно там, общаясь с людьми из русской глубинки, он своим цепким умом постигает тончайшие нюансы народной психологии. Он чувствует всем сердцем необыкновенную душевную открытость и нравственную чистоту «простого» русского человека, честность его помыслов, его равнодушие к телесному комфорту и роскоши, его преклонение перед праведным побуждением, возвышенность и благородство глубинных движений его души, его свободу от всякого своекорыстия, его готовность к самопожертвованию ради светлых идеалов, его решимость идти за тем, кто провозгласит их и поведет за собой. Он понимает, насколько близки эти душевные устремления его собственным, впитанным еще в юношеские годы и утвердившимся в революционной борьбе. Он все более глубоко сознает стойкость и крепость народного характера, его духовный потенциал и способность к великим свершениям.

И отнюдь не случайно, что сам Сталин, десятилетия спустя, высоко оценивал роль своих «сибирских университетов» как школы жизни. Он говорил об этом в беседах с французским писателем Анри Барбюсом, с другими иностранными визитерами, и конечно же – в разговорах с близкими людьми. Вот, например, одна, не лишенная по-сталински мягкой иронии, легенда. Когда ему рассказали, что актер Михаил Геловани, сыгравший его роль в нескольких кинофильмах, и в жизни старается во всем походить на него, Сталин заметил: если уж он так хочет глубоко войти в образ, то начинать ему надо с Сибири.

Придет время, он получит возможность убедиться на суровом военном опыте в особой природе русского характера, в величии помыслов русского человека и с предельной откровенностью скажет, почему он так высоко ценит русский народ. А тогда, в Сибири, он все глубже проникается мыслью о том, что именно с этим народом сопряжены перспективы всего революционного дела, что жизненная задача его самого и его товарищей – завоевать симпатии многомиллионной массы трудового люда, и повести этих «простых людей» на борьбу за те идеалы, которые ими выстраданы и потому особенно дороги им, сделать эти идеалы программой всенародного созидания справедливого общества.

Так судьба профессионального революционера не только выковывала в его характере такие черты, как мужество, стойкость, воля к достижению цели, самообладание, выдержка, но и обогащала бесценным жизненным опытом, все более сближая с трудовым людом. Все это потом решающим образом скажется на его идеях, на его стратегической программе, содержании и стиле его политической деятельности. Православное образование, постоянное общение с простыми людьми и опыт революционной борьбы позволят ему в дальнейшем развить те черты личности, без которых он не мог бы стать вождем русского народа и всех народов, населяющих Россию и причастных к русской национальной культуре.

Его дочь Светлана вспоминала: «Отец полюбил Россию очень сильно и глубоко, на всю жизнь. Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы забыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское. Еще в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей, и язык, и природу. Он вспоминал всегда о годах ссылки, как будто это были сплошь рыбная ловля, охота, прогулки по тайге. У него навсегда сохранилась эта любовь» [8, с. 114]. Ценнейшее свидетельство: без этой любви не могло быть ни построенного под его руководством советского социализма, ни созданной на этом пути великой народной державы.

ЗРЕЛОСТЬ

К 1917 г. 37-летний Иосиф Сталин был сложившимся в теоретическом и практически-политическом плане партийным руководителем. В революционных бурях он проявил себя как талантливый организатор политической и военно-революционной работы. Он по праву считается одним из вождей Октября, в числе которых, помимо В. И. Ленина, обычно называют такие имена, как Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Н. И. Бухарин. Однако Сталин не может быть просто поставлен в этот ряд, ибо уже в ходе революционных событий он наиболее радикально заявляет о своем особом понимании исторического места и перспектив нашей революции. Об этом свидетельствуют многие факты его биографии, в том числе, эволюция его взглядов на важнейший вопрос – о задачах, которые призвана решить революция в России.

12 марта, приехав в Петроград, Сталин становится главной политической фигурой среди большевиков. Вместе с Каменевым он возглавляет Русское бюро ЦК, руководит редакцией «Правды», председательствует на Всероссийской партийной конференции. Фактически став во главе петроградских большевиков, он предложил для начала установить связи с первичными организациями партии, разбросанными по всей России и на то время совершенно оторванными от центра, а затем создать революционно-демократический орган власти, который ориентировался бы на объединение с меньшевиками и компромисс с Временным правительством. То есть Сталин был настроен тогда на выдвижение перед партией тех задач, которые характерны для общедемократического этапа революции.

Но 3 апреля в Петроград прибыл возвратившийся из эмиграции Ленин и провозгласил курс на социалистическую революцию. В знаменитых «Апрельских тезисах» он выдвигает политическую программу, допускающую захват власти путем вооруженного восстания и гражданской войны. Через несколько дней Всероссийская партийная конференция приняла тезисы Ленина как руководство к действию, и Сталин поддержал эту политическую ориентацию. Сталин, как и Ленин, не мог не чувствовать революционный потенциал русского крестьянства, его антибуржуазность и исходил из того, что крестьяне поддержат пролетарских революционеров, а это является залогом их победы. С этого момента он вошел в число ближайших соратников вождя революции. После апрельской конференции он вместе с Лениным, Зиновьевым и Каменевым был введен в состав оперативного органа – Бюро ЦК РСДРП(б).

В июле в связи с попыткой Временного правительства арестовать лидеров большевистской партии, Сталин лично возглавил операцию по спасению Ленина от ареста, перевозил его с одной конспиративной квартиры на другую, пока не было принято решение переправить вождя в Финляндию. После отъезда Ленина он во второй раз за несколько месяцев оказывается фактически во главе партии, поскольку все остальные лидеры большевиков были в тюрьме или в подполье. В конце июля, на проходившем в Петрограде VI съезде РСДРП(б) он выступает с двумя основными докладами – о политической деятельности ЦК и о текущем моменте. Съезд ориентирует партию на взятие власти путем вооруженного восстания.

Сталин делает на съезде заявление, которое прозвучало тогда пророчеством: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. <…> Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь» [140, с. 186—187]. Он заявил это в ответ на предложение Е. А. Преображенского подчеркнуть в резолюции съезда, что Россия пойдет по пути социализма только вслед за странами Запада. Съезд поддержал Сталина, хотя не только Преображенский, но и другие партийные теоретики настаивали на том, что наша страна не имеет социалистической перспективы вне мировой пролетарской революции. Н. И. Бухарин в своем докладе говорил, что в случае победы нашей революции, прежде чем вспыхнет революция на Западе, «на очередь станет объявление революционной войны, т. е. вооруженная помощь» западным пролетариям [29, с. 104]. «Такой революционной войной мы будем разжигать пожар мировой социалистической революции», – в этом он видел «единственный выход из создавшегося положения» [Там же, с. 105].

В августе к большевикам примкнул вместе с группой своих единомышленников («межрайонцев») возвратившийся из эмиграции Троцкий; за короткое время он выдвинулся на видное место среди партийных вождей, что по существу означало принятие руководством партии его ориентации на «перманентную революцию». Как и Сталин, Троцкий – за вооруженное восстание. Редкий, если не единственный, случай их согласия, причем – по ключевому вопросу текущего момента. Позднее, оценивая доклад Сталина о задачах партии на VI съезде, Троцкий отмечал: «Во всем основном доклад Сталина дает правильную оценку обстановки и правильный прогноз» [195, с. 300]. Что ж, подобная оценка, данная идейным и политическим оппонентом, стоит подчас больше, чем похвала со стороны друга. Однако это было не более чем тактическое совпадение, а стратегически они расходились и тогда. В противоположность Троцкому, видевшему в победе восстания пролог мировой гражданской войны, Сталин рассматривал восстание как начало движения России по пути построения социализма, указываемому ее историческим опытом.

10 октября, после возвращения Ленина, на заседании ЦК РСДРП(б) было решено начать подготовку вооруженного восстания и учредить Политбюро ЦК, в состав которого вошли Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов (в таком порядке их фамилии записаны в протоколе). Непосредственно подготовка и проведение вооруженного восстания осуществлялись Военно-революционным комитетом при Петроградском Совете во главе с Троцким, и Военно-революционным центром при ЦК партии, созданным 16 октября в составе Свердлова, Сталина, Бубнова, Урицкого и Дзержинского. Позднее Троцкий, старательно черня своего политического противника, все-таки напишет в книге о нем, что революция явилась важнейшим этапом в формировании политического мышления Сталина и в становлении его как партийного вождя общероссийского масштаба: «Он стал признанным членом штаба партии, которую массы несли к власти. Он перестал быть Кобой, став окончательно Сталиным» [Там же, с. 323].

25 октября, на съезде Советов в Смольном Ленин заявил о социалистической революции как свершившемся факте и выразил надежду на скорую победу мирового пролетариата. Утром, по словам Троцкого, они обменялись с ним улыбками. По-видимому, это было знаком взаимного расположения. И не случайно с этого дня Троцкий становится «вторым человеком» в новом государстве. В гражданской войне, длившейся до конца 1920 года, он исполняет роль руководителя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам, непосредственно контролировавшего ход событий на фронтах. Он рассматривает эту войну как начало планетарного военного столкновения – мировой гражданской войны, в которой решится вопрос о господстве над миром. Россия должна сыграть в этом роль «вязанки хвороста», способной поджечь мировой пожар. И хотя Троцкий, очевидно, не ставил целью обязательно сжечь Россию в этом пожаре (как нередко утверждают), но считал такую жертву в интересах владычества над миром вполне допустимой и оправданной.

Троцкий и в политической практике действует сообразно своим представлениям и приоритетам. В феврале 1918 года он, будучи тогда наркомом иностранных дел, срывает подписание предложенного немцами мира на переговорах в Брест-Литовске. Рассчитывая на поддержку германского пролетариата в «революционной войне», он заявляет: «Мы больше не ведем войны, но отказываемся подписывать предложенный нам мирный договор!» В результате немецкие войска вновь двинулись в Россию, и только тогда Ленину удалось убедить ЦК пойти на немедленное подписание договора, а Троцкий вынужден был оставить пост наркома иностранных дел. Сталин, не видевший реальных предпосылок для «революционной войны» на Западе, последовательно стоял в этом споре на стороне Ленина.

Война против иностранных интервентов и белогвардейцев раскрыла военный талант Сталина, особенно ярко проявившийся в обороне Царицына летом 1918 года. Город занимал важное военно-стратегическое положение: через него проходили пути, связывающие центр страны с Нижним Поволжьем, Северным Кавказом, Средней Азией, откуда шло снабжение центра продовольствием и топливом. 29 мая 1918 года Сталин был назначен руководителем продовольственного дела на юге России и выехал в Царицын с чрезвычайными полномочиями. Там он установил наличие достаточно больших запасов продовольствия, угля и нефти. К тому же выяснилось, что семьсот вагонов, в которые уже погружено зерно, не отправляются из-за противодействия антибольшевистских сил. Благодаря энергичным действиям Сталина зерно вскоре потекло в центр страны.

Но военная обстановка на юге была тревожной: генерал П. Н. Краснов спешно формировал казачью Донскую армию, на Северном Кавказе завершалось создание белогвардейской Добровольческой армии. Защита Царицына как ключевого пункта в снабжении Москвы зерном с Северного Кавказа приобрела для советской власти жизненное значение и стала для Сталина первоочередной задачей. К тому же, падение Царицына позволило бы соединиться армиям А. В. Колчака и А. И. Деникина, открыв им путь на Москву. В связи с этим Сталин пишет Ленину: «Вопрос продовольственный естественно переплетается с вопросом военным. Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит» [142, с. 120—121].

Сталин и тогда хорошо понимал, что все решают кадры. Невзирая на отсутствие соответствующих полномочий, он сместил командующего Северо-Кавказским военным округом бывшего царского генерала А. Е. Снесарева, так и не снявшего золотые погоны и не желавшего, по словам Сталина, воевать со «своими земляками-казаками». На его место он назначил К. Е. Ворошилова, знакомого ему еще по революционной работе в Баку. К той поре, когда армия Краснова перешла в наступление, Сталин уже заменил на военно-административных постах всех колеблющихся и склонных к бездеятельности надежными и энергичными людьми. В городе было введено осадное положение, установлены твердые цены на продовольствие.

Вместе с Ворошиловым Сталин возглавил оборону Царицына. Была сформирована 10-я армия, рабоче-крестьянская по своему составу. У ее бойцов воспитывалось сознательное отношение к советской власти, деятельность военных «спецов» из числа бывших генералов и офицеров была поставлена под жесткий контроль. Организованность воинских частей обусловила их стойкость в боях, город был превращен в неприступную крепость. Его защитники прорвали полукольцо окружения, а к осени оттеснили противника на правый берег Дона. В сентябре Реввоенсоветом Республики было принято решение о создании РВС Южного фронта под председательством Сталина. Так он становится фронтовым комиссаром и в дальнейшем выполняет поручения ЦК на других фронтах – на Урале, в Петрограде (в связи с наступлением войск генерала Н. Н. Юденича), снова на Южном фронте, где он участвует в разработке стратегического плана и организации наступления против армии генерала А. И. Деникина.

Вспоминает генерал армии И. В. Тюленев, который в 1919 г. был помощником начальника штаба 1-го конного корпуса Южного фронта: 17 ноября решением Реввоенсовета Республики корпус был преобразован в Конную армию РСФСР. По этому случаю в штаб корпуса приехали возглавлявшие командование Южного фронта А. И. Егоров и И. В. Сталин. О боевой обстановке и выполняемых задачах докладывал врид начальника штаба Первой Конной армии С. А. Зотов.

«И. В. Сталин сказал в заключение:

– Наша задача состоит в том, как правильно доложил товарищ Зотов, чтобы рассечь фронт противника на две части, не дать войскам Деникина, находящимся на Украине, отойти на Северный Кавказ. В этом залог успеха. И эту задачу командование фронта возложило на Первую Конную армию.

Задача очень ответственная, она потребует максимум сил и напряжения. Конной армии придется идти через Донбасс, где может не быть фуража. Но ее будет встречать пролетариат Донбасса, который ждет Красную Армию и отдаст все, что может… Руководство фронта примет в свою очередь все меры к тому, чтобы обеспечить Конную армию всем необходимым» [196, с. 89—90].

В этом эпизоде уже легко угадывается будущий военный стратег, способный учитывать весь сложный комплекс обстоятельств, сопутствующих боевой операции, что в полной мере проявится два десятилетия спустя. Но и тогда, в годы борьбы с белогвардейцами и интервентами, его полководческий талант был очевиден: не будучи военным «профессионалом», Сталин появляется на наиболее опасных участках фронтов гражданской войны и одерживает победы. 27 ноября 1919 года за блестящее полководческое искусство и проявленные личные боевые подвиги он был награжден учрежденным 16 сентября 1918 года орденом Красного Знамени.

Впрочем, развертывание таланта никогда не происходит само по себе, – оно требует тщательной подготовки. Сталин готовит себя к любой деятельности прежде всего теоретически. Так и в этом случае, осваивая вершины военной мысли, он основательно изучает труды К. Клаузевица, в которых были разработаны основополагающие принципы стратегии и тактики военных действий. При этом его особо интересуют моральные факторы достижения победы. Он изучает также труды Э. Людендорфа, Х. Мольтке и русских военных теоретиков – А. В. Суворова и М. И. Кутузова, детально разбирает наиболее известные в истории сражения. Знание классики военного искусства позволило ему вполне профессионально подходить к руководству боевыми действиями крупных воинских соединений.

Осмысливая опыт гражданской войны и иностранной интервенции, Сталин все больше проникается мыслью о самостоятельности российского пути развития. В противоположность большинству членов ЦК он не видит необходимой базы для смыкания нашей революции с европейскими революциями. Отвергая подход Троцкого к вопросу о мире с Германией, он говорит: «Позицию Троцкого невозможно назвать позицией. Революционного движения на Западе нет, нет в наличии фактов революционного движения, а есть только потенция, ну, а мы не можем полагаться в своей практике на одну лишь потенцию» [141, с. 27].

В 1920-м он решительно выступает против польского похода Красной Армии, целью которого была «красная советская Варшава». В апреле польское правительство Юзефа Пилсудского начало наступление на Украине с целью восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года. 7 мая поляки заняли Киев. Однако уже в июне 1-я Конная армия С. М. Буденного нанесла удар по позициям противника в районе Житомира, и польские армии откатились назад. В конце июля Красная Армия вышла на границу Польши, и перед Советским правительством встал вопрос: что делать дальше? Возобладало намерение двинуться на помощь революционному пролетариату Западной Европы.

Сталин был одним из немногих, кто не верил в скорую советизацию Европы, и глубоко сомневался в том, что польский пролетариат готов поднять восстание, чтобы помочь Красной Армии. Развивая мысль о влиянии тыла на фронт, он предостерегает ретивых сторонников «польского похода»: «Ни одна армия в мире не может победить (речь идет, конечно, о длительной и прочной победе) без устойчивого тыла. Тыл для фронта – первое дело, ибо он, и только он, питает фронт не только всеми видами довольствия, но и людьми – бойцами, настроениями и идеями. <…> Тыл польских войск в этом отношении значительно отличается от тыла Колчака и Деникина к большей выгоде для Польши. В отличие от тыла Колчака и Деникина тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск» [144, с. 323].

Сталин исходил из того, что для польских пролетариев национальные приоритеты стоят выше классовых интересов, поэтому они будут сплоченно действовать против русских «братьев по классу». В связи с этим он считал достаточным освобождение от польского владычества украинских и белорусских территорий и говорил: там нас встречают как освободителей и даже атакуют польские позиции с тыла, а вот поляки поведут себя совершенно иначе [Там же, с. 324—325]. Вопреки намерениям Политбюро ЦК во главе с Лениным он призывал ограничиться обороной Советской республики от вражеского нападения и был категорически против «марша на Варшаву». Тогда Политбюро отстранило его от решения польского вопроса.

Тем временем командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский, активный сторонник мировой гражданской войны, не имея резервов, рассчитывая лишь на поддержку польского пролетариата, рвался вперед, – к этому его побуждали и требования РВС республики во главе с Троцким. Однако вторгшиеся на территорию Польши войска Красной Армии вместо классовой солидарности встретили (как и предполагал Сталин) враждебное отношение большинства польского населения и были остановлены регулярной армией.

Сталин же не только возражал против похода на Варшаву, – он действовал последовательно и принципиально: когда войска Западного фронта застряли на подступах к польской столице, он, будучи членом РВС Юго-Западного фронта, отказался (вместе с командующим фронтом А. И. Егоровым) завизировать приказ главнокомандующего С. С. Каменева о передаче трех армий фронта, в том числе знаменитой 1-й Конной, в распоряжение Тухачевского. Видя бессмысленность варшавского похода и не веря в его успех, Сталин не собирался ослаблять свой фронт, которому надлежало обеспечить безопасность границы с Румынией и блокировать армию барона Врангеля в Крыму. 16 августа поляки контратаковали войска Западного фронта, разгромили их и отбросили в Восточную Белоруссию.

Сталин был снят с постов комиссара и члена РВС Юго-Западного фронта и полностью отстранен от военных дел, но своего отношения к войне с Польшей не изменил. На IX партийной конференции Троцкий пытался обвинить его в поражении наших войск под Варшавой. Находясь в больнице после операции, Иосиф Виссарионович в письме, направленном в президиум конференции, возложил ответственность за поражение, в результате которого в польский плен попали 100 000 красноармейцев, на командование Западного фронта и потребовал создания комиссии для выяснения причин катастрофы. По его словам, заявление Ленина о том, что ЦК не допустил при этом стратегической ошибки, не соответствует действительности: «Я был, кажется, единственный член ЦК, который высмеивал ходячий лозунг о «марше на Варшаву» и открыто в печати предостерегал товарищей от увлечения успехами, от недооценки польских сил. Достаточно прочесть мои статьи в «Правде» [176, с. 135].

Так в ходе гражданской войны еще более определенно, чем раньше, выявляется идейно-политическая позиция Сталина, трезво оценивавшего перспективы пролетарских революций в Европе. Он отвергал попытки вооруженного их подталкивания и отстаивал возможность движения России по пути социализма независимо от судеб мировой революции. Последовавшее затем поражение революций в Баварии и Венгрии подтвердило правоту воззрений Сталина.

При всем том война не была для него единственным делом. Находясь на фронтах, он одновременно выполняет важнейшие задачи государственного строительства, возникшие вслед за политическим переворотом. В Совете Народных Комиссаров, сформированном II Всероссийским съездом Советов, он занял пост народного комиссара по делам национальностей. Но его деятельность далеко выходит за рамки наркомата. Наряду с Троцким и Свердловым он участвует в решении важнейших государственных вопросов как один из самых близких и доверенных сотрудников Ленина. Принимая решения, Ленин, по словам Троцкого, предварительно консультируется со Сталиным.

Пост народного комиссара по делам национальностей был не только одним из самых важных, но и труднейшим в стране, к той поре распавшейся на множество самостоятельных национально-государственных образований. Вместе с Лениным Сталин был автором декрета «О праве наций на самоопределение», принятого Советским правительством 15 ноября 1917 года. В январе 1918 года он представил на рассмотрение III Всероссийского съезда Советов проект основных положений конституции Советского государства, утверждавший федеративный принцип его устройства.

Троцкисты в то время жестоко расправлялись со всеми заподозренными в нелояльности к новой власти, в том числе – с целыми межнациональными группами населения. В частности, на Северном Кавказе ими проводилась политика «расказачивания». Директива, подписанная Я. М. Свердловым (циркуляр Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года), требовала: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно» (Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 6. – С. 177—178).

Требования «циркуляра» дополнялись и развивались постановлением Донбюро ЦК РКП(б), в котором ставился вопрос «о полном, быстром, решительном уничтожении казачества». Председатель Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкий требовал «уничтожить казачество как таковое». 3 февраля 1919 года он подписал приказ «О расказачивании», 5 февраля такой же приказ был издан РВС Южного фронта. Этими и другими распоряжениями предписывались: ликвидация всех вооруженных формирований, расстрел не сдавших оружие вместе с семьями, взятие и расстрел заложников, рассеяние казачьего населения по сопредельным областям. Троцкист И. Э. Якир от имени РВС 8-й армии приказывал своим подчиненным применять «расстрел на месте всех имеющих оружие и даже процентное уничтожение мужского населения» (Москва. – 1989. – №2. – С. 151).

Такая политика вызвала резкий протест со стороны Сталина, и сразу же после смерти Свердлова, 16 марта 1919 года постановление Оргбюро о «расказачивании» было отменено пленумом ЦК РКП(б) как ошибочное. Оно действовало 52 дня, но этого времени оказалось достаточно для организации троцкистами кровавой расправы над донскими казаками и выселения значительной их части за пределы мест компактного проживания. В результате из четырех миллионов казачьего населения на Дону остались два. Подобные меры принимались и командованием Восточного фронта против уральского и оренбургского казачества.

Сталин сразу же после отмены директивы Оргбюро выступил за реабилитацию казачества и за формирование казачьих кавалерийских бригад. Когда чеченцы и ингуши, вставшие на сторону красных, получили «зеленый свет» на захват казачьих станиц на Тереке и выселение жителей, в некоторых случаях уничтожалось до половины выселяемых, – за полтора года здесь было убито около 70 тысяч человек. Сталин, выступая на съезде народов Терской области 17 ноября 1920 года в Грозном, предупреждает: «…Вследствие того, что некоторые группы казаков оказались вероломными, пришлось принять против них суровые меры, пришлось выселить провинившиеся станицы и заселить их чеченцами. Горцы поняли это так, что теперь можно терских казаков безнаказанно обижать, можно их грабить, отнимать скот, бесчестить женщин. Я заявляю, что если горцы думают так, то они глубоко заблуждаются» [148, с. 400]. Таков он по отношению к русским казакам, пусть и «провинившимся». Но его вскоре отозвали в Москву, и террор против русских на терской земле продолжался.

В отличие от адептов троцкизма, Сталин в своей национальной политике проводит в жизнь выдвинутый им принцип «самоопределения трудящихся масс». Этот интернационалистский принцип, опирающийся на единство интересов трудового народа, способствовал сближению национальностей. Применение его позволило создать своего рода «единый фронт» трудящихся против созданных буржуазией «национальных правительств». «Так сложился социалистический союз рабочих и крестьян всей России», – констатировал Сталин. Этот союз и стал основой для решения национального вопроса в 20-е годы. Вместе с тем, будучи последовательным диалектиком, Сталин хорошо понимал, что такой союз станет надежным фундаментом межнационального единства и новой российской государственности только при ведущей роли великого русского народа.

Подтвердив сформулированный Лениным еще до революции принцип самоопределения наций, большевики приложили все усилия к тому, чтобы нации «определялись» в составе единого российского государства. Это не везде оказалось возможным: от России отошли Польша и Финляндия, имевшие глубокие и прочные традиции самостоятельной государственности. Прибалтика была по существу отторгнута немцами и англичанами. Народы этих стран по своей культурно-цивилизационной ориентации были близки к европейскому Западу, и это учитывалось в политике Сталина. Именно он на съезде финских социалистов в ноябре 1917 года провозглашает независимость Финляндии.

Иное дело – восточные окраины страны, населенные по преимуществу мусульманскими народами. Здесь около 10 миллионов человек вели тогда кочевой образ жизни, их общественная организация сохраняла черты родоплеменного строя. Сталин пристально отслеживает политическое положение в обширном пространстве Востока. В яркой призывной статье, посвященной этой теме, он прозорливо связывает с Востоком будущее социализма и эмоционально подчеркивает: «кто хочет торжества социализма, тот не может забыть о Востоке» [143, с. 173].

Сталинский принцип «самоопределения трудящихся масс» реализуется в создании осенью 1918 года Центрального бюро мусульманских коммунистических организаций, деятельность которого обеспечила преимущество интересов трудового народа перед местным национализмом. За этим шагом последовало создание на протяжении 1920 года в мусульманских регионах страны советских автономных республик – Башкирской, Татарской и Казахской, а также автономных областей – Чувашской, Удмуртской, Марийской и Калмыцкой. В ноябре 1920 года Сталин предпринимает поездку на Северный Кавказ, и вскоре там тоже были созданы советские республики – Горская и Дагестанская.

Наиболее сложной оказалась ситуация в Закавказье, где проживало восемь коренных национальных групп, причем различные этносы часто переплетались друг с другом самым причудливым образом. Так, в Тифлисе армян было значительно больше, нежели грузин, а в Баку армяне и русские почти полностью вытеснили азербайджанцев. В Азербайджане и Грузии армян было больше, чем в самой Армении, что создавало антиармянские настроения на этих территориях.

В 1918 г. под нажимом турецкой армии была создана Федеративная Закавказская Республика, в которую вошел весь регион, кроме Баку, где армяне вопреки протурецким настроениям азербайджанцев создали советскую республику. Федерация вскоре развалилась, турки захватили Армению и Азербайджан, а Грузия подписала с Германией договор о размещении на ее территории немецких войск. Вскоре, однако, Турция и Германия вынуждены были покинуть Закавказье, и их место заняли англичане. Через год им тоже пришлось уйти, после чего началась советизация Закавказья, завершившаяся только в 1921 г.

Добавим к этому, что, оставаясь наркомом по делам национальностей, Сталин возглавил 9 апреля 1919 года вновь созданный наркомат государственного контроля, преобразованный позднее в наркомат рабоче-крестьянской инспекции. Кажется непостижимым, что такой гигантский объем работы по строительству нового государства он совмещал с решением труднейших военных задач. Несомненно, однако, что его деятельность в эти грозовые годы стала незаменимой, поистине уникальной школой руководства большими массами людей, сформировавшей его и как государственного деятеля, и как военного стратега. Первое из этих дарований Сталина выявится в полной мере с окончанием гражданской войны, а спустя два десятилетия от него вновь потребуется слить воедино военно-стратегическое и государственное руководство.

И хотя все это еще впереди, в те далекие, окутанные романтической дымкой годы, строгая история, как бы в предвидении трудного будущего страны, торопится выдвинуть Сталина на ключевые позиции в политике большевистской партии и Советского государства. Рубежной в его политической биографии и знаковой в судьбе страны стала дата 3 апреля 1922 года, когда на пленуме Центрального Комитета РКП(б) он, по предложению Ленина, оставаясь членом Политбюро и Оргбюро, был избран на учрежденный XI съездом партии пост Генерального секретаря ЦК.

Сам факт этого выдвижения говорит о том, что Сталин был признан в качестве наиболее работоспособного партийного руководителя и организатора. Заметим между тем, что пост генсека, по первоначальному замыслу, не был ключевым в ЦК. До его введения была должность ответственного секретаря, но никто из занимавших ее (Е. Д. Стасова, Н. Н. Крестинский, В. М. Молотов) не мог претендовать на лидерство в партии. Да и с учреждением новой должности слово «генеральный» в ее названии писали с маленькой буквы. Но воистину «не место красит человека, а человек место»:

Сталин, никогда не стремившийся к публичности и предпочитавший ей организационную работу, именно на этом посту становится духовным и политическим вождем большевистской партии и советского народа. Созидательная энергия его духа превратит этот пост в капитанский мостик государственного корабля. Вскоре он выступит с планом, в котором отчетливо проявятся «державные» приоритеты его политики. Это план государственного устройства новой, советской России.

Еще в октябре 1920-го в программной статье «Политика советской власти по национальному вопросу в России» он пишет: «Требование отделения окраин от России, как форма отношений между центром и окраинами, должно быть исключено не только потому, что оно противоречит самой постановке вопроса об установлении союза между центром и окраинами, но, прежде всего, потому, что оно в корне противоречит интересам народных масс как центра, так и окраин. Не говоря уже о том, что отделение окраин подорвало бы революционную мощь центральной России, стимулирующей освободительное движение Запада и Востока, сами отделившиеся окраины неминуемо попали бы в кабалу международного империализма» [145, с. 351].

Сталин рассматривает идею государственной целостности страны как важнейшее геополитическое условие ее «авангардного» движения по пути социалистического созидания и как стратегический плацдарм своей деятельности. В 1921 г., выступая на X съезде партии, он говорит, что прообразом будущего объединения независимых советских республик является РСФСР. 12 января 1922 года он обращается в Политбюро ЦК РКП(б) с запиской, в которой, предлагая практические шаги по подготовке создания единого советского государства, определяет цель этих шагов как достижение «объединения всех независимых республик с РСФСР на началах автономии» (Правда. – 2012. – 15—18 июня). Уже 16 января Политбюро постановило принять предложения Сталина как руководство к действию.

Наркоматом по делам национальностей была проделана вся необходимая работа, и в августе Политбюро решает создать комиссию Оргбюро по подготовке на очередной пленум ЦК вопроса «О взаимоотношениях РСФСР и независимых республик». Сталин предложил на рассмотрение комиссии план «автономизации» национальных образований в составе РСФСР. План состоял в том, что все независимые советские республики входят в РСФСР на правах национальных автономий, и таким образом возрождается историческая Россия, «единая и неделимая».

План Сталина был принят комиссией и разослан для обсуждения в центральные комитеты компартий республик. Он был одобрен ЦК КП Азербайджана и Армении. Против выступил ЦК КП Грузии, предложив конфедеративный вариант объединения. ЦК КП Белоруссии высказался за сохранение существующего положения. ЦК КП Украины заявил, что исходит из принципа независимости Украины. Между тем, идея «автономизации» имела много сторонников на различных уровнях власти, в партийной среде и в широких народных массах, что в ходе дальнейшей работы комиссии позволило ей повлиять на позиции центральных органов государственного руководства независимых советских республик.

В результате, собравшись 23 сентября на свое заседание, комиссия поддержала сталинский проект, – за него проголосовали представители всех республик за исключением Грузии, представитель которой при голосовании воздержался. Уже на следующий день, 24 сентября все спорные вопросы, касающиеся объединения путем «автономизации», были решены. Однако Ленин, который был болен и участия в работе комиссии не принимал, неожиданно выступил против самой идеи «автономизации». 26 сентября он направил членам Политбюро письмо, в котором подверг резкой критике план Сталина и предложил создание союза равноправных советских республик. В ответ Сталин обвинил Ленина в «национальном либерализме».

Ленина можно было бы понять, если б согласие об «автономизации» еще не было достигнуто, следовательно, реализация плана Сталина могла усугубить разногласия и воспрепятствовать объединению народов распавшейся Российской империи. Но в сложившейся к тому времени обстановке план Сталина был, как мы видели, вполне реален, и позицию Ленина нельзя оценить иначе, как следствие неоправданной уверенности в том, что вот-вот грянет мировая социалистическая революция, и тогда возникнет препятствие к новому объединению в виде… Советской России. Поэтому надо, настаивал Ленин, создать союз национальных советских республик, в самом названии которого отсутствовало бы имя России. К такому союзу в дальнейшем могли бы присоединяться на основе полного равноправия (с правом выхода из союза) все новые советские республики, которые будут возникать вследствие грядущих революционных потрясений.

Не приходится сомневаться, учитывая авторитет вождя революции, что ленинская установка во многом определяла позиции членов Политбюро, да и ЦК РКП(б) в целом. Поэтому Сталин не мог, в сложившейся ситуации, получить там большинство. После долгих споров он отступил, согласившись внести поправки, на которых настаивал Ленин. Но, уступая, Сталин не собирается отказываться от своих взглядов на строительство Советского государства. Сохранились записки, которыми он обменивался с Каменевым во время заседания Политбюро 27—28 сентября, при обсуждении поправок к тексту резолюции возглавляемой им комиссии. Сталин пишет: «Нужна, по-моему, твердость против Ильича». Каменев отвечает, что если Владимир Ильич настаивает, лучше не сопротивляться. Сталин, видя, что поддержки не будет, тем не менее, многозначительно заключает: «Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению» (Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 9. – С. 209).

Сегодня многие склонны считать, что разногласия между Лениным и Сталиным по вопросу об устройстве государства были неким досадным недоразумением. Дескать, Сталин в ходе беседы с Лениным понял свою ошибку и согласился с ним. В действительности все обстояло куда более серьезно. Ленин был против самой идеи единой российской державы, стоя на позициях всемирного союза социалистических республик. Все послереволюционные годы он пребывал в ожидании скорой мировой революции. Так, в предельно кратком обращении к пятому съезду РКСМ (октябрь 1922 года) он, помимо приветствия и пожелания успеха, ограничивается только одним – призывает молодежь «ко времени назревания следующего момента мировой революции оказаться вполне на высоте задачи.» [82, с. 219].

Поэтому он жестко выступает против идеи воссоздания централизованного российского государства. Буквально сразу же после подписания союзного договора он предлагает «вернуться на следующем съезде Советов назад, т. е. оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность» [84, с. 361—362]. И хотя Сталин после их сентябрьской беседы никогда не возвращался к плану автономизации, Ленин видел в нем опасного для мировой революции носителя российской великодержавной идеи. В диктовке от 30—31 декабря, известной под названием «К вопросу о национальностях или об «автономизации»», он требует сделать Сталина и Дзержинского политически ответственными «за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию» [Там же, с. 361]. По-видимому, не случайно и то, что через три дня после завершения диктовки он делает добавление к своим запискам от 24 декабря (известным как «Письмо к съезду»), в котором предлагает заменить Сталина на посту генсека другим человеком [83, с. 346].

Таким образом, создание союза равноправных республик на месте единой и неделимой России явилось результатом ошибочной оценки Лениным перспектив мировой социалистической революции, а также недооценки им исторического опыта и традиций социального жизнеустройства в судьбах народов. «Европоцентристские» настроения Ленина мешали ему по достоинству оценить характер русской культуры, ее «пронизанность» коллективизмом и социализмом. Они помешали ему понять, что другой такой страны, как Россия, в Европе нет, и мы долго еще будем в одиночестве, пока наш социализм не обнаружит свои преимущества и не станет примером для других стран и народов.

Сталин же понимал нашу революцию как «цивилизационное» явление, обусловленное спецификой русской культуры, он скептически смотрел на возможность скорого развертывания революционных движений в западных странах и повторения опыта нашей революции. Он умел по достоинству оценивать имперский исторический опыт страны и понимал необходимость воссоздания единой и неделимой России. Он видел, что как раз коллективистский, «советский» характер культуры, присущей народам России, делает ее «слабым звеном» в мировой системе капитализма, что и позволило ей совершить революцию. В то же время, эти черты народной культуры придавали стране силу, опираясь на которую, она была способна первой в истории строить социалистическое общество.

30 декабря 1922 года на досрочно созванном и проведенном под руководством Сталина съезде Советов делегаты РСФСР, Украинской ССР, Белорусской ССР и Закавказской СФСР подписали союзный договор. Так еще при жизни Ленина и вместе с ним Сталин заложил основы государства по имени Союз Советских Социалистических Республик, которое ему предстояло сделать великой народной державой.

СССР, несмотря на ошибку, допущенную при его рождении, был превращен усилиями Сталина в единое государство с централизованным управлением, способное и на интенсивные социально-экономические преобразования, и на сопротивление внешней агрессии.

Однако в начале 90-х, когда в стране возникла ситуация глубокого политического кризиса, когда на передний план общественной жизни стала выходить «новая буржуазия», поощряемые центральной властью «национальные элиты» в одночасье развалили уже давно ставший единым – экономически, политически и ментально – и казавшийся нерушимым Советский Союз. Великая держава была разорвана в клочья и в один момент исчезла с политической карты мира.

Это явилось поразительно легким делом, ибо наше государство формально не было единым и неделимым. А ведь фиксация в союзном договоре статуса единой державы, заложенного в сталинском проекте, за прошедшие десятилетия сделала бы «неделимость» фактом общественного сознания и тем самым послужила бы серьезным препятствием на пути разрушителей. Кроме того, соответствующая конституционная норма могла стать эффективным правовым оружием в руках противников расчленения Советского государства. Было бы приведено это оружие в действие или нет, остается вопросом, – речь идет лишь о том, что сторонники сохранения давно ставшего единым Союза этого оружия были лишены. Его не оказалось потому, что за семьдесят лет до этого Ленин не захотел понять Сталина. Не правда ли – блестящая иллюстрация к вопросу о роли великих личностей в истории?

История СССР – свидетельство правоты и дальновидности Сталина: он сумел построить народное государство, основываясь на глубоко традиционной идее российской великодержавности, в противовес ортодоксально-марксистским представлениям о мировой революции пролетариата. И именно в этом качестве – как великая социалистическая держава – Советский Союз стал оплотом мирового социализма. В течение трех десятилетий сталинский гений вел созданное им государство по пути крутого восхождения и обретения им статуса великой мировой державы.

***

…А тогда все было еще впереди. Над миром только-только взвилось пурпурное знамя, призванное зажечь зарю социализма. Начиналась сталинская эра отечественной и мировой истории. Она ознаменовалась чередой грандиозных свершений, которые явились, как и всякое великое деяние, результатом реализации великого замысла. Это был оригинальный теоретико-стратегический замысел, сделавший его автора на три десятилетия главным действующим лицом всемирно-исторической драмы.

Глава 2. РЕСУРС ЛИЧНОСТИ

Масштаб замыслов и деяний человека в решающей степени определяется уровнем его интеллекта и глубиной мышления, волевыми качествами и другими свойствами его характера, но в особенности – направленностью его жизненных устремлений. Между тем, сегодня «расхожие» характеристики личности Сталина сводятся к следующему: интеллектуальная посредственность, склонная к властолюбию, жестокости, подозрительности, коварству, беспощадности, мстительности, нетерпимости к чужому мнению и т. д. Именно этими свойствами его личности пытаются объяснить сложнейшие события того времени, особенно так называемые «сталинские репрессии»: коварный диктатор, отстаивая свою власть, терроризирует и уничтожает людей.

Разумеется, подобные оценки принадлежат, в первую очередь, идейным и политическим противникам Сталина, которых он оттеснил от власти, – таким как Троцкий. Впрочем, их попытки дискредитации личности Сталина при его жизни серьезного успеха не имели. Намного более вредоносными стали суждения и действия некоторых из его «преемников», а также людей, пусть чем-то и знаменитых, но личностный масштаб которых несоизмерим с таким гигантом, как Сталин. Нередко это типичные пигмеи духа – низкие, ничтожные люди, стремящиеся к достижению мелких (или вовсе неблаговидных) целей. Среди них бесспорно первое место занимает одиозная фигура Хрущева: предпринятое им в целях самоутверждения очернение личности Сталина – с самой высокой в стране трибуны – надолго погасило у народа веру в провозглашенные вождем светлые идеалы коммунизма.

Вспомним, однако, мудрость, когда-то изреченную И.-В. Гете: по достоинству оценить гениальную личность может лишь тот, кто сам гениален. Если это так, то в оценках личности создателя великой народной державы целесообразно опираться на суждения людей значительных, участвовавших в великих делах, контактировавших с ним в решении сложнейших политических проблем, – именно их оценки способны вызывать наибольшее доверие. Прежде всего, это его соратники по политической борьбе и государственной деятельности, великие советские полководцы, выдающиеся ученые, талантливые писатели, деятели искусства…

Вместе с тем, он был фигурой планетарного масштаба, его деяния и поступки имели всемирное звучание, перед его авторитетом склоняли голову выдающиеся мыслители разных народов, крупнейшие государственные деятели различных стран. Это отметил, в частности, Шарль де Голль в интервью французскому радио 6 марта 1953 года: «Сталин имел колоссальный авторитет, и не только в России».

Высоко оценивали личностные качества Сталина его сподвижники по антигитлеровской коалиции. Так, Уинстон Черчилль в речи, произнесенной в британском парламенте 8 сентября 1942 года, после первой встречи с ним, сказал: «Для России большое счастье, что в час тяжёлых испытаний она оказалась под руководством этого великого, закалённого военачальника. Сталин – крупная, сильная личность, соответствующая тем бурным временам, в которых протекает вся его жизнь; это человек неисчерпаемого мужества и силы воли, прямой и даже бесцеремонный в разговоре, что меня, выросшего в палате общин, совсем не смутило, ибо эта манера в известной степени свойственна и мне. Сталин – человек с тем спасительным чувством оптимизма, которое так важно для всех людей и всех наций, но в особенности для великих людей и великих наций. Он произвёл на меня впечатление также и своей глубокой, хладнокровной мудростью и полным отсутствием всяких иллюзий» [213, p. 6674 (адапт. пер. с англ.)].

Иным Сталин и не мог быть: великие исторические свершения невозможно объяснить лишь объективной логикой обстоятельств и действиями народных масс. Когда перед обществом встают сложные проблемы, требующие «прорывных» решений и действий, вперед выходит лидер особой породы, обладающий необычайной умственной энергетикой, концентрацией воли, решительностью, целеустремленностью. Поэтому так важно для понимания той героической эпохи, которая вошла в нашу историю как сталинская, представить себе «портрет» личности Сталина, воссоздающий его образ, вбирающий в себя особенности его интеллекта, черты его характера и идейно-нравственные основания его действий и поступков.

ОБРАЗ

При жизни Сталина мы не так уж много знали о таких гранях его облика, как внешность, образ жизни, привычки, манеры поведения и т. д. Телевидения не было. По радио его голос могли тогда слушать еще далеко не все. В газетах печатались чаще всего «парадные» его портреты. В кинохронике была представлена исключительно его политическая жизнь. Пропаганда рисовала подчеркнуто «плакатный» образ, высвечивающий лишь общественно значимые его черты. По-видимому, и сам он не поощрял какого-либо интереса к подробностям его повседневной жизни, считая, что это не к лицу государственному руководителю: важна лишь его общественно значимая деятельность, все остальное – третьестепенно.

Наверное, в этом был свой глубокий смысл, однако массовое сознание с трудом воспринимало тот факт, что Сталин – не только портрет, но и живой человек, – в этом качестве его знали лишь немногие. В силу отмеченных обстоятельств мы сегодня представляем его образ гораздо лучше, чем его современники. Мы знаем, что при всем его «сверхчеловеческом» величии он был и «просто человек», проживший на земле, среди других людей долгие 73 года, и что ему были присущи все многообразные человеческие чувства – симпатии и антипатии, восхищение красотой, забота о близких, дружба, любовь к женщине, к детям…

Современная публицистика специализируется на раскрытии «тайн истории», особенно советской. Тайной почти всегда оказывается нечто, именуемое как «частная жизнь» того или иного правителя, подробности которой и выдаются за историю страны. Обычно через призму каких-либо компрометирующих фактов этой «тайной» жизни рассматривают и общественную деятельность личности. Между тем, «частная жизнь» Сталина была, напротив, продолжением его общественной жизни и государственной деятельности, поэтому найти в ней что-нибудь «этакое» никому не удалось – кроме сочинителей фальшивок. Она, эта сторона его жизни, своей красотой, своей «величавостью» вполне сравнима с его великими общественными деяниями. Все в ней было просто и благородно, все было человечно, он жил одной жизнью с народом не только на общественной трибуне, в рабочем кабинете, но и дома, в кругу близких людей.

…Образ, как известно, начинается с внешности. В молодости он был, по словам американского писателя Джона Стейнбека, «очень красивым парнем с дикими горячими глазами». Сохранившееся в вологодском архиве полицейское донесение от 21 июля 1911 года описывает его внешность во время здешней ссылки: «Роста среднего, около 33—35 л., брюнет, небольшая бланже-бородка, продолговатое, со следами натуральной оспы лицо или веснушки, волосы на голове короткие, черные, правильного телосложения, походка ровная, одет в черную в полоску пару, черная мягкая шляпа. Тип грузина» (Известия. – 1996. – 17 октября). С. М. Буденный описывает Сталина, каким он запомнил его при первой встрече, в 1918-м, когда тому было под сорок: «…Смуглый, сухощавый, среднего роста человек. Одет он был в кожаную куртку, на голове – кожаная фуражка, утопающая в черных волосах. Черные усы, прямой нос, черные, чуть-чуть прищуренные глаза» [26, с. 82].

Более поздние наблюдения противоречивы. Г. Хильгер, бывший перед войной советником германского посольства в Москве и участвовавший в процедуре подписания советско-германского договора о ненападении, утверждает: «Внешность Сталина не была внушительной: он был невысокого роста, лицо покрыто оспинками, подвижность левой руки ограничена якобы вследствие ранения, полученного в ранней юности» [117, с. 268].

А вот сталинский дипломат, в дальнейшем крупный советский государственный деятель А. А. Громыко увидел и запомнил нечто иное: «Мне случалось, и не раз, уже после смерти Сталина слышать и читать, что, дескать, у него виднелись следы оспы. Этого я не помню, хотя много раз с близкого расстояния смотрел на него. Что же, коли эти следы имелись, то, вероятно, настолько незначительные, что я, глядевший на это лицо, ничего подобного не замечал» [46, с. 242].

Многие же находили его лицо и вовсе – красивым. М. Джилас, югославский политический деятель, не раз встречавшийся со Сталиным, хотя впоследствии и перешел на позиции его идейных противников, тем не менее, честно описал то, что когда-то видел: «…Лицо его, по-крестьянски простоватое, «народное», можно было назвать привлекательным, даже красивым. Чувствовалась живость ума, глаза с желтинкой лучисто поблескивали» [52, с. 157].

Значит, все-таки и роста был не то чтоб «невысокого», а именно среднего (уточним, что, по сведениям Бакинского жандармского управления, рост Иосифа Джугашвили составлял 174 см; в старшем возрасте, согласно медицинской карте – 172 см), и оспинки на лице, по крайней мере, в глаза не бросались. Да и лицо это было привлекательным и даже красивым. Кто как смотрит – это естественно…

Но, пожалуй, бесспорно, что он принадлежал к той категории людей, которые с возрастом приобретают все более импозантную и внушительную внешность. Об этом можно судить по послевоенным фотопортретам, известны и личные впечатления тех, кто не однажды видел его уже в почтенном возрасте. Так, югославский генерал П. С. Попивода, вспоминая встречи со Сталиным в последние годы его жизни, говорил: «Сам вид этого человека вызывал уважение к державе» [202, с. 119].

Публицист Юрий Белов, впервые увидевший Сталина в Мавзолее в январе 1956 года, пишет: «На всю жизнь запомнил его лицо – чеканное, величаво-спокойное» (Советская Россия. – 2003. – 4 марта). Дочь Светлана, видевшая отца в предсмертном состоянии, когда его лицо «потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми», отмечает, что после смерти оно «стало красивым и спокойным»; потом, стоя в Колонном зале, она, по ее словам, часами «смотрела в красивое лицо, спокойное и даже печальное» [8, с. 8, 9].

«Второй натурой» человека являются, как известно, привычки и стереотипы поведения. Ему были совершенно чужды такие, не столь уж редкие, людские пороки, как чревоугодие и пьянство. А. А. Громыко вспоминает: «Я никогда не наблюдал, чтобы Сталин за столом усердствовал ложкой и вилкой. Можно даже сказать, что ел он как-то вяло. Крепкие напитки Сталин не употреблял, мне этого видеть не доводилось. Пил сухое виноградное вино…» [46, с. 246].

К одежде и всевозможным бытовым удобствам относился с полным равнодушием, барственной роскоши и пустых развлечений – не терпел. Если Троцкий восседал в театре непременно в царской ложе, любил охоту, был ценителем дорогих вин и изысканных блюд, Бухарин тоже любил поохотиться и коллекционировал бабочек, обеденный стол Луначарского украшал царский сервиз, то Сталин, уже будучи наркомом, не имел даже собственной квартиры, и только по настоянию Ленина ему была выделена очень скромная квартирка в Кремле. Да и тогда застать его чаще всего можно было не там, а в рабочем кабинете.

Серго Кавтарадзе, помня еще те годы, когда Иосифа, одержимого большевика-бессребреника, постоянно разыскивала полиция, рассказывал: «Когда мы познакомились с ним, на нем был ободранный пиджак уличного разносчика и разбитые сапоги. Многодневная щетина на лице и глаза фанатика. Но смешон он никогда не был. Мы работали в одной организации. Я знавал много революционеров, но подобного ему – одержимого делом, неприхотливого, безразличного ко всему, что касалось лично его – еды, одежды, развлечений, – не встречал. Коба и развлечения – в самом этом словосочетании содержался какой-то нонсенс. Я встречался с ним и после революции, и он, занимая уже высокие посты, оставался таким же неприхотливым, замкнутым, натянутым, как тетива» (Наш современник. —1999. – № 12. – С. 207).

В зрелом возрасте предпочитал носить строгий костюм полувоенного покроя, а со времен войны – маршальский мундир, что, впрочем, не означало какой-либо перемены в его отношении к своей одежде и никак не сказалось на его манерах. М. Джилас, впервые побывавший на приеме у Сталина весной 1944 года, отмечает: «Он был одет в маршальскую форму и мягкие сапоги, без орденов, кроме Золотой Звезды Героя Социалистического Труда на левой стороне груди. В его поведении не было ничего искусственного, никакой позы. Это был не величественный Сталин с фотографий или из документальных фильмов – с замедленной продуманной походкой и жестами. Он ни на минуту не оставался спокойным – занимался трубкой с белой точкой английской фирмы Данхилл, очерчивал синим карандашом основное слово темы разговора и потом его постепенно перечеркивал косыми линиями, когда дискуссия об этом приближалась к концу, поворачивал туда-сюда голову, вертелся на месте» [52, с. 49].

У многих видевших его возникало устойчивое представление о некой эпической простоте всего сталинского облика. Бывший руководитель социалистической Германии Эрих Хонеккер незадолго до смерти вспоминал о том, что на него произвело неизгладимое впечатление участие в праздновании 70-летия вождя: Сталин был велик и в то же время прост (Советская Россия. – 1991. – 25 января.). Об этом же писал и хорошо знавший его маршал Г. К. Жуков: «Невысокого роста и непримечательный с виду, И. В. Сталин во время беседы производил сильное впечатление. Лишенный позерства, он подкупал собеседника простотой общения» [57, с. 308].

Но это была, конечно, особая простота, присущая значительной личности, уверенной в себе и не нуждающейся для самоутверждения в изысканных манерах и броских аксессуарах. Он был во всех жизненных ситуациях самим собой, ему не надо было актерствовать, его поведение адекватно выражало его собственную суть и поэтому не могло не вызывать у окружающих впечатления полной естественности и простоты. М. Джилас неожиданным образом связывает этот факт с особым стилем его мышления: «Нечто подобное происходило и с проблемами, которые при нем обсуждались: сложнейшие вопросы Сталин сводил на уровень простых, обыденных…» [52, с. 155].

Говорил он несколько приглушенным голосом, неторопливо и спокойно, как с глазу на глаз, так и по телефону, что отмечают очень многие. Слушал всегда внимательно, напряженно, в постоянной готовности отреагировать на сказанное. Старался уловить смысл произнесенной фразы не только по ее содержанию, но и по выражению лица говорящего. В критические моменты диалога имел обыкновение смотреть прямо в глаза собеседнику пронизывающим взглядом. На совещаниях иногда прерывал докладчика вопросами с целью уточнения деталей или проверки обоснованности высказываемых предложений. Во время общих разговоров неспешно прохаживался по комнате.

А. А. Громыко много раз участвовал в совещаниях, беседах, переговорах, проводившихся Сталиным, и оставил бесценные свидетельства о своих наблюдениях за его поведением в различных ситуациях:

«Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд еще острее. Но этот взгляд таил в себе тысячу загадок. <…>

Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упреком по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы его взгляда пронизывали.

Когда Сталин говорил сидя, он мог слегка менять положение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, иногда мог легким движением руки подчеркнуть мысль, которую хотел выделить, хотя в целом на жесты был очень скуп. В редких случаях повышал голос. Он вообще говорил тихо, ровно, как бы приглушенно. Впрочем, там, где он беседовал или выступал, всегда стояла абсолютная тишина, сколько бы людей ни присутствовало. Это помогало ему быть самим собой» [46, с. 242—243].

Во время товарищеских бесед он легко устанавливал контакты с собеседниками, казался совсем простым и домашним. По словам М. Джиласа, «обладал живым и почти беспокойным темпераментом. Он спрашивал – себя и других и полемизировал – сам с собою и с остальными» [52, с. 55]. Беседы в «неформальной» обстановке, как правило – на даче, касались самых различных тем – от анекдотов и юмористических экспромтов до философских дискуссий. Но почти все очевидцы подчеркивают, что в центре разговоров всегда находились деловые вопросы.

Эллиот Рузвельт, сын американского президента, рассказывает, что в Тегеране Сталин предложил его отцу поселиться в советском посольстве. Ф. Рузвельт вначале отклонил это предложение, не желая быть на положении чьего-то гостя, но потом взяли верх соображения безопасности. «Разумеется, русские приложили все усилия, чтобы сделать отцу приятным его пребывание в посольстве: Сталин сам поселился в одном из домов поменьше, предоставив отцу главное здание» [128, с. 176—177].

После первого знакомства со Сталиным Ф. Рузвельт беседует с сыном, который интересуется:

– Что же он за человек?

– Как тебе сказать… У него густой низкий голос, он говорит не спеша, кажется очень уверенным в себе, нетороплив – в общем, производит сильное впечатление.

– Он тебе понравился?

Отец решительно кивнул головой [Там же, с. 179].

Эллиот с волнением ждал условленного визита Сталина и Молотова к отцу: «Они прибыли точно в назначенное время в сопровождении худощавого Павлова. Меня представили. <…> К моему большому удовольствию он (Сталин – В. Т.) весьма приветливо поздоровался со мной и так весело взглянул на меня, что и мне захотелось улыбнуться.

Когда Сталин заговорил, предложив предварительно мне и отцу по русской папиросе с двухдюймовым картонным мундштуком, которая содержит на две-три затяжки крепкого темного табаку, я понял и другое: несмотря на его спокойный низкий голос, размеренную речь и невысокий рост, в нем сосредоточена огромная энергия; он, по-видимому, обладает колоссальным запасом уверенности и выдержки. Слушая спокойную речь Сталина, наблюдая его быструю, ослепительную улыбку, я ощущал решимость, которая заключена в самом его имени: сталь» [Там же, с. 182].

На официальной церемонии, состоявшейся после встречи, У. Черчилль вручил Сталину от имени короля и английского народа большой меч, изготовленный английскими мастерами, – дань уважения героям и героиням легендарного Сталинграда. Сталин, позади которого был выстроен почетный караул, «взял меч у Черчилля, подержал его одно мгновение, затем поднес к губам и поцеловал его рукоятку» [Там же, с. 184].

На встрече присутствовала дочь английского премьер-министра Сара Черчилль-Оливер в форме женского вспомогательного корпуса военно-воздушных сил. «Ее представили маршалу, который вежливо встал и склонился над ее рукой» [Там же, с. 185].

Своим впечатлением от беседы со Сталиным, только что состоявшейся, Рузвельт-отец охотно делится с сыном:

– Этот человек умеет действовать. У него цель всегда перед глазами. – Отец говорил медленно и задумчиво. – Работать с ним – одно удовольствие. Никаких околичностей. Он излагает вопрос, который хочет обсудить и никогда не отклоняется [Там же, с. 186].

Картина, нарисованная Э. Рузвельтом, дополняется многими свидетельствами. Маршал Г. К. Жуков говорил о том, как взволновала его первая встреча со Сталиным, состоявшаяся в мае 1940 года. Он вспоминал: «Внешность И. В. Сталина, его негромкий голос, конкретность и глубина суждений, осведомленность в военных вопросах, внимание, с которым он слушал доклад, произвели на меня большое впечатление» [57, с. 175]. В свою очередь, М. Джилас так описывает восторг, охвативший его после первой встречи с ним: «Северное сияние в это время года достигает Москвы, и все было фиолетовым, трепещущим, мир казался нереальным, более красивым, чем тот, в котором мы жили до сих пор. Примерно так было и в моей душе» [52, с. 53]. Напомним, что в то время, когда он написал это, его отношение к идеологии и политике Сталина было резко критическим, если не сказать – враждебным.

С безграничным уважением относился он к своим старшим товарищам, в особенности – к Ленину, которого всю жизнь почитал и возвеличивал как своего учителя. Нередко подчеркивал в узком кругу: «Мы все ученики великого Ленина». Во время его похорон произнес знаменитую клятву вождю. Был горячим сторонником сохранения его тела в Мавзолее. В начале войны, в связи с опасностью налетов фашистской авиации на Москву, позаботился о его эвакуации. Поздним вечером 3 июля 1941 года поезд особого назначения покинул Москву и отправился в далекую Тюмень, – рассказывает историк А. С. Абрамов. Это было государственной тайной, известной немногим. Были приняты меры, исключавшие столкновения и другие аварии, а спецвагон был оборудован так, что нарушения режима температуры, влажности, освещения, а также вибрация, тряска, толчки тоже были исключены. Ночью, накануне эвакуации, Сталин пришел проститься, молча постоял у саркофага и тихо проговорил: «Под знаменем Ленина мы победили в гражданской войне. Под знаменем Ленина мы победим и этого коварного врага» (Советская Россия. – 2001. – 16 октября).

Неизбывной теплотой лучилось отношение Сталина к детям. Был к ним внимателен, ласков, заботлив, – об этом с благодарностью вспоминала О. Д. Ульянова, племянница Ленина. Об этом в подробностях рассказал в своих мемуарах Н. С. Власик, начальник личной охраны вождя. По свидетельству Светланы, дочери Сталина, «он не переносил детского плача и крика» [8, с. 92]. Кое-что уже в наши дни уточняет Н. А. Андреева, дочь его соратника А. А. Андреева: «К нам, ребятне, Сталин был добр, любил нас, но отличался строгостью» (Правда. – 2007. – 20—23 апреля).

Сталинская забота всегда находила выражение в реальном действии. Так, по его инициативе с 1935 г. в Колонном зале Дома союзов проводились детские новогодние утренники. Даже в суровую военную пору, накануне нового, 1942 года из Кремля пришло распоряжение за его подписью: «Детям обеспечить Новый год!» Были приглашены отличники учебы и дети погибших фронтовиков. Елку в связи с опасностью воздушных налетов установили в подвале Дома союзов, и там было все, как в мирное время… (Трибуна. – 2004. – 30 декабря).

При всем том было бы недопустимым упрощением ограничиться этой характеристикой его личности. Нет, он умел не только любить и очаровывать, но и жестко требовать, ненавидеть, презирать. Впрочем, сфера, в которой он был предельно требователен и строг, была довольно четко очерченной, – это политическая борьба и деловые отношения, особенно в экстремальных ситуациях военного времени. Здесь он нередко бывал категоричным и суровым. Но таким же был по отношению к себе, поэтому и воспринималась его требовательность к другим с полным пониманием. Он неустанно работал сам и не любил тех, кто много говорил, но был неспособен организовать дело. Негодовал иногда на свое окружение («не скажешь – не сделают»), требовал инициативы.

Ненавидел фальшь и обман. Безошибочно угадывал их, видя человека как бы насквозь. Угадывал даже по внешнему виду, по тому, как человек держался во время доклада или беседы. Презирал людей угодливых, готовых согласиться с любым предложением вышестоящего начальника. Оборотную сторону угодничества видел в зазнайстве и чванливости по отношению к подчиненным. Не терпел славословия в свой адрес со стороны соратников и сотрудников. Адмирал Н. Г. Кузнецов рассказывал, как А. Я. Вышинский, не входивший в ближайшее сталинское окружение и не знавший об этой нетерпимости Сталина к восхвалениям, стал в его присутствии говорить что-то в этом роде, и как все замерли в ожидании отповеди, но Сталин, понимая, что перед ним «человек со стороны», промолчал.

Когда узнал, что Г. К. Жуков без возражений выслушивает откровенный подхалимаж, прямо сказал ему об этом и удалил его от себя, – для него такой стиль поведения был неприемлем. Тем более что Жуков был уличен и в своекорыстии, а к такому пороку Сталин был беспощаден. Справедливо полагал, что тот, кто заботится о своих интересах больше, чем об интересах государства, не должен занимать какой-либо ответственный пост. Государственные и партийные работники чувствовали себя при нем, как и положено, – на службе, а не в собственной вотчине.

Личной безопасностью нередко пренебрегал, особенно до злодейского убийства С. М. Кирова… Могли ли этим воспользоваться? Несомненно: еще в 1927 г., во время октябрьской вылазки троцкистов один из них сумел прорваться к Сталину на трибуне Мавзолея и ударить его. Но Сталин и потом свободно ходил по улицам Москвы, общался с людьми. Его приемный сын Артем Сергеев говорил, что, отдыхая на юге, он ездил почти всегда без охраны и по пути мог посадить в машину незнакомых людей. Об этом подробно писал и А. Т. Рыбин, многие годы служивший в его личной и правительственной охране [131, гл. 9].

Академик Б. М. Ребрик рассказывал, что ему довелось отдыхать на грузинском курорте «Боржоми-Ликани», где расположен дворец, построенный великим князем Михаилом. Однажды во дворце останавливался на отдых Сталин, и обстановка там сохраняется с тех времен. Ученый оказался в числе тех, кого пригласили осмотреть дворец. «Поразила простота и скромность мебели и интерьера… Обычные несколько комнат, отделанных под дуб, двуспальная деревянная кровать, диван, письменный стол, кресло возле него, простые стулья. Никаких излишеств! Встретил я там и человека, который в то время жил в этих местах. Спросил: «Ну как Сталин?» – «Изредка гулял по окрестностям. Если попадались люди, здоровался с ними и даже заговаривал». – «А Вы?» – «Мне не пришлось». – «И он ходил один, без всякой охраны?» – «А зачем ему охрана? – удивился собеседник. – Он был, как все мы» (Патриот. – 2001. – № 8).

Его переводчик В. М. Бережков в ответ на домыслы, будто всех посетителей кабинета Сталина обыскивали, пишет, что в тревожные месяцы осени 1941-го ему, как и всем другим кремлевским работникам, был выдан пистолет, потому что опасались заброшенных в столицу немецких агентов. У него был маленький «вальтер», который легко было спрятать в кармане: «По приходе в Кремль на работу следовало спрятать пистолет в сейфе. Но никто не проверял, сделал ли я это и не взял ли оружие, отправляясь к Сталину» [22, с. 235—236].

Русскому человеку присуще трепетное уважение к человеческому труду и ко всему, что им создано. Эта черта народной культуры была глубоко впитана Сталиным: он не терпел купеческой расточительности, был очень бережлив к любому созданию рук человеческих, что проявлялось и в отношении к личным вещам. Мемуаристы пишут, что до конца дней была у него в употреблении на даче шуба, приобретенная, возможно, еще до революции. Там же были у него валенки, которые он сам и подшил, когда проносились.

К собственным денежным средствам был равнодушен, но охотно помогал старым друзьям, детям, другим родственникам. Публицист Владимир Бушин сообщает о таких фактах: «В личном архиве Сталина сохранились краткие письма, свидетельствующие о том, что он нередко оказывал весьма существенную помощь из своих личных денег друзьям молодости. Так, послал 6 тысяч рублей В. Г. Соломину в Туруханск, в Грузию послал М. Дзерадзе и Г. Глурджидзе по 30 тысяч, П. Капанадзе – 40 тысяч и т. д.» (Советская Россия. – 1993. – 16 января).

Если же дело касалось крупных сумм, принадлежащих по закону ему лично, то наиболее достойным их приложением считал помощь талантам. Из специального фонда, созданного за счет гонораров от издания его сочинений, выплачивались знаменитые Сталинские премии за крупные достижения в науке и технике, литературе и искусстве. Нередко делал поистине «царские» подарки талантливым людям, особенно до учреждения премий. Так, А. М. Горькому в честь избрания его председателем Правления Союза советских писателей подарил роскошный шестиместный американский «линкольн» – самый дорогой в мире автомобиль, каких по всей стране почти ни у кого не было.

С особенным удовольствием награждал премиями и подарками энтузиастов труда и героев. По словам легендарного летчика И. Е. Федорова, он как никто другой ценивший воздушных асов, щедро одаривал их – золотыми часами, наградами, именным оружием. Самому Федорову подарил автомобиль, а потом и самолет. М. А. Егоров, вместе с М. В. Кантария водрузивший 30 апреля 1945 года Знамя Победы над поверженным рейхстагом, рассказывал, что Сталин лично вручил им с Кантарией деньги – своего рода премию, и хватило ему этих денег, чтобы построить небольшой дом для матери, которая ютилась в землянке: родная деревня была сожжена гитлеровцами…

О скромности его и поныне ходят легенды. Одна из них такова: он с гордостью носил золотую медаль «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда, – это звание он получил первым, сразу после его учреждения, накануне своего 60-летия, 20 декабря 1939 года. А вот присвоенное ему после войны звание Героя Советского Союза считал не вполне заслуженным и медаль «Золотая Звезда» не надевал никогда. На его портретах того времени иногда встречаются две звезды, но это подрисовка.

…Семейная жизнь его была далеко не безоблачной, скорее даже драматичной, и это, по-видимому, наложило определенный отпечаток на его характер. Его общие жизненные принципы едва ли не целиком переносились на семейные отношения и нередко осложняли их. По многим свидетельствам, семейное счастье, хотя и не обошло его, все-таки не составило устойчивый фон его жизни. Большую ее часть он прожил неженатым, но поддерживал, насколько это было возможно при его занятости, регулярные отношения с детьми и другими родственниками.

Женат он был дважды. Первый раз – на Екатерине Сванидзе, сестре своего друга. Она родилась и воспитывалась в дворянской семье, близкой к революционным кругам, но ее родители не хотели, чтобы их изнеженная дочь связала свою судьбу с преследуемым полицией Иосифом. Между тем, Екатерина согласилась обвенчаться с ним тайно, что и произошло в тифлисской церкви святого Давида в ночь с 15 на 16 июля 1906 года. Она была очень красива, на мужа смотрела влюбленно и преданно своими большими глазами. По словам товарища его юности Иосифа Иремашвили, жена «глядела на него как на полубога». Он тоже любил ее, но счастье их было недолгим, – Екатерина умерла в ноябре 1907 года, всего лишь через полтора года после свадьбы, то ли от тифа, то ли от воспаления легких. Он тяжело переживал ее смерть. На похоронах, положа руку на сердце, говорил своему другу: «Здесь внутри все так опустошено, так непередаваемо пусто!» [42, с. 23]. Повторная женитьба состоится нескоро…

Были ли у него, кроме жен, какие-то другие близкие ему женщины? Ведь после первой жены он довольно долго, будучи еще совсем молодым и очень привлекательным мужчиной, оставался холостяком. Да и после второй жены он прожил более двадцати лет. Вопреки расхожим представлениям о нем, как о «стальном» человеке, ему, по некоторым свидетельствам, были присущи «обычные» человеческие влечения. И, по-видимому, женщины у него были. Правда, о его «любовных увлечениях» есть только легенды, какие-либо достоверные сведения об этом отсутствуют.

Среди легенд о его молодости есть одна, имеющая отношение к его второй женитьбе. Однажды (это было в 1903-м, еще до первого брака) он прогуливался с друзьями по морской набережной в Баку. Вдруг раздаются отчаянные крики: с пирса упала в воду маленькая девочка. Все растерялись, и только Иосиф, совсем не умеющий плавать, бросается в воду и спасает девочку. Ее звали Надя Аллилуева. Она была дочерью его соратника по революционной борьбе С. Я. Аллилуева. Наде было тогда два года. Он вновь познакомится с ней в июле 1917-го, когда остановится у ее отца на квартире. К той поре ей было 16 лет, и между ними сразу же возникло сильное чувство, хотя был он старше нее более чем на 20 лет. Через два года, в 1919-м, Надя становится его женой.

Она любила его горячо и ревниво до конца дней. По свидетельству их дочери Светланы, «он был для нее целой жизнью» [8, с. 27], она «любила его со всей силой цельной натуры» [Там же, с. 103]. И это несмотря на его чрезвычайную занятость, не позволявшую уделять молодой жене столько внимания, сколько она хотела бы. По словам А. Ф. Сергеева (приемного сына Сталина), он тоже глубоко и сильно любил ее. Несомненно, что для него были значимы присущие ей типично русские черты характера, о которых пишет Светлана: «Мама была, конечно, – несмотря на смешение кровей – настоящей русской по своему воспитанию и характеру, по своей натуре» [Там же, с. 114]. Этот душевный настрой был явно выражен и в ее отношении к нему, что создавало благоприятный духовный фон для их взаимной любви.

Но факт остается фактом: Надежда Аллилуева застрелилась 9 ноября 1932 года в кремлевской квартире. Мотивы ее самоубийства неизвестны, и вокруг них строятся различные предположения. По мнению некоторых мемуаристов, она совершила этот поступок в порыве ревности, вызванной тем, что на банкете по случаю годовщины Октября ее муж оказывал знаки внимания другой женщине. Еще одна версия такова: она застрелилась, будучи не в силах вынести сильнейшие головные боли, которые с годами мучили ее все больше. Ее отправляли на лечение в Германию, но ничто не помогало.

Дочь Светлана усматривает более глубокие мотивы ее поступка. Она пишет, что при всей ее любви к мужу, она очень тяготилась своим положением «первой дамы королевства» и все время стремилась к самостоятельности. Однажды, после какой-то семейной ссоры, даже уехала с детьми в Ленинград, к родителям, намереваясь создать себе самостоятельную жизнь, но… вернулась, едва только он позвал ее. По-видимому, у нее постепенно усиливалось ощущение невозможности жить ни с ним, ни без него. Ее ничто не радовало, даже дети. Она все больше переживала свое положение как безысходность. Будучи не в силах совладать с «проблемной ситуацией», она разрешила ее своим импульсивным поступком, непосредственным поводом к которому могло послужить что угодно – и ревность, и ссора, и просто недостаток внимания с его стороны. Заключая свои размышления о самоубийстве матери, Светлана пишет:

«Это сдерживание себя, эта страшная внутренняя самодисциплина и напряжение, это недовольство и раздражение, загоняемое внутрь, сжимавшееся внутри все сильнее и сильнее как пружина, должны были, в конце концов, неминуемо кончиться взрывом; пружина должна была распрямиться со страшной силой…

Так и произошло. А повод был не так уж и значителен сам по себе и ни на кого не произвел особого впечатления, вроде «и повода-то не было». Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете…» [Там же, с. 103].

Поводы же создавали и ее отношения с деятелями оппозиции. А. Т. Рыбин пишет, что она была близка к зиновьевскому кругу, у нее бывали также А. С. Енукидзе, Н. И. Бухарин. Все это не могло не вызывать у Сталина раздражение и сказывалось на его отношении к ней. Когда застрелился видный троцкист А. А. Иоффе, она единственная из жен членов Политбюро присутствовала на похоронах, где выступавшие клеймили Сталина и называли его предателем. Этот ее поступок расстроил и рассердил мужа, он недоумевал: как возможно, чтобы его жена водила дружбу с его политическими противниками. А она, похоже, не вполне понимала, что он был не только ее мужем, но и главным препятствием для честолюбивых замыслов этих политиканов.

Впрочем, в силу отсутствия каких-либо прямых указаний на причины, самоубийство Аллилуевой остается загадкой для биографов Сталина.

Нетрудно предположить, что смерть второй жены – через четверть века после первой – стала еще большей трагедией для него. «Первые дни он был потрясен, – вспоминает дочь. – Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. <…> Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии» [Там же, с. 107]. В. М. Молотов говорил: «Я никогда не видел его плачущим. А тут, у гроба Аллилуевой, вижу, как у него слезы покатились…» [202, с. 251]. По ряду свидетельств, тяжело переживая смерть жены, он в то же время осуждал ее поступок. М. А. Сванидзе, его родственница по линии первой жены, записывает в своем дневнике 9 мая 1935 года: «…Иосиф сказал: «Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок (имеется в виду попытка самоубийства его старшего сына Якова – В. Т.), могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня». Саши-ко (Сванидзе, сестра первой жены Сталина – В. Т.) вставила реплику – как она могла оставить двух детей – «Что дети, они ее забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!» – сказал Иосиф. И мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей» [54, с. 20].

От первой жены у Сталина остался сын Яков, ставший офицером Красной Армии и погибший в немецком плену. После Сталинграда немцы предлагали обменять его на плененного там фельдмаршала Ф. Паулюса, но Сталин ответил отказом. Это было, конечно, сверхчеловеческое решение, но мог ли он поступить иначе? Вождь народа должен был стать выше своих отцовских переживаний. В плену тогда находились миллионы наших солдат, и он, гласит легенда, в ответ на уговоры («Он же твой сын!»), сказал: «Они все там мои дети…»

От второй жены у него остались сын Василий и дочь Светлана, уже известная нам по ее воспоминаниям. Сын стал военным летчиком, в начале войны ушел на фронт в звании капитана, совершил 27 боевых вылетов, лично сбил два фашистских самолета и еще три – в группе. После загадочного исчезновения во время воздушного боя сына Н. С. Хрущева самостоятельные боевые вылеты Василия были категорически запрещены. Он звонил отцу, требовал разрешить, – тот ответил: «Мне одного пленного уже достаточно!»

В 1942-м В. И. Сталин в звании полковника командует авиационными соединениями. По воспоминаниям сослуживцев, будучи командиром авиаполка, почти ежедневно сам выводил полк на боевые задания. Маршал авиации С. И. Руденко отметил в своих мемуарах, что воевал он успешно, был награжден боевыми орденами – Красного Знамени (дважды), Александра Невского и Суворова, польским крестом Грюнвальда [127, с. 343]. Закончил войну в Берлине командиром истребительной авиационной дивизии. Два года служил в Германии. В 1947 г. ему присваивается звание генерал-лейтенанта авиации, с 1948-го он – командующий авиацией Московского военного округа. Под его энергичным руководством здесь осваивались новые реактивные истребители, фронтовые бомбардировщики, штурмовики и радиолокационные системы, строились новые аэродромы.

В мае 1952 года Сталин подписал приказ о снятии его с этого поста за нарушение запрета командования округом на пролет самолетов 1 мая над Красной площадью. Этот факт красноречивее многих других говорит об особой щепетильности Сталина, когда дело касалось членов его семьи. Но своего «непутевого» сына он, несмотря ни на что, любил. Когда тот после ранения лечился в Центральной кремлевской больнице, он выкраивал время, чтобы навестить его – обычно ночью, по завершении дел (Комсомольская правда. – 1994. – 15 октября).

Нежно любил дочь, особенно в детстве. М. А. Сванидзе свидетельствует: «Трогательны были поцелуи при встрече со Светланой – до чего он с нею нежен и любезен…» [54, с. 10]. Был в отношении к ней одновременно и шутлив, и серьезен. Вот одно из многих его писем, отправленных ей из отпуска:

«Моей хозяйке – Сетанке – привет!

Все твои письма получил. Спасибо! Не отвечал потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, – терплю. Целую мою хозяюшку».

Потом с такой же нежностью относился к ее детям – своим внукам. Интересен один из ее рассказов: «…Мой сын, наполовину еврей, сын моего первого мужа (с которым мой отец даже так и не пожелал познакомиться) – вызывал его нежную любовь. Я помню, как я страшилась первой встречи отца с моим Оськой. Мальчику было около 3-х лет, он был прехорошенький ребенок – не то грек, не то грузин, с большими семитскими глазами в длинных ресницах. Мне казалось неизбежным, что ребенок должен вызвать у деда неприятное чувство – но я ничего не понимала в логике сердца. Отец растаял, увидев мальчика. <…> При его лаконичности, слова: «Сынок у тебя – хорош! Глаза хорошие у него», – равнялись длинной хвалебной оде в устах другого человека. Я поняла, что плохо понимала жизнь, полную неожиданностей. Отец видел Оську еще раза два – последний раз за четыре месяца до смерти, когда малышу было семь лет, и он уже ходил в школу. «Какие вдумчивые глаза! – сказал отец. – Умный мальчик!» – и опять я была счастлива…» [8, с. 64—65].

Воспитывал детей так, чтобы они жили самостоятельно. Дочь пишет, что «никто так упорно, как он, не старался прививать своим детям мысль о необходимости жить на свои средства», и все-таки, когда она вышла уже второй раз замуж и «была сравнительно обеспечена», отец при встречах спрашивал, нужны ли ей деньги, и всегда получал отрицательный ответ, тем не менее, давал обычно две-три тысячи. «А это – отдай Яшиной дочке», – говорил он, протягивая еще пакет. Правда, недовольный тем, что Светлана пользуется государственной машиной, он однажды сказал ей: «Вот тебе деньги – купи себе машину и езди сама, а твои шоферские права покажешь мне» [Там же, с. 193—195].

Поэт Станислав Куняев, учившийся при жизни Сталина на филологическом факультете Московского университета, вспоминает: «…Частенько на чугунных узорчатых лестницах и переходах филфака на Моховой я встречал рыжеватую, хрупкую женщину, некрасивую, но какую-то ладную, с быстрой походкой и внимательным, сосредоточенным взглядом. Голоса ее я не помню, скорее всего потому, что Светлана Сталина была молчаливой и всегда одинокой. Она приходила на факультет, вела какие-то занятия со студентами, никогда я не видел ее окруженной друзьями или преподавателями, смеющейся и оживленной. Но что хочу засвидетельствовать: даже при жизни отца никогда она не приезжала на Моховую ни на каких машинах, не было рядом с ней никакой охраны, и любой из нас мог подыматься по чугунным лестницам рядом с нею, сидеть за одним столом в библиотеке, стоять в очереди к буфету…» [72, с. 67].

В отношениях с другими родственниками тоже строго следил, чтобы от этого родства не пострадали государственные интересы. Всякие поползновения к тому, чтобы воспользоваться этим родством для решения личных или семейных проблем за государственный счет, решительно пресекал.

Вскоре после смерти отца В. И. Сталин был лишен воинского звания генерал-лейтенанта, заточен в тюрьму, позднее сослан в Казань, где и умер в 1962 г. Дочь по окончании филологического факультета работала преподавателем в московских вузах. Выехала из страны в 1967 г. После кратковременного возвращения на родину, где она почувствовала отчужденное отношение собственных детей, жила за границей, умерла в 2011 г.

Есть внуки, правнуки и праправнуки. Одного из последних зовут Иосиф Виссарионович Джугашвили.

ИНТЕЛЛЕКТ

Общепризнанные основы интеллекта – память и сопутствующая ей эрудиция. Память у Сталина была развита необыкновенно.

Д. Ф. Устинов, в годы войны нарком вооружения, вспоминал десятилетия спустя: «Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных Сил, вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им участках» [197, с. 92]. Это удивительное качество его интеллекта отмечал и маршал И. Х. Баграмян:

«Во время обсуждения предложений командующих Верховный был немногословен. Он больше слушал, изредка задавая короткие, точно сформулированные вопросы. У него была идеальная память на цифры, фамилии, названия населенных пунктов, меткие выражения. Сталин был предельно собран, на его лице отражалась сосредоточенная строгость, взгляд чуть прищуренных глаз был всегда пристальным и несколько холодноватым» [12, с. 300].

Наблюдательный М. Джилас связывал с этим некоторые впечатляющие особенности сталинского ума: «Он обладал выдающейся памятью: безошибочно ориентировался в характерах литературных персонажей и реальных лиц, начисто позабыв порой их имена, помнил массу обстоятельств, не ошибался, комментируя сильные и слабые стороны отдельных государств и государственных деятелей. Часто цеплялся за мелочи, которые позже почти всегда оказывались важными. В окружающем мире и в его, Сталина, сознании как бы не существовало ничего, что не могло бы стать важным…» [52, с. 155].

Но память – это не дар божий. Она развивается в ходе напряженного интеллектуального труда. Г. К. Жуков пишет, что работал Сталин по 12—15 часов в сутки. Он буквально впитывал в себя информацию, глубоко и всесторонне ее осмысливая. В воспоминаниях маршала отмечается: «Читал много и был широко осведомленным человеком в самых разнообразных областях знаний. Поразительная работоспособность, умение быстро схватывать суть дела позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество самого различного материала, которое было под силу только незаурядному человеку» [57, с. 308—309].

В результате такого каждодневного накопления, структурирования и систематизации разнообразной информации, Сталин, не имея ни собственно университетского, ни вообще какого-либо высшего образования, был, несомненно, одним из самых разносторонне образованных людей своего времени. Его эрудиция простиралась, кажется, на все известные сферы науки и практики, но прежде всего – на историю. Он отлично понимал: чтобы вести народ в будущее, надо осмыслить его прошлое. История для него – священная книга народа. Он совершенно свободно ориентировался и во всемирной, и в отечественной истории. Даже о фактах древнерусской истории мог судить на уровне профессионального историка.

Композитор Тихон Хренников рассказывал о своих встречах с ним на заседаниях Комитета по Сталинским премиям. По его словам, Сталин в первый же раз произвел на него огромное впечатление прекрасным знанием всего, что там рассматривалось и обсуждалось: «Я помню обсуждение книги по истории, которую предложил на соискание премии академик Греков. Он тогда возглавлял советскую историческую школу. Сталин спрашивает: «Товарищ Греков, а вы читали эту книгу?». Греков краснеет, покрывается потом: «Нет, товарищ Сталин, я, к сожалению, не читал». Сталин: «А я, товарищ Греков, к сожалению, прочитал эту книгу». И он начал подробно, конкретно и очень убедительно анализировать ее, приводя по памяти цитаты из книги, перечисляя искажения исторических фактов, допущенные в ней. Седовласый академик стоял весь мокрый от стыда…» (Советская Россия. – 2003. – 10 июня).

Проникновению его ума в глубины народного духа способствовало также и освоение художественной литературы. Он был хорошо знаком с литературной классикой, читал в журналах и все новинки. По свидетельству знаменитого авиаконструктора С. В. Ильюшина, жившего некоторое время у него на даче, прочитывал до 500 страниц за ночь. Это позволяло ему отчетливо «чувствовать пульс» современного ему литературного процесса. Он вел беседы о литературе с крупнейшими европейскими и советскими писателями. По оценке М. Джиласа, «свободно ориентировался в вопросах истории, классической литературы и, конечно, в текущих событиях» [52, с. 156]. Американский дипломат А. Гарриман писал: «Мне показалось, что Сталин проявил гораздо большую глубину в обсуждении Индии, чем Рузвельт. Мне было интересно, что Сталин осознавал сложности индийского общества. Беседуя с ним, меня снова и снова поражал объем его знаний относительно культур других стран. Для меня это было особенно удивительным, учитывая, что он очень мало путешествовал» (Советская Россия. —2013. – 30 ноября).

Все эти слагаемые интеллекта – прекрасная память, разносторонняя образованность и эрудиция, помноженные на уникальный опыт революционной деятельности, а в дальнейшем – партийного, государственного, военного руководства, – сделали его человеком широчайшего кругозора и своеобразной, оригинальной, культуры мышления, что находило повседневное проявление в диалогах и беседах, которые ему приходилось вести с самыми различными людьми. Собеседников очаровывали и глубина его мысли, и простота ее выражения, и изощренный юмор. Именно такое впечатление вынес из беседы с ним немецкий писатель Лион Фейхтвангер:

«Сталин говорит неприкрашенно и умеет даже сложные мысли выражать просто. Порой он говорит слишком просто, как человек, который привык так формулировать свои мысли, чтобы они стали понятны от Москвы до Владивостока. Возможно, он не обладает остроумием, но ему, несомненно, свойственен юмор; иногда его юмор становится опасным. Он посмеивается время от времени глуховатым, лукавым смешком. Он чувствует себя весьма свободно во многих областях и цитирует по памяти, не подготовившись, имена, даты, факты – всегда точно». По словам писателя, в ходе разговора на различные темы Сталин обнаружил качества мысли, совершенно не характерные для партийного руководителя: «Он предстал передо мной как индивидуальность. Не всегда соглашаясь со мной, он все время оставался глубоким, умным, вдумчивым» [199, с. 55].

Нечто подобное запомнилось и А. А. Громыко: «Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль» [46, с. 242].

Биение его мысли обладало такой силой, что его ощущали все, кто оказывался в энергетическом поле его личности. Деловая беседа с ним была серьезным интеллектуальным испытанием для любого человека. Это хорошо знал, в том числе – на личном опыте, Г. К. Жуков: «Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушенных и значительных людей внутренне собраться и быть начеку» [57, с. 308]. М. Джилас отмечал особую «цепкость» сталинского ума, его способность мгновенно «схватывать» все направления и оттенки мысли своих собеседников: «Сталин обладал необычайно чутким и настойчивым умом. Помню, что в его присутствии невозможно было сделать какого-либо замечания или намека без того, чтобы он тотчас этого не заметил» [52, с. 151].

Надежные индикаторы ума – литературные и ораторские способности. Те и другие оттачивались Сталиным в острейшей идеологической борьбе. Наивно думать, что он, не располагая мощным интеллектом, мог бы одержать верх над такими деятелями, как Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, или, не обладая ораторским талантом, стал бы народным вождем. «Исполинская», по определению У. Черчилля, сила сталинского интеллекта проявлялась зримо и ярко как раз в его публичных речах.

Ораторский талант Сталина был глубоко своеобразен. Тексты его речей и докладов были плодом сугубо индивидуального творчества. О том, как он их готовил, можно судить по следующему эпизоду, о котором рассказывал на собрании сотрудников своего института академик Е. С. Варга. По просьбе Сталина он подготовил для его доклада на XVII съезде партии материал о состоянии мировой экономики. Сталин, ознакомившись с ним, позвонил академику, поблагодарил и сказал, что он воспользовался этим материалом для доклада. «Каково же было мое удивление, – вспоминал Е. С. Варга, – когда, прочитав доклад, я увидел, что Сталин использовал только некоторые мои цифры и факты, а все остальное написал сам» (Советская Россия. – 1995. – 26 декабря).

Его сочинениям был присущ оригинальный, неповторимый литературный стиль – лаконичный, отчетливый и аналитически строгий. Ему всегда удавалось выразить самое главное и простыми словами. Г. К. Жуков отмечал, что писал он, как правило, сам от руки; русский язык знал отлично и любил употреблять образные литературные сравнения, примеры, метафоры. По словам М. Джиласа, «его русский словарь был богат, а речь, в которую он вставлял русские пословицы и изречения, живописна и пластична» [52, с. 50]. На I съезде советских писателей Исаак Бабель, сам бывший тончайшим стилистом, говорил под аплодисменты аудитории: «…Я хочу сказать о человеке, который со словом профессионально не соприкасается: посмотрите, как Сталин кует свою речь, как кованы его немногочисленные слова, какой полны мускулатуры. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо» (Наш современник. – 2000. – № 10. – С. 187).

Ясность и точность выражения мысли, логичность и «прозрачность» композиции, необычайная «емкость» фразы – характернейшие особенности публичных выступлений Сталина. Один из участников конференции петроградских большевиков (апрель 1917 года) говорил, что каждая произнесенная Сталиным фраза была острой и разящей, и все сказанное им отличалось ясностью и точностью формулировок [117, с. 208]. 16 сентября на собрании Петроградского актива большевиков Ленин поставил вопрос о восстании. Мнения разошлись. Среди сомневавшихся были Володарский, Шляпников, против – Зиновьев и Каменев. По свидетельству очевидца, Сталин убежденно и аргументированно поддержал Ленина: «Отчетливо чеканил Сталин, несколькими словами уничтожив жалкую аргументацию скептически настроенных товарищей» [9, с. 126]. Более обобщенно выражает свои впечатления А. А. Громыко: «Речам Сталина была присуща своеобразная манера. Он брал точностью в формулировании мыслей и, главное, нестандартностью мышления» [46, с. 243].

Нередко и с большим мастерством пользовался специфическими речевыми средствами. Автор немецкого учебника риторики Х. Леммерман ссылается на него в качестве примера употребления такой синтаксической фигуры, как синекдоха. Гитлер, пишет он, в начале войны заявил, что будет вести с русскими войну на уничтожение. Рассказывая об этом публике, Сталин в ответ мог бы заявить, предположим: «Нет, это мы уничтожим немцев». Но такие слова и выражения не были характерны для сталинского лексикона. Вместо этого он в докладе 6 ноября 1941 г. говорит: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат» [73, с. 134].

Не пренебрегал он и ораторскими приемами, рассчитанными на эмоциональное восприятие слушателей. Рассказывает художник Борис Ефимов, которому довелось услышать Сталина на торжественном собрании в Большом театре по случаю очередной Октябрьской годовщины 6 ноября 1942 года. Вначале Сталин обстоятельно проанализировал международное и внутренне положение страны. Он «говорил в обычной для него манере – спокойно и неторопливо, своим маловыразительным глуховатым голосом, без малейших ораторских эффектов и патетических восклицаний» [56, с. 275]. Но вот он перешел к характеристике военной ситуации, отметив при этом, что инициатива на фронте перешла в руки немцев, которые в результате летнего наступления вышли к Сталинграду, на Кубань и на Кавказ.

«Тут он, – продолжает наш мемуарист, – и заговорил о втором фронте. Голос его при этом стал резче и, я сказал бы, злее. Эти пять слов – «отсутствие второго фронта в Европе» – он, продолжая рассматривать военное положение, за несколько минут повторил раз десять, произнося их особенно подчеркнуто и отчетливо, будто методически вбивая один гвоздь за другим. Неторопливо и всесторонне раскрывая эту проблему, он, в частности, привел точные цифры о количестве германских дивизий, воевавших против России в первую мировую войну, и о гораздо большем их количестве сейчас.

Сделав небольшую паузу, он отпил воды из стакана, несколько секунд помолчал и продолжал: «Часто спрашивают: А будет ли вообще второй фронт в Европе? – Сталин снова сделал паузу и снова неторопливо отпил воды. Зал, и до того слушавший докладчика в напряженной тишине, буквально затаил дыхание.

– Да, будет. Рано или поздно, но будет. И он будет не только потому, что он нужен нам, но и прежде всего потому, что он не менее нужен нашим союзникам, чем нам» [Там же, с. 276].

Подобные психологические эффекты помогали аудитории оценить важность его мысли. А вот чисто внешнего блеска в его речах действительно не было. Голос его, как уже говорилось, был негромок, ему мешал сильный кавказский акцент. Да, кажется, абсолютно все было против его ораторского успеха: ни сколько-нибудь энергичной жестикуляции, ни эмоциональных восклицаний, ни наигранной патетики. Между тем, его речи производили неизгладимое впечатление на слушателей. М. Джилас остроумно заметил: «Сталин говорил тихо, но слышал его весь мир» (Правда. – 2004. – 25 ноября).

Разгадка состоит в том, что словам его была присуща необыкновенная внутренняя энергия, создаваемая глубиной и динамизмом мысли. В. И. Вернадский в дневниковой записи от 14 ноября 1941 года отмечает: «Только вчера днем дошел до нас текст речи Сталина, произведшей огромное впечатление. Раньше слушали по радио из пятого в десятое. Речь, несомненно, очень умного человека». Великий ученый остро чувствует властную интеллектуальную энергетику сталинских речей. 28 ноября того же года он записывает: «…Мне вспомнились высказывания И. П. Павлова – помню, несколько раз он возвращался к этой теме. Он определенно считал, что самые редкие и самые сложные структуры мозга – государственных людей Божьей милостью, если так можно выразиться – прирожденных политиков. <…> Особенно ясно для меня становится это, когда в радио слышится его <Сталина> речь: зычный и неприятный кавказский акцент. И при таких предпосылках такая власть над людьми и такое впечатление на людей» [33].

Заметим, что мнение В. И. Вернадского резко контрастирует с распространенными ныне суждениями, будто простота сталинской речи вела к упрощению им сложных проблем и вытекала из непонимания их глубинной сути. Такие суждения основаны на недоразумении. В действительности рассказать просто о сложном – особый дар, присущий редким мыслителям. Простота изложения свидетельствует о ясном понимании сути, а сам процесс упрощения даже способствует углублению понимания. А. Б. Мигдал, видный ученый-физик и популяризатор науки, в книге «Поиски истины» утверждает: «Глубокая мысль выигрывает от упрощения». Несомненно и то, что стремление Сталина к простоте выражения не только не мешало, но и способствовало пониманию им глубины проблем.

Впрочем, дело не только в этом: не менее важно, что простота изложения им руководящих политических идей делала их понятными широким массам народа. В результате действие его интеллекта охватывало миллионы людей, слушавших его речи, читавших его произведения. Его краткие, броские и емкие лозунги поднимали людей на великие трудовые и ратные подвиги. Разве что-нибудь может быть выше этого критерия эффективности речи? Его слово было поистине золотым. Константин Симонов писал: «Он мало говорил, много делал, много встречался по делам с людьми, редко давал интервью, редко выступал и достиг того, что каждое его слово взвешивалось и ценилось не только у нас, но и во всем мире» [134, с. 74]. В дневнике Корнея Чуковского запись от 26 ноября 1936 г.: «Приехал в Ленинград. Вчера слушал в Москве по радио речь Сталина. Это речь на века» [205, с. 175]. Нужны ли еще какие-то свидетельства невероятной силы его речей!?

И все-таки наиболее ярко и ощутимо энергия его мысли проявлялась в практических его делах – в решении экономических, военных, внешнеполитических и других проблем. Жизнь ставила перед ним все новые задачи, нередко сложнейшие, но он вновь и вновь овладевал нужными знаниями и каждый раз достойно справлялся с новым делом. Часто его решения были прозрениями, озарениями, не объяснимыми с точки зрения логики. Его разносторонняя одаренность, проницательность мысли и глубина интуиции вызывают изумление. По словам, приписываемым У. Черчиллю, строгая логичность мышления и глубокая мудрость суждений позволяли ему «находить в трудные минуты пути выхода из самого безнадежного положения» (Советская Россия. – 1988. – 13 марта).

Он обладал необыкновенной способностью предвидеть развертывание сложнейших исторических событий и заранее оценивать отдаленные последствия своих политических решений. Он как бы пронизывал грядущее своим гипнотическим взглядом. Трудно назвать другого исторического деятеля, которому это «проникающее излучение» интеллекта было бы присуще в такой же мере, как Сталину. Это редчайший пример в мировой истории.

Он находил взвешенное и точное решение там, где случайные люди оказываются беспомощными и капитулируют перед опасностью. По-видимому, не было ни одной сколько-нибудь крупной политической проблемы, решение которой не было бы им продумано. По словам Ш. де Голля, чехословацкий президент Э. Бенеш после переговоров в Москве характеризовал Сталина как «человека, сдержанного в речах, но твердого в намерениях, имеющего в отношении каждой из европейских проблем свою собственную мысль, скрытую, но вполне определенную» [49, с. 226].

Черчилль в своих мемуарах о второй мировой войне приводит очень характерный в этом отношении пример. Когда они впервые встретились в августе 1942 года, он изложил «русскому диктатору» секретный план операции «Торч» в Северной Африке. Сталин так быстро схватил суть ранее не знакомой для него проблемы, что это привело Черчилля в истинное восхищение: «Очень немногие из живущих людей могли бы в несколько минут понять соображения, над которыми мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев. Он все это оценил молниеносно» [200, с. 514].

Уверенно владея необходимой информацией по всем обсуждавшимся вопросам, он был способен буквально на ходу анализировать их и предлагать свои решения. Генерал А. Брук, начальник английского генерального штаба, который имел большой опыт работы с Черчиллем, был поражен тем, как советский руководитель, несмотря на то, что его не сопровождали эксперты, вел дела: «Ни в одном из своих высказываний Сталин не допустил стратегической ошибки, всегда быстро и безошибочно схватывая особенности ситуации» (Наш современник. – 1999. – № 12. – С. 189).

Эти достаточно красноречивые свидетельства дополняет еще один отзыв крупного западного политического деятеля, характеризующий личностные качества Сталина. Премьер-министр Великобритании А. Иден, встречавшийся с ним в годы войны, в бытность министром иностранных дел, вспоминал:

«Сталин изначально произвел на меня впечатление своим дарованием, и мое мнение не изменилось. Его личность говорила сама за себя, и ее оценка не требовала преувеличений. Ему были присущи хорошие естественные манеры, видимо, грузинского происхождения. Я знаю, что он был безжалостен, но уважаю его ум и даже отношусь к нему с симпатией, истоки которой так и не смог до конца себе объяснить. Вероятно, это было следствием прагматизма Сталина. Быстро забывалось, что ты разговариваешь с партийным деятелем… Я всегда встречал в нем собеседника интересного, мрачноватого и строгого, чему часто обязывали обсуждаемые вопросы. Я не знал человека, который бы так владел собой на совещаниях. Сталин был прекрасно осведомлен по всем его касающимся вопросам, предусмотрителен и оперативен… За всем этим, без сомнения, стояла сила» (Там же, с. 187).

Допускал ли он ошибки – в теории и на практике? Говорят, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Какие-то неизбежные ошибки, надо полагать, делал и он, но, по-видимому, они не имеют отношения к основным направлениям его деятельности, где все было тщательно им продумано. Во всяком случае, мой опыт изучения его наследия не выявил ни единой ошибки «системного» характера, и у меня нет оснований не доверять заявлению А. А. Зиновьева, который на основании своих научных оценок пришел к выводу, что все сталинские решения были оптимальны.

Таким образом, факты и оценки, которыми мы располагаем, позволяют думать, что сталинский интеллект представлял собой некий редкостный и – в какой-то мере – таинственный, до конца не разгаданный и по сей день, психологический феномен. Это было замечательное соединение логики, глубины мышления и интуиции с превосходной памятью и энциклопедичностью знаний, сочетание способности к мгновенной «расшифровке» смысла той или иной проблемы с умением ясно и точно сформулировать свое отношение к ней. Образуемое тем самым сложное системное качество психических процессов порождало особую потенциальную энергию сталинского интеллекта, придавало ему необыкновенную силу и проницательность, делало его активным, мобильным, действенным.

Это был своего рода гигантский айсберг, который на поверхности событий выступал в виде его сочинений, речей, призывов, лозунгов и политических решений, двигавших мировую историю.

ХАРАКТЕР

Принятие таких решений и проведение их в жизнь предполагает не только их продуманность и осмысленность. Здесь, помимо знаний и ума, нужен характер: воля, мужество, решительность, внутренняя собранность, настойчивость, и – в то же время – выдержка, осторожность, взвешенность. Без этих черт характера Сталин, при всей энциклопедичности его знаний и необыкновенных качествах интеллекта, не мог бы состояться как великий государственный деятель.

Приведем в связи с этим один пример из нашей истории. Николай II, не обладая выдающимся умом, все-таки был, по мнению знавших его, человеком неглупым, способным осмысливать события. Но с его характером невозможно было эффективно править империей: он оказался не в состоянии справиться с негативными процессами, подрывавшими жизнеспособность государства. Он проиграл две войны подряд и развалил империю, отрекшись в конце концов от престола. С. Ю. Витте заметил, оценивая его в своих мемуарах: «Царь, не имеющий царского характера, не может дать счастия стране» (Правда. – 2017. – 3—6 марта).

Сталин был в этом отношении полной противоположностью. Поистине легендарной в контексте его деятельности как в мирные, так и в военные годы, предстает сталинская воля. Она была мотором, двигавшим народ на великие созидательные свершения, и это уже тогда чувствовали и понимали многие. Максим Горький, открывая I Всесоюзный съезд советских писателей, говорил, что в стране «неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина». Позднее, уже после войны, поэт Алексей Сурков напишет: «На богатырские дела нас воля Сталина вела».

Твердость его характера с очевидностью проявлялась как выдержка и хладнокровие в самых трудных ситуациях. Кажется, всего лишь раз в жизни, да и то на считанные минуты он был «выбит из седла». Было это 22 июня 1941-го. Как вспоминает Г. К. Жуков, в пять часов утра в кремлевском кабинете Сталина собрались члены Политбюро и военные руководители, уже знавшие о нападении. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руке набитую табаком трубку. После того как В. М. Молотов, которому было поручено связаться с германским посольством, сообщил, что правительство Германии объявило нам войну, «И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза» [57, с. 240].

Но это состояние не помешало ему тут же начать напряженную работу. В течение одиннадцати часов подряд он провел 29 встреч и совещаний с государственными, военными и хозяйственными руководителями, принимая политические решения первостепенной важности. На другой день, 23 июня, он начал работу в 3 часа 20 минут, на сей раз – 21 встреча, в последующие дни – до 30 совещаний в день. За первую неделю войны 174 встречи. И каждый раз – решения, распоряжения, директивы… Это только в рабочем кабинете, где все встречи фиксировались в специальном журнале, но они могли быть, кроме того, на даче или в кремлевской квартире, – о них мы знаем лишь по свидетельствам мемуаристов.

И так всю долгую войну. А ведь было ему уже за шестьдесят, и нетрудно представить себе, что государственное руководство в экстремальных условиях потребовало от него буквально сверхчеловеческого напряжения всех физических и душевных сил. Многие видели тогда его посеревшее от бессонных ночей лицо, покрасневшие от электрического света глаза, быстро поседевшие волосы…

Генерал П. А. Белов был вызван в Кремль в ноябре 1941-го. Г. К. Жуков представил его Сталину, стоявшему посреди ярко освещенного кабинета с большим письменным столом. Годы спустя П. А. Белов вспоминал: «Я не видел его с 1933 года. С тех пор он сильно изменился: передо мной стоял человек невысокого роста с усталым, осунувшимся лицом. За восемь лет он постарел, казалось, лет на двадцать» [16, с. 43]. В свою очередь, маршал Г. К. Жуков описывает одну встречу с ним уже в конце войны: были видны тяжелейшее утомление, усталость, перенапряжение всех сил. С. И. Кавтарадзе, товарищ его революционной молодости, виделся с ним в последний предвоенный год и потом тоже отмечал, что очень заметно он постарел именно за годы войны, предельно утомленным выглядел во время Потсдамской конференции.

Выдержать такое напряжение сил мог только человек, очень крепкий духом. В самые трудные дни он не только сам оставался спокойным и уверенным, но и вдохновлял буквально всех. А. С. Яковлев, знаменитый авиаконструктор, бывший тогда заместителем наркома авиапромышленности, позднее вспоминал: «В первые месяцы войны мы находились под впечатлением неудач, наши войска отступали, всем было очень тяжело. Сталин никогда не показывал вида, что и ему тяжело. Я никогда не замечал у него растерянности, наоборот, казалось, что настроение у него бодрое, отношение к людям терпимое. Он понимал, видимо, что в такие моменты людей нужно поддержать, подбодрить» [210, с. 489].

Характер человека с очевидностью проявляется в общении. Сталин был, особенно в молодости, открыт для непосредственного общения, неизменно весел: любил шутку, остроту, каламбур, мог рассказать и «непечатный» анекдот. И обладал завидной способностью очаровывать собеседника. Г. Хильгер пишет: «Он умел расположить к себе партнера любезностью, производящей естественное впечатление, и усыпить его бдительность доброжелательностью, умело выставленной напоказ» [117, с. 268].

По-видимому, невозможно объяснить природу всемирного сталинского авторитета без учета и таких черт его личности, как таинственный «магнетизм» и некая «магнетическая загадочность». Умудренный жизнью Ш. де Голль заметил: «Авторитет того же происхождения, что и любовь, которую невозможно объяснить иначе как действием неизъяснимого очарования» [103, с. 173]. При этом де Голль полагал, что авторитета нет и без некоторой тайны, ибо то, что слишком хорошо известно, мало почитается. Что ж, и это свойство личности было не чуждо Сталину. А. А. Громыко, мы помним, улавливал в его взгляде тысячу загадок. М. Джилас говорил о нем как «поистине загадочной личности» [52, с. 12].

Обычно люди, приглашенные к Сталину, сильно волновались перед встречей, особенно перед первой. Но он своей манерой общения быстро снимал напряжение. И. Х. Баграмян, будучи начальником штаба Юго-Западного направления, после доклада присутствовал на ужине у Сталина. «… В этот вечер И. В. Сталин пригласил на ужин Б. М. Шапошникова, А. М. Василевского, С. К. Тимошенко, Н. С. Хрущева и меня. На ужине была также группа генералов из управления Южного фронта. Во время ужина Сталин очень искусно создавал непринужденную, товарищескую обстановку. Его вниманием не был обойден ни один из сидящих за столом. Каждому он сумел сказать что-либо существенное и приятное либо в форме краткого тоста, либо остроумной реплики» [13, с. 188].

По словам Н. К. Байбакова, много лет работавшего в правительстве Сталина, он «никогда не допускал, чтобы его собеседник стушевался перед ним, терялся от страха или от почтения. Он умел сразу и незаметно устанавливать с людьми доверительный, деловой контакт. Да, многие из выступавших у него на совещании волновались, это и понятно. Но он каким-то особым человеческим даром умел чувствовать собеседника, его волнение и либо мягко вставленным в беседу вопросом, либо одним жестом снять напряжение, успокоить, ободрить. Или дружески пошутить» (Правда. —2013. – 1—6 ноября).

Близко сходясь с людьми, он, тем не менее, никогда не допускал фамильярности. Рассказывают, что Алексей Толстой (как известно, писатель с графским титулом), будучи во время застолья навеселе, обратился к нему: «Иосиф, передай мне вон тот штоф!». Сталин усмехнулся: «Шутить изволите, Ваше сиятельство!»

Его способность, на первый взгляд, сугубо «житейская», расположить к себе кого угодно благотворно сказывалась на его дипломатической деятельности. В. М. Бережков, не раз участвовавший в его беседах с иностранными гостями, в обаянии личности Сталина видел серьезный фактор его дипломатических успехов: «Способность Сталина играть роль любезного хозяина, его умение очаровывать собеседника вызывали готовность искать с ним общий язык» [22, с. 345]. Несомненно, за всем этим стояла яркая личность, что хорошо видели его собеседники. Это производило на них магическое впечатление и способствовало успеху переговоров. В первые недели войны, когда многим казалось, что СССР не выдержит натиска, высокопоставленные иностранные посетители были настроены весьма пессимистически. Но после бесед со Сталиным они уезжали из Москвы в полной уверенности, что советский народ будет сражаться и победит.

«В кабинет, где всегда царила тишина, – рассказывает В. М. Бережков, – едва доносился перезвон кремлевских курантов. Сам «хозяин» излучал благожелательность, неторопливость. Казалось, ничего драматического не происходит за стенами этой комнаты, ничто его не тревожит. У него масса времени, он готов вести беседу хоть всю ночь. И это подкупало. Его собеседники не подозревали, что уже принимаются меры к эвакуации Москвы, минируются мосты и правительственные здания, что создан подпольный обком столицы, а его будущим работникам выданы паспорта на вымышленные имена, что казавшийся им таким беззаботным «хозяин» кремлевского кабинета прикидывает различные варианты на случай спешного выезда правительства в надежное место. После войны он в минуту откровения сам признался, что положение было отчаянным. Но сейчас он умело это скрывает за любезной улыбкой и показной невозмутимостью. Говоря о нуждах Красной Армии и промышленности, Сталин называет не только зенитные, противотанковые орудия и алюминий для производства самолетов, но и оборудование для предприятий, целые заводы» [Там же, с. 237—238].

Посланцы союзных держав недоумевают: доставка и установка оборудования, налаживание производства потребуют многие месяцы, если не годы, а западные военные эксперты утверждают, что советское сопротивление рухнет в ближайшие четыре—пять недель. О каком же строительстве новых заводов может идти речь? Даже оружие посылать русским рискованно – как бы оно не попало в руки немцев. Но если Сталин просит заводы, значит, он что-то знает, о чем не ведают ни эксперты, ни политики в западных странах. Его олимпийское спокойствие сильнее всех доводов: Гопкинс, Бивербрук, Гарриман заверяют Рузвельта и Черчилля, что Советский Союз выстоит и что есть смысл приступить к организации военных поставок стойкому советскому союзнику.

Наконец, еще одно суждение – человека, по своему служению чуждого лести, верховного иерарха Русской Православной Церкви того времени – Патриарха Алексия. На молебне по случаю 70-летия Сталина он говорит:

«Всякий, кто лично знаком с нашим Вождем, поражается обаянием его личности; он покоряет собеседника своим внимательным отношением ко всякому делу; ласковостью; своей необыкновенной осведомленностью во всяком деле; силой и мудростью слова; быстрым и благоприятным решением каждого представленного ему дела и вопроса» [5, с. 173].

Эти и многие другие свидетельства современников позволяют смело утверждать, что такие слова, как простота, спокойствие, вежливость, внимательность, любезность, доброжелательность, кроме того – обаяние, очарование, – лучше всех других рисуют «психологический профиль» личности Сталина. В сердцах многих – близких людей, соратников и подчиненных, производственников и военных, ученых и деятелей культуры, – всех, кому приходилось с ним встречаться, запечатлелся именно этот образ простого и обаятельного, добросердечного и заботливого человека, внимательного и остроумного собеседника.

Однако за видимым спокойствием и внешней простотой стояла сложнейшая, труднопостижимая архитектоника его внутреннего мира, сплетенная нередко из противоречивых движений души. Д. Кеннан, долгое время работавший в американском посольстве в Москве, пытается проникнуть в эту сложность: «Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно – в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства… Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей – Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом. Для него трудно было быть где-то посередине между тем и другим» (Диалог. – 1996. – № 10. – С. 74).

М. Джилас видел в его личности редкое сочетание глубины ума с эмоциональностью натуры: «При разговоре со Сталиным изначальное впечатление о нем как о мудрой и отважной личности не только не тускнело, но и, наоборот, углублялось. Эффект усиливала его вечная, пугающая настороженность. Клубок ощетинившихся нервов, он никому не прощал в беседе мало-мальски рискованного намека, даже смена выражения глаз любого из присутствующих не ускользала от его внимания» [52, с. 156]. «…Сталин был – насколько я заметил – живой, страстной, порывистой, но и высокоорганизованной и контролирующей себя личностью. Разве, в противном случае, он смог бы управлять таким громадным современным государством и руководить такими страшными и сложными военными действиями?» [Там же, с. 153].

Но, обладая этой крепчайшей внутренней собранностью, он не был неким мыслящим роботом: ему был присущ весь сложный комплекс человеческих эмоций и чувств, ярких и нередко противоречивых. При всей его обычной сдержанности он мог вспылить, мог не сдержать раздражение и гнев. И все-таки типичным для него было стремление подавить в себе вспышку гнева и скрыть своё возмущение. Как говорил адмирал И. С. Исаков, «он умел прятать свои чувства и умел это очень хорошо»: «Для этого у него были давно выработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней… Все это были средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить своих чувств, не выдать их. И это надо было знать для того, чтобы учитывать, что значит в те или иные минуты это его мнимое спокойствие». И. С. Исаков отмечал и еще один, особенно значимый для дела, прием Сталина: «Задержать немного решение, которое он собирался принять в гневе» (Правда. – 2013. – 1—6 ноября).

Маршал Г. К. Жуков, опираясь в оценке характера Сталина на личный опыт общения с ним, отмечает: «Трудно сказать, какая черта характера у него преобладала. Человек разносторонний и талантливый, И. В. Сталин не был ровным. Он обладал сильной волей, характером скрытным и порывистым. Обычно спокойный и рассудительный, временами он впадал в острое раздражение. Тогда ему изменяла объективность, он резко менялся на глазах, еще больше бледнел, взгляд становился тяжелым, жестким. Не много я знал смельчаков, которые могли выдержать сталинский гнев и отпарировать удар» [57, с. 309)].

На этом основании еще с хрущевских времен рассуждения о «диктаторстве» Сталина приправляют баснями о том, что ему нельзя было возражать, тем более – спорить с ним. Вы, читатель, наверняка не раз встречали такие суждения, что, дескать, по характеру Сталин был жестоким, мстительным, беспощадным. Что не терпел никаких возражений, никакого несогласия с ним. Что человек, отважившийся сказать нечто, расходящееся с мнением Сталина, рисковал головой. Поэтому все окружающие Сталина люди старались ему угодить, а если не получалось, – отправлялись в небытие. И т. д., и т. п. Но попросите тех, кто так говорит, назвать факты: к примеру, кто был наказан потому, что сказал Сталину суровую правду, возразил ему и т. д., – эти факты вам не назовут, ибо все утверждения подобного рода – чистейшей воды вымысел, мистификация.

Действительные факты говорят совсем о другом: он мог иногда потерять самообладание, но никакой эмоциональный срыв, случившийся с ним, не решал чью-либо судьбу. В нем, в конечном счете, всегда побеждал разум. А в человеке он превыше всего ценил именно правдивость, искренность и прямоту, смелость и глубину суждений. Если человек сделал ошибку, но готов ее исправить, Сталин не терял доверия к этому человеку, он помогал ему. Будучи сам «человеком с характером», он высоко ценил это качество и в других людях. Впрочем, обратимся к реальным, а не вымышленным фактам.

Генерал И. Р. Апанасенко, командовавший Дальневосточным военным округом, был вместе с Г. А. Борковым, секретарем Хабаровского крайкома ВКП(б), вызван в Москву в октябре 1941-го. Сталин говорит ему, что трудное положение в связи с нехваткой войск заставляет снять их с востока. Называет дивизии, Иосиф Родионович согласно кивает и тут же договаривается с секретарем крайкома о дополнительной мобилизации для формирования новых дивизий. Но вот Сталин говорит, что надо отправить под Москву также противотанковые орудия… Тут вдруг, рассказывал Г. А. Борков, стакан с чаем, стоявший перед Апанасенко, полетел по длинному столу влево, стул из-под него отпрянул назад, – генерал вскочил… «Ты что делаешь!?» – кричал он Сталину. – «А если японец все-таки нападет, я чем буду защищать Дальний Восток? Этими лампасами?» – хлопнул он себя по бедрам, имея в виду, что ему недавно было присвоено очередное генеральское звание. И что же Сталин? А он его увещевает: «Да что вы, товарищ Апанасенко! Да успокойтесь, пожалуйста. Разве можно так волноваться из-за этих пушек? Да оставьте их у себя» [102, с. 67—71].

Вот таких генералов, способных смело отстаивать интересы порученного дела, Сталин и любил больше всех. Когда угроза японского нападения миновала, он вызвал Иосифа Родионовича к себе и назначил заместителем командующего фронтом. Сказал при этом: «Ты не обижайся. У тебя нет еще опыта современной войны. Повоюй немного заместителем командующего, а потом я дам тебе фронт». Только не довелось: заместитель командующего Воронежским фронтом, генерал армии И. Р. Апанасенко геройски погиб в разгар боев с фашистами на Курской дуге (Наш современник. – 2003. – №8).

Другой случай описал артиллерийский конструктор В. Г. Грабин. 4 января 1942 года он был вызван в Кремль, на заседание Государственного Комитета Обороны. Военные, участвовавшие в заседании, говорили о несовершенстве конструкции поставляемых на фронт артиллерийских орудий. Говорилось и о том, что серийное их производство тормозится чехардой, вызванной постоянной модернизацией пушек и переменами в технологии на крупнейшем заводе, где В. Г. Грабин возглавлял конструкторское бюро. Вся работа заводского коллектива подверглась резкой критике, но главный конструктор упорно отстаивал свои позиции. Возникла ситуация крупного конфликта. Сталин заявил, что при такой организации дела Грабин оставит армию без пушек.

Василий Гаврилович глубоко раскрывает весь драматизм ситуации:

«Атмосферу этого заседания может вполне характеризовать лишь один эпизод. В очередной раз, когда я пытался возразить Сталину и защитить правильность выбранной нами позиции, обычная выдержка и хладнокровие изменили ему. Он схватил за спинку стул и грохнул ножками об пол. В его голосе были раздражение и гнев.

– У вас конструкторский зуд, вы все хотите менять и менять! – резко бросил он мне. – Работайте, как работали раньше!

Таким Сталина я никогда не видел – ни прежде, ни позже.

ГКО постановил: нашему заводу изготавливать пушки по-старому.

В тяжелом и совершенно безнадежном настроении покинул я Кремль. Меня страшила не собственная моя судьба, которая могла обернуться трагически. Возвращение к старым чертежам и к старой технологии неизбежно грозило не только резким снижением выпуска пушек, но и временным прекращением их производства вообще. Вот теперь-то страна действительно останется без пушек!

Ночь я провел без сна в бомбоубежище Наркомата вооружения.

Выполнить приказ Сталина – беда. Но как не выполнить приказ самого Сталина?!

Выхода не было.

Рано утром 5 января, совсем еще затемно, ко мне подошел офицер и предложил подняться наверх, к телефону. Я не пошел: если хотят арестовать, пусть арестовывают здесь. Тяжелая апатия охватила меня, мне уже было все равно. А в том, что меня ждет, я почти не сомневался: мой спор со Сталиным носил – если не вникать в его суть – характер вызова, а квалифицировать это как саботаж или вредительство – за этим дело не станет.

Через некоторое время офицер появился снова.

– Вас просят к телефону, – повторил он и добавил: – С вами будет говорить товарищ Сталин.

Действительно, звонил Сталин. Он сказал:

– Вы правы…

Меня как жаром обдало.

– То, что вы сделали, сразу не понять и по достоинству не оценить. Больше того, поймут ли вас в ближайшее время? Ведь то, что вы сделали, это революция в технике. ЦК, ГКО и я высоко ценим ваши достижения, – продолжал Сталин. – Спокойно заканчивайте начатое дело» [44, с. 537—538].

Если в предыдущем случае эмоции перехлестнули через край у Апанасенко, то здесь – у Сталина. Там он, тонкий психолог, понял генерала, не ответил тем же эмоциональным взрывом, а предпочел согласиться с ним. Здесь же, в напряженной обстановке, когда на фронтах складывалась тяжелейшая ситуация, он сам поддался настроению и эмоциям участников заседания. Но, переосмыслив вскоре доводы конструктора, Сталин пошел на беспрецедентный шаг – отмену только что принятого постановления возглавляемого им высшего органа власти в стране – Государственного Комитета Обороны.

Смелость и принципиальность, которую проявлял человек, отстаивая свою точку зрения, Сталин высоко ценил даже в том случае, если был не согласен с его позицией. И. Х. Баграмян пишет, что приказ маршала С. К. Тимошенко об отводе войск Юго-Западного фронта из Киевского укрепрайона на тыловые позиции в сентябре 1941-го противоречил общей стратегии Верховного Главнокомандования, поэтому Сталину пришлось его отменить. При этом маршал, исходя из оперативной обстановки на южном направлении, твердо отстаивал свою правоту, «и Верховный Главнокомандующий посчитал эту принципиальность не только правомерной, но и похвальной» [13, с. 197].

Не менее показателен в этом отношении случай, происшедший перед началом Сталинградской наступательной операции 19 ноября 1942 года. Генерал В. Т. Вольский, командующий танковым корпусом, который должен был действовать на острие главного удара, направил Сталину письмо, в котором писал о том, что наступление не будет иметь успеха, ибо операция недостаточно продумана. Сталин после дополнительных консультаций с Генштабом позвонил в Сталинград, выслушал генерала и сказал, что он неправ, что операция хорошо продумана и подготовлена, но тут же предупредил, что его корпус остается на направлении главного удара. Потом в телефонном разговоре с А. М. Василевским он поинтересовался, как действовал корпус генерала Вольского. Услышав, что действовал он отлично, попросил Александра Михайловича: «Найдите что-нибудь и вручите генералу в качестве подарка от меня». Нашли трофейный пистолет, сделали пластинку с соответствующей надписью и вручили В. Т. Вольскому от имени Сталина. Как рассказывал А. М. Василевский, из глаз боевого генерала брызнули слезы. Разве это не говорит о том, как высоко ценил Сталин самостоятельное и смело высказанное, пусть даже ошибочное, суждение?

И так было не только в военных и политических делах. Тихон Хренников воспроизводит эпизод с обсуждением в Комитете по Сталинским премиям книги Константина Седых «Даурия». Против нее и на секции, и на пленуме был один человек – председатель литературной секции Александр Фадеев. Он говорил, что в книге неверно показана роль партии, искажены некоторые события и т. д.

На Политбюро он изложил свою точку зрения, отметив, что секция, которую он возглавляет, с ним не согласна. Сталин говорит: «Товарищ Фадеев, ведь это же не публицистика, это же художественное произведение. Я считаю, что там великолепно показана роль партии. И ведь в художественном произведении, в романе не обязательно с абсолютной точностью показывать отдельные исторические эпизоды, мелкие факты, которые запечатлелись в вашем сознании, когда вы там жили. Это прекрасная книга». Фадеев резко возражает: «Товарищ Сталин, я с вами не согласен, я категорически против этой книги». И развивает свои аргументы. Сталин – свои: «Товарищ Фадеев, нельзя же так. Это ведь литературное произведение, которое читается с захватывающим интересом, выразительно воспроизведена одна из блестящих страниц нашей революции на Дальнем Востоке». К согласию они так и не пришли. Но спор завершился не единоличным решением Сталина, а обращением его к членам Политбюро: «Каково ваше мнение?» Они высказались «за», и «Даурия» получила Сталинскую премию, несмотря на возражения председателя литературной секции (Советская Россия. —2003. – 10 июня).

В поведении Фадеева это было не исключением, а скорее правилом. По воспоминаниям К. Симонова, он, точно так же, при обсуждении романа Антонины Коптяевой «Иван Иванович» говорил, вопреки мнению Сталина, что его «не следует отмечать премией, а Сталин настаивал на своем». Фадеев сказал: «А это уж ваша воля», – но своего мнения не изменил (Советская Россия. – 2001. – 11 декабря). Однако именно такого принципиального человека Сталин предпочитал видеть на посту руководителя Союза советских писателей. Это ли не свидетельство того, насколько импонировали Сталину открытость характера и честность человека! Если он смело и твердо отстаивал справедливость и интересы дела, он всегда мог рассчитывать на сталинскую поддержку.

Сам же Т. Н. Хренников вопреки уже одобренному Сталиным мнению председателя Комитета по делам искусств Н. Н. Беспалова, что давать Сталинскую премию музыканту Павлу Нечипоренко как-то несолидно, потому что он балалаечник, в своем выступлении темпераментно отстаивал право балалайки на общественное признание. Сталин, внимательно выслушав композитора, согласился с ним, – доводы профессионала оказались достаточными для перемены ранее высказанной им точки зрения (Советская Россия. – 2003. – 10 июня).

Нечто подобное было и в отношениях с учеными. Сегодня в качестве примера «преследования» ученых сталинским руководством называют арест и смерть в заключении академика Н. И. Вавилова. Однако факты опровергают наличие какого-либо предвзятого отношения Сталина к нему. Так, его брат академик С. И. Вавилов стал президентом АН СССР уже после ареста и смерти Николая Ивановича. Что же касается содержания его исследований, то оно пользовалось благосклонностью соответствующих государственных инстанций и самого Сталина. Академик Д. Н. Прянишников, учитель Н. И. Вавилова, тоже вложивший душу в это научное направление, бурно и активно протестовал против его ареста, более того, он представлял арестованного ученого к Сталинской премии, выдвигал его кандидатуру на выборах в Верховный Совет СССР. До конца своих дней он не переставал восхищаться талантом своего ученика, называл его непризнанным гением. Но это не помешало присуждению самому Д. Н. Прянишникову Сталинской премии через год после этих событий (Советская Россия. – 2003. – 5 июня).

Так что рассказы о его нетерпимости к чужому мнению относятся к области воспаленного воображения – и не более того. Столь же несостоятельны и утверждения о его мстительности. Говорят, что он преследовал своих личных врагов и что именно в этих случаях его месть настигала неотвратимо. Однако при этом подтасовывают факты: его личными врагами представляют тех, кто действовал вопреки интересам народа, – и расписывают, как жестоко он их наказывал. Известно, что генерал-предатель А. А. Власов и его сообщники были пойманы и повешены. Но вот генерал А. И. Деникин, который во время гражданской войны непосредственно противостоял Сталину на фронте, после нападения Гитлера на СССР решительно отказался от сотрудничества с немецкими властями, и Сталин высоко оценил его патриотическую позицию, запретив какие-либо акции наших спецслужб против него.

К. Маннергейм, президент Финляндии, был сподвижником Гитлера, воевал против СССР на его стороне. В связи с приближением краха гитлеровской Германии, он пошел на разрыв со своим союзником, однако боялся мести со стороны Сталина за прошлые грехи. По одной из легенд, Сталин, узнав об этом, сказал: «Передайте Маннергейму, что он, выведя Финляндию из войны, спас жизни тысяч наших солдат, поэтому никаких акций против него не будет». Разве не показательно, что даже с врагом нашего государства, сделавшим потом доброе дело, Сталин не собирается сводить счеты за прошлое?

Итак, факты свидетельствуют, что в этом незаурядном человеке высота интеллекта, интуитивная проницательность, разнообразие способностей диалектично сочетались с силой характера, личным мужеством, великодушием, справедливостью, сердечным отношением к честному человеку и многими другими качествами, присущими личности яркой и необычайно сложной. Именно такая сложность внутреннего мира и придавала его многосторонней деятельности не только строгую системность, но и напряженный динамизм. «Стержнем» этой его внутренней организованности, гибкости и мобильности его ума, силы и уравновешенности его характера была четко выраженная направленность всех его сознательных устремлений на достижение единой, светоносной, как маяк, жизненной цели.

ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННОСТЬ

Гармонично соединяя в себе энергию интеллекта и твердость характера, гениальность наиболее полно выявляет себя в нравственной направленности личности. Гений во все времена – это не только ум и талант, но и благородство. Талант приобретает великую творческую силу, когда он оплодотворяется нацеленностью на достижение всенародного блага и счастья каждого человека. Духовный потенциал личности становится при этом поистине неисчерпаемым.

Мы уже видели, что в публичных речах Сталина всегда была заключена глубина мысли. Но великим оратором его сделала – в неменьшей мере – величайшая духовно-нравственная сила его речей. Они были исполнены правды, в них жила душа народа. Поэтому они были необыкновенно убедительными и мобилизующими. Такая четкая и однозначная направленность мысли и действия всецело определялась его жизненной позицией:

«Благо народа – высший закон». Он всегда был со своим народом. В его духовной энергии он видел источник мощи советской власти, – не случайно ему так нравился древний миф об Антее, черпавшем свои силы в прикосновении к земле.

Именно таков глубинный личностный источник великих деяний Сталина. Все проявления его ума и характера, его отношение к людям, – все подчинялось одной неизменной жизненной доминанте. Ею было служение интересам народа, созидание народной державы. Не было для него на свете ничего, что было бы выше этой жизненной цели. Ради нее он готов был отдать всего себя. Этой цели он подчинял все свои помыслы и душевные порывы. Когда Г. К. Жуков стал отказываться от предложенной им должности заместителя Верховного Главнокомандующего на том основании, что они «не сойдутся характерами», Сталин, объяснив ему смысл своего предложения, заметил: «А что касается наших характеров – давайте подчиним их интересам Родины» [61].

Сам он всегда поступал именно так, подчиняя все свои побуждения и помыслы державным интересам страны, что проявлялось и чувствовалось во всех жизненных ситуациях. Поздней осенью 1944 г. в Москве состоялись его переговоры с лидером освобожденной Франции генералом де Голлем. Из бесед со Сталиным на различные темы проницательный француз вынес безошибочное впечатление, что перед ним «человек, готовый на все ради интересов своей родины» [50, с. 71]. Сталину, в свою очередь, импонировало настойчивое стремление генерала вытащить Францию из той пропасти, в которую ее ввергли бездарные правители, возродить ее суверенитет и величие. В завершение переговоров советский руководитель, учитывая твердость позиции собеседника, отступил от своей трактовки принципиального для нас польского вопроса ради подписания советско-французского договора. Де Голль в связи с этим вспоминал: «Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент: «Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими» [Там же, с. 92].

Знаменитый английский писатель Герберт Уэллс встретился со Сталиным в Кремле 23 июля 1934 года. Хозяин был предупредителен, прост, приветлив. До этого Г. Уэллс, по его собственному признанию, относился к Сталину с некоторым предубеждением, да и во время встречи между ними возник спор по поводу классовой борьбы и ее места в жизни общества. Но Сталин, возражая собеседнику, говорил спокойно, убедительно, и писатель ушел от него очарованный: «Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нем нет ничего темного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснить его огромную власть в России» (Поиск. – 2002. – №34-35 от 30 августа). Не случайно Г. Уэллс до конца своих дней почитал Сталина как яркий пример «сильной личности». Об этом, помимо прочего, свидетельствует такая выразительная деталь: среди портретов, висевших над диваном, на котором он умер, был и фотопортрет Сталина.

Что ж, по-видимому, Г. Уэллс со своим тонким художественным чутьем не мог не заметить эти, отмеченные им, наиболее выдающиеся нравственные качества Сталина – искренность, порядочность, честность. Но, подчеркнем, они и не могли быть иными: Сталин – апостол народной правды – всегда говорил искренним и правдивым языком. Ему не надо было перед кем-либо лукавить, ему нечего было скрывать, ибо он никогда не действовал в чьих-либо интересах, кроме интересов народа. Он жил с ним одной жизнью, и потому его собственная жизнь, как и жизнь народа, попросту не могла не быть нравственной, праведной, честной.

Любопытно, что подобная мысль высказывалась Гитлером, который в застольных разговорах не раз называл Сталина гением: «Сила русского народа состоит не в его численности или организованности, а в его способности порождать личности масштаба Сталина. По своим политическим и военным качествам Сталин намного превосходит и Черчилля и Рузвельта. Это единственный мировой политик, достойный уважения. Наша задача – раздробить русский народ так, чтобы люди масштаба Сталина больше не появлялись» [187, с. 397]. Высказывание немецкого «фюрера» свидетельствует о том, что он, в противоположность нашим либеральным «аналитикам», умел мыслить и строить верные догадки. В самом деле, источником, породившим поистине гигантский масштаб личности Сталина, было не что иное, как крепчайшая духовная связь его с великим народом. Именно отсюда проистекала необыкновенная мудрость его государственного и военного руководства.

Несомненно, что прогресс общества – во имя счастья народа – был высшей целью его жизненных устремлений. Это проявлялось буквально во всем. Был расчетлив и бережлив по отношению к народному достоянию, не терпел неоправданных затрат государственных средств. Стремился все имеющееся в стране употребить ради достижения государственных целей, считая при этом, что государство должно служить интересам народа. Забота о народе, о его здоровье, благосостоянии и счастье, о развитии его духовной культуры всегда была для него первейшей среди множества других забот. И как сказать, – при всем величии его ума и невероятной силе его характера, – может быть, именно эта неотступная забота и была главным, что делало его человеком совершенно особенным, ни с кем не сравнимым.

Так не только я думаю. Феликс Чуев спросил у знакомого нам по предыдущему изложению артиллерийского конструктора В. Г. Грабина: «Как, по вашему мнению, Сталин умный был человек?» И в ответ услышал: «Умный – не то слово. Умных много у нас. Он душевный был человек, он заботился о людях, Сталин» [202, с. 57]. Может быть, заботился только о людях значительных, которых высоко ценил – из ближнего круга? Персонально – конечно о них. Но он, строитель народной державы, не мог ограничиться отдельными, избранными лицами, – его забота естественно распространялась на весь советский народ.

В 1928 г. врачи предложили ему полечить отмороженные еще в ссылке ноги мацестинскими источниками. Для него подготовили ставшее после революции государственной собственностью имение одного из создателей мацестинского курорта Михаила Зензинова. Эти апартаменты и стали первой сталинской дачей в Сочи. Приняв несколько ванн, Сталин с удивлением почувствовал, что болезнь отступает, а силы прибавляются. Он знакомится с книгой Л. Бертенсона «Лечебные воды, грязи и морские купания в России и за границей», и его мысль тут же «срабатывает» в естественном для него направлении. Вернувшись в Москву, он проводит заседание ЦК ВКП(б), на котором поднимает вопрос об охране здоровья народа и предлагает начать строительство всесоюзной здравницы в Сочи на базе мацестинских источников.

Генеральная реконструкция курорта началась в первой пятилетке, а в 1934 г. Сочи объявляется ударной стройкой. Сталин лично присутствовал на съезде архитекторов, где заявил: «Задача эта государственная, безотлагательная, решать ее надо не в столице, а на месте – в Сочи. И пока вы не построите всесоюзную здравницу, вам в Москве делать нечего…» Это было воспринято как приказ, и лучшие зодчие страны – Щусев, Жолтовский, братья Веснины, более молодые таланты – осуществили державный замысел: на 30-километровой прибрежной полосе от Мамайки до Кудепсты воздвигаются санатории-дворцы. Их строительство приравнивалось к возведению важнейших военных и индустриальных объектов. Сталин повторял, что о социализме будут судить не только по экономической и военной мощи страны, а прежде всего – по организации здравоохранения народа. Курортная система СССР стала, по общему признанию, лучшей в мире (Советская Россия. – 2013. – 19 февраля).

При всем том Сталин прекрасно сознавал, что люди очень разные, что при ближайшем рассмотрении далеко не каждый живет интересами дела, интересами государства. Тем более ценными видятся ему примеры беззаветного служения народному делу, готовности поставить эти интересы выше собственного благополучия. Ему импонирует смелость «простого человека», проявленная во имя этого дела. По-видимому, в такой смелости он видел наиболее яркие проявления народного характера, когда человек готов остановить любого, как говорится, «невзирая на лица», если он видит в его действиях угрозу народному достоянию.

1 августа 1939 года была открыта Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Павильоны строили из дерева. Чтобы предотвратить пожары, еще во время строительства был создан отряд военизированной пожарной охраны. «Как-то поздней ночью в дежурство сержанта Николая Безрученко, известного среди товарищей бесстрашием, профессионализмом и принципиальностью, к павильону Грузинской ССР подкатил без сигналов кортеж автомобилей. В свете фонаря Безрученко увидел неспешно вышедшего из машины человека, очень знакомого по газетам и портретам, и поначалу оторопел. Но быстро пришел в себя, и когда прибывшие неожиданные гости направились в павильон, пожарный постовой пошел за группой, по инструкции наблюдая за порядком. Внимательно слушая рассказ дежурного павильона об экспозиции, Иосиф Виссарионович стал по привычке набивать табаком трубку. Он не успел сделать первую затяжку, как сержант Безрученко шагнул вперед и твердо сказал: «Товарищ Сталин, здесь курить нельзя!» Сталин посмотрел на пожарного, молча погасил трубку и положил в карман кителя.

Можно представить, как бурно обсуждалось в коллективе ночное происшествие. Из Кремля срочно запросили характеристики на ночного пожарного. Все ждали последствий. Спустя несколько дней в пожарной части проходило собрание. Прибывший полковник НКВД зачитал благодарность товарища Сталина сержанту Безрученко за бдительность и неукоснительное выполнение служебных обязанностей и объявил о награждении его денежной премией» (Советская Россия. – 2005. – 8 октября).

К людям талантливым, ответственным, отдающим все свои силы на благо народа, был добр, щедр на награды. Прощал многие, как говорится, «человеческие слабости». Прощал Г. К. Орджоникидзе кавказскую горячность и несдержанность. Прощал Г. К. Жукову вспыльчивость, а подчас и грубость. Такие недостатки не могли оттолкнуть его от человека, которого он ценил за талант, за преданность народным интересам. Прощал и досадные промахи, и творческие кризисы. А они бывали и у Михаила Шолохова, и у Александра Фадеева, но не было в литературной среде людей, более близких ему, ибо их талант был подлинно народным по своим глубинным корням и направленности.

Нравственная позиция человека, его служение народу и народному государству были решающими в его отношении к людям. Именно такое служение (а не социальное происхождение, не ошибки, допущенные в прошлом) было для него главным критерием оценки любого человека. Л. А. Говоров, служивший когда-то командиром артиллерийской батареи в армии Колчака, окончил потом две военные академии, стал командующим фронтом (будучи, кстати сказать, беспартийным), стал Маршалом Советского Союза, был награжден пятью орденами Ленина и высшим полководческим орденом «Победа».

Но в поле его зрения оказывались далеко не только подобные яркие таланты. И к «простым людям», к тем, кто самоотверженным трудом творил «советские чудеса», он был расположен всей душой и неизменно внимателен. По-видимому, он испытывал огромную радость от встреч с ними. И они это чувствовали и в своих рассказах об этих встречах всегда отмечали его внимательное и теплое отношение к ним. Вот некоторые из бесхитростных, простых рассказов, в сущности, совсем и не «простых», а замечательных людей из простого народа – настоящих героев труда.

Украинская девушка Мария Демченко, звеньевая полеводческой бригады, на съезде колхозников-ударников пообещала Сталину, что соберет с гектара 500 центнеров сахарной свеклы. Ее поддержали другие члены звена. Она любовно ухаживала за свекловичным полем, боролась с непогодой, придумывала средства повышения урожайности. Так она выполнила обещание и стала инициатором мощного «движения пятисотниц».

Сталин принимал девушек в Кремле, в «Правде» тогда появилась статья Марии, в которой она рассказала об этой встрече. Ее очаровала теплота, с какой он принял их: «Товарищ Сталин стоял среди своих помощников веселый, махал нам рукой (вот так!) и внимательно, очень внимательно и как-то особенно приветно оглядывал колхозников». Она видела, с каким неподдельным интересом он слушал их речи: «Я смотрю на товарища Сталина – как он слушает, и по лицу его вижу, что он не пропускает мимо ушей ни одного слова: то улыбается, то задумывается, то головой вот так: дескать, правильно! После колхозниц стал говорить он сам. Вся его речь, каждое его слово так мне легли в память, что не забыть мне их никогда» [207].

Председатель колхоза, Герой Социалистического Труда Ломако Илья Павлович рассказывал дочери знаменитой Паши Ангелиной, что ее мама была из тех немногих людей (вроде Алексея Стаханова), которые могли «напрямую» позвонить Сталину по кремлевскому телефону, чтобы договориться о встрече, и он их принимал незамедлительно.

В 1950 г., во время Всесоюзного совещания работников сельского хозяйства, украинская делегация хотела посмотреть Кремль, который тогда был закрыт для посещения. Подготовили список и попросили Пашу помочь. Она позвонила коменданту Кремля:

– Я бы хотела встретиться с И. В. Сталиным.

В это время у Ломако глаза полезли на лоб, как он рассказывал.

– Хорошо. Подождите.

Прошло немного времени, комендант пригласил Пашу Ангелину:

– Иосиф Виссарионович вас ждет.

Паша помахала рукой Илье Павловичу и побежала в Кремль… Встреча состоялась, а она получила разрешение для делегации на осмотр Кремля… (Советская Россия. – 1999. – 21 января).

Его любовь к этим людям была не только безмерной, но и всепрощающей. Организатор стахановского движения К. Г. Петров рассказывал о том, как Алексей Стаханов и его товарищи, выйдя из ресторана Белорусского вокзала, ввязались в драку с милиционерами и были арестованы. Освобождать шахтеров из-под ареста приезжал лично нарком Н. И. Ежов. Через несколько дней была декада монгольского искусства, был по этому случаю прием в Кремле, и их, несмотря на инцидент, пригласили: «Я сел рядом с Вахрушевым, а Стаханова повели и посадили к Сталину. Я вижу, что Сталин что-то с ним говорил, потом водку выпил. Все в порядке. Подходит ко мне охранник и говорит: «Вас просит Сталин». Ну, думаю, дурак, наболтал! Ну я пошел, сел. Он говорит: «Как вам Москва?» Я говорю: «Хорошо». – «А где вы были?» Я говорю: «Были в Художественном, в Большом театре».

«А вы, – спрашивает, – на Белорусском вокзале были?» – «Были». – «Что вы сделали?»

Я ему честно рассказал.

«Не надо ходить! У вас есть друзья в Москве?» – «Есть». – «Идите на квартиру. Сядьте, выпейте, погуляйте. Не ходите!..» Я говорю: «На будущее: мы никогда не пойдем…»

Сталин не читал морали по поводу истории на Белорусском вокзале. Вообще-то можно много говорить. Но суть была предельно ясна: «Вы – знамя рабочего класса! Не позорить!» (Советская Россия. – 1998. – 6 ноября).

И это не единственный случай. Летчику И. Е. Федорову звание Героя Советского Союза присваивалось дважды. Первый раз – за подвиги в испанской войне, где он сбил 24 самолета и один взял в плен. По окончании войны он вместе с двумя сотнями вернувшихся из Испании советских добровольцев был приглашен на правительственный банкет в одном из ресторанов Москвы. И там между моряками, летчиками и танкистами зашел спор, у кого наград больше и кто лучше воевал. Иван Евграфович говорит, что победили тогда летчики, но в результате ресторан закрылся на ремонт. А его и еще несколько особо отличившихся в погроме товарищей лишили званий и наград. Могло бы быть и хуже, но Сталин благоволил своим «небесным хулиганам» и прощал им их мелкие провинности вроде кабацких дебошей и дуэлей (Завтра. – 1999. – № 18).

Но дело не только в снисходительности к бытовым «шалостям», к которым склонны подчас люди неординарные. Когда Сталин знал, что человек верой и правдой служит Родине, но совершил тяжкое преступление, руководствуясь при этом соображениями чести, Сталин был готов энергично защищать его. Об одном факте, поистине удивительном, рассказал маршал А. Е. Голованов. Летчик был вызван в Москву для вручения ему Золотой Звезды Героя Советского Союза. Возвращаясь уже ночью, услышал на улице женский крик и поспешил на помощь. Оказалось, что к девушке приставал незнакомый мужчина. Кончилось дело трагически: летчик застрелил незнакомца. Когда об этом стало известно Сталину, он спросил, что в этой ситуации можно, по советским законам, сделать для летчика. Выяснилось, что единственное: кто-то может взять его на поруки до суда. И что же Сталин? А он поступает по-сталински: пишет в Президиум Верховного Совета заявление о том, что берет этого человека (заметим: не знакомого ему лично, но известного как героя) на поруки. Летчика освободили, он вернулся в свою часть, отважно сражался с врагом и геройски погиб в воздушном бою [39, с. 110].

Он мог простить и должностное преступление, если оно было продиктовано не корыстными интересами, а желанием помочь людям в их труде на благо народного государства. Интересен в этом отношении случай с генералом А. В. Горбатовым. Он командовал армией, воевавшей на территории Польши. Офицер, уроженец Донбасса, его земляк, рассказал, что там восстановление разрушенных немцами шахт задерживается из-за недостатка крепежного леса. Горбатов отреагировал: так пусть присылают к нам кого-нибудь за лесом, – вон его здесь сколько. Земляки приехали, Горбатов распорядился организовать заготовку леса, хотя член Военного совета армии генерал Коннов предупредил, что вывозить лес категорически запрещено постановлением правительства. Успели отправить около пятидесяти тысяч кубометров, но об этом как-то узнали в Москве. Приезжала комиссия, решения пришлось ждать долго. Наконец, председатель комиссии позвонил А. В. Горбатову по ВЧ:

– Докладывал Сталину, он выслушал внимательно. Когда доложил, что вас предупреждал генерал Коннов, он спросил, от кого я это узнал? И когда я доложил, что от самого Горбатова, Сталин удивленно переспросил: «От самого Горбатова?» – а потом добавил: «Да, это на него похоже. Горбатова только могила исправит» – и в заключение сказал: «Преступление налицо, но поскольку, как вы говорите, он не преследовал личной выгоды, на деле надо поставить точку» [41, с. 314].

В этих случаях он любил искренность и высоко ценил умение исправлять свои ошибки. Даже выступая на праздновании 50-летнего юбилея Ленина, он называет в числе достоинств вождя как раз его способность признавать ошибки.

Наконец, Сталин легко прощал и крупные политические промахи, если человек раскаивался в них и готов был служить Родине. С. И. Кавтарадзе, сын грузинского дворянина, старый товарищ Сталина по революционной борьбе, в молодости горячо спорил с ним по вопросам политики и даже однажды, исчерпав все доводы, всердцах обрушил на его голову керосиновую лампу. Вместе с Б. Мдивани он стоял в националистической оппозиции сталинскому курсу на единство страны. В 1927 г. подписал «платформу Троцкого» (письмо в ЦК, подписанное 83 старыми большевиками), был исключен из партии и выслан из Тбилиси в Оренбургскую область. Через несколько лет он написал Сталину письмо о том, что больше не занимается политической деятельностью и просит разрешения вернуться в Тбилиси. Ему разрешили. Однако годы спустя, в связи с убийством С. М. Кирова, он был арестован и приговорен к смертной казни.

Но его не расстреляли, а в конце 1939 года он был освобожден. Сталин пригласил его к себе на квартиру, потом сам побывал у него на улице Горького, где, по грузинскому обычаю, разломили хлеб пополам, выпили по-братски; в конце встречи Сталин поинтересовался, какая нужна помощь. Кавтарадзе попросил восстановить его в партии. Вечером следующего дня ему сообщили, что решением ЦК он восстановлен в ВКП(б); началась новая жизнь, он работал в наркомате иностранных дел – заведующим отделом, заместителем наркома, послом. А ведь С. И. Кавтарадзе был далеко не рядовым оппозиционером, – он был из «старой гвардии», ставшей тогда на путь подготовки заговоров. Тем не менее, Сталин поверил в его искренность и решительно вмешался в его судьбу, спас от расстрела, доверил ответственную государственную работу. Таким он был и с другими бывшими противниками, если они отказывались от дальнейшей борьбы против народной власти.

Впрочем, эта склонность к прощению таила в себе опасность ошибок, и Сталин совершал их не раз. Троцкий, сосланный в Алма-Ату, развил там бурную антисоветскую деятельность, но его отпустили за границу, где он продолжал борьбу всеми средствами и руководил оттуда антисоветским подпольем в СССР. Зиновьева и Каменева прощали неоднократно, но они не прекратили своей преступной деятельности и приняли участие в заговоре. Был возвращен из ссылки влиятельнейший троцкист Х. Г. Раковский, но и он продолжал бороться против советской власти. В конечном счете, все они оказались на скамье подсудимых и понесли вполне заслуженное ими наказание, но не лучше ли было обезвредить их заблаговременно?

Иногда утверждают, будто Сталин, стоя безраздельно на почве интересов рабочего класса, был не способен на компромиссы с выразителями непролетарских классовых интересов. Факты опровергают подобное мнение:

если тот или иной человек стоял на позициях буржуазного класса, но его действия объективно способствовали укреплению позиций Советской державы, Сталин не только шел на компромисс, но и нередко испытывал дружеские чувства к таким людям. Об этом красноречиво свидетельствуют его отношения с руководителями антигитлеровской коалиции и их сподвижниками на дипломатической арене.

А. А. Громыко, один из наиболее знаменитых дипломатов сталинской школы, представляет в своих воспоминаниях Джозефа Дэвиса, американского посла в Москве в 1936—1938 гг., активного сторонника линии Ф. Рузвельта на развитие союзнических отношений между США и СССР. «Как-то сразу у Дэвиса установился нормальный деловой контакт со Сталиным, о котором он и впоследствии в беседах с советскими представителями, в том числе со мной, отзывался неизменно уважительно и даже тепло» [46, с. 75]. Дэвис и публично не раз заявлял, что для Сталина интересы народа и государства превыше всего. Основательное знание Советского Союза позволило ему уже через два дня после нападения Германии на СССР предсказать:

«Мир будет удивлен размерами сопротивления, которое окажет Россия» [Там же, с. 80]. В 1945 г. за большой вклад в укрепление дружественных отношений между США и СССР, взаимопонимания и доверия между советским и американским народами Д. Дэвис, единственный из западных дипломатов в истории СССР, был награжден орденом Ленина.

Выходит, и «классово чуждых элементов» Сталин оценивал прежде всего по их отношению к нашей стране и приветствовал их стремление к дружбе с СССР. Это касается и самого президента Ф. Рузвельта. Сталин отмечал такие его личные качества, как талант руководителя, мужество, решительность. «Несомненно, – говорил он, – из всех капитанов современного капиталистического мира Рузвельт – самая сильная фигура» [168, с. 26]. Вместе с тем, Сталину было известно, что в США даже в годы нашей совместной войны с Гитлером не было единства в отношении к СССР. Так, Ф. Рузвельт доверительно говорил нашим летчикам, приехавшим в 1941 г. для организации поставок американских самолетов на советско-германский фронт: «У нас есть противники того, чтобы мы вам помогали и с вами вместе были в этой войне, но мы последуем призыву тех американцев, которые хотят быть с вами» (Советская Россия. – 1997. – 19 июня).

Сталин, по достоинству оценивая эту позицию Ф. Рузвельта, всегда сохранял доброе отношение к нему. Он видел в нем надежного и последовательного союзника в борьбе за установление миропорядка, в котором были бы адекватно представлены государственные интересы России. Выше говорилось, что и Ф. Рузвельт, в свою очередь, высоко оценивал Сталина и как политического деятеля, и как личность.

При всем том одно Сталин действительно не прощал никогда и никому: сознательный вред, наносимый нашему народу, стране, государству. А за предательство, за измену Родине – карал беспощадно. В этом состояло важнейшее проявление его личности – в служении народу был заключен весь смысл его жизни. Вопреки интересам народа и народного государства он не действовал никогда и не позволял этого другим. Именно там, где дело касалось интересов народа, интересов государства, наиболее ярко проявлялись и сталинский интеллект, и сталинский характер. Именно там, где дело касалось этих интересов, Сталин был тверд, как гранит.

Этим и была обусловлена удивительная цельность его личности, ее ювелирно ограненная нравственная красота. Обаятельный собеседник, сердечно расположенный к честному человеку, умный, трудолюбивый и работоспособный руководитель, дальновидный и холодно-расчетливый политик, он был требовательным и жестким руководителем государства, внимательным и добрым к друзьям Отечества, непримиримым и беспощадным к его врагам, – не раз выступавшим карающей десницей.

Именно как апостол народного духа Сталин – олицетворение честности, бескорыстия, подвижничества. Его моральное превосходство едва ли не над всеми нашими историческими деятелями послесталинской эпохи – безусловно. Его поступки мужественны и благородны. Они буквально пронизаны пренебрежением к земной суете и тяготеют к духовному, к возвышенному. Это поступки существа богоподобного и вместе с тем – истинно человеческие поступки. Когда враг стоял у стен Москвы, ему предложили отправиться с полком личной охраны в Куйбышев, куда уже эвакуировалось правительство. Он отвечает фразой, которой суждено остаться в веках: «Если будет нужно, я этот полк в атаку поведу». Наверное, в душевной организации таких личностей, в их делах и поступках происходит наибольшее сближение человеческого и божественного, реального и идеального…

***

Грандиозные свершения сталинской эпохи стали фактом потому, что великая революция выдвинула на роль вождя народа великую личность. В ней соединились такие черты, как глубина интеллекта, твердость характера, стальная воля и непоколебимая целеустремленность, направленная на достижение всенародного блага и счастья каждого человека, способность смотреть вперед и убежденность в правоте дела, которому он служил. В этой целеустремленности – весь «секрет» необычайного обаяния личности Сталина, в ней – разгадка огромной силы его влияния на умы и сердца, вдохновившей миллионы людей на большие дела. В ней был заключен мощный фактор социальных перемен, явленный миру в его многообразной деятельности.

Сталин как личность на сто процентов соответствовал историческим задачам, которые стояли перед страной. По мнению многих, если бы на его месте оказался другой человек, не обладающий в полной мере этими личностными качествами, мы не только не создали бы великую державу, но и не смогли бы сохранить свою государственность.

Глава 3. ФОРМУЛА ДУХА

Источник энергии, породившей грандиозные свершения сталинской эпохи, был заключен в глубинах народной культуры, вобравшей в себя многовековой исторический опыт страны. Сталин, опираясь на этот опыт, обогатил его своей мыслительной деятельностью и политической практикой. Черпая из щедрого источника, он сумел отлить его содержимое в формы глубокой теории и верной, надежной, эффективной политической стратегии. Его политика стала осуществлением величественного замысла, в фундамент которого была заложена оригинальная, никем ранее не сформулированная теорема. Она явилась путеводной звездой для всех его практически-политических решений. А эти решения, в свою очередь, определили масштабный исторический результат социальной активности огромных масс народа.

Отказ от идей сталинизма в последние три советских десятилетия привел страну к катастрофе, и если мы сегодня хотим выбрать верный путь в будущее, нам необходимо освоить этот пласт сталинского наследия. Только глубокое его осмысление через призму современных реалий и опора на его принципы позволит сделать фактом возрождение России как великой народной державы, способной противостоять политике «вестернизации», вторжению в наше общество разрушительных, обесчеловечивающих человека «ценностей» западной цивилизации.

ИСТОКИ

Руководящим началом всех крупных преобразований общественной жизни выступает социальный идеал. Он является центром, «стержнем» общественной идеологии и основой духовной жизни человека и общества. Идеал порождает феномен свободного действия, подчиненного не сиюминутной необходимости, а сознательно выработанной и внутренне «принятой» индивидом, т. е. вышедшей на уровень душевного порыва, жизненной цели. Будущее общества существенно определяется как раз тем, что именно мы в настоящем делаем ориентиром своей деятельности: рано или поздно мы придем к тому состоянию общества, к которому будем стремиться. Движение общества к высокому идеалу становится мощным духовным фактором социальной активности людей.

Однако идеал, способный увлечь миллионные массы, не рождается на пустом месте. Он представляет собой вывод из всего исторического опыта, накопленного той или иной цивилизацией и конденсированного в ее культуре. Он вытекает из выношенной в этом опыте системы ценностей, выражающей историческую память народа и обеспечивающей преемственную связь поколений. Утвердившаяся в обществе система ценностей образует поле предрасположений, пространство диспозиций, в котором и вызревает социальный идеал.

В этом контексте становится понятным, что представления о желаемом будущем в различных цивилизациях и у различных народов далеко не одинаковы. Наиболее радикально отличаются по этому признаку цивилизации Запада и Востока. Если на Востоке представления о счастье связываются с минимизацией удовлетворения материальных потребностей и самосовершенствованием индивида, то на Западе, наоборот, – с максимальным удовлетворением этих потребностей и переживанием связанных с ним удовольствий. Россия в силу своего культурного и геополитического положения на протяжении всей своей истории испытывала воздействие с той и другой стороны. Но она не просто заимствовала, а глубоко перерабатывала исторический опыт Востока и Запада на основе собственного опыта выживания и развития в сложившихся природно-климатических и общественных условиях. В результате возник уникальный исторический синтез, позволяющий рассматривать российское общество как особый, самобытный культурно-цивилизационный тип.

Вместе с тем, все более усиливающееся влияние со стороны Запада породило в российском обществе противостояние идейных ориентаций, которое в отечественной общественно-философской мысли издавна осмысливалось как проблема исторической судьбы России. Ядро этих размышлений составлял вопрос о том, пойдет ли наша страна собственным путем развития или она будет лишь с запозданием повторять историю европейских стран?

Еще в древнерусские времена киевский митрополит Иларион увидел, что западный мир ориентирован на мирские соблазны и утратил божественную ориентацию на духовное. В отличие от него Русь, приняв христианство, усвоила его византийскую «версию». Соединение ее с древними языческими верованиями, которые включали в себя традиции светской духовности, породило упование на божественное преображение человека. Отсюда наша ориентация на будущее, на созидание общества, подчиняющего свое развитие идеалу справедливости. Вот уже тысячу лет мы живем под властью этих идей, и тем самым обретаем смысл своего бытия. Запад же потому и обессмыслил свое существование, что он не приемлет высоких идеалов, сосредоточивая все помыслы на повседневной реальности, на достижении материального богатства.

Именно эти устремления вызвали к жизни экспансионизм западной цивилизации. Экспансия ее на восток во времена «великих географических открытий» привела к созданию колониальной системы, в рамках которой под контроль западных держав были поставлены природные и человеческие ресурсы большей части мира. Эта экспансия нашла свое проявление также в попытках «вестернизации» русского этноса, которые продолжаются не менее семи веков. Однако, в отличие от многих других стран и народов, Россия до сих пор оказывала эффективное противодействие этим экспансионистским устремлениям. Геополитика князя Александра Ярославича (Невского) стала долговременной парадигмой государственной политики России: русские князья и цари в целом успешно противостояли агрессивной политике Запада, сохраняя традиции национальной культуры.

Бесспорно, в то же время, что исторический процесс сложнее любых линейных схем, – он всегда несет в себе различные тенденции, выходящие за пределы замыслов личностей, наделенных властью. Так, реформы Петра I, способствуя технико-технологическому прогрессу российского общества, в то же время раскололи его, породив в лице дворянской интеллигенции социальный слой, ориентированный на Европу, на ее ценности и приоритеты. Если простой народ продолжал жить интересами и чувствами социальной справедливости, потребностями устроения души, то господствующее дворянское сословие потянулось к материальным благам, к телесному комфорту, к богатству и роскоши. Со временем этот культурный водораздел обозначил глубокое внутреннее противоречие общества.

Теоретическое оформление эти противоположные ценностные позиции получили в XIX веке в антитезе западников и славянофилов. Если западники видели будущее России через призму европеизированной дворянской культуры, то славянофилы связывали свои идеалы с уходящими в глубокую древность корнями народной культуры. В их представлении социальным основанием этой культуры явилась крестьянская община. Славянофилы были принципиальными противниками приобщения народа к достижениям европейской цивилизации, полагая, что это неизбежно приведет к размыванию русской духовности.

Между тем, западная цивилизация в лице ее лучших представителей тоже веками вырабатывала свой социальный идеал. Это идеал коммунизма, зафиксированный крупнейшими мыслителями начиная с Т. Мора, автора первой коммунистической утопии, и кончая К. Марксом, который, по словам Ф. Энгельса, превратил социализм из утопии в науку. Многие же не без оснований полагают, что первым коммунистом был Иисус Христос, идеи которого, как известно, были так или иначе восприняты всей Европой. Впрочем, со временем христианские идеи и ценности существенно трансформировались, и позднее христианство, особенно новоевропейской эпохи, уже не имеет никакого отношения к коммунизму. Точно так же были отторгнуты этой цивилизацией все позднейшие социалистические учения, как противопоказанные потребительской западной культуре.

Скептически принял Запад и марксистские коммунистические идеи. Между тем, коммунизм, обосновываемый марксистской философией, во многом опирается на приоритеты западной культуры и прежде всего – на постулат о базисном значении экономики. Выдвигая идею всестороннего развития личности, марксизм связывает его с таким уровнем развития общества, на котором материальные богатства «польются полным потоком», где полностью удовлетворяются все человеческие потребности, и при этом «нормальный» уровень их удовлетворения не ограничивается ничем, кроме самих потребностей, т. е. содержания и объема каждой из них. Именно такое общество, утверждали основоположники марксизма, сможет написать на своем знамени «от каждого по способностям, каждому по потребностям» [92, с. 20]. Нетрудно заметить, что в основе подобного идеала лежит типично западная идея бесконечного прогресса производительных сил и роста производительности труда.

Мы, однако, видим сегодня, что потоки богатства, льющиеся на западного обывателя, не сделали его всесторонне развитой личностью и даже не смогли удовлетворить «полностью» его материальные и престижно-статусные потребности. Развитие производительных сил западного общества привело лишь к стремительному и ускоряющемуся росту объема этих потребностей и разнообразия их предметов, а вместе с этим – к стагнации развития духовных потребностей личности. В результате Запад породил феномен обессмысливания человеческой жизни, а также поставил человечество на грань экологической катастрофы, – и это неизбежные результаты подобной ориентации в развитии общества.

Марксизм был с энтузиазмом воспринят российской революционной интеллигенцией второй половины XIX века. Не все, впрочем, приняли его безоговорочно: многим было ясно, что идеал западного коммунизма не может быть полностью воспринят нашим обществом, – он не вписывается в контуры нашей культуры, не соответствует архетипам сознания и менталитету народа. На этой почве у нас возникло собственное понимание коммунизма, известное как «русский социализм», или «русский коммунизм». Творцы этой идеологемы понимали, что социальный идеал невозможно просто где-либо позаимствовать и произвольно внедрить в сознание общества. Выбор такого идеала более или менее «жестко» детерминирован опытом жизни народа в тех или иных природных и социальных условиях. Как раз здесь, в особенностях исторического пути русского народа и выработанных им форм общественного устройства и духовной культуры следует искать глубинные корни и основания «русского социализма».

Этот идеал нашел концентрированное выражение в философских воззрениях русских мыслителей XIX в., таких как А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, М. А. Бакунин, П. Л. Лавров, П. Н. Ткачев. Для А. И. Герцена таким специфически российским условием было общинное крестьянское жизнеустройство, поскольку он полагал, что первым к социализму придет тот народ, который «на знамени своем поставит не личность, а общину, не свободу, а братство, не абстрактное равенство, а органическое распределение труда» [38, с. 336].

Сложившийся в ХХ в. цивилизационный подход к осмыслению истории позволяет думать, что базисом для развития всех сфер общественной жизни, в том числе и экономики, выступает культура как совокупность ценностей, вбирающая в себя общественно-исторический опыт народа, явленный прежде всего в языке и передаваемый из поколения в поколение. Прогресс общества не определяется однозначно развитием производительных сил, а зависит от особенностей исторически выработанной в этом обществе духовной культуры. Если экономические факторы определяют общие границы активности людей, то факторы культуры делают реальным определенный способ активности, приводя экономические и политические изменения в соответствие с накопленным историческим опытом народа.

Ценностные приоритеты русской культуры имеют особую всемирно-историческую значимость, ибо Россия издавна была своеобразной лабораторией культурного синтеза – «плавильным котлом» различных культурных влияний. В результате интенсивного взаимодействия многих этнокультурных образований она выработала уникальные формы общественной жизни и духовной культуры, соединяющие в себе достоинства западного и восточного типов цивилизации. Эти формы стали достоянием культуры всех народов России, что и позволяет утверждать, что она представляет собой особую, самостоятельную цивилизацию. Каковы же основные универсалии русской культуры, ставшей «центром притяжения» для других народов России? Каковы те общие смысловые координаты и ценностные установки, на которые опирается наш социальный идеал?

Ключевое звено русской культуры, ее фундамент, определяющий главные принципы ее построения, образует духовность. В самом общем смысле это верховенство духовного жизненного начала над материальным, готовность пожертвовать материальным ради духовного, стремление к всемерному развитию потребностей и способностей духа. Это безусловный приоритет духовных потребностей по отношению к материальным. Это также и нравственная установка на предпочтение общего по отношению к личному. Поэтому и наш социальный идеал представляет собой уникальный образ будущего, в основе которого – не полнота удовлетворения первичных потребностей индивида, а развитие системы его потребностей вплоть до высших, духовно-творческих потребностей. Именно в таком понимании этот идеал явился «стержнем» идеологии советского социализма, который нашел наиболее полное претворение в сталинском проекте строительства России как великой народной державы.

Таким образом, источники главенства духовного начала в русской жизни надо искать в особенностях исторического пути русского народа и выработанного им общественного устройства, образующего фундамент российской цивилизации. Основу русского социального жизнеустройства образует коллективность, предполагающая социальное равенство и справедливость. В историческом опыте России выработан особый, собственно русский, тип коллективности, имеющий существенные особенности в сравнении типами, характерными для других культур.

В России, по словам мыслителя-славянофила И. В. Киреевского, на месте личной самобытности или общественного самовластия господствует принцип: человек принадлежит миру, мир – ему. Такой тип социального жизнеустройства не является «диктатурой коллектива», присущей традиционному восточному обществу, где человек как бы сливается с коллективом, и это мешает развитию человеческой индивидуальности: там «человек – для коллектива». Вместе с тем, наш тип коллективности противостоит и индивидуализму, пронизывающему всю систему отношений западного общества, где чрезмерное обособление индивида от коллектива противопоставляет его личные устремления общим интересам: там «человек – против коллектива».

Если «диктатура коллектива» сдерживает личностное развитие индивида, то «диктатура личности» по отношению к коллективу, принципиальная направленность ее активности «на себя» как раз и порождает феномен индивидуализма. Это антипод не только коллективности, но и подлинной индивидуальности, поскольку он задает развитию индивида «эгоцентристский» вектор. Утрата коллективистской интенции сознания, поведения и деятельности личности ведет к размыванию нравственной основы ее духовности, превращает человека в «индивидуума», мыслящего субъекта, для которого нравственность и духовность излишни. Личность чрезмерно энергичная, экспансивная, склонная к обладанию, к господству, к насилию, – личность «супермена», – опасна для общества, она его разрушает, подрывая социальные основы человеческого существования.

Совсем иное дело – обособление индивида в такой мере, которая придает его активности направленность на коллектив. Так, в русской общине все вопросы ее жизни решались на основе единогласия. Хотя здесь каждый имел свой личный интерес, первенство отдавалось общему интересу, что и делало возможным единогласное решение. В таких социальных условиях побуждения личности, ее действия и поступки обретают духовно-нравственную энергию, а это не только мощный фактор созидания, фактор сплоченности коллектива, но и решающее условие становления подлинной индивидуальности, формирования личности, проникнутой высокой нравственностью, склонной к самореализации в духовном творчестве.

Приоритет коллективности, общинности как формы жизнеустройства порождает такие нравственные императивы культуры, как социальное равенство и справедливость. Их основу образует трудовая доминанта народного сознания. Социальное равенство понимается как равенство социальных возможностей становления и развития личности, которые реализуются каждым индивидом посредством труда на благо общества. Выражением такого понимания социального равенства является великий принцип социализма «от каждого – по способностям, каждому – по труду». В качестве единой меры человеческого достоинства и важнейшей предпосылки личностного развития здесь выступает трудовой вклад индивида в преумножение общественного богатства, и применение этой меры воспринимается каждым членом общества как справедливость в общественной оценке достоинства каждой личности.

Если, к примеру, американец живет для себя, и его престиж измеряется тем, что он имеет, то для нашего соотечественника престиж определяется тем, что он сделал для народа, для общества. На Западе основной критерий успеха – собственность, материальное богатство, у нас же – нравственное, духовное совершенствование во имя общего дела. Там произошло историческое отступление от католицизма к протестантизму, к рационализму, к мистике. Там торжествует чистоган, там правит доллар. В противоположность этому Россия – духовный полюс мира. Эта антитеза Запада и России, сложившаяся на протяжении столетий, в ХХ в. проявилась в идейном, социально-экономическом и военном их противостоянии, которое в 1945 г. увенчалось нашей победой над объединенными силами экспансионистской и агрессивной западной цивилизации.

Коллективность, социальное равенство и справедливость определяют и наши принципы общественного управления. Прежде всего, это соборность как способ единения людей на основе общей идеи и как форма политической организации общества. На основе этих форм в российской цивилизации складывается особая роль государства и вырабатывается специфическое отношение к нему. У нас государство выполняет функцию защиты всех населяющих ее народов и граждан, поэтому ему отдается приоритет в сравнении с правами отдельного человека и гражданина.

Человек, принадлежащий к русской культуре, видит в государстве не только форму общественной организации, но и особую духовно-нравственную ценность. Он не мыслит своего счастья отдельно от благополучия и могущества государства. Для него государство, его интересы – это предмет сакрализации, он способен поставить счастье Родины выше личного или семейного счастья. Для него патриотическое чувство – это выражение глубинных потребностей души. Каждый из нас в ответе за всю страну, и это – основа русской духовности.

«Соборная демократия» – принятие решений на основе коллективного обсуждения и «консенсуса» – выступает в истории нашего государства необходимым элементом общественного самоуправления. Его принципы действовали на Руси с древнейших времен: в стольных городах собиралось общеродовое вече, на котором были представлены отцы семейств. И даже в начале XX в. сельский сход был основой жизнеустройства крестьянских общин. В результате социалистической революции в стране утвердилась советская власть, явившаяся новой формой общинно-соборного управления делами общества. Избирательное право, реализуемое западным человеком индивидуально, не «вписалось» в нашу соборную традицию народовластия. Тем более оно неприемлемо в современных условиях, когда всеобщим явлением стало манипулирование общественным мнением с помощью телевизионных «технологий».

Можно заключить, что наш идеал опирается на признание трудового образа жизни в качестве главного приоритета общества, на традиции коллективности и соборности как способа общественного жизнеустройства и формы организации общества. Этот идеал предполагает социальное равенство, основывающееся на тождестве меры труда и меры потребления, а также соответствующее понимание социальной справедливости. Он содержит в себе интенцию всеобщего блага, глубоко традиционную для русской философии. Как раз на этих формах организации общественной жизни и базируются принципы русской духовности. Мы не смогли бы выжить, не опираясь на общинное равенство, не обретя способность трудиться во имя общего блага, не создав мощное государство, способное и защитить от внешних врагов, и позаботиться о каждом из нас.

Духовность как приоритет культуры вырастает именно в этом социокультурном гнезде: «коллективность – равенство – соборность – государственность». Человек, воспитанный в «поле» русской культуры, движим прежде всего духовно-нравственными мотивами, он стремится быть полезным обществу, людям, живет чувствами другого человека, мечтой о всеобщем благе и о великой любви. Соображения личного благополучия, а следовательно и экономическая активность, всегда были подчинены на Руси общим интересам – государства, народа, общины. Русские никогда не были экспансивными и агрессивными, они видели свое счастье во вселенской справедливости, и именно поэтому смогли создать великое многонациональное государство.

Итак, Россия – это особый тип жизни, где материально-преобразующая деятельность и ее результаты не являются определяющими для характера миропонимания, ибо главное здесь – те духовные ценности, которые стоят за этой деятельностью, те общественные интересы, которым она служит. В российской культурной традиции даже и труд ценен постольку, поскольку он способствует общему делу и развитию духовности. Ценность представляет общественный результат деятельности и происходящее при этом становление и развитие личности. Такая ценностная ориентация оказалась способной веками подвигать наш народ на великие свершения духа, но особенно масштабно, поистине всемирно, это проявилось в XX веке, в истории Советской России. Руководящей идеей всех преобразований общества стал советский коммунизм как соответствующая реалиям индустриальной эпохи форма русского социализма.

Фундамент этой идейной ориентации был заложен в сталинскую эпоху советской истории, когда было в полной мере реализовано единство 1) марксистской программы социальных преобразований и 2) архетипов и традиций народной культуры, в концентрированном виде представленных идеалом русского социализма. Последующая история советского общества развивалась – с большим или меньшим успехом – в этих ценностных координатах. Как и в западном варианте коммунизма, основной идеей здесь является развитие личности, только понимается это развитие существенно иначе. Оно не сводится к созиданию условий существования индивида, к удовлетворению его первичных жизненных потребностей и достижению телесного комфорта. Развитие личности выступает здесь результатом ее деятельности, подчиненной потребностям и интересам общества. Именно такая деятельность влечет за собой духовное развитие личности, происходящее безотносительно к уровню удовлетворения ее материальных потребностей.

Подобное понимание коммунизма выросло, как мы видели, из глубин нашей истории как интенция в будущее основополагающих принципов и нравственных императивов народной культуры. Историческая преемственность духовных ценностей российской и советской цивилизации несомненна. Поэтому советский коммунизм в его развитии и непрерывном совершенствовании как раз и может рассматриваться в качестве социального идеала российского общества.

Утверждение наиболее адекватных и эмоционально привлекательных форм идеологии и практики советского коммунизма стало непреходящим достоянием сталинской эпохи нашей истории.

ТЕОРЕМА

Основой мировоззрения Сталина была теория марксизма, и марксистом он стал отнюдь не случайно: тогда, в конце XIX – начале ХХ вв., марксизм выступил как самая передовая «социальная технология», позволяющая разрешить острейшую для страны проблему ликвидации социального неравенства и вывести Россию из исторического тупика, в котором она к тому времени оказалась. В марксизме была заключена революционная программа переустройства общества – социального структурирования, опирающегося на принципы равенства и справедливости. В нем также содержалась программа движения страны по пути технико-технологического и социального прогресса.

Однако учение Маркса воспринималось и истолковывалось в среде российских марксистов по-разному. Сложившиеся в XIX в. два взгляда на исторический путь России и перспективы ее развития своеобразно преломились в пролетарском движении, в том числе и в рядах социал-демократической партии. Ее меньшевистское крыло однозначно ориентировалось на марксистскую концепцию единого пути развития мировой истории и победы социалистической революции одновременно во всех «цивилизованных» странах, а поэтому рассматривало революцию в России как пролог мировой пролетарской революции.

Эта идейная позиция логически вытекала из марксистской теории общественно-экономической формации, которая утверждает, что основой развития общества выступает способ производства, определяемый уровнем развития производительных сил. Следствием этой теории является понимание исторического процесса как линейного прогрессивного движения человечества от первобытности к коммунизму – через обязательный ряд переходных ступеней. Движение от капитализма к коммунизму начинают, в соответствии с этой теорией, страны, достигшие наиболее высокого уровня развития производительных сил. В начале века таковыми были страны Западной Европы. Отсюда парадигма мышления и политическая стратегия своеобразного «революционного» европоцентризма: ориентация на Запад как оплот пролетарской революционности.

Соответственно, в среде российской социал-демократии господствовали космополитизм и прозападный настрой, неверие в революционные потенции русского народа, тотальное отвержение не только идейных оснований, но и всей архитектоники российской государственности. Тогдашние интеллигенты-социалисты в значительной своей части не видели предпосылок социализма, заключенных в общинной культуре русского крестьянства, столь непохожей на европейскую. Напомним, в связи с этим, знаменитую метафору «первого русского марксиста» Г. В. Плеханова: Россия еще не смолола той муки, из которой можно испечь пирог социализма.

Плеханов оказался тогда в лагере меньшевиков, но подобные воззрения были характерны и для ведущих теоретиков большевистской партии, которые оценивали социокультурный уровень страны по степени ее технико-экономического развития, а поэтому считали, что именно Европа находится в авангарде общественного прогресса. Отсюда следовало, что в отсталой России движение по пути социализма возможно только вслед за европейскими странами.

Эта точка зрения была если не единственной, то абсолютно преобладающей, ее последовательно придерживался и вождь большевистской партии – бесспорно величайший из стратегов пролетарской революции – В. И. Ленин. Еще в начале века он считал главной задачей революционных сил «встряхнуть» Россию, освободить ее от феодальных остатков и двинуть по пути капиталистического развития – вслед за передовыми европейскими странами. Впоследствии русской революции им отводилась роль «прорыва в слабом звене капиталистической системы», и под его руководством партия большевиков блестяще совершила этот «прорыв».

Октябрьская революция и последовавшее за ней стремительное шествие советской власти по всей стране стали триумфом ленинской стратегии и тактики. Сталин, восхищаясь политической прозорливостью Ленина, явленной им в бурях Октября, говорил: «Ленин был рожден для революции. Он был поистине гением революционных взрывов и величайшим мастером революционного руководства. Никогда он не чувствовал себя так свободно и радостно, как в эпоху революционных потрясений» [151, с. 61].

Авторитет Ленина как вождя победоносной революции непререкаем. Вместе с тем, взятие политической власти в стране – это только первый акт социалистической революции. За ним следует более или менее длительный процесс переустройства общества на началах социализма. Ленин рассматривал этот переход исключительно в интернациональном ключе. Он не предполагал, что Россия пойдет по пути социализма самостоятельно, не ожидая пролетарских революций в странах Европы. Утверждая обратное, обычно ссылаются на знаменитую ленинскую статью «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (1915 г.), в которой содержится допущение, что социализм может победить «первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране» [75, с. 354]. Однако из контекста статьи следует, что автор говорит о капиталистически развитых странах, а вовсе не таких, как Россия. Миссию же страны победившей революции он видит в том, чтобы поднимать восстания в других странах, не исключая применение в этих целях вооруженной силы [Там же].

Позже убежденность в том, что Россия пойдет к социализму только вслед за передовыми странами Европы выражалась Лениным многократно – в докладах, речах, статьях. На ней основывалась политика РКП(б) после завоевания ею государственной власти. На VI съезде Советов, 8 ноября 1918 года, Ленин говорит: «…Полная победа социалистической революции немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества, по меньшей мере, нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем. Вот почему вопрос о том, насколько мы достигнем расширения революции и в других странах и насколько нам удастся до тех пор дать отпор империализму, стал одним из главных вопросов революции» [77, с. 153]. И этот вопрос пытались решить не только теоретически. Вспомним, что в 1920-м был предпринят «поход на Варшаву» с целью «пощупать штыком» готовность польского пролетариата к революции.

В феврале 1921 года, на исходе гражданской войны, выступая на отраслевом съезде рабочих, Ленин снова утверждает, что «коренная, главная задача и основное условие нашей победы есть распространение революции, по крайней мере, на несколько наиболее передовых стран» [78, с. 311]. Не менее определенно он высказывается год спустя, в феврале 1922-го: «…Мы всегда исповедовали и повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран» [81, с. 418]. Да и в одной из последних своих работ «Лучше меньше, да лучше» (март 1923 года) он, размышляя о перспективах мирового революционного движения, делает вывод: «Мы стоим, таким образом, в настоящий момент перед вопросом: удастся ли нам продержаться при нашем мелком и мельчайшем крестьянском производстве, при нашей разоренности до тех пор, пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму?» [85, с. 402]. При этом он по-прежнему уповает на то, что «весь мир уже переходит теперь к такому движению, которое должно породить всемирную социалистическую революцию» [Там же, с. 403].

Такова позиция Ленина, – он, как видно из приведенных высказываний, придерживался ее до конца своих дней. Но в наиболее отчетливой форме мысль о подчинении российской революции задачам мирового революционного движения выявилась у Л. Д. Троцкого и нашла свое выражение в теории «перманентной революции». Эта теория ставила во главу угла интернациональные интересы пролетариата, реализацию которых она связывала с пролетарской революцией в передовых капиталистических странах. В «Истории русской революции» Троцкий, основываясь на факте интернационализации производительных сил капитализма, заключает, что создание «замкнутого», «национального» социалистического общества в принципе неосуществимо, поскольку социализм – явление интернациональное. После Октября он уточняет смысл своей революционной схемы: «…Социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете» [192, с. 287].

Отсюда следует: все, что мешает единству мирового пролетариата, – культурные традиции, государственная идеология, – должно быть отринуто и уничтожено. Отсюда же ориентация на методологию классового подхода, который, будучи односторонне понятым и возведенным в ранг идейно-политической доминанты, вел к подчинению интересов трудящихся в каждой отдельной стране «интернациональным» интересам пролетариата. Троцкизм полагал, что миссия русской революции – пробить брешь в единой системе капитализма и создать плацдарм для «возбуждения» революционных взрывов в европейских странах. Он ставил своей задачей направить революционную энергию российского пролетариата на сокрушение национальных границ и тем самым способствовать мировой пролетарской революции. Наша революция рассматривалась троцкистами как способ создания большой дубины, ударами которой можно разбить существующие буржуазные государства.

Троцкизм выступил наиболее характерным проявлением претензий на руководство революционным преобразованием мира, которое намеревались осуществить с опорой на российский плацдарм, не останавливаясь при этом перед гибелью самой России, ее народа, ее культуры и государственности. В этом смысле троцкизм – предтеча современного «вестернизированного» глобализма. Все устремления троцкистов были космополитичны, связаны с «мировой цивилизацией», каковой признавалась цивилизация западная. Вот заключение самого Троцкого: «Опрокинутая Октябрьским переворотом дворянская культура представляла собою, в конце концов, лишь поверхностное подражание более высоким западным образцам. Оставаясь недоступной русскому народу, она не внесла ничего существенного в сокровищницу человечества» [193, с. 310]. В более ранней работе «Итоги и перспективы» (1905 г.) он писал, что «вся русская наука есть искусственный продукт государственных усилий, искусственная прививка к естественному стволу национального невежества» [190, с. 16].

Троцкисты проповедовали идею культурной неполноценности как «низов», так и «верхов» русского народа. Троцкий еще в дореволюционные годы в статье «Лев Толстой» называл русское дворянство «обиженным историей», «не имевшим гордого сословного прошлого». Что уж говорить о жизни крестьянина на Руси: «Стадное, полуживотное существование ее крестьянства до ужаса бедно внутренней красотой, беспощадно деградировано…», жизнь его веками «протекала вне всякой истории: она повторялась без всяких изменений, подобно существованию пчелиного улья или муравьиной кучи» (Пер. с нем.: Neue Zeit. – 1908. – September). Такое «полуживотное» существование народа, разумеется, не могло породить в нем даже малейшие проявления духовной культуры.

Не испытывая ни уважения к русскому народу и русской культуре, ни тем более – любви к ним, троцкисты не могли увидеть в русском народе самостоятельной революционной силы. Они считали безнадежными попытки поставить его в авангарде социального преобразования мира и даже усматривали в нем контрреволюционные потенции, что, кстати, не было лишено основания: на роль тарана мировой революции русский народ вряд ли годился. «Русские – социально чуждый элемент в России. В опасную для советской власти минуту они могут стать в число ее врагов» (Патриот. – 2014. – 4 марта), – публично заявил тогда Троцкий.

Свое понимание методов революционного обновления мира он излагал в духе западного «антропологического материализма»: «Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной. Человеческий род <…> снова поступит на радикальную переработку, и станет <…> объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки» (Правда. – 1923. – 29 сентября). Прочь традиции, революционная переделка всего и вся, в том числе, телесной основы человека, – вот идейное кредо троцкизма.

Абсолютизация интернационально-классового подхода, последовательное проведение его простиралось до физического уничтожения «нереволюционного» населения страны. Г. Е. Зиновьев, идейный сподвижник Троцкого, будучи членом ЦК РКП(б) и председателем Петросовета (а с 1919-го – главой Коминтерна), заявил во влиятельной тогда газете «Северная коммуна»: «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожить» (Северная коммуна. – 1918. – 17 сентября).

Таким образом, в идеологии троцкизма по существу не оставалось места самобытному развитию России. Сам Троцкий, бывший меньшевик, называл революционные события в России прологом мировой революции пролетариата, «мостом к революции на Западе». Отсюда вытекала и основная задача – «встраивание» русской революции в мировой революционный процесс, возглавляемый наиболее развитыми капиталистическими странами. Российскому пролетариату надлежало лишь способствовать движению «цивилизованных» стран к социалистической революции и по мере возможности «подталкивать» это движение.

Троцкий и его сторонники своей идеологией и политикой обрекали Россию на пресловутое «вхождение в мировую цивилизацию», которое в наше время стало лейтмотивом политики российских «реформаторов-демократов». Эти поздние духовные наследники, казалось бы, давно позабытых апостолов мировой революции стремятся сегодня «освободить» Россию от последствий «октябрьского переворота» 1917 года, чтобы достигнуть все той же цели: двинуть ее по пути «прогрессивного» Запада. При этом их не останавливает факт культурной деградации и физического вымирания российского населения, – они готовы им пожертвовать ради интересов своих западных хозяев.

Среди большевистских теоретиков Сталин был наиболее последовательным противником подобной идейной ориентации. Отвергая обвинения в отступлении от марксизма, он так «позиционировал» себя: «Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего» [140, с. 187]. Творческий марксизм требует, прежде всего, обогащения его идеями, рожденными в недрах народной культуры.

Многие еще помнят, как в полемике с руководством Коммунистической партии Китая идеологи хрущевской КПСС пытались опровергнуть идею «китаизированного марксизма». Какой еще «китаизированный»? – марксизм един, – вещали они. Но история зло посмеялась над незадачливыми «марксистами»: там, где исповедовали «единый марксизм», социализма уже нет, – зато он по-прежнему существует (во всяком случае, в виде социального ориентира) там, где и в те времена утверждали «китаизированный марксизм» и ныне продолжают придерживаться этой идеологии. Позиция тогдашних «теоретиков» по этому вопросу явилась одним из следствий отказа КПСС от идеологии и практики сталинизма. Это был реванш троцкистского «интернационализма», игнорирующего национальные особенности страны.

В отличие от «ортодоксальных» марксистов, Сталин был мыслителем, сумевшим «русифицировать» марксистское учение: он воспринимал его через призму российской истории, прежде всего – в контексте русской национальной культуры. Он видел предпосылки построения социализма не только в высоком уровне развития производительных сил страны, но и в особенностях духовной культуры народа, делающих Россию более «восприимчивой» к социализму, нежели страны Западной Европы. Именно на этом было основано его еще дооктябрьское предположение о том, что именно Россия явится страной, прокладывающей путь к социализму.

В этом направлении эволюционировал и Ленин, но именно Сталин наиболее определенно поставил национально-цивилизационный фактор в центр своей политики и в течение десятилетий с уверенностью шел по этому пути. Он по существу выражал подходы к пониманию исторических изменений, позднее обоснованные в рамках теории «локальных цивилизаций», которая, в отличие от формационной теории, не отдает безусловный приоритет материальной культуре, а рассматривает в качестве основы общественных изменений все культурные пласты, присущие той или иной цивилизации. В их числе – традиции общественного жизнеустройства и духовная культура народа.

Чтобы осмыслить и достойно оценить эти идейно-теоретические воззрения Сталина, надо поставить их в рамки обрисованной в предыдущем разделе исходной альтернативы русской историософской мысли. Идеология сталинизма так или иначе наследовала славянофильской идее, и сам Сталин в свои поздние годы не считал зазорным причислять себя к последователям этого течения: «Мы, новые славянофилы-ленинцы, славянофилы-большевики, коммунисты…» [182, с. 361].

Однако, будучи противником западничества, Сталин не был и славянофилом в буквальном смысле слова: отдавая должное славянофильской идее культурной самобытности страны, он считал необходимым преодоление одностороннего традиционализма и включение западного опыта в ткань русской культуры. Сталину, в отличие от «старых» славянофилов, была ясна целесообразность обогащения русской национальной культуры достижениями других культур. В этом качестве он рассматривал и культуру других народов нашей страны, и культуру европейских наций, достижения которых он считал возможным «встроить» в организм русской культуры, не разрушая при этом ее глубинные архетипы.

Подчеркнем в связи с этим, что революционный марксизм был нужен России не только для разрешения острейшего социального противоречия между трудом и капиталом. Марксистская «социальная технология» была ей необходима также и в силу все большего отставания от Запада в технико-экономическом отношении. Сталин прекрасно понимал, что в таком состоянии страна не сможет сохранить свою государственную самостоятельность и культурную самобытность. Нужен был рывок вперед – создание новой России – в соответствии с марксистской социально-экономической программой.

Вместе с тем, было бы ошибкой трактовать перспективы российской цивилизации узко экономически. У нас духовная культура – первейшее дело, «первее», нежели экономика, – поэтому необходимо было сплочение народа вокруг общей идеи, которая издавна трактовалась как «русская идея». Чтобы «проектировать» новую Россию, в марксистскую теорию надо было «встроить» идею «соборности», идею общенародного единства, которая позволила бы стране выстоять в борьбе за свою государственную самостоятельность и культурную самобытность.

Нельзя допустить, полагал Сталин, чтобы обострение классовых конфликтов привело к самоистреблению народа и к гибели государства. В борьбе за изменение классовой природы государства нельзя идти до его разрушения, тем более – до уничтожения носителей государственности. В духовной культуре, в искусстве классовые акценты временны, преходящи: рано или поздно здесь на первый план выходит общенациональное содержание ценностей культуры. Интеллигенция же – в силу своего общественного положения как носителя национальной культуры – призвана выступить социальной базой консолидации общества на этой основе.

Но отсюда следовало, что надо отказаться от присущей «интернационалистскому» марксизму абсолютизации классового подхода к пониманию и преобразованию общества. Этот подход надо было соединить с национально-цивилизационным, «государственническим» подходом. Интернационализм чреват недооценкой национальной специфики, преувеличением роли общих интересов классовой борьбы на международной арене. «Классический» марксизм, опиравшийся на анализ западноевропейского капитализма, утверждал первенство интернационально-классовых интересов пролетариата перед национально-государственными интересами, что было вполне оправданно, учитывая цивилизационное единство западных стран. Однако такой подход превращался в свою противоположность, будучи распространенным на Россию, – этого не понимали европейски ориентированные вожди российской социал-демократии, находившиеся многие годы в эмиграции.

Сказанное, впрочем, не означает, что Сталин не сумел оценить всемирное значение нашей революции. Еще в декабре 1924 года он говорил, что «победа революции в одной стране, в данном случае в России», имеет международное значение: «Она есть вместе с тем начало и предпосылка мировой революции» [152, с. 396]. Поэтому неправы те, кто считает «победу революции в одной стране чисто национальным и только национальным явлением» [Там же, с. 400—401]. Но здесь же он разъясняет свое понимание места и роли Октября в мировом революционном процессе: «…Появился такой новый фактор, как огромная Советская страна, лежащая между Западом и Востоком, между центром финансовой эксплуатации мира и ареной колониального гнета, которая одним своим существованием революционизирует весь мир» [Там же, с. 397].

Как следует отсюда, продолжение нашей революции он видел не в воспламенении мирового революционного пожара, не в политике «экспорта революции», а в том влиянии, которое Советская страна, ее успехи в созидании нового общества оказывают на умы людей в других странах. Сталинская логика, недоступная его оппонентам «слева» и «справа», опиралась на понимание исторической миссии России, выработанное классиками русской философии, которое легко укладывалась в сознание Сталина, пронизанное токами русской народной культуры. Поэтому совершенно не случайно он становится во главе «большевиков-державников».

Свою твердую и неизменную позицию по этому вопросу он с предельной ясностью излагает в беседе с американским газетным магнатом Р. Говардом, состоявшейся в марте 1936 года. В связи с заявлением Сталина, что Советский Союз не собирается навязывать свои порядки другим народам, между собеседниками состоялся такой диалог:

«Говард. Означает ли это Ваше заявление, что Советский Союз в какой-либо мере оставил свои планы и намерения произвести мировую революцию?

Сталин. Таких планов и намерений у нас никогда не было.

Говард. Мне кажется, мистер Сталин, что во всем мире в течение долгого времени создавалось иное впечатление.

Сталин. Это является плодом недоразумения.

Говард. Трагическим недоразумением?

Сталин. Нет, комическим. Или, пожалуй, трагикомическим.

Видите ли, мы, марксисты, считаем, что революция произойдет и в других странах. Но произойдет она только тогда, когда это найдут возможным или нужным революционеры этих стран. Экспорт революции – это чепуха. Каждая страна, если она этого захочет, сама произведет свою революцию, а ежели не захочет, то революции не будет. Вот, например, наша страна захотела произвести революцию и произвела ее, и теперь мы строим новое, бесклассовое общество. Но утверждать, будто мы хотим произвести революцию в других странах, вмешиваясь в их жизнь, – это значит говорить то, чего нет и чего мы никогда не проповедовали» [169, с. 106].

Трактовка Сталиным взаимосвязи национального и интернационального в политике основывалось на его теоретических воззрениях. Он был крупнейшим марксистским теоретиком национального вопроса. В социал-демократической среде обычно считалось, что национальный вопрос касается лишь российских «инородцев», страдающих от великорусского гнета. Поэтому задача революции трактовалась здесь как освобождение инородцев от этого гнета. Сталин понимал национальный вопрос намного глубже и диалектичнее. Теории наций и национальных отношений он посвятил свои книги «Марксизм и национальный вопрос», «Национальный вопрос и ленинизм», «Марксизм и вопросы языкознания», а также целый ряд статей, докладов и других устных выступлений.

Для Сталина нация есть «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» [139, с. 296]. Эти признаки нации выступают факторами ее внутренней сплоченности, что и определяет роль нации в общественных процессах. Из сталинской теории следует, что нация – это самодостаточная форма общности людей: она сама обеспечивает все необходимые условия своего существования. Этим она принципиально отличается от класса, всегда занимающего лишь определенное место в системе общественного производства, осуществляемого, как правило, в рамках национальной общности. Каждый общественный класс, находясь в какой-либо экономической системе, нуждается в наличии других классов, ее образующих. Нация, в предельной абстракции, могла бы существовать одна. В реальности же каждая нация так или иначе включена в единую систему – мировое сообщество наций.

В сталинском понимании нация предстает тем более сплоченной и единой, чем гармоничнее классовые отношения внутри нее. Однако и при наличии классовых антагонизмов нация не исчезает, в ней не возникают некие «две нации», представленные противоположными классами. Каждый класс занимает в обществе свое место, но между ними существует и экономическая взаимозависимость, и духовно-культурная общность.

В одной из своих последних теоретических работ – в книге «Марксизм и вопросы языкознания» – Сталин глубоко проанализировал роль языка как фактора национальной консолидации, независимого от классовых отношений. А ведь именно язык составляет реальный культурный базис нации, – он существенно обусловливает ценностные ориентации, менталитет, верования и другие составляющие национальной культуры. Этот факт, конечно, не отменяет особенностей духовной культуры различных классов и социальных слоев, но между ними всегда есть нечто существенно общее. Единство нации обусловлено всеми четырьмя ее признаками и является тем более глубоким, чем интенсивнее выражен каждый из них.

В процессе становления наций формируется национализм как идеология и политика национальной консолидации. На этом этапе национализм выступает как идейно-политическая позиция национального достоинства, способствующая сплочению нации и защите ее самостоятельности. В этом качестве национализм сыграл в XX в. выдающуюся роль в развитии национально-освободительного движения. Однако в русле этой же тенденции, проявляющейся при иных условиях, национализм становится идейной и эмоционально-психологической позицией национального превосходства, крайним выражением которой явился немецкий фашизм. Заметим, что вспышки национализма в этой («нацистской») форме происходят и по сей день, но серьезные политики, умудренные историческим опытом, остерегаются педалировать национальные чувства, чтобы избежать рецидивов нацизма и противостояния на национальной почве.

Национализм исторически был более или менее острой проблемой для России, одна из важнейших особенностей которой – ее многонациональность. Несомненно, что культурам народов нашей страны присуща фундаментальная общность культурных архетипов, таких как коллективизм, государственность, духовность, – что, собственно, и сделало возможным существование множества наций и народностей в едином государстве. Сталин, при всем том, понимал, насколько опасны для нашего государства проявления «местного» национализма, которые становятся «оборотной стороной», своего рода «эпифеноменом» развития национального самосознания. Четко различая грань между национализмом как фактором сплочения нации и национализмом, стремящимся к ее обособлению, он всемерно поощрял и развитие наций в социально-экономическом отношении, и расцвет национальных культур. При этом он внимательно отслеживал проявления национального «местничества» и жестко пресекал их.

Располагая и глубокими теоретическими знаниями в этой области, и «наркомовским» опытом, Сталин прекрасно понимал, что политические и административные рычаги здесь могут сыграть лишь вспомогательную роль. Основные же факторы национальной сплоченности заключены в социально-экономическом и идейно-психологическом сближении народов. Осмысливая этот факт в теоретическом плане, он как раз в социальном единстве и культурной общности советских народов увидел источник принципиально иного феномена общественного сознания, а именно – советского патриотизма.

Сталин хорошо знал, что патриотизм как в его специфически русской, так и общероссийской ипостаси, всегда был главной духовной крепостью, стоявшей на пути западной экспансии, направленной на расчленение и порабощение России. Патриотическое сознание объединяло лучших ее сынов – независимо от их национальной принадлежности. При этом патриотизм нашего народа исторически сомкнулся с его государственническими воззрениями и чувствами. Сталин отчетливо видел, что возникновение социалистического общества создает новый социальный фундамент патриотизма: любовь к Родине соединяется с присущим ей достоинством справедливого общественного строя. Фактом становится патриотизм нового, высшего типа – как всеобщее чувство любви трудового народа к социалистическому Отечеству. При этом Отечество в своих существенных чертах отождествляется с народным государством. Не случайно же в годы войны самым духоподъемным стал боевой призыв, в котором имя Родины накрепко соединилось с именем Сталина как символом Советского государства.

Так патриотизм занял одно из важнейших мест среди идеологических оснований сталинизма и его политической стратегии. Патриотизм стал советским, государственным патриотизмом, – именно в этом качестве он оказался в фокусе всех проявлений массовой социальной активности. Поэтому и на воспитание патриотизма, побуждающего к трудовым свершениям и ратным подвигам во имя настоящего и будущего Советского государства, направляются неослабные усилия Сталина. Заметим в связи с этим, что в начале 90-х именно «националистическая карта» была разыграна врагами советского строя. Национализм – и «местный» и «великорусский» – как антипод советского, т. е. общероссийского, патриотизма стал, едва только для этого созрели необходимые социальные и политические предпосылки, идейной основой сепаратизма, разрушившего великое государство, дотоле казавшееся нерушимым.

Наконец, подчеркнем еще один важный акцент в идеологии сталинизма. В далеком 1913 г. в работе «Марксизм и национальный вопрос» Сталин отмечает: «В России роль объединителя национальностей взяли на себя великороссы» [139, с. 304]. Позднее, в советские годы, он приходит к мысли, что русский народ – «самая советская нация», что именно русскому духу наиболее близок идеал коммунистического общественного жизнеустройства. Другие народы России тоже оказались «предрасположенными» к социализму – уже в силу своей приобщенности к русской культуре. Однако Сталину представляется особо ценным именно национально-русский характер советской власти, отчетливо выражающей своеобразие русской народной культуры. Он говорит о том, насколько значимы для советской государственности «истинно русские настроения» как феномены национального характера.

Потому и отводит он русскому народу особое место среди других советских народов: «Все народы Советского Союза равноправны, но и среди равноправных бывают первые. Русский народ является первым среди равноправных народов» [181, с. 316]. 24 мая 1945 года, на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии он, умудренный опытом тяжелейшей войны, называет русский народ «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза» и подчеркивает, что «он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны» [172, с. 196].

Государственно-патриотическая идеология сталинизма, опирающаяся на русский народ как свою корневую основу, явилась мощнейшим духовным фактором обретения Советской Россией статуса великой мировой державы. К этому Сталин стремился с первых шагов своей политической деятельности: еще в 1920-м он с гордостью констатировал, что «в лице России растет величайшая социалистическая народная держава» [147, с. 389]. На этом идейном плацдарме основывается его политика по отношению к окраинным губерниям бывшей Российской империи, направленная на «превращение их в советские страны, тесно связанные с центральной Россией в одно государственное целое» [145, с. 359].

Сталинской национальной политике обязано сплочение народов России вокруг русского народа и возникновение подлинного братства советских народов. Такая политика закономерно и естественно привела к появлению единого советского народа – принципиально новой, межнациональной общности людей. В этом был глубокий всемирно-исторический смысл: крепкое и сильное народное государство становилось маяком для трудящихся всех стран и континентов в их борьбе за социальный прогресс.

Итак, теорема Сталина – это соединение марксистской социальной теории с духовными основами общественной жизни, выработанными в тысячелетней истории России и запечатленными в народной культуре. Размышляя в русле марксистской идеи социального прогресса, Сталин сумел наполнить ее «цивилизационным» содержанием: народная культура была осознана им как важнейший духовный фактор преобразования жизни страны. Поэтому сталинизм предстает как теоретическое развитие идей не только западного марксизма, но и русского социализма, как идеология утверждения социализма на почве русской культуры, как политика созидания великой народной державы.

Выработанный народной культурой принцип организации общественной жизни (особый тип коллективности) был воспринят Сталиным как культурная «матрица» советского социализма. «Настроенность» российского общества на социализм, полагал он, обусловлена как особым типом экономических отношений, так и формой социального жизнеустройства, системой культурных императивов, ценностей и идеалов.

Это, прежде всего, коллективность. Сталин, высоко ценивший коллективистские традиции, рожденные в глубинах народной жизни, увидел и по достоинству оценил специфику российского типа социальной организации, которая не противопоставляла коллективное и личностное начала в существовании и развитии общества. Он выдвинул задачу утверждения коллективистских начал в организации производственно-трудовой деятельности людей. В выборе сталинским гением оптимальной для тех условий пропорции коллективности-индивидуальности как раз и была заключена энергия духовного взлета, совершенного тогда нашим народом.

Это, далее, социальное равенство и справедливость, обеспеченные трудом на общее благо и распределением материальных продуктов труда в соответствии с его социальной мерой. Впервые в мировой истории для всех были созданы одинаковые «стартовые» возможности в виде социальных гарантий в сферах здравоохранения и образования, а также возможности последующего физического и духовного развития, измеряемые единой мерой – общественно значимым трудом.

Это также исторически обусловленная культурными предпосылками система подлинного народовластия – участие народа в государственном и общественном управлении посредством общественных организаций и органов советской власти. Центром этой системы стала большевистская партия – авангард советского народа в его великих свершениях.

Наконец, это подчинение всех социальных процессов задаче совершенствования духовной культуры общества и личностного развития каждого советского человека. Советский тип социализма, направляя созидательную энергию миллионов на общегосударственные и общенародные дела, тем самым придавал ей духовно-нравственную направленность. На этой же почве вырос и советский патриотизм как важнейшая духовная ценность, принятая всем обществом и каждым советским человеком.

Солидарность основной массы народа с идеологическими принципами сталинизма позволила сторонникам самобытного развития страны, сгруппировавшимся вокруг Сталина, оттеснить идеологов мировой революции от лидерства в партии и взять курс на построение советского социалистического государства под руководством русского народа. Отстаивая принцип лидерства СССР в мировом историческом процессе, Сталин возродил традиционную «русскую идею» на новой основе. Она была соединена с марксизмом как передовой социальной технологией, опираясь на которую страна создала мощную технико-экономическую базу, разрешила за счет этого спор с Западом и отстояла свою самобытность.

Сегодня произошел отрыв наших социальных и личностных ориентиров от культурных корней, нарушена историческая преемственность, в результате чего прогресс общества резко затормозился. Возрождение традиционных форм общественной жизни, выработанных народной культурой и явленных в своей высшей форме в сталинскую эпоху, – категорический императив нашего времени. Русский (советский) коммунизм – это для нас некая историческая судьба, освященная глубинной традицией форма социального жизнеустройства, а в конечном итоге – способ самосохранения. Отказаться от него, принять западные ценности, значит, погибнуть. Пока мы это не осознаем, мы будем жить в состоянии перманентного социального кризиса без всякой надежды на достойное будущее. В лучшем случае, нам уготована участь полуколониального существования и постепенного замещения российского этноса выходцами из других цивилизаций.

СТРАТЕГЕМА

Троцкистская теория «перманентной революции» прямо нацеливала партию на «экспорт революции» в европейские страны. Распространение этой, «несуразно левой», по определению Ленина, теории в большевистской среде стало причиной острой идейно-политической борьбы вокруг стратегии и тактики партии в 20-х—30-х гг. ушедшего века, когда во весь рост встал вопрос о путях развития страны. Эту борьбу вели политические силы, группировавшиеся, с одной стороны, вокруг Троцкого, с другой – вокруг Сталина. Борьба Сталина против Троцкого была вызвана вовсе не личной неприязнью или «жаждой власти», как иногда думают. Нет, это была борьба двух противоположных взглядов на будущее России, борьба за выбор пути ее дальнейшего развития. За обоими лидерами стояли массы людей, интересов, материальных и духовных сил и ресурсов.

После Октября 1917 года в стране проводилась политика «военного коммунизма», рассчитанная на то, чтобы выстоять в схватке с российским и мировым капиталом, а затем перейти в наступление на него. Окончание гражданской войны было ознаменовано переходом к «новой экономической политике» (нэп). Отказ от «военного коммунизма» был связан с потерей надежды на скорый революционный взрыв на Западе, что и побудило партийных вождей к отступлению. Другой причиной такого «кульбита» стали крестьянские мятежи и восстание кронштадтских моряков, породившие неверие в успех социалистических преобразований.

Да и сама мысль об особой, российской цивилизационной модели социализма, создаваемой на иной платформе, нежели дальнейшее капиталистическое развитие страны, была чужда тем, кто считал, что существуют только общие законы исторического развития, единые для всех стран. Как мы видели, Ленин и до революции, и после нее не предполагал, что Россия пойдет к социализму одна, впереди Европы, а не вслед за ней. Поэтому политике «военного коммунизма» он противопоставил нэп: «к социализму – через отступление в капитализм». Это был обычный для человека европейской культуры ход мысли: в экономически отсталой стране построить социализм невозможно без опоры на передовые страны Запада, но там революции запаздывают, поэтому Россия, совершив свою революцию, должна самостоятельно пройти капиталистическую фазу развития, теперь уже – под контролем пролетарского государства.

После гражданской войны такая точка зрения стала для Ленина преобладающей. Он видит только один реальный путь к социализму в России – через госкапитализм, который приведет к подъему производительных сил. В социальном жизнеустройстве русского крестьянства, в общинно-коллективистских традициях народной культуры он не усматривает никаких предпосылок к социализму и не видит путей перевода крестьянского хозяйства на социалистический путь развития. Для него, привыкшего лицезреть ухоженные европейские поля и деревни, русский крестьянский мир – это «патриархальщина, обломовщина, полудикость» [79, с. 228].

Культура же, в понимании Ленина, связана «с капитализмом, с крупной промышленностью, с большим городом» [Там же]. Поэтому для нас «капитализм неизбежен в известной мере, как стихийный продукт мелкого производства и обмена» и «как посредствующее звено между мелким производством и социализмом, как средство, путь, прием, способ повышения производительных сил». Иные пути существуют, – продолжает Ленин, – в частности, через электрификацию, но это потребует десятилетий; сокращение сроков возможно «лишь в случае победы пролетарской революции в таких странах, как Англия, Германия, Америка» [Там же, с. 229].

Разъясняя суть нэпа на съезде политпросветов 17 октября 1921 г., Ленин говорит: «Новая экономическая политика означает замену разверстки налогом, означает переход к восстановлению капитализма в значительной мере. В какой мере – этого мы не знаем. Концессии с заграничными капиталистами (правда, пока очень немного их заключено, в особенности по сравнению с предложениями, которые мы сделали), аренда частных капиталистов – это и есть прямое восстановление капитализма и это связано с корнями новой экономической политики» [80, с. 159—160].

При этом Ленин вполне отдает себе отчет в том, что такая политика может привести к полной реставрации капитализма: «Весь вопрос – кто кого опередит? Успеют капиталисты раньше сорганизоваться, – и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может. Нужно смотреть на эти вещи трезво: кто кого? Или пролетарская государственная власть окажется способной, опираясь на крестьянство, держать господ капиталистов в надлежащей узде, чтобы направлять капитализм по государственному руслу и создать капитализм, подчиненный государству и служащий ему? Нужно ставить этот вопрос трезво» [Там же, с. 161].

Следовательно, по мысли Ленина, возможны два варианта последующего развития: или капитализм удастся удержать «на привязи у пролетарского государства», или он восстановится в полной мере, – такова «трезвая» постановка вопроса. Ленин понимает, что у нас, в крестьянской стране, с введением нэпа «капитализм не может не расти»: двери для него теперь «открываются помимо нас и против нас» [Там же, с. 160]. Но Ленина теперь, как будто, не особенно и беспокоит возможное возрождение капитализма: ведь он будет создавать промышленный пролетариат, без которого немыслимо движение страны по пути социалистического строительства. Его дальнейшие рассуждения о возможной утрате завоеваний революции достаточно определенны и даже в некотором роде оптимистичны:

«С другой стороны, если будет выигрывать капитализм, будет расти и промышленное производство, а вместе с ним будет расти пролетариат. Капиталисты будут выигрывать от нашей политики и будут создавать промышленный пролетариат, который у нас, благодаря войне и отчаянному разорению и разрухе, деклассирован, т. е. выбит из своей классовой колеи и перестал существовать, как пролетариат. Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капиталистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями.

Если капитализм восстановится, значит восстановится и класс пролетариата, занятого производством материальных ценностей, полезных для общества, занятого в крупных машинных фабриках, а не спекуляцией, не выделыванием зажигалок на продажу и прочей «работой», не очень-то полезной, но весьма неизбежной в обстановке разрухи нашей промышленности» [Там же, с. 162].

Как видно отсюда, Ленин понимает, что «выделывание зажигалок» и спекуляция ими к социализму не приведут, еще менее перспективно в этом плане развитие деревенского хозяйства, которое представлено почти сплошь «мелким и мельчайшим крестьянским производством». Однако, полагает он, нэп позволит нам «продержаться» до тех пор, «пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму» [85, с. 402]. При этом он допускает, что в стране может произойти восстановление и развитие крупного капитала, но и в этом он видит прогресс: развитие производительных сил и рост численности промышленного пролетариата рано или поздно приведут к новой пролетарской революции. Что ж, вполне логично для мыслителя, связывающего условия и предпосылки социализма, главным образом, с уровнем капиталистического развития страны.

Существенно иную перспективу усматривал Сталин с его пониманием общественного развития, учитывающим глубоко традиционный общинно-коллективистский характер сознания русского крестьянина. Он хорошо знал, что капиталистический путь развития деревни сопряжен с неизбежной пролетаризацией и люмпенизацией огромной массы крестьянства, как это и происходило в европейских странах в эпоху первоначального накопления капитала. Для Сталина такой путь неприемлем, – он выдвигает идею «социализации» крестьянства путем создания на земле коллективных хозяйств. С коллективизацией он связывал возможность введения социалистических форм хозяйствования в деревне помимо таких паллиативов, как торгово-посредническая и кредитно-сбытовая кооперация, на которой настаивали его оппоненты. Заметим, что подобные формы кооперации по сей день практикуются американскими фермерами, никак не затрагивая капиталистические основы их хозяйства.

Дальнейший ход событий подтвердил, что введение нэпа явилось отступлением назад – с непомерными социальными издержками. Начавшийся было рост промышленного производства вскоре замедлился и к 1927 г. почти прекратился. Производство товарного зерна в стране так и не достигло даже половины от уровня 1913 г. Зато нэп принес с собой быстрое восстановление дореволюционных порядков, – вопреки расчетам и надеждам оно оказалось неконтролируемым. В городе интенсивно развивался торговый капитал, на авансцену общественной жизни стал выходить «нэпман» – спекулянт, лавочник, продажный чиновник. Товаров стало много, торговец процветал, а уровень жизни рабочего люда существенно снизился. Если в годы «военного коммунизма» жили впроголодь, но продовольственные пайки были у всех одинаковы, то теперь в крупных городах продуктов было вдоволь, однако «заоблачные» цены делали их доступными только для «нэпмана». Объявились новые «господа» и «баре». Как поганки после дождя появлялись многочисленные лавочки и всевозможные «злачные места». Вместе с тем быстро росли нищета, безработица, пьянство, уголовная преступность. Не правда ли, читатель, узнаваемая картина для нас сегодняшних?!

Возродились противоречивые тенденции в развитии крестьянского хозяйства. Кулачество быстро обогащалось, а беднота нищала, попадая во все большую экономическую зависимость. При этом попытки борьбы против кулака наталкивались на недовольство и тех крестьян, которые надеялись стать кулаками, и даже тех обедневших крестьян, которые хотели бы наняться к ним в работники, – в деревне стали задавать тон кулак и «подкулачник». Возникла реальная возможность капиталистической реставрации: оба класса крепнущего капитализма – хозяева и наемные работники – стояли за продолжение отступления. Такой была расплата за разочарование в революционных возможностях западного пролетариата. Еще один шаг – и мы тогда получили бы то, что стало фактом после 1991 года.

Развитие капитализма в торговле и крестьянском хозяйстве диссонировало с наличием социалистического сектора в промышленности и на транспорте, тормозило его развитие. К 1928 г. страна столкнулась с трудностями в хлебозаготовках, в городах возник призрак голода: кулаки не хотели продавать хлеб по ценам, установленным государством. Не принес успеха курс на иностранные концессии: западный капитал не проявил в этом большой заинтересованности. В конечном счете, нэп не оправдал ни одной из надежд, которые на него возлагались, и вскоре полностью исчерпал себя. По существу единственным сторонником его продолжения, среди вождей партии, оставался Бухарин. Другие партийные лидеры – Троцкий, Зиновьев, Каменев и Сталин – выступали за форсированную индустриализацию, правда, понимая ее каждый по-своему.

Троцкисты («левые») рассматривали нэп как неизбежное зло, – для них допущение частной инициативы в торговле и мелкой промышленности, частное предпринимательство в сельском хозяйстве, – все это было предательством интересов мирового пролетариата. Но Троцкий считал, что отмена нэпа означала бы принятие курса на построение социализма в одной стране, провал которого без пролетарской революции на Западе неизбежен. Поэтому «левые», пропитанные духом «революционного западничества», требовали пересмотра аграрной политики и концентрации сил на широкомасштабной индустриализации, которая сделала бы СССР плацдармом для мировой гражданской войны.

Что касается Бухарина, то в первые послеоктябрьские годы он стоял на позициях, близких к троцкистским. Еще в 1917 г. А. М. Горький отмечал, что «люди типа Бухарина относятся к России как к «материалу» для <…> жестокого и заранее обреченного на неудачу опыта» (Советская Россия. —2003. – 3 июля). Во время борьбы за подписание Брестского мира Бухарин стал идеологом «левых коммунистов». Тогда он, как и Троцкий, видел «спасение» лишь в победе международной революции. Он призывал к полевой войне летучих партизанских отрядов, рассчитанной на воспламенение мирового революционного пожара. Он готов был пожертвовать советской властью и государственной независимостью России в интересах мировой революции. В борьбе против Ленина он проявил тогда такое упорство и такую непримиримость, что его не остановил даже ультиматум вождя: или мир будет подписан, или он выходит из состава правительства и ЦК партии.

В конце гражданской войны Бухарин выступит вдохновителем «коммунистического воспитания» с помощью кнута: «…Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» [30, с. 146].

Однако теперь, в годы нэпа, видя, что революция в Европе не состоялась, Бухарин круто меняет позицию: российская революция, в таком случае, тоже не имеет ближайшей перспективы… Более шести лет, проведенных Бухариным среди социал-демократов Германии, Австрии, Швейцарии, Норвегии, Дании и Америки, не прошли даром для его мировоззрения: оно целиком основывалось на ценностях западной цивилизации. Бухаринский вариант западничества полностью отвергал «русский» путь к социализму и означал не что иное, как возврат в прошлое: для создания предпосылок социализма страна должна идти по пути капиталистического развития – вплоть до свершения революции в «передовых» западных странах.

Исходя из этой логики, Бухарин выступает теперь за построение в СССР «либерального» общества, основой которого является экономика частной инициативы и «свободного рынка». Если раньше он настаивал на разжигании революционного пожара в Европе, то теперь он видит, в сущности, единственный выход в том, чтобы догонять европейские страны, опираясь на индивидуальное крестьянское хозяйство, которое следует двинуть по пути кооперирования – кредитного, снабженческого, сбытового, потребительского.

Поэтому бухаринцы («правые») были активными сторонниками продолжения нэпа, они полагались в развитии страны на свободные рыночные связи между городом и деревней. Их не смущало, что это было чревато капитализацией и разорением крестьянства и подрывало возможности построения социализма в ближайшей перспективе, ибо вело к социальному размежеванию общества и развитию индивидуалистической психологии. По существу это была первая «либеральная» попытка вернуть страну «в лоно мировой цивилизации», отказавшись от завоеваний Октябрьской революции, что «по достоинству» оценивается современными «либеральными социалистами», с почтением относящимися к Бухарину. Мы теперь на собственном горьком опыте хорошо представляем себе, к чему привела бы тогда победа «правых»: М. С. Горбачев пошел как раз по бухаринскому пути и довел дело до реставрации капитализма, возрождения социального неравенства и обнищания основной массы населения.

Таким образом, троцкисты были против нэпа и за индустриализацию, видя в ней путь к созданию плацдарма для мировой пролетарской революции. Бухарин и его сторонники, напротив, отстаивали нэп, но, как ни парадоксально, из соображений, сходных с троцкистскими. Они связывали исторические перспективы России с ликвидацией ее отсталости, с «подтягиванием» ее до уровня капиталистически развитых стран путем развития рыночной экономики. Как Троцкий, так и Бухарин в равной мере не верили в способность народов России пойти иным, некапиталистическим путем развития и построить свой, «русский» социализм.

Но если Троцкий до конца дней противостоял Сталину «слева», стремясь втянуть Россию в горнило всемирной пролетарской революции, то Бухарин, казалось бы, непостижимым образом превратился из «левого коммуниста» в «правого», либерального социал-демократа. Сталин эти, на первый взгляд, «странные» маневры выразил в парадоксальной формуле:

«пойдешь налево – придешь направо, пойдешь направо – придешь налево». Это сходство ориентаций и сделало возможным в дальнейшем объединение «левой» и «правой» оппозиции сталинскому курсу.

Подоплека таких «маневров» была заключена в теоретических воззрениях как Троцкого, так и Бухарина. Почвой, на которой «левые» и «правые» оппозиционеры сомкнулись в борьбе против Сталина и его политики, явилась ортодоксальная марксистская концепция единого пути исторического развития всех народов. Оба они – Троцкий и Бухарин – не принимали идеи самостоятельного движения России к социализму, исходя из формационной схемы: весь мир идет по «столбовой дороге мировой цивилизации», т. е. вслед за «цивилизованным», капиталистическим Западом к мировой пролетарской революции. Троцкий в послесловии к своей брошюре «Программа мира», написанном в 1922 г, когда и гражданская война уже победоносно завершалась, говорил о «невозможности изолированного социалистического строительства в национально-государственных рамках» и подчеркивал, что «подлинный подъем социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы» [191, с. 92—93].

Напротив, Сталин отчетливо видел возможности самостоятельного, независимого от Запада, движения России по пути социалистического строительства – движения, опирающегося на коллективистское, «соборное» сознание народа, выработанное исторически и прочно вошедшее в наш социокультурный опыт. Конечно, было бы наивно думать, что Сталин с юных лет мыслил теми же категориями, как и в пору своей идейно-политической зрелости. Поэтому трудно сказать, насколько четко в годы революционной борьбы он мог бы сформулировать мысль о том, что Россия является особой цивилизацией и что это обстоятельство определяет всю ее историческую судьбу. Но, по-видимому, интуитивно он почувствовал это уже тогда. Напомним его заявление на VI съезде партии о том, что именно Россия явится страной, прокладывающей путь к социализму. В этой, на первый взгляд, очень простой, формуле уже тогда была выражена стратегема будущей сталинской политики.

После революции, в противовес троцкистской стратегии распространения революции на европейские страны вооруженным путем, Сталин выдвигает теоретическое обоснование возможности построения социализма в одной стране. В докладе «О политическом положении Республики» 27 октября 1920 года в г. Владикавказе он подчеркивает, что «некоторые участники Октябрьского переворота» допускали возможность успеха нашей революции «лишь в том случае, если непосредственно за революцией в России начнется революционный взрыв на Западе, более глубокий и серьезный, который поддержит и толкнет вперед революцию в России, причем предполагалось, что такой взрыв обязательно начнется» [146, с. 374—375].

Он отмечает, что взрыв не состоялся, а наша революция успешно продолжается. «Оказалось, что социалистическая революция может не только начаться в капиталистически отсталой стране, но и увенчаться успехом, идти вперед, служа примером для стран капиталистически развитых» [Там же, с. 375]. Он последовательно и настойчиво доказывает, что «победа социализма в одной стране, если даже эта страна является менее развитой капиталистически, при сохранении капитализма в других странах, если даже эти страны являются более развитыми капиталистически, – вполне возможна и вероятна» [152, с. 370].

Такая логика делает его принципиальным противником следования в фарватере европейской истории, в том числе и по пути европейской пролетарской революции. Тем более – сращивания с европейским капиталом, что делалось, в свое время, царским правительством, а позднее вполне допускалось «нэповской» ориентацией советской экономики. Подобная стратегия обрекала Россию на постоянное отставание и зависимость от Запада, поэтому России нужен был собственный, самобытный путь развития. Троцкий и троцкисты этого не понимали, и Сталин констатирует: «Троцкий не чувствует внутренней мощи нашей революции» [Там же, с. 375]. Напротив, наделенный глубокой интуицией, Сталин не только ощущает мощь новой России, но и видит предпосылки грядущего кризиса западной цивилизации: «…Троцкий не улавливает той внутренней немощи, которая разъедает ныне империализм» [Там же].

Действительно, в послесловии к новому изданию своей брошюры «Программа мира» (1922 г.), Троцкий пишет о «колоссальной мощи пролетариата, которая в других, более передовых, более цивилизованных странах способна будет совершать поистине чудеса» (Цит. по ст. Сталина «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов»: т. 6, с. 376). Поскольку же в «более цивилизованных» странах революция не произошла, Троцкий, по словам Сталина, видит только две возможности для России: «…Либо сгнить на корню, либо переродиться в буржуазное государство» [152, с. 377]. Позицию Троцкого он оценивает в следующих рассуждениях:

«Неверие в силы и способности нашей революции, неверие в силы и способности российского пролетариата – такова подпочва теории «перманентной революции».

До сего времени отмечали обычно одну сторону теории «перманентной революции» – неверие в революционные возможности крестьянского движения. Теперь, для справедливости, эту сторону необходимо дополнить другой стороной – неверием в силы и способности пролетариата России.

Чем отличается теория Троцкого от обычной теории меньшевизма о том, что победа социализма в одной стране, да еще в отсталой, невозможна без предварительной победы пролетарской революции «в основных странах Западной Европы»?

По сути дела – ничем.

Сомнения невозможны. Теория «перманентной революции» Троцкого есть разновидность меньшевизма» [Там же, с. 378—379].

В «Тезисах 1926—1927 гг.» Троцкий, как бы подтверждая эту сталинскую оценку, совершенно недвусмысленно характеризует теорию построения социализма в одной стране как «первый открытый разрыв с марксистской традицией». Что ж, остается лишь заметить: решительный разрыв с догматическим марксизмом оказался в высшей степени плодотворным. Это был разрыв большевизма с западничеством. Это было осознание того, что многие не понимают и сегодня: нам нельзя перекраивать страну по западным лекалам; с Западом можно соревноваться (прежде всего, в развитии техники), но не догонять его, а идти своим путем, соответствующим историческим условиям и менталитету народа, как это было при Сталине. Идеология сталинизма соответствовала русским культурным традициям и национальному характеру, поэтому она и имела колоссальный успех.

Что же касается социалистической (а тем более коммунистической) перспективы для западных стран, то скептическое отношение к ней, высказывавшееся Сталиным еще в 1920-м, в дальнейшем, с годами все более крепло. Об этом свидетельствует хотя бы такой эпизод. Летом 1944 года состоялись его переговоры с главой польского правительства в эмиграции Станиславом Миколайчиком. При их завершении С. Миколайчик, видимо, желая польстить Сталину, рассказал:

– Перед отъездом из Лондона я читал показания пленных немцев. Один немецкий офицер заявил в своих показаниях, что Германия найдет себе спасение в коммунистическом строе…

Сталин усмехнулся и неожиданно для лондонского поляка заявил:

– Германии коммунизм подходит так же, как корове седло…

Оторопевший С. Миколайчик не нашел что ответить и только поблагодарил Сталина за гостеприимство и за оказанную ему честь (Наш современник. – 2016. – №1. – С. 184).

Надо полагать, что то же самое он мог бы, с еще большим основанием, сказать и об Англии, и об Америке, и о других странах Запада: коммунизм – это нечто не соответствующее их культурным приоритетам. История ХХ века – доказательство правоты и прозорливости Сталина: за прошедшие сто лет социализм марксистского типа не утвердился ни в одной западной стране. Не утвердился потому, что их индивидуалистическая культура не приемлет коллективистский общественный строй. Если он там и возможен в исторической перспективе, то только как результат постепенной длительной трансформации индивидуалистической культуры в направлении превращения ее в культуру коллективистского типа. Это могло бы произойти значительно быстрее под влиянием культурного прогресса России или стран Востока на путях социализма. Однако крушение социалистического строя в нашей стране надолго отодвигает подобную перспективу для Запада.