Kitobni o'qish: «Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога»
«Лебединское» гнездо
(Пролог)

А как хорошо, оказывается, просто выйти на свежий воздух из душной маленькой кузницы! Как Григорий этого раньше не замечал. Или просто не чувствовал этой разницы, все эти годы?!
Он расправил плечи, глубоко вздохнул, выдохнул и чуть не захлебнулся от заполнившей его всего какой-то непонятной внутренней радости. Весь окружающий его мир был голубым и зеленым! Все видимое пространство разливалось яркой изумрудной зеленью разнотравья, с темно зелеными вкраплениями одиноких деревьев, по балкам и оврагам. И вся эта, тянущаяся к солнцу жизнь, была заботливо прикрыта сверху, огромной, прозрачной, без единого облачка, голубой чашей неба…Родная земля, какая же ты все-таки прекрасная! И, вроде бы ничего особенного вокруг нет, все, как обычно, все, как каждый день, но эта красота, эта насыщенная родными запахами тишина и спокойствие, это желание и радость жизни, можно чувствовать только на своей земле…
Григорий даже удивился своим «не кузнечным» мыслям, подошел к вкопанному в землю, справа от кузницы, длинному дубовому столу и сел на одну из тоже длинных скамеек. Осмотрелся. Вроде бы все на месте и день сегодня был не особенно напряженный, только очень жаркий, но что-то его беспокоило, изнутри, беспричинно, но настойчиво. Непонятно, откуда могло это беспокойство взяться.
Вокруг ни души, до города больше тридцати верст, до ближайшего села – десять. Рядом проходит старый чумацкий шлях, так сейчас не сезон за солью ездить. За неделю, хорошо, если одна повозка пройдет или пеший кто. Григорий еще раз осмотрел своё хозяйство и еще раз почувствовал радость, оттого, что он находится именно здесь, на этом месте…
Вспомнил добрым словом покойного отца, Петра и, давно покинувшего эту землю, деда Гавриила. Именно благодаря им, обоим, Григорий сегодня здесь и наслаждается такой простой и такой прекрасной человеческой жизнью. Без их участия – не было бы ни этого замечательного райского места, да и самого Григория, и его отца, – тоже…Дело в том, что все предки Григория, по крайней мере пять-шесть предыдущих поколений, были казаками Запорожской Сечи, в разные времена менявшей названия и местоположения. «Сичевым» (строевым) казакам запрещалось жениться и завязывать любые внебрачные связи с женщинами. Соответственно, у них не могло быть детей. Это было общее препятствие для появления на свет Григория и его отца, но было и еще одно, не менее главное препятствие, касающееся чисто семьи Лыбидь (по-русски – Лебедь) – все мужчины семьи были могучими богатырями, под два метра ростом, обладающие невероятной физической силой. Как бы это странно не звучало, но именно этот фактор, по счастливой случайности, и стал определяющим, во всей дальнейшей жизни семьи Лебедь. Они, начиная с Гавриила, поменяли свои острые сабли на тяжелые молоты, и стали кузнецами, образовав постепенно, знаменитую кузнечную династию…
А начиналось все случайно и просто. Во времена еще Чертомлыкской Запорожской Сечи, её атаман, знаменитый и «непобедимый» Иван Сирко, подписавший в свое время неприятное письмо запорожцев турецкому султану, проезжая мимо плаца, где обучались военному искусству новобранцы – казаки, увидел, что среди молодежи один парень слишком уж выделятся своими габаритами.
Сирко спросил у местного есаула, что это за парень, там, между новобранцев. Есаул ответил, что это Гаврило Лебедь, пришел в казаки по возрасту и, что он сын куренного атамана Лебедя.
«Того, что ходил в морской поход и погиб в первом же бою?»– уточнил Сирко, «Да, того самого! – ответил есаул. Сирко схватил есаула за лацканы свитки, притянул к себе и зло сказал: «Так ты что, негодный батько казачий, хочешь, чтобы и этого парня в первом же бою угробили?! Его ж ни верхом, ни пешим нельзя в бой посылать, это же живая мишень и враги из любого оружия будут по нему первому стрелять! Неужели ты не понимаешь этого!!!» Увидев через площадь кузницу, атаман добавил: «Сейчас же иди сам, забери этого парня от строевиков, отведи в кузницу, и готовьте из него кузнеца. Там его место, а не в строю. И смотри у меня, я проверю!». Так, с легкой руки лихого атамана, Гавриил стал кузнецом, потом кузнецом стал его сын, Петр и вот уже столько лет, продолжает их дело он, Григорий…Непростую науку работы с металлом, они перенимали друг у друга, каждое новое поколение вырастало у кузнечного горна родителя. Кузнецы Лебеди уже сотню лет держали свою высокую марку и, если бы время было другим, возможно и жизнь этой семьи шла по-другому. Но время тогда было таким, как было и очень непростым для запорожского казачества.
Запорожскую Сечь, за сто предыдущих тому лет, громили не раз и окончательно уничтожили её, как «государство в государстве», всего несколько лет назад. Григорию повезло. В его кузницу в Чертомлыке, где он работал ещё вместе с отцом, за пару месяцев до последнего «сичевого» разгрома, пришел местный окружной атаман, ровесник и старый друг отца. Он по – секрету, сказал, что по его данным, царские войска, скоро будут в «Новой (Подпольненской) Сечи и посоветовал им обоим побыстрее убраться отсюда, куда-нибудь подальше. Посоветовал даже куда. Есть, мол, одна старая бывшая казацкая сторожка, на север от Никополя. Там на холме, в прежние времена, стояла деревянная сторожевая вышка Кодакской паланки запорожцев, а рядом – небольшой домик, где сторожевые казаки отдыхали и грелись. Вышка давно разрушилась за ненадобностью, а домик, хоть и неважный, но остался. Ну, если отец и сын Лебеди…внесут определенную сумму в пользу местного атаманства…, то и домик им будет официально отписан, да еще возле него будет (и тоже официально), выделено определенное по правилам Сечи, такое-то количество земли, в виде пожизненного надела.
Выслушав атамана, которому полностью доверяли, отец и сын, на второй день, взяли с собой окружного атаманского писаря и отправились на указанное атаманом, место. Осмотрели, обмерили, нарисовали и описали. А еще через день, заплатив, что было предложено, в кассу округа, оформили и получили на руки необходимые документы…
Атаман прямо сказал: «Пока у меня есть право и печать в руках – сделаем все, как надо» и слово сдержал. А отец с сыном, быстро собрав кузнечное оборудование и необходимую утварь, под предлогом переезда в другое село, продали помещение кузни и откочевали на новое место…
Все бы ничего, но Петр (отец), недавно похоронивший жену, мать Григория, после продажи своей кузницы и переезда сына, как-то сразу обмяк, заболел и не переехал с Григорием к новому месту, остался в своем чертомлыкском доме, а через месяц – ушел из жизни. Похоронив отца рядом с матерью и дедом, Григорий окончательно переехал на свое новое место жительства. Больше его ни в Чертомлыке, ни в Никополе, ничего не держало. Надо было не только думать, а и что-то конкретно делать, чтобы закрепиться на практически пустом месте, и – одному. Людей рядом не было, ни своих, ни чужих, зато была рабочая лошадь, собака и кошка. И то, слава Богу – не один…
Небольшой, сложенный из пластинчатого камня, домик, стоял на юго-западном склоне невысокого холма. Но, так как кругом – до самого Днепра на востоке и юге, и до самой бесконечности на западе – была равнина, то этот холм как-то так довольно прилично выглядел над всем этим пространством…
Холм по форме, был похож на круглую шляпу с широкими полями. Через него проходил шлях (дорога). Она, дорога, шла прямо на холм, но перед самим подъемом, слегка огибала вершину слева, там был более пологий подъем, а потом снова выравнивалась и шла дальше, в сторону строящегося на правой стороне Днепра, нового города, Екатеринославля. До него, от того холма, оставалось верст пятьдесят…
Если смотреть на север, то в нескольких десятках метрах от огибающего холм шляха, правее, начиналось нынешнее хозяйство Григория…
И сегодня, сидя на длинной скамейке возле своей кузницы, он мельком вспоминал, как приехал сюда один, на пустынное дикое место. Как обустраивал кузницу в бывшей казацкой сторожке, как первые два года в кузнице и жил. Как был бесконечно благодарен Природе и покойным ныне отцу и его другу-атаману, за это чудесное райское место. Первой драгоценностью была, конечно, казацкая сторожка, древняя, но крепкая, Дверь и два окна её, смотрели на юго-восток, так как именно оттуда в прежние времена, совершали набеги ногайцы, татары и турки. Весь день домик освещало солнце – от восхода – до заката.
Левее домика, в котором сегодня размещалась кузница, почти под самой вершиной холма – бил мощный родник, с ледяной вкуснейшей водой. Григорий почти месяц приводил его в порядок, когда приехал. Причем и начинал благоустройство с родника. С воды – жизни. Он расширил и углубил родниковое гнездо, чуть ниже и правее, выдолбил в камне большое длинное подобие корыта, чтобы поить животных не из родника непосредственно, затем, рядом с родником, выдолбил в камне колодец, метра три глубиной, чтобы не иметь проблем с водой зимой, когда родник перемерзал. Поставил там мощный сруб с деревянным воротом, большой металлической ручкой и крышкой. Левее родника, Природа посадила вербу. К приезду Григория на поселение, верба уже имела метров пять в высоту, а сегодня – поднялась на все десять. Еще правее, по боковине холма, стояла сегодня кузница. Прямо перед ней, метрах в десяти, возвышался тоже посаженный Природой, огромный, наверняка столетний, дуб. Своей прохладной тенью дуб прикрывал и кузницу, и многометровое пространство возле неё. Между кузницей и дубом, Григорий смастерил длинный грубый стол из дубовых досок, а по обеим сторонам стола поставил лавки из таких же досок. Это для гостей – посетителей – заказчиков, да и для себя тоже, вот как сейчас – посидеть в тенечке, отдохнуть, помечтать и вспомнить…
Еще правее, в нескольких десятках метров, сегодня стоит их дом, потом еще дальше – большой, орошаемый из родника, по придуманной Григорием естественной системе орошения, сад-огород, а раньше там были непроходимые заросли кустарника и старой травы…
Григорий сидел за столом, сцепив пальцы рук и с закрытыми глазами, передвигал в памяти картинки недавно промелькнувшей части его жизни, радовался, что очень во время решился уехать из самого пекла, жалел попавших в непонятый переплет, осужденных и жестоко наказанных товарищей и знакомых…
Его оторвал от воспоминаний голос жены: «Гриша! Иди обедать!»…
Жена…И тут Григорию тоже повезло. Как человек искренне, но не фанатично верующий, он по нескольку раз в году, ездил на подводе в ближайшее село, где была церковь. На Рождество, Пасху, Троицу – обязательно. Поминал родителей, сам молился. Где-то на второй год своего переселения, поехал в церковь на Пасху. Когда стоял на Всенощной, увидел рядом молодую девушку. Она тоже его заметила. Еще бы не заметить – он на две головы выше большинства присутствующих. Повернувшись лицом к лицу, они с минуту взволнованно рассматривали друг друга и, ни слова не сказав, отвернулись.
После окончания всех обрядовых процедур и обхода вокруг церкви, Григорий пошел к выходу из церковного двора, продуктов для освящения у него не было, а конь с повозкой был привязан у церковной ограды. Люди начали расходиться по домам – разговляться. Возле выхода из ворот стояла Она. Григорий подошел к ней, сказал: «Христос Воскрес!», она ответила: «Воистину воскрес!», а потом они обнялись…и поцеловались. Григорий, как пушинку, как хрупкую сосульку, как нежнейший цветок, оторвал её от земли и прильнул к её губам, забыв про все на свете и про окружающих их людей. Не было ничего, ни холодной сторожки, ни казненных друзей и ничего на свете, зато была – Она!..
Отдышавшись, Григорий спросил: «Как зовут тебя, дивчина?». «Мама кличет Палашкой» – ответила девушка. «А где ты живешь?» – «А вот там третий дом от переулка». Многое хотел ей сказать тогда Григорий, и многое хотел сделать, но не хватило у него чего-то. Он поклонился девушке, сказал – «До свидания», отвязал коня и полетел, как ему казалось, на свой холм. Было уже почти утро, Григорий лежал с открытыми глазами и шептал: «Паня, Панечка, Панюшечка». Пока незаметно все-таки заснул…
К обеду – встал, помылся, почистился сам, почистил коня после ночной дороги, достал мамино обручальное кольцо, одну из домашних иконок и снова поехал в село. Перед выездом посмотрел на себя в осколок зеркала, довольно хмыкнул: «Ничего себе парубок – под сорок лет!».
Приехал в село. Улицы пустынны. Пасха, люди разговелись и отдыхают. К вечеру по родне, по гостям, пойдут. Григорий подъехал к дому, указанному девушкой на рассвете. Привязал коня, постучал. Дверь открыла женщина, по возрасту чуть постарше Григория. Похристосовались. Он, волнуясь, сказал: «Я Григорий, кузнец, недавно поселился в бывшей сторожке, на шляху». Женщина, ничего не подозревая, пригласила его в дом. Уже много позже она расскажет, что как только увидела на пороге «великого» мужика – сразу не поняла, а почувствовала, что это её зять…
Григорий вошел в большую комнату. «Большой» она была относительно, потому, что, даже сняв шапку, он почти упирался головой в потолок. В комнате находилось пятеро: Мать, три её дочери, старшая из которых была замужем и сидела рядом с молодым парнем, как позже выяснил Григорий – мужем, средней дочкой была его знакомая по церкви, и была еще младшая, миловидная девушка, лет 17–18-ти. Поздоровались, похристосовались, Григорий повернулся к матери и без всякой предварительной подготовки, проговорил: «Знаете, мама, у меня здесь, нет никого из близких людей, ни родителей, ни сестер-братьев, ни знакомых – никого. Поэтому я пришел сам и прошу вас, разрешите мне обратиться к вашей средней дочке, Пелагее». Мать, не понимая, в чем дело, ничего не ответила, только кивнула головой.
Григорий повернулся к иконе, перекрестился, затем встал перед девушкой на одно колено, он и в таком положении, был с нею на одном уровне, и сказал: «Панюшка, ты меня не знаешь, но я вот весь перед тобой, и хочу спросить тебя – согласилась бы ты, перед Богом и перед людьми, стать моей законной женой? У меня нет времени на завлекания и ухаживания, поэтому, прошу тебя, ответь мне сразу, сейчас, если посчитаешь ответ нужным». Он сказал это так, что у всех присутствующих перехватило дыхание, а на глаза накатились слезы. В возникшей тишине, все услышали вздох Пелагеи: «Благословите, мама, я согласна!». Не вставая с колена, Григорий повернулся к матери, достал из кармана кольцо, протянул его Пелагее и тоже сказал: «Благословите нас мама, мы согласны оба!». Растерянная и счастливая мама, соединила их руки, обняла обоих вместе и просто сказала: «Живите, дети. Живите долго и счастливо, и всегда будьте вместе, как бы вам не было хорошо или плохо, но вместе…А мы всегда будем с вами рядом, пока нашего веку хватит»…
Потом набежало много гостей, праздник все-таки и люди были дома, а закончилось все тем, что поздним пасхальным вечером, Григорий привез домой родного для себя человека, которого ждал всю жизнь. Вместе с женой, прибыли петух, две курицы и коза. Мама пообещала подарить еще пару поросят, когда свинья опоросится. Подарила им постельное белье, лоскутное одеяло и пару шитых ковриков под ноги.
И пошла новая жизнь на холме. Григорий и Паня (так он её называл), прямо с весны, начали готовить себе жильё, – неприятно и тесно жить к кузнице. Они насобирали камней, выложили довольно высокий фундамент, закопали по периметру крепкие столбы, затем – сплели из лозняка стены, потолок, перестенки. Потом собрали всех родных в селе, сделали несколько замесов глины с соломой и все вместе завальковали все, что было заплетено. Когда подсохло – обмазали дом внутри и снаружи под доску, потом побелили, поставили двускатную камышовую крышу. Сложили печку. Григорий привез из города дверь и два окна, поставили, подкрасили. Домик получился на загляденье. Две комнаты, кухня, сени. Крыльцо каменное со ступеньками. Справили новоселье всей родней. Начали заводить хозяйство. Постоянно были вместе Григорий с Паней – и днем, и ночью. Дополняли один другого во всех делах. Одно было плохо – у Григория не было настоящей работы, в кузнице. Так, по мелочам. А жить – то надо…
Глава 1
Как хорошо начинался двадцатый век! Кузнечный хутор, заложенный Григорием Лебедем, более сто лет назад, расширился, укрепился, обновился. Появился новый добротный дом, хозяйственные постройки, совсем другой стала солидная кузница, на месте бывшей казацкой сторожки. Вся территория хутора была озеленена – благоустроена и смотрелась на склоне холма очень достойно и привлекательно. За прошедший век, ниже усадьбы семьи Лебедь, вдоль старого шляха, – постепенно выросло новое село и уже имело своих: – старосту, церковь, фельдшерский пункт, торговые лавки, рынок и – даже небольшую школу… Но, Лебединский хутор, так и остался в стороне, отделенным от села глубоким оврагом, по дну которого бежала небольшая речка, которая брала свое начало из родника при хуторе…
На этот момент, семья Лебедь состояла из главы – Андрея, внука того самого Григория, что был первопоселенцем на этом месте, его жены Екатерины, сына Ивана, дочки – Елены и еще двух сыновей – Петра и Павла. Андрей так и держал кузницу, как основное место работы и средство для жизни, но, кроме того, имел довольно солидное подсобное хозяйство, сеял зерновые культуры, выращивал скот и птицу для себя и на продажу. Завел даже экзотическую культуру – Табак, хотя никто в семье не курил; этот продукт постепенно стал очень ходовым в семейном товарообороте. Вся семья была занята делом, практически беспрерывно. Дети окончили местную школу в четыре класса и для них, как считал Андрей, да и они сами, – этого было вполне достаточно для сельской жизни.
В девятисотом году вышла замуж дочь Елена и уехала к мужу в Никополь. На свадьбе было много людей, родных и близких. Не было только старшего сына, Ивана. Он уже два года служил на одном из кораблей Черноморского флота, артиллеристом. Писал, что служит в Севастополе, всем был доволен, тем более время было мирное и через всего три года, вернется домой. Никополь и окружающие город села, население которых состояло многие годы из «вольных» матросов, были всегда поставщиками кадров для флота. Это считалось почетной обязанностью местных мужчин. Иван был как все мужчины семьи Лебедь – высоким, крепким и по – особому, красивым, парнем. Он был первенцем и любимцем матери. А отец имел на него большие виды, надеясь передать ему главную семейную заботу и источник благосостояния – Кузницу. Вот с Ивана тогда все и началось…
Благополучно прибыв домой после службы, в конце девятьсот третьего года, Иван с радостью пошел помогать отцу в кузнице, заодно вспоминая, все, чему научился у него до службы на флоте и постигая дальше кузнечную науку…
После Рождества засватал полюбившуюся ему девушку из нового соседнего села и, на осень, они наметили сыграть свадьбу…
Но не случилось…Летом Ивана и других бывших моряков волости, из молодых, вызвали в Никополь, и не объясняя причин, отправили в Севастополь, а оттуда еще дальше… Началась война с Японией. Иван попал в Порт-Артур. Не было от него вестей больше года; только где-то к концу 1905 года, семья получила извещение, что артиллерист Иван Лебедь геройски погиб под городом Мукденом. Это известие потрясло всю семью, у матери не выдержало сердце и через месяц после этого, её не стало.
Остались они втроем – отец и два сына, одному 17 лет, второму -15. Отцу было уже под пятьдесят, и, чтобы справляться по работе в кузнице, пришлось нанимать молотобойца. Петр тоже много времени находился в кузнице, работал на мехах и учился кузнечному ремеслу. Павел больше занимался домашним хозяйством…
Пару раз в месяц приезжала из города сестра Елена, с маленькой дочкой. Поубирает, постирает, погладит, хлеба напечет – и уедет – дома тоже полно забот. В такие дни, Андрей как-то приободрялся, не мог насладиться общением с внучкой, она как раз начала разговаривать…
Так продолжалось года полтора. А потом, вдруг, случилось то, что случилось. Жарким летним днем, Андрей, с молотобойцем, выковывали ось для повозки. Отец держал полукруглую наставку, молотобоец работал по ней молотом. Петр занимался мехами…
Все случилось в одно мгновение. Андрей переставил наставку ближе к молотобойцу, слегка наклонил голову в его сторону, и тут же получил страшный удар молотом прямо в висок. Он выпустил из рук наставку и, откинувшись, упал навзничь. Замертво. Из головы его вытекала серо кровяная смесь. Петр все это видел и оцепенел. Потом бросился к отцу – тот даже не дернулся, смерть наступила мгновенно. Молотобоец, упустив тяжелый молот, выскочил на улицу, упал лицом в землю и бился в каких-то непонятных конвульсиях. Петр даже не испугался. До него все свершившееся, дошло не сразу. Павел побежал в село, пришли люди, отца отнесли домой. Потом приезжал следователь, выяснять, что и как было. Молотобойца вначале арестовали, отвезли в Никополь, потом отпустили, потому как определили, что преступления он не совершал и не замышлял, что был просто несчастный случай. Оно так и было на самом деле. Причиной всего было то, что молотобоец был левша. Молотобоец – правша наносит удары молотом по определенной дуге справа – налево, левша же производит такой же удар, слева – направо. Андрей, если бы это учел, то стоял бы напротив и левее молотобойца, он же стоял «под правшу» – правее, если смотреть со стороны молотобойца и, чуть-чуть излишне нагнувшись – сам подставился под смертельный удар…
Как бы там не было, а отца у братьев тоже не стало. Не стало и работы кузнечной. Заказчики, и бывшие, и потенциальные, разошлись по другим известным кузницам, а к Петру с Павлом, заходили по старой памяти, только местные жители, сделать что-то по мелочевке – согнуть-разогнуть, отклепать-приклепать…Денег у сельчан не было, рассчитывались они за работу, чем могли – кто курицей, кто салом или яйцами и т. п.
Покупать металл стало не за что, да и незачем. Братья начали думать – как же им жить дальше. Сперва избавились от излишнего поголовья животных и птицы, кое-что еще реализовали, но ситуация только ухудшалась.
Перебрав многие варианты возможного улучшения своего хозяйственного состояния, решили по весне, съездить в Крым за солью. Дело проверенное и выгодное. И хотя времена «Чумаков» давно прошли, и пароходы пошли по рекам, и поезда пошли по великой стране, но за солью ездили по Украине и до сих пор. Петр тоже несколько лет назад с отцом туда ездил. Попросились в чумацкую артель, солевозы как раз мимо их хутора многие годы ездили туда-сюда, хорошо знали кузнеца Андрея и, в один из заездов, взяли их с собой. Волы и повозка у Лебедя были, даже на две пары, они с Петром пристроились к артели и очень выгодно тогда привезли и реализовали подводу соли. Это было пару лет назад. Петр, главное, уже хотя бы кое-что, но знал, что это такое поездка в Крым за солью. На том и порешили. Надо приготовить две подводы к дальнему переходу и подучить две пары молодых волов, старых две пары – они уже продали. Потом весной или раньше, как получится, договориться с проезжающими солевозами и к ним пристроиться, потому что самостоятельно ехать в такую даль молодым и не опытным ребятам – равно самоубийству. Всю зиму готовились. Заготовили кашеварную посуду, и продукты на первый случай, одежду, овса для волов, запаслись дегтем – дорога дальняя, пристроили брезентовые тенты на повозки, подделали ярма для волов, тормозные опоры и «истыки» (палка с железным наконечником). Ими можно и колеса очищать от налипающей грязи, и притормаживать подводу, если надо, при крутых спусках. Заготовили мешки под соль и, на всякий случай – взяли с собой целую большую торбу отцовского табака. А вдруг – продать можно будет или обменять на что-то. Вроде бы все, осталось только найти попутчиков-солевозов. По весне нашли и их, проезжающих мимо, договорились, что, как и сколько, попросили дальних родственников присмотреть за хозяйством, пока они съездят в Крым и – отправились в далекий путь…
Глава 2
По дороге к Никополю, старший в артели, самый опытный и авторитетный мужик, посоветовал Петру заехать в городе, к одному человеку. Пока артельные распрягут волов и будут отдыхать, готовясь к переправе через Днепр по наплавному мосту – Петру, как первый раз отправляющемуся самостоятельно за солью, не мешало бы с тем человеком познакомиться и посоветоваться. Старший очень убедительно рекомендовал туда заехать. Человека того звали «Нынка». Это была старая мудрая цыганка. Денег за предсказание она не брала, поэтому Петр взял с собой мешок пшеницы, на всякий случай…
Нашел он ту цыганку, передал мешок зерна, рассказал ей о себе, сказал куда, почему и зачем они с братом едут, и спросил – не может ли она что-то посоветовать по этому поводу…
Цыганка взяла его за руки, долго смотрела на них и его лицо, еще дольше думала и сказала: «Знаешь, хлопче, – сложная, но интересная будет у тебя жизнь…Ждет тебя сегодня дальняя дорога. Едешь ты туда с родной кровью, а вернешься без неё. Побываешь ты и в казенном доме, но выйдешь из него в белой шапочке. А Главное – Запомни: – похоронит тебя седьмая жена»…
Петр, по правде говоря, не придал тогда особого значения предсказанию цыганки, особенно, её последним словам о седьмой жене, по той простой причине, что у него и первой жены-то ещё не было…Он поблагодарил её, потом заехал домой к сестре Елене, рассказал, что и как, куда они с братом направляются, получил от неё благословение и поехал на место сбора артели солевозов…
Все десять возов, включая повозку Павла, уже стояли запряженные и были готовы к переправе через Днепр. Когда все собрались, старший группы сказал: «До вечера еще есть время, нам нужно завидно переправиться на ту сторону, потом проедем Каменку, она сразу за мостом, и за ней станем табором на ночлег. Еще раз все проверим, подтянем, подмажем и, на рассвете, – двинем на Крым». Потом повернулся к Петру: «Начинать переправу будем с вас. У вас молодые волы, а мост наплавной,… «живой», можно ждать любых неприятностей. Давайте – выезжайте вперед, и двигаться только по команде. Волов ваших пускать без страховки никак нельзя, а то беды не оберемся»…
Чумацкий атаман оказался прав, волы Петра и Павла встали намертво и не желали заходить на играющий на волнах, мост. Он (мост) был собран из огромных, плавающих на воде, дубовых бревен, соединенных между собой цепями и плавно колыхался без нагрузки. При передвижении по нему транспорта, особенно с грузом, тем более, с тяжелым грузом, бревна «утопали», иногда так, что колеса возов шли по воде. В зависимости от тяжести груза, бывало, что вода покрывала колеса, чуть ли не до осей. Это было довольно неприятно и для волов-лошадей, да и для тех, кто ими управлял. Да, сразу за прошедшей повозкой, мост тут же «всплывал» и занимал прежнее положение, но это не очень радовало тех, кто по нему переезжал. С транспортом, который шел порожняком, возни было поменьше, но артельщики не стали рисковать, и пустили впереди повозки Петра, выходившей на мост первой, еще пару старых, испытанных волов в ярме, привязали их канатом к дышлу петровой повозки, а самих ребят (Петра и Павла) поставили с обеих сторон молодой воловьей пары и таким тандемом-агрегатом, переправили сперва одну, затем вторую подводу братьев Лебедь. С остальными возами проблем не было и к заходу солнца, все одиннадцать подвод, проехав насквозь село Каменка – стали табором, метров в двухстах от последнего сельского дома. Там стоял колодец с «журавлем», а вокруг него – была вытоптанная большая площадка. Видимо, многие путники находили здесь себе привал, ночлег или просто отдых…
Распрягли волов, достали посуду для варки, начали собирать топливо и готовить ужин. Недалеко, наискосок через дорогу, стояла придорожная корчма, возле неё были привязаны несколько бричек, наверное, посетителей. Никто из солевозов туда не пошел, да и не собирался, так как впереди предстоял долгий и неизвестный путь, надо было беречь каждую копейку, а копеек тех, у них было не так много…
Солнце уже садилось, но еще было хорошо видно. Повозки Петра и брата стояли рядом и ближе всех остальных к колодцу. Петр послал Павла собирать топливо для костра, пока видно, а сам, взял ведро и пошел набрать воды. Колодец был неглубокий, с широким деревянным срубом и большим подъемным барабаном, тоже деревянным, с крепкими поперечными планками. Подняв ведро воды, Петр, вылил её в свое ведро, отметил удачную конструкцию барабана, напился, взял ведро, повернулся, чтобы идти обратно и…обомлел…
К колодцу походила молодая девушка с двумя ведрами на коромысле. Темные волосы, черные брови, ослепительно белое красивое лицо и загорелые до черно коричневых, руки. Двадцатилетний, двухметрового роста, могучий и невозмутимый по натуре, Петр не то чтобы растерялся. Он просто замер, и смотрел, как она приближалась…Даже много времени позже, не сможет вспомнить, как так получилось, что он, не сказав ни слова, снял с плеч девушки коромысло с ведрами, поставил ведра рядом с колодезным срубом, за какую-то минуту поднял два ведра воды, и наполнил её ведра. Девушка тоже молча и безропотно, смотрела на его действия. Когда он повернулся к ней и выдохнул: «Добрый вечер» – она, вспыхнув, ответила тем же…
Через минуту, он не нашел ничего другого, как спросить: «Ты здешняя?». «Да, Каменская» – ответила она – вон наша хата, за корчмой, недалеко». Ни он, ни она, не хотели уходить от колодца, но ей надо было нести воду в корчму, а его ждал Павел возле костра.
Петр помог девушке поднять коромысло с ведами на плечо и спросил: «А ты, куда воду несешь?». – «До корчмы – ответила девушка, – там моя мама работает, а я ей помогаю».
Надо было что-то говорить и Петр, наугад бросил: «А кто хозяин корчмы?». «Один мужик, из греков, он уже лет десять, как переехал сюда, вроде бы из Крыма, и построил на окраине села эту корчму» – ответила девушка. Пока она говорила, у Петра уже возник примерный план продолжения их знакомства. Поэтому – спросил: «А хозяин курит?» – «Да, курит, целый день сосет такую огромную, черную люльку», – сказала она и двинулась через дорогу, в сторону корчмы…
Петр быстро отнес ведро с водой к месту их стоянки. Солнце уже село, несколько небольших костров освещали лагерь солевозов, в казанах и котелках побулькивал кулеш, запах простой здоровой пищи, постепенно расплывался над степью.
Отдав воду Павлу, он подошел к своей повозке, и достал из под пустых мешков, торбу, с измельченным табаком. Еще по дороге до Никополя, Петр разделил весь взятый из дому табак на три части: – одну сразу отдал атаману артели, который весь день не вынимал изо рта короткой глиняной трубки-носогрейки, и был вне себя от счастья, получив от Петра такой дорогой подарок перед дальней дорогой, вторую часть оставил мостовому смотрителю, в качестве «мостовой» платы за переезд через Днепр, а основной табак, тщательно припрятал от глаз, в первую очередь, коллег-солевозов, так как знал – они все равно будут клянчить у него табак всю дорогу. Портить с ними отношения Петру не было резона, а так, как табак в те времена и в тех местах, был товаром ходовым – Петр решил предложить табак хозяину корчмы. Да и с девушкой, которую встретил у колодца, найти возможность продолжить знакомство…
Он завернул в тряпицу горсть табака, сказал Павлу – «Вари кашу, я скоро» – и пошел через дорогу, в корчму.
Широкая двустворчатая дверь. Петр вошел в довольно просторную комнату. Несколько квадратных тяжелых столов, обставленных такими же тяжелыми стульями, вдоль стены справа – длинный массивный стол, с такими же длинными скамейками с обеих сторон. За тем столом, сидело несколько человек мужчин, ужинали, курили и оживленно о чем-то разговаривали. Когда Петр вошел, они никакого внимания на него не обратили. Прямо напротив входа, метрах в пяти-шести – за стойкой сидел грузный мужчина, с орлиным носом, пышными черными усами, шапкой таких же волос на голове, темными глазами навыкате, и большой трубкой в зубах…
Bepul matn qismi tugad.