Kitobni o'qish: «Стихотворения»

Беседа с музою (в чисто классическом роде)

 
Как-то муза мне сказала,
Потрепав меня рукой:
«Влас, мой друг, ты пишешь мало,
Пой! пой! пой!»
 
 
И ответил я сестрице:
«Я спою тебе, изволь,
Как живет у нас в столице
Голь, голь, голь
 
 
В тех углах, где близ заборов
Мостовых, панелей нет,
Где чуть теплится Шандоров
Свет! свет! свет!
 
 
Где лачужки длинным строем
Догнивают, искосясь,
Где лежит глубоким слоем
Грязь, грязь, грязь;
 
 
Где всю жизнь одни лишенья
Жалких тружеников ждут,
Где тяжел до изнуренья
Труд, труд, труд…»
 
 
«Стой! – прервала муза. – Вникнет
В эту песнь сонм важных лиц,
И как раз тебе он крикнет:
Цыц! цыц! цыц!
 
 
Скажут: песня не из лестных…
Навлечешь как раз их гнев,
Лучше пой, брат, про прелестных
Дев, дев, дев.
 
 
Обратись к луне, к природе
Пой утехи юных лет -
Ведь поет же в этом роде
Фет, Фет, Фет.
 
 
Если ж жизнь тебя прельстила,
То ты можешь воспевать,
Как живет изящно, мило
Знать, знать, знать;
 
 
Как столица ослепляет
Непривычный к блеску глаз,
Как по улице блистает
Газ, газ, газ;
 
 
Как весь год жилося славно,
Что в балете ты видал.
Как Ефремов дал недавно
Бал, бал, бал;
 
 
Как… да ну, бери же лиру
И скорей про край родной
Песню сладенькую миру
Пой! пой! пой!»
 

<1863>

Притча

 
Пировал Барыш средь своих хором,
Угощал он Знать дорогим вином,
Не жалел рублей, не щадил труда…
В этот час к окну подошла Нужда.
Говорит: «Барыш! Не оставь меня,
Голодаю я уж четыре дня».
– «Видно, пьянствуешь, – ей Барыш сказал,
Черствый хлеба край ей в окошко дал
И, смеясь, кричит: – Пир так пир горой!
Эй, жена, на стол поскорей накрой,
Подавай пирог, подавай нам щи,
Всё, что есть в печи, всё на стол мечи!»
Поплелась Нужда от окошка прочь…
На дворе метель и глухая ночь,
На дворе мороз, в стороне ж кабак,
И в него Нужда доплелась кой-как.
В кабаке Нужде уголок был дан,
За лохмотья ж ей поднесен стакан.
Пропила зипун – стали гнать Нужду,
И пошла Нужда, позабыв беду,
Прямо в темный лес, улеглась под ель,
Хлеб жует она… а над ней метель…
Засыпай, Нужда, – и чего тут? – знай,
Что «коль хлеба край, так под елью рай».
 

<1864>

Проезжим (раздумье горемыки)

 
Что вы смотрите так подозрительно
На заплаты одежды моей?
Или прихоть пришла снисходительно
Бросить мне пару медных грошей?
Вы сегодня добры изумительно,
Благодарен я вам от души! -
Только знайте:
Не помогут мне ваши гроши -
Проезжайте!
 
 
Было время: с какою охотою
За работой я грудь надрывал,
Всё боролся с нуждой да с заботою,
Но не мог устоять – и упал.
А теперь я почти не работаю,
Что добуду – тащу всё в кабак…
Что ж? Ну знайте,
Что я пьяница, нищий, – итак,
Проезжайте!
 
 
Было время: рукою несмелою
Я стучался у ваших дверей…
Да! я с матерью жил престарелою
И с несчастной сестрою моей.
Но теперь я к вам шагу не сделаю,
Миновала невзгоды пора,
Поздно! – Знайте,
Что уж мать умерла, а сестра…
Проезжайте!
 

<1864>

Наш пролетарий

 
Смотрите, вот наш пролетарий!
Он не успел окончить курс
В одной из наших семинарий,
В одной из наших бурс.
 
 
Из бурсы с скверным аттестатом
Начальством был он исключен;
Хотел быть по найму солдатом,
Да плох здоровьем он.
 
 
Потом читал он и учился…
Больной, собрав остаток сил,
Пешком в столицу притащился,
В студенты поступил.
 
 
Терпел нужду, терпел лишенья -
Нет сил трудиться, нечем жить…
Бедняга вышел из терпенья -
И с горя начал пить.
 
 
Тут посещать не стал он лекций,
На службу поступить хотел,
Но не имел знакомств, протекций,
Прав по рожденью не имел.
 
 
А время шло и дни летели;
Он, обнищать успев кругом,
Стал в рваной фризовой шинели
Ходить в питейный дом.
 
 
Чем он живет, он сам не знает:
То настрочит прошенье он,
То с днем рожденья поздравляет,
То сходит на поклон.
 
 
Бедняге пьянице не стыдно
Просить дрожащею рукой -
Всё человеческое, видно,
Убито в нем нуждой.
 
 
И вот, помаявшись в столице,
Он станет чахнуть и умрет,
И купят для него в (больнице)
Гроб на казенный счет.
 

<1864>

Дубинушка

 
Много песен слыхал я в родной стороне,
Как их с горя, как с радости пели,
Но одна только песнь в память врезалась мне,
Это – песня рабочей артели:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
За работой толпа, не под силу ей труд,
Ноет грудь, ломит шею и спину…
Но вздохнут бедняки, пот с лица оботрут
И, кряхтя, запевают дубину:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
Англичанин-хитрец, чтоб работе помочь,
Вымышлял за машиной машину;
Ухитрились и мы: чуть пришлося невмочь,
Вспоминаем родную дубину:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
Да, дубинка, в тебя, видно, вера сильна,
Что творят по тебе так поминки,
Где работа дружней и усердней нужна,
Там у нас, знать, нельзя без дубинки:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
Эта песня у нас уж сложилась давно;
Петр с дубинкой ходил на работу,
Чтоб дружней прорубалось в Европу окно, -
И гремело по финскому флоту:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
Прорубили окно… Да, могуч был напор
Бессознательной силы… Все стали
Эту силу ценить и бояться с тех пор…
Наши ж деды одно напевали:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям
Эта песня пошла по наследству;
Чуть на лад что нейдет, так к дубинушке там
Прибегаем как к верному средству:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 
 
Эх, когда б эту песню допеть поскорей!
Без дубины чтоб спорилось дело
И при тяжком труде утомленных людей
Монотонно б у нас не гудело:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
 

<1865>

Химеры

 
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что время настанет, когда у людей
Помчатся стрелою по рельсам подводы
Без лошадей;
Что станут повсюду работать машины,
Что по морю плавать без ветра начнем…
О боже! какой бы содом
Все подняли тотчас в защиту рутины:
«Он рехнулся! В желтый дом,
На цепь сумасброда!
Ведь волнует у народа
Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
Скажем мы?
 
 
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что люди со временем так будут жить,
Что им и перуны небесного свода
Станут служить;
Что сила, которой пугают нас грозы,
Покорно депеши мчать станет потом…
В ответ бы раздались кругом
И крик, и проклятья, и брань, и угрозы:
«Он рехнулся! В желтый дом,
На цепь сумасброда!
Ведь волнует у народа
Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
Скажем мы?
 
 
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что станет вдруг солнечный луч рисовать,
Что мы и портреты, и горы, и воды
Станем писать
Не кистью, а пользуясь солнечным светом,
Что кисть и палитру заменит во всем
Нам свет, покоренный умом…
В ответ что за крик бы раздался при этом:
«Он рехнулся! В желтый дом,
На цепь сумасброда!
Ведь волнует у народа
Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
Скажем мы?
 
 
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что в обществе вовсе не будет рабов,
Что время настанет, и снимет свобода
Бремя оков,
И новый склад жизни, склад жизни свободной
Заставит всё делать свободным трудом…
Сказать бы всё это – кругом
Раздался б немедленно крик всенародный:
«Он рехнулся! В желтый дом,
 

 
На цепь сумасброда!
Ведь волнует у народа
Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
Скажем мы?
 
 
Предсказывать стань-ка кто в наши хоть годы,
Что время настанет такое, когда
На свете не будет страданий, невзгоды
С гнетом труда,
Что люди устроят склад жизни примерно,
Что с голодом бедный не будет знаком…
Скажите-ка это – кругом
Поднимутся громкие крики, наверно:
«Он рехнулся! В желтый дом,
На цепь сумасброда!
Ведь волнует у народа
Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
Скажем мы?
 

<1868>

«Французы в Суэце, как видно…»

 
Французы в Суэце, как видно,
Канал не на шутку ведут, -
Ну, это немножко обидно:
Дорога ведь в Индию тут…
Джон Буль заламаншского друга
Так любит, так им дорожит,
Что стать в Абиссинии с юга
С почетною стражей спешит.
 

1868

«Был близок взрыв народных масс…»

 
Был близок взрыв народных масс,
Все ждали меры радикальной, -
Взамен ее на этот раз
Кладут лишь пластырь либеральный.
Отсрочат час святой борьбы,
Отсрочат час освобожденья, -
И долго не найдут рабы
Путей спастись от угнетенья.
 

1868

«Красный принц в стенах Стамбула…»

 
Красный принц в стенах Стамбула
Наблюдает, чтобы ловко
Всё скрутила, всё стянула
Либеральная веревка.
Даст приличный вид разбою,
И окажется в остатке -
Гнет с железною рукою
В бархатной перчатке.
 

1868

Eppur si muove!

 
Вот в черных рясах сонм судей,
Сонм инквизиторов собрался;
Пред ним, в оковах, Галилей
От убеждений отрекался.
Он говорил: «Я сатаной
Был одержим! мое ученье -
Безбожно, каюсь!.. Шар земной
Стоит от века без движенья…»
Крест Галилей поцеловал,
Но вслед за тем, нахмурив брови
И топнувши ногой, вскричал:
«Eppur si muove!»
 
 
Мысль Галилея понял свет:
Земли движенье стало ясным;
Замолк ханжа, затих аскет…
Но свет ученьем был опасным
Взволнован… Стали толковать
И про движенье в сфере мнений:
Что как, мол, всё на веру брать?
Нужна свобода убеждений…
Рим проклял ересь… Взят был бич,
Зажглись костры, но в каждом слове
Страдальцев слышался всё клич:
«Eppur si muove!»
 
 
Гоненья вызвали борьбу,
Кровь полилась, бой долго длился;
Рим наконец, кляня судьбу,
От протестантов отступился.
Слагаться начал новый быт,
Снимались старые вериги,
И тщетно хитрый иезуит
Стал в ход пускать свои интриги.
Опутав в сети целый свет,
Ряд тормозов был наготове…
Жизнь шла вперед, твердя в ответ:
«Eppur si muove!»
 
 
Напрасно сила, власть и гнет
В союз вступали с иезуитом,
Жизнь не стояла – шла вперед…
В народе сдавленном, забитом
Явилась мощь: был страшен взрыв
Ожесточенья вместо стонов,
Когда отчаянья порыв
Рождал Маратов и Дантонов,
Когда равнял всех эшафот,
Когда среди потоков крови
Кричал неистово народ:
«Eppur si muove!»
 
 
Прошли года; утих взрыв масс,
Освоясь с мыслию простою,
Что всё в движении у нас,
Что в жизни места нет застою,
Что жизнь не в силах подавить
Ни Чингисханы, ни Аттилы,
Что силу жизни не сломить,
Что нет плотин от этой силы
И что пора простор ей дать,
Чтоб в каждой мысли, в каждом слове
Могло торжественно звучать:
«Eppur si muove!»
 

1868

«Очень грозен горизонта…»

 
Очень грозен горизонта
Политического вид,
От Кале до Геллеспонта
Всё с смущением твердит:
«Близок взрыв! близка невзгода!»
Шовинисты ж тешат нас:
«Для защиты, мол, народа,
Для блаженства целых масс
Нам война нужна и слава…»
Ах, отстаньте! Полно, право,
Вам нести всю эту ложь -
Нужен вам грабеж!
 
 
Там, над Сеной, в кабинете
Сидя, думают порой:
«Чем бы это нам на свете
Отличиться пред толпой?
Рейн бы взять… Тогда в народе
Не желали б перемен…»
И тотчас же в этом роде
Речь заводит Жирарден:
«Рейн нужней, мол, чем свобода,
Для французского народа!»
Что ж, ведь это, чай, не ложь -
Любят там грабеж!
 
 
План затеяв исполинский,
Бисмарк думает тайком:
«Всю Германию – берлинской
Нужно сделать!.. Всех прижмем,
Вырвем с силой молодецкой
Лотарингию, Эльзас…
Где звучит язык немецкий -
Там добыча есть для нас».
И толкует он народу:
«Эй, народ, свою свободу
Ты в единстве лишь найдешь -
Надобен грабеж!»
 
 
В одряхлевшем Ватикане
Тоже думают, кряхтят,
Совещаются о плане
Старину вернуть назад,
Чтоб в провинциях свободных
Снова папа править стал,
«Много там статей доходных!» -
Шепчет каждый кардинал.
А вкруг них уже в народе
В Риме крики о свободе…
Ватикану невтерпеж -
Он вопит: «Грабеж!»
 
 
Больше чем четыре века
Занят турками Босфор;
За «больного человека»
Турка знают с давних пор.
Доконать его есть средство,
И вопрос теперь весь в том,
Как начать делить наследство,
Что кому отдать потом.
Так на этом стало дело…
И теперь кричат все смело,
Чуть о турке речь начнешь:
«Караул! Грабеж!»
 

1868

«Для грозной силы неприятно…»

 
Для грозной силы неприятно,
Когда подавленным понятно,
Что больше нечего терять,
Когда родится убежденье,
Что смерть отраднее мученья,
Что с жизнью нечего терять,
Когда всё массою восстанет
И грозный крик повсюду грянет:
«Нам больше нечего терять!»
 

1868

«О свободе громких фраз …»

 
О свободе громких фраз
Много слышится у нас,
Но сознаться хоть обидно,
А свободы всё не видно…
Так же бедствует народ,
Так же всё стесняет,
Словом, по усам течет,
В рот не попадает.
 
 
Много нам реформ и льгот
Обещали каждый год,
Мы всё ждали, ждали, ждали…
Наконец нам льготы дали,
Только впрок нам не пошло,
Толку вышло мало:
По усам-то потекло,
В рот же не попало.
 
 
Власть твердит народу: жди,
Лучше будет впереди,
Но народ уж плохо верит,
На аршин он старый мерит
И, о льготах слыша речь,
Говорит: «Смотрите,
По усам-то будет течь,
В рот же – и не ждите».
 

<1869>

Свой идеал (размышления одного из «недовольных» по прочтении «вести»)

Глаз видит, да зуб неймет.

Пословица

 
Упрекают все меня в застое,
Говорят, что я б, вишь, не желал
Улучшений в быте масс… Пустое!
Создан мной давно свой идеал.
 
 
Не балуя хамова отродья,
Не внося губительных начал,
Я б улучшить быт простонародья
До известной степени желал.
 
 
Пусть мужик у нас не ест мякины,
Хлеб всегда пусть будет у него,
Даже в праздник щи из солонины
Пусть себе он варит… Ничего!
 
 
Я кормлю охотно попугая,
Я кормлю собаку и коня,
Рад рабочего кормить я, зная,
Что он тратит силы для меня.
 
 
Пусть тепло одет крестьянин будет:
Пусть сермягу толстого сукна
И тулуп он сам себе добудет,
Шапка тоже для него нужна,
 
 
Ну и лапти не должны быть худы
У рабочего – не то беда!
Может слечь мужик мой от простуды,
Я лишусь рабочих рук тогда.
 
 
Я совсем не враг и просвещенью -
Пусть заводят школы мужики,
Пусть детей их и письму и чтенью
Обучают сельские дьячки.
 
 
Мне рабочий грамотный полезней…
Я беречь согласен мужиков,
И в селе на случай их болезней
Разрешить больницу я готов!
 
 
Но затем, устроив быт рабочих,
Я б смотреть за ними строго стал,
И чтоб власть иметь тут, я бы прочих
Вольнодумств в реформах не желал.
 
 
Улучшенья быта – не свобода,
С улучшеньем быта мужики
Дать должны нам более дохода,
А не шляться вечно в кабаки.
 
 
Даже пусть считается свободным
Наш мужик – но только на словах,
Ведь тогда лишь будет он мне годным,
Если он вполне в моих руках,
 
 
Если всё, что труд его приносит,
Собирать возможность мне дадут.
Пусть мужик мой пашет, сеет, косит -
На себя беру я тоже труд.
 
 
Труд большой, мне с ним хлопот немало:
Нужно мне доходы собирать;
Назначение для капитала