Kitobni o'qish: «История кулича в Иерусалиме»

История кулича в Иерусалиме

Полтора года как мы живем в Израиле в Хайфе, но через два дня нас ждет рейс Тель-Авив-Берлин, а мне нужно успеть одно важное дело – уехать, не выполнив его, я не могу никак.

Почти год у меня в чемодане лежит записка от мамы к стене Плача. И все это время у меня нет никакой возможности поехать, идет война. Та самая, с 7 октября, с обстрелами Тель-Авива и редкими прилетами в Хайфу, когда весь центр регулярно бегает в убежище, а север приготовил тревожные рюкзаки и ждет, что вот-вот начнется.

А тут наступает май, Макса ждет работа в Германии, мы переезжаем насовсем, но нужно во что бы то ни стало успеть к Стене, потому что я обещала и для мамы это важно. А еще на носу православная Пасха, сошествие благодатного огня, но я особо не представляю, что это. Я давно не верю, хотя весной по-прежнему крашу яйца и покупаю кулич, это то, что делает меня причастной к самым дорогим моим близким.

И сейчас, в Израиле, мы снимаем в аренду машину, чтобы напоследок куда-нибудь съездить. В первый день по плану заповедник на море, а во второй я намекаю, что не мешало бы попрощаться с Иерусалимом. На фронте затишье, о террористах давно не слышно, так что у нас есть все шансы проскочить. Макс соглашается.

И вот днем, перед самым шаббатом, когда все вокруг закроется, ноги несут меня в русский магазин и там я вижу его – простой традиционный кулич.

– Определенно, он нам нужен! – сигнализирует мозг, и руки уже хватаю этот кекс с белой сахарной шапочкой, такой родной и знакомый в этом восточном шумном Израиле, еще и с этикеткой на русском.

– Только представь себе, – не унимается голова, и вихрем проносится, как я иду по Старому городу, вокруг иудейские святыни, и Храм гроба Господня – вот он, за углом, и там непременно святят куличи.

Мне вспоминается, как мы выходим с бабушкой ранним утром из дома и идем на остановку 28 троллейбуса, на мне белый хлопчатобумажный платок с голубыми василечкама, а в руках я несу свой личный пакетик с маленьким куличем, специально испеченным для меня мамой.

Мы подходим к остановке, там тоже стоят женщины в светлых платочках, в аккуратных авоськах они держат блюда с яйцами, холмиками Пасхи и куличом с цукатами.

Еще я вспоминаю, как за месяц перед Пасхой дома начинают собирать луковую шелуху. Покупают в магазине пару луковиц и со дна коробки достают еще сухие очистки, чтобы цвет получился ярче. В магазине можно купить красители, и тогда яйца получатся синими, желтыми или розовыми, но мама против. Во-первых, это химия, а во-вторых, с луком вкуснее. И вот, в Чистый четверг дома начинают печься куличи и вариться яйца в луковой шелухе.

У нас яйца получаются бордовые, неинтересные. Поэтому, когда мы отправляемся святить кулич, я очень люблю разглядывать, что получилось у других. И чего там только нет, наклейки с иконами, переводные картинки зайчиков, даже приклеенные бусинки или цветное пшено.

А еще бабушка любила рассказывать, что когда я была совсем маленькой и мои отправились светить кулич, то я обозвала батюшку дураком, потому что он прямо мне в лицо стал брызгать святой водой. Видимо, уже тогда со мной было все ясно.

Приходит троллейбус, все расскаживаются и мы едем к метро Парк Культуры, есть в этом какая-то общность, какое-то наше дело, и кажется, что со всеми этими женщинами я уже знакома.

Я продолжаю стоять в Израиле у прилавка с куличами и уже представляю себе, как такие же милые женщины в платочках спешат по арабскому рынку с корзинками, полными крашенных яиц и творожной пасхи. Вижу, как внутри и даже снаружи Храма расставлены деревянные столы, накрытые белой клеенкой в цветочек, чтобы всем хватило места, и вот уже батюшка выходит из дверей храма и брызгает на всех водой, и в воздухе разливается та самая благодать и единение, которые я помню с детства. Я совсем не религиозный человек, но мне так нестерпимо хочется хотя бы разок поймать это ощущение, сделать что-то, что крепкой ниткой через Средиземное море свяжем меня с домом. Я прижимаю кулич к груди и бережно несу его на кассу…

И вот в субботу мы отправляемся в Иерусалим, долго кружим, петляем вокруг Старого города и никак не можем припарковаться-все занято. Выглядит это странно, я читала в интернете, что как раз в субботу город пустеет. Мы наматываем круги и не можем найти ничего, вдоль тротуара все заставлено. В конце концов, уже в приличном отдалении, есть местечко.

Вылезаем из машины с фотоаппаратами на перевес (я еще и с куличом в рюкзаке) и отправляемся в Старый город. На встречу нам спешат верующие евреи, сейчас как раз шаббат и время молитвы – женщины в платочках, париках и водолазках под длинными платьями. Мужчины в пиджаках и шляпах с развивающимися пейсами, или просто в кипе. Разглядываю их, они бросают в мою сторону быстрые взгляды, не замечая. Для них я какое-то чудо-юдо – в джинсовом комбинезоне, леопардовой футболке и с красной толстовкой, повязанной на бедрах.

Мы заворачиваем за угол, обгоняем экскурсионную группу из Индонезии и уже видим вдалеке Старый город. У меня впервые закрадываются сомнения, уверена ли я в масштабе празднования православной Пасхи в Иерусалиме. Мы подходим ближе. Дороги к старому городу перекрыты. У Золотых ворот стоят металлоискатели, а вокруг военные – никого не пускают. Со всех сторон текут толпы паломников, откуда столько взялось, ума не приложу. На дворе война, кто рискнет прилететь в Израиль в такое время? Но вот вся площадь занята людьми. Развиваются грузинские и армянские флаги, в толпе стоят христианские батюшки в черном с золотыми крестами, а вокруг шныряют торговцы, предлагая снопы свечей за 10 шекелей. Мы подходим к КПП:

– Простите, а в старый город не пускают? – оглядываемся по сторонам.

⁃ Пока не сойдет огонь, никого не пустят, – отвечает мужчина восточного вида.

⁃ А когда сойдет? – наивно интересуюсь я.

⁃ Ну, девушка, этого никто вам не скажет, это же чудо. Вы что, не знаете, что сейчас Пасха у православных?

Что Пасха у православных мы, конечно, знаем, но что вот так все будет, мы и не догадывались. Решаем не признаваться.

⁃ Не-а, мы не знали, что сегодня. Мы хотели к Стене плача.

Мужчина кивает куда-то в сторону:

⁃ Если вам к Стене Плача, так это отдельный вход, там пропускают.

Значит, есть надежда. Я смотрю в ту сторону, куда он показывает – там действительно есть КПП и через него проходит большая семья ортодоксальных евреев.

Мы проталкиваемся сквозь толпу – это задача не легкая, народа становится все больше – и подходим к КПП. Останавливаемся и смотрим. Какие-то люди светского вида, болтая между собой, спокойно проходят мимо военных. Мы подходим, девушка в песчаной форме ЦАХАЛ с автоматом наперевес преграждает нам путь.

⁃

Анахну роцим лалехет ле КотельМаарави

, – говорю я ей.

⁃

Ха-ир ха-атика сгура, царих лехакот шам

, – она недоверчиво разглядывает мое круглое славянское лицо и тычет рукой в толпу паломников. Надежда попасть к Стене стремительно тает, но я обещала и мне очень важно. Я повторяю:

⁃ Анахну роцим лалехет лкотэль а-маарави, – повторяю я. Она качает головой.

⁃

Миэйфо атем?

, – интересуется.

⁃

Ми Хайфа

.

⁃

Миэйфо атем? Атем исраэлим?

Этот вопрос просто за гранью разумного и выводит меня из себя.

⁃

Ани роца лирот эт ха-теудат зеут шелах

, – не унимается она.

Мы хотим пройти к Стене Плача(ивр.)

Старый город закрыт, вы должны подождать там (ивр.)

Откуда вы? (ивр.)

Из Хайфы. (ивр.)

Откуда вы? Вы из Израился? (ивр.)

Я хочу посмотреть ваш паспорт (ивр.)

Я в негодовании срываю с плеча рюкзак, дергаю за молнию, которая на секунду заедает… и тут вспоминаю, что внутри у меня лежит кулич! Как раз на документе, удостоверяющем мою израильскую личность, лежит кулич. Кулич, который я взяла с собой, чтобы освятить у Гроба Господня после того, как оставлю записку у Стены плача.

Проходит доля секунды, я замираю, но мне очень нужно пройти. Окидываю солдатку презрительным взглядом.

⁃ Покажи девушке паспорт, – говорю я Максу.

Макс вытаскивает документ, мы победили, мы проходим.

Нервно ржем, шагая вдоль толп паломников за заграждением и заныриваем через Золотые ворота в Старый город. На площади почти никого, кроме оцепления из военных и таких же израильтян, как мы.

⁃ А чего ты свой теудат не показала? Ты же полезла за ним? – наивно интересуется Макс.

⁃ На нем лежит кулич.

⁃ Я даже не хочу спрашивать, зачем ты вязал с собой кулич, – ржет Макс.

Мы идем дальше. Железные заборы вдоль улиц затянуты баннерами с надписью на русском: «Полиция Израиля поздравляет христиан в Израиле и за границей с праздником Сошествия Благодатного огня».

Обычная дорога через арабский рынок закрыта, совсем скоро по ней потекут людские реки к Храму. Кстати, благочестивых женщин в светлых платочках, держащих куличи с сахарной шапкой, в толпах позади нас нет. Все одеты более чем скромно – в штаны и ветровки, готовые долго стоять.

А мы заворачиваем на пустынную незнакомую улицу и идем по ней. Странно видеть Старый город без людей, обычно здесь много туристов. Останавливаем полицейского, интересуемся, верная ли это дорога. Он кивает.

Перед стеной плача очередное КПП, оно в отдельном здании – с металлоискателями и лентой для досмотра. Мне очень хочется где-то в уголке выложить кулич, я боюсь, что сейчас его увидят и обвинят меня в умышленном обмане. Я кладу рюкзак на ленту и жду разоблачения. Полицейские расстегивают молнию, поднимают кулич, равнодушно смотрят, что под ним, и возвращают обратно.

Я начинаю догадываться, что, возможно, единственный человек, кто приперся с куличом сегодня – это я.

Мы проходим к Стене. Тут я все делаю по уму, оставляю записку и пячусь, пячусь, пячусь. Выхожу на площадку, останавливаюсь у фонтана для омовения рук. Оглядываюсь. Около меня расхаживает интересный персонаж, он одет как ортодокс— в светлую рубаху и черные штаны, молится, шепча под нос и подглядывая в маленькую книжку. Вот только на нем разноцветная кипа и во рту чупа-чупс.

Высматриваю Макса. Его легко найти в толпе верующих. В прошлый раз с него сдуло временную кипу, пока он шел к Стене, так что в этот раз он осторожничает и придерживает ее рукой.

Ну вот и все. Мы отходим от стены, встаем в тень. Достаю телефон, хочу посмотреть, когда сходит огонь. Ну а вдруг? Ко мне подбегает разгневанная блюстительница порядка и кричит:

⁃ Асур лехиштамеш бтелефон кан!

Здесь запрещено разговаривать по телефону (ивр.)

В очередной раз я сделала что-то не так.

Мы выходим в старый город. Гугл отвечает, что огонь сошел и скоро запустят людей. Плутаем по улочкам, натыкаемся на заблокированные проходы. Находим небольшой арабский рыночек, обычно там давка из туристов, а сейчас пусто. Продавцы пьют кофе с кардамоном из стаканов-наперстков и на нас даже не реагируют. Мы выбираем спокойно, хотим увезти с собой хамсу. Останавливаемся на синей с белым, в центре ладони голубь и слово «шалом» на иврите и английском. Это израильское приветствие, оно же обозначает «мир»!

В конце концов мы устаем бродить по старому городу и выходим через то же КПП, через которое вошли. Очень хочется есть, но сегодня шаббат и большинство заведений закрыты. Единственное с хорошим рейтингом и чем-то, напоминающим армянскую кухню, находится по пути к стене, но проходить мимо противной недоверчивой барышни не хочется.

Мы бесцельно бродим по улицам, пока нам не попадается вьетнамский ресторанчик, там нам приносят фо-бо и имбирный чай.

⁃ Смотри, – говорю я Максу, – в интернете написано, что огонь сошел.

⁃ Не могу поверить, ты что, все еще хочешь туда?

Ну конечно же я хочу, а вдруг… вдруг я посвячу свой кулич.

Мы выходим из кафе, навстречу идут люди с лампадками с руках. Ближе к старому городу давка. Высоко над толпой плывут тлеющие свечи. Водители психуют на светофоре, сигналят, но им остается только смириться. Мы протискиваемся вдоль машин, на тротуаре все забито. Рядом опускается стекло, мужчина высовывается и кричит на английском:

⁃ У вас что, сегодня какой-то большой праздник?

Проходим мимо лужайки, я замечаю женщину. Она оперлась о забор, пытается одной рукой что-то достать из плотного полиэтиленового пакета. В другой руке у ней пылает связка свечей. Пакет довольно тяжелый, у женщины не сразу получатся, но в итоге я замечаю, как она достает еще одну связку, а потом еще одну и еще. Потом она поджигает их все от горящих свечей. Ждет, пока фитильки погорят и почернеют, потом тушит и складывает обратно в пакет.

На встречу нам спешит батюшка с огромным крестом, что-то увлеченно рассказывает свите из монахов, не успеваю расслышать – нас увлекает за собой очередная волна людей из старого города.

В этот момент я понимаю, что мой кулич уже достаточно освящен сегодня.

Из людского потока нам удается выбраться только около арабской части Старого города. Там нет кпп, но вокруг так же шумно. Продают чехлы для телефонов, колготки, сладости, игрушечные автоматы, специи, кресты, терновые венки и иконы. Мы пробираемся через торговые ряды. Выходим на перекресток – направо дорога к Храму гроба господня, налево – кпп к мечети Аль-Якса.

⁃ Ну что, в этот раз к мечети не будет пытаться пройти? – сморит на меня Макс.

Туристов к мечети пускают всего один час в день, в остальное время кпп работает только для мусульман. В прошлый раз мы этого не знали и несколько раз нас из толпы вытаскивала израильская полиция.

Мы отходим к стене, чтобы обсудить, достаточно ли с нас старого города и не пора ли домой.

⁃ Не могли бы вы нас сфотографировать? – к нам подходит пара – парень и девушка с оливковой кожей.

Я киваю, беру их телефон. Они держатся за руки, но как только я начинаю снимать, они отходят друг от друга и встают к стене. Я думаю, что они странные и собираюсь предложить им более удачный ракурс, например в арке убегающего вдаль арабского базара. Решаю, что это не мое дело, ну хотят около стены и хотят. Девушка грустно опускает глаза.

И все-таки я обрезаю кадр получше, чтобы хоть какая-то гармония присутствовала. Отдаю им телефон, они благодарят и уходят. А мы еще стоит, пока рядом с нами не останавливается женщина-экскурсовод.

⁃ Посмотрите на эту стену, – говорит она, указывая туда, где только что стояла эта странная парочка. Присмотритесь к этому камню, видите углубление? Это след от руки Христа.

Я смотрю на стену и мне становится очень неловко – представляю себе фото, сделанное мною пару минут назад и обрезанное, как я сейчас понимаю, самым неудачным способом. И, чтобы не натворить еще чего-нибудь, мы решаем поскорее вернуться в Хайфу.

На следующий день я вспоминаю про кулич, достаю из рюкзака. Он совсем измялся, а пудра осыпалась, но это не важно. Я торжественно ставлю его на стол, разрезаю ножом на кусочки. Он пахнет совсем как в детстве, и на мгновение мне кажется, что я дома, что сейчас все соберутся за столом и мы будем дружно пить чай.