Kitobni o'qish: «Повороты судьбы»

Глава 1. Детство

Родился я 1 января 1919 года. Астрологи считают, что каждый из нас, можете верить этому или нет — находится под влиянием небесных светил. Они утверждают, в частности, что все, кто родился в период с 22 декабря по 20 января находятся под влиянием звёздной системы «Козерог». Гороскоп свидетельствует, что люди, родившиеся под системой «Козерог», экстраординарны, стараются быть не похожими на других, гордые, оригинальные.

Если смотреть знаки гороскопа, то мне выпадает «Овен». Люди этого знака наделены, как утверждают астрологи, способностью в области изящных искусств. На первый взгляд у них всё складывается удачнее, чем у других. Однако,они часто застенчивы, склонны к пессимизму, беспомощны перед жизнью. Обычно они религиозны, нерешительны. Не отличаются красноречием, но всегда отстаивают свои убеждения. Рассудительны, мягки, доброжелательны. Скажу прямо, многое из этой характеристики в жизни моей подтвердилось.

Я родился в крестьянской семье. Отец мой, Владимир Давыдович, имел среднее крестьянское хозяйство. В 1930 году вступил в колхоз, в котором занимал должность колхозного пчеловода. В гражданскую войну воевал на стороне «красных», был ранен. Во время Отечественной войны погиб на фронте. Похоронен в Херсонской области, в Ивановском районе в селе Первомайском, в братской могиле.

Моя мать, урожденная Семёнова Татьяна Кузьминична, была младшей в семье моего дедушки, Кузьмы Петровича, слывшего в селе порядочным и авторитетным человеком.

Родился я в селе Рогатике, Должанского района Орловской области. Рогатик — моя малая Родина, отчее село. Оно запомнилось мне утопающим в садах, окруженное колосящимися хлебом полями, уходящими за горизонт; куполом церкви, изумрудным ожерельем лесных массивов и рекою Кшень: тогда полноводной и рыбообильной.

Места эти были заселены ещё в ХIII веке однодворцами. Это были не мужики и не дворяне, а служивые так называемой Засечной линии. Засечная линия — это система оборонительных сооружений, применявшаяся на Южных и Юго-восточных границах Русского государства для защиты от нападения татар. Так называемая Большая линия засек, построенная в 1566 году, протянулась от Рязани до Орла. Оборона засечной линии осуществлялась пограничной засечной стражей, состоящей из жителей, собираемых по одному человеку на 20 дворов и насчитывала до 35тыс.ратных людей, дислоцированных в более 40 опорных пунктах, в том числе в таком, как город Мценск.

Кроме того, места наши заселялись внуками казнённых Петром I стрельцов. К тому времени они уже растеряли дворянские грамоты и прибыльно жили однодворцами на наших черноземах.

Однако ко времени моего рождения жители нашего села ничем не напоминали своих пращуров и жили бедно. Дома были крыты соломой, полы были земляными, печи топились не дровами, а соломой и навозом, который готовили в жаркое летнее время. Бани в нашем, да и в других сёлах не было и люди мылись редко, к Великим праздникам. В зимнее время, когда начинался период отелов, в избах размещали новорожденных телят, ягнят и свиней с поросятами. Два раза в сутки, утром и вечером, заводили в избу корову, кормили её и доили.

Однажды мы, группа ветеранов войны, отдыхая во дворе, стали рассказывать друг другу, кто где родился и провёл своё детство. Когда один из них услышал мой рассказ, он привел случай, свидетелем которого он стал во время войны, как пример бедности населения Орловской области.

Как-то, после жаркого боя, их роту вывели на непродолжительный отдых, расселив по избам одного из селений Ливенского района. Дело было зимой и вот, утром рано, вводят в помещение корову. Она стояла в углу и смачно жевала свой тёплый корм и вдруг неожиданно стала мочиться, струя попала в кадушку с квасом, которая стояла позади.

И вот они слышат, как дочь говорит матери, хлопотавшей у печи: «Мама,корова в квас написала». На что мать отвечает: «Ничего, отлей оттуда ковшика три, и дело с концом.»

…В нашем селе каждый двор имел своё деревенское прозвище, нас почему-то называли Поляковыми. Мне кажется, что это прозвище происходило от далёкого нашего пращура, поляка по национальности, осевшего у нас после страшного поражения в 1608 году польских интервентов под водительством пана Лисовского. Из истории известно, что некоторые из поляков разбежались тогда по русским деревням и там осели. Мнение моё подтверждается тем, что во внешности нашего отца, его братьев и особенно сестры Насти просматриваются черты польского обличия. Кроме того, наша фамилия, по-моему, является искаженной, обрусевшей формой польской фамилии Блоцкий. Сначала её сделали как Болоцкий, потом заменили букву «ц» на «тс», а потом, подражая распространённой в Рогатике фамилии Смирных, стали писать и нашу фамилию как Болотских.

Память, как фонарь на ветру, выхватывает отдельные куски прожитой жизни, ведёт к тем, кто был рядом с тобой…

Мне вспоминается последнее письмо отца, присланное мне в армию перед началом войны. Это довольно пространное письмо стало для меня и программой и уставом моей жизни.

«Избегай покровительства,- писал он,- потому что это угнетает человека, делает его не свободным, зависимым.»

«Остерегайся обидеть человека словом и делом, будь немногословен, или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.»

«Умей терпеть нужду и не занимай денег, береги честь.»

«О людях суди не по тому, что они думают о тебе, а по тому, что они делают.»

Отец имел семь детей: пять сыновей и две дочери. Из рассказов моих братьев мне известно, что отец наш любил представлять моих братьев и своих сыновей товарищам, приходивших к нему с поллитрой, когда качали мёд. Подвыпив, он выстраивал их по ранжиру и говорил: «Шурка у меня будет технарём, механиком».(Надо сказать, что механик, в его понимании, был человеком высшей квалификации). «Этот — интеллигенция». Сергея он причислял к интеллигенции видимо только потому, что тот был высок ростом, тощ, чёрные большие глаза его горели пламенем, а лицо было благородно. Петру он предсказал быть хозяином отчего дома, то есть, заниматься крестьянством, а Алексея определил офицером. Что удивительно — предсказания его во многом сбылись.

Мать вспоминается мне в постоянной работе, в вечных хлопотах. Особенно тяжело ей приходилось в дни стирки. Трудность заключалась в том, что полоскать постиранное бельё надо было на ручье, внизу. Особенно трудно было полоскать зимой, в ледяной воде. Согнувшись над ручьём, она часами полоскала бельё. Помню, лицо её в это время багровело, нащипанное морозом…Пальцы не гнутся. из глаз текут слёзы. Наполоскав гору белья, согнувшись под тяжестью, она тащила его вверх, к дому и дома, со стоном от боли, прикладывала свои красные потрескавшиеся руки к горячей печке.

Запомнился мне и такой случай. Мне было лет семь, когда в Рогатике случилось событие, имевшее, как сейчас говорят, большой резонанс. Справлял свою свадьбу наш сосед, Сергей Павлович Ревякин, первый парень на деревне, красавец и гармонист, почему-то долгое время не женившийся. И вот наконец — свадьба…

Мой отец и Сергей были друзьями, вместе ходили на вечеринки, где Сергей виртуозно играл на гармонике, а мой отец, не менее виртуозно — на балалайке. Теперь-то мне понятно, почему вдруг мать сказала мне: «Вася, ты бы сходил на свадьбу и посмотрел бы, хороша ли невеста». Сергей Петрович нравился многим девчатам, а у моей матери возможно даже были какие-то надежды на взаимность. Но — не сложилось и тогда матушка обратила внимание на отца, годы-то брали своё…

В ответ на просьбу матери я ответил, что там все будут хорошо одеты, а у меня даже ботинок нет. И тогда она вынимает из сундука свои ботинки, в которых ещё девушкой ходила на гулянье и на спевки церковного хора (до замужества она пела в церкви) и даёт их мне примерить. Ботинки мне понравились, я надел их и пошёл на свадьбу.

В доме соседа было шумно, весело, гости пели и плясали. С трудом я протиснулся вперёд и очутился прямо перед невестой. Конечно, в том возрасте оценить женскую красоту по-достоинству я ещё не мог, но помню, что невеста мне понравилась. Я стоял, как зачарованный, набившаяся в избу публика оттирала меня, но я сопротивлялся. В толчее кто-то наступил мне на ногу, я рванулся, да так энергично, что от ботинка оторвалась подошва…Боже мой, как же мне было жалко испорченного ботинка! Сняв ботинки, я босиком побежал домой.

К моему удивлению, мать не проявив особых эмоций по поводу ботинка, первым делом спросила: «Видел невесту? Хороша ли?» И выслушав мою блестящую характеристику, с изменившимся лицом, с какой-то злостью, бросила ботинки в угол.

Запомнился мне ещё эпизод,который случился летом 1927 года, когда мне было 8 лет. Была сенокосная пора и всё взрослое население,в том числе и мой отец, были на уборке сена. И вот пришёл к нам председатель сельсовета и стал просить мать, чтобы я на нашей лошади отвёз в райцентр уполномоченного.

— Да ведь Вася дальше Степановки (деревня, находившаяся от нас в 3-х километрах), нигде не был и дорогу в райцентр не знает, он же заблудится, — запротестовала мать.

— А мы сейчас спросим его самого,- ответил председатель и позвал меня:

— Василий, сможешь отвезти уполномоченного в райцентр, ты дорогу знаешь?

Мне бы честно признаться, что не знаю…Но я ответил, что смогу. Уж очень лестно мне было такое доверие председателя. И мать согласилась.

Мы выехали. По дороге я мучительно думал, как бы мне не заблудиться, но надеялся, что уполномоченный подскажет, если заверну не туда. Я оглянулся на уполномоченного и с замиранием сердца увидел, что тот оказывается спит… Не передать словами муки моей детской души! Чтобы разбудить уполномоченного, я погнал лошадь по бездорожью. От тряски он действительно проснулся и схватился за лицо, нащупывая очки. Их нигде не было. Ругаясь, он приказал остановиться, сошёл и велев мне ехать домой, сам побрёл в райцентр пешком. До него оставалось ещё несколько километров. И я поехал домой, успокаивая себя, что лошадь сама найдёт дорогу… Так и получилось.

А дома творилось невообразимое! Отец, придя с работы и узнав о случившемся, страшно расстроился. Он был уверен, что я заблужусь и ушёл на поиски. Мать, расстроившись ещё больше, винила себя, пока не случился сердечный приступ и потребовалась помощь медиков.

Большое влияние на всех в нашей семье имела старшая сестра матери — Ефросинья Кузьминична, которую мы, её племянники любовно называли «маманя». Она никогда не выходила замуж, до революции вела жизнь в монашестве.

Я любил бывать в её маленьком домике, подаренном ей какими-то дальними родственниками, переселившимися в свой новый дом на хуторе Хитрый луг. Комната её была всегда чисто убрана, побелена и обклеена картинками из серии «Жития святых». Я расспрашивал маманю о содержании этих иллюстраций, и она, всегда занятая какими-нибудь делами, находила время, чтобы рассказать мне интересные истории из жизни святых.

Маманя научила меня молитвам. Она сажала меня на стул напротив себя и говорила:

— Ну, повтори, пожалуйста, «Отче наш, иже еси на небеси…» А когда я спрашивал: «А что такое „иже еси“…,- она пугалась моих вопросов и настойчиво просила не задавать их.

— Просто говори за мною:"Отче наш…», ну?

Вот так она научила меня этой молитве, которую я помню до сих пор.

Смутно вспоминаются её рассказы об Иисусе Христе, о его Нагорной проповеди, по которой должны жить люди. Запомнилось: не убий, не прелюбодействуй, не предавай, не лги, не укради, почитай родителей и старших…

Говоря о Боге и ангелах, о святых, она, казалось, молодела, лицо становилось кротким, а добрые глаза испускали какой-то тёплый свет.

Иногда маманя и мать вместе пели церковные гимны, некоторые строки из которых я помню и сейчас:

Гора Афон, гора святая,

Не знаю я твоих красот,

И твоего земного рая,

И под тобой шумящих вод.

Но самой колоритной фигурой в тогдашней нашей семье был брат отца Алексей, по прозвищу «потрах». Эта кличка к нему пристала потому. что ругаясь, он вместо слова «мать» говорил «потрах». А может быть, это прозвище он получил за то, что будучи председателем комитета бедноты, решительно «потрошил» кулаков. Я же его называл почему-то «дядяка», видимо по аналогии с «маманей». Был он среднего роста, коротконогий, широкоплечий, с рыжей бородой и оспинками на лице. Причисляя себя к некрасивым, он долго не женился, часто выпивал и с похмелья обычно заходил к нам и требовал от матери квасу с содой.

Я любил дядяку и когда он приходил, всегда вертелся рядом, а он, выпив квас, обычно говорил: «Вася, спел бы ты мне песню». Я не заставлял себя долго упрашивать: «Какую же песню мне спеть?» «Спой мою любимую, про братцев-кубанцев». И я начинал залихватски выводить:

Вспомним, братцы мы кубанцы,

Двадцать первое сентября,

Как сражались мы с поляком

От рассвета до темна.

Как сражались мы с поляком

От рассвета до темна.

С нами музыка играла,

Барабаны крепко бьют…

Пел я эту песню, стоя по стойке смирно перед сидевшим напротив дядякой. В этом звонком пении звучала неподдельная глубокая страсть чистой детской души, и сладость, и грустная скорбь… И оно хватало за сердце дядяку,я это видел, чувствовал. Однажды, сквозь своё пение, я услышал глухие, сдавленные рыдания. Это плакал дядя, припав грудью к столу, за которым сидел, вспоминая свою кавалерийскую молодость и сегодняшнюю жизнь, неустроенную и никому не нужную, плакал, как дитя, всхлипывая, желая сдержаться, и по железному лицу его медленно катились тяжёлые слёзы.

Я залился ещё звонче, ещё слаще прежнего, а когда закончил, он подошёл ко мне, обнял нежно, поцеловал в макушку три раза и бросился вон из дома. Мне было жалко дядю, настроение испортилось и мать, заметив это попросила меня спеть её любимую песню. У детей настроение меняется быстро и я тут же начал петь:

Ты,моряк, красивый сам собою,

Тебе отроду двадцать лет.

Полюби меня, моряк,душою,

Что ты скажешь мне в ответ?

По морям, по волнам,

Нынче здесь — завтра там,

По морям,морям, морям,морям,

Эх, нынче здесь, а завтра там.

Когда я произносил «Эх, нынче здесь, а завтра там», мать смеялась. Я, мальчишка, пытавшийся изобразить себя этаким хватом-моряком, завлекавшим девушек, веселил её всегда.

Я тогда знал много лирических,народных песен, а научила меня им тётя Настя, сестра моего отца. Тётя Настя, в моей детской памяти запомнилась красивой, молодой, всегда хорошо одетой, причёсанной просто, но к лицу. В лице не было ничего подчёркнутого: тонкие брови, светлые глаза, прямой нос, маленький рот. Рослая, стройная, всегда непоколебимо спокойная, она хорошо умела петь тёплым, нежным голосом. Разговаривала она всегда медленно, не то равнодушно, не то лениво. У неё и подруги были такие же молодые, простые, симпатичные. Они часто собирались и пели песни в три голоса, а я их с удовольствием слушал и запоминал. Некоторые песни,сегодня забытые, я помню до сих пор, в них живёт душа русской женщины, самой красивой в мире.

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка тёмная была.

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

А поутру она вставала,

Кругом примятая трава,

Не от росы она помята,

Не от дождя она легла.

«Придёшь домой, а дома спросят,

С кем ты гуляла, где была.

Скажи: одна в саду гуляла,

Домой дорогу не нашла.

А если дома ругать будут,

Ты приходи опять сюда».

Она пришла — его там нету,

Его не будет никогда.

Она лицо платком закрыла

И горько плакать начала:

«Зачем красу свою сгубила,

Кому я счастье отдала».

Где эти лунные ночи,

Тихо поёт соловей,

Где эти карие ночи,

Кто их ласкает теперь.

Тихой вечерней порою

Выйду я в сад погулять,

Ночка ещё не настала,

Буду я милого ждать.

Слыша шаги дорогие,

Сердце забьётся любя,

Брошусь тебе я навстречу

И поцелую тебя.

Тётя Настя меня любила, как и я её.Когда она выходила замуж, я сидел рядом с ней за свадебным столом наравне со взрослыми, по её желанию. Отдана замуж она была в другое село, Воловчик, в семи километрах от Рогатика и так получилось, что я встретился с ней только после войны, на похоронах матери. Я её не узнал… Это была старая, сморщенная женщина, с серым лицом, костлявая и сгорбленная. Она рассказала мне о своей трагедии. Её муж, по имени Перфилий, сотрудничал с фашистами во время войны, был полицейским. После освобождения, он был арестован и расстрелян. Настя осталась одна с тремя детьми, претерпела много мук…

Надо сказать, что песни в моей биографии играли не последнюю роль. Я знал их много и любил петь, не заставляя себя упрашивать, как и в детстве. Репертуар с возрастом менялся, моими любимыми песнями стали песни, исполняемые Козиным, Джапаридзе, Шульженко, Изабеллой Юрьевой, Утёсовым… Песни помогали, облегчали жизнь.

Я сам не говорю про тайные страдания,

Про муки ревности, про тайную любовь

(Джапаридзе)

Я возвращаю ваш портрет,

Я о любви вас не молю,

В моей душе упрёка нет,

Я вас по-прежнему люблю

(В. Козин)

Ваша записка в несколько строчек,

То, что я прочла в тиши,

Ветка сирени, мятый платочек,

Мир моих надежд, моей души

(К.Шульженко)

Вспоминается забавный случай, происшедший на почве этих песен. Мой товарищ по пограничной службе, москвич, пригласил меня однажды, когда мы оформлялись в загранкомандировку и находились в Москве — к себе домой, где жила его не родная мать с дочерью. Нам устроили угощение и я, пропустив рюмочку-другую, как всегда начал напевать свои любимые песни. К концу угощения я спел почти весь свой репертуар, мне аплодировали, особенно мамаша.

«Вася,- обратилась она ко мне,- я бы с удовольствием отдала за тебя дочь, я вижу по её глазам,что она влюбилась в тебя». Дочь смущённо молчала, а мамаша затрагивала любовную тему всё больше и уже казалось, что не дочка, а сама мамаша влюбилась в меня. Ситуация напоминала мне гоголевскую комедию «Ревизор»…Наконец, я признался. что женат и имею детей. Ужин моментально закончился и я откланялся.

Вспоминая своё детство не могу не сказать и о соседях. Слева от нас жила крестьянская семья Ревякина Ефима. Я уважал его: он подарил мне щегла. Не раз бывал я в его доме, но с дочками не дружил, а нравился мне его пёс, по кличке Артап. Это был злющий кобель огромной силы, но ко мне он относился доброжелательно и даже разрешал себя погладить, помахиванием хвоста показывая доброе ко мне расположение. Ефим был другом моего отца, но потом отношения разладились, сосед затеял тяжбу из-за огорода и стал врагом.

Справа от нас жила семья Веры Петровны Болотских, нашей дальней родственницы. Это была толстая, белая, как пшеничный хлеб, очень ленивая баба. Когда бы я не пришёл к ним, всегда заставал её лежащей на печи. Её муж, Пётр Сергеевич, был родным братом моего деда Давыда Сергеевича. Он был мастеровым человеком, прекрасно делал прялки и научил этому ремеслу сына Михаила, который продолжил ремесло отца, рано ушедшего из жизни от туберкулёза лёгких. С возникновением колхоза, Михаил стал главным механиком. Второй сын, красавец Иван, не пожелал жить в деревенской бедности, уехал на Донбасс, где работал забойщиком в шахте. Он попал в аварию, стал инвалидом, но в деревню так и не вернулся.

Уже будучи вдовой, Вера Петровна прижила ещё двоих детей, люди говорили, что от нашего дядяки. С Федей и Петей, я иногда играл, но не дружил, потому что рассорившись, они дразнили меня евреем. В 1934 году эта семья уехала на Кубань, где к тому времени жил дядяка.

Далее по нашей улице жила семья Ивана Митрофановича Болотских. Иван Митрофанович мне нравился: он был прост и общителен, бескорыстен. Он любил смеяться, при смехе красиво встряхивал волосами, серые глаза его лучились добродушием, в уголках рта играли морщинки. В семье было трое детей, младший — Иван, был моим хорошим товарищем. Он был,как отец, весёлым и добродушным. С началом коллективизации семья эта уехала на Донбасс.

Рядом с усадьбой Ивана Митрофановича находилась усадьба Галкиных. Там жил мой второй товарищ — Игнат, по прозвищу «салапон». Прямой и честный, он никогда не врал, умел признать свои ошибки, был смел, отважен и в драках защищал товарищей до изнеможения. Несмотря на некоторую необузданность характера, Игнат мне подчинялся беспрекословно, был, можно сказать, моей тенью. Во время войны, первая похоронка в село пришла на Игната. Зная его характер, я не сомневаюсь, что погиб он, как герой.

В этом же районе жила в землянке тётя Анюта, подруга моей матери и мамани. Их дружба зиждилась на вере в Христа. Тётя Анюта была тихая, мирная женщина. Каждый день, в шесть часов утра, проснувшись и умывшись, в одной рубахе, она становилась на колени перед образами, которых у неё было очень много, и долго молилась. Она часто бывала у нас и каждый раз я просил её рассказать о её путешествии в Иерусалим. Она охотно, даже с некоторым удовольствием соглашалась и прикрыв глаза и раскачиваясь, начинала своё повествование. Как пешком она дошла до Киева. где посетила Киево-печерскую Лавру, как потом на пароходе из Одессы, вместе с другими паломниками, добралась до Палестины. Там, сняв обувь, они километров восемьдесят шли в Иерусалим, к Гробу Господню. Когда я спрашивал её, почему босиком, она отвечала: «Потому что нет святости без подвига, нет счастья без трудности его достижения».

Кроме Вани и Игната у меня был ещё один друг, Греков Иван, а по-деревенски — Ванька-кисель. Жил он на другой улице, за ручьём, недалеко от мамани. Если Ваня был нашим интеллектуалом, Игнат — защитником, то Ванька-кисель был нашим хитрованом. Его находчивость часто помогала нам выпутаться из сложных ситуаций. Наша компания была объединена стремлением к справедливости. Например, мы не могли видеть и не допускали тех издевательств, жестокостей, которые позволяли себе многие рогатинские мальчишки, да и ребята повзрослее и даже мужики.

Был у нас в селе блаженный, его звали — Гоша на человека не похожий. Откуда он был, кто его родители, что побудило его избрать странническую жизнь? Никто не знал. Это был высокий костлявый человек, в тяжёлом зипуне, с жёсткими немытыми волосами на голове и с железным, неподвижным лицом. Он ходил по улицам села согнувшись и раскачиваясь из стороны в сторону, всегда смотрел себе пол ноги, будто что-то искал. Нам он внушал какое-то боязливое почтение. Казалось, что он занят каким-то серьёзным делом и мешать ему не надо. Мальчишки, однако, бегали за ним и бросались камнями. Он словно не замечал этого. Потом вдруг останавливался, вскинув голову и начинал оглядываться, будто только что проснулся.

— Куда идёшь, Гоша на человека не похожий,- кричали мальчишки. Тогда он наклонялся, хватал с земли всё, что попадало под руки и бормоча ругательства, замахивался. Иногда бежал за мальчишками, зипун мешал ему, он падал, а они забрасывали его камнями. Наиболее смелые подбегали к нему, высыпали на голову пригоршни пыли и отскакивали.

Нас возмущала эта жестокость. Так же, как и издевательство над нищими или пьяными, истязание кошек и собак. Нередко взрослые мужики стравливали собак или петухов. Однажды я увидел своего любимого Артапа в такой схватке. Когда противник поверг его на землю и вцепился в горло, я с криком «разнимите их», бросился к озверевшим псам, но меня оттащили и с интересом продолжали наблюдать эту страшную, жестокую картину.

Вспоминается и совсем дикий случай, происшедший в доме нашей соседки, Веры Петровны.

Это случилось осенью, когда после уборки урожая с поля, хозяйка пригласила помогавшим ей в вывозе снопов односельчанам, отобедать. На стол была поставлена и бутылка с крепким самогоном. Перепив, эти работники устроили драку, в результате которой, один из них откусил нос другому. С носом во рту он прошёл к дому покалеченного, выплюнул его и сказал: «Ванька-то собирался жениться, а нос-то его, вот он.»

Мне и моим друзьям нравилось играть с моими двоюродными сёстрами, дочерьми Дениса Кузьмича, брата моей матери. Семья эта имела крепкое середняцкое хозяйство. Добротный кирпичный дом крытый железом, располагался посреди обширного двора с хозяйственными постройками. Зимой мы играли в карты, нарисованные Ваней, очень красивые, а весной на улице, в основном, в прятки.

Водивший становился лицом к стене, честно закрыв глаза руками и считал, а остальные разбегались и прятались, кто куда, благо в этом посторном дворе с многочисленными постройками, было где спрятаться. И вот однажды, видя, что уже не успею хорошо спрятаться, я подбежал к колодцу, забросил ноги в пустую бадью и… та глухо постукивая по стенам колодца исчезла, а я полетел вниз.Хорошо, что Игнат, прятавшийся в кустах сада, увидел это.

Он вскочил и заорал: «Вася в колодец упал!» Все сбежались к колодцу и не растерявшись, вытащили меня. Сестра Настя, бледная и трясущаяся, закричала: «Ты что, с ума сошёл? Беги немедленно домой и переоденься!» Убегая, я предупредил всех, чтобы говорили, что я упал в лужу.

Дома мать, увидев меня, всплеснула руками:

— Батюшки! Что с тобой!

— Да в лужу я упал, — соврал я, переоделся, залез на печку и тут же уснул, с перепугу.

Вспоминая своё детство и отрочество, я могу сказать, что деревенская жизнь не была идиллией. Люди жили в непрерывном, каторжном труде. Крестьянский труд требовал напряжённого внимания к земле и много чуткой хитрости в отношениях с людьми. Все чего-то боялись, друг-другу не верили. Мужики мне казались какими-то загадочными, себе на уме, женщины — замордованными. Они часто жаловались на болезни, легко раздражались и неистово ругались друг с другом. Ребята к девушкам относились откровенно цинично. Я помню, как парни двум девушкам завернули юбки на голову и завязали узлом. Девки визжали, ругались, но развязывались медленнее, чем могли бы. Видел я также, как в церкви парни щипали девок за ягодицы, мне казалось, что только для этого они и ходят в церковь…

Тем не менее в душе моей осталось и много чудесных, радостных впечатлений. Череда этих воспоминаний начинается с рождения моего брата, Александра. Помню, как сейчас: ночью меня разбудили, одели и препроводили к соседке, тёте Вере. А утром, когда я вернулся, мне показали родившегося братика, который лежал в люльке. Рядом на кровати лежала мать, её лицо было бледно, чёрные волосы разметались по подушке. Она молчала, потом жестом подозвала меня к себе и погладила по голове странно тяжёлой рукой. Я спросил, как мы назовём братика, но мать продолжала молчать, я не отставал, пока маманя, пеленавшая заплакавшего новорожденного не сказала:

— Вася, не утомляй мать. Имя ему даст батюшка, в церкви, во время крещения. Иди-ка лучше на улицу, погуляй.

Была весна, таял снег, бежали ручьи…Энергично работая лопатой, я расчищал им путь и с гордостью думал, что теперь у меня есть брат, с которым мы будем защищаться от обидчиков. В воображении возникали сцены, как мы будем это делать…

Часто зимой я любил ловить певчих птиц. За домом в саду, я устраивал чистую площадку, окружал её валом из снега, утыкивал его решетником, устанавливал сеть, от которой шла в сенцы верёвочка, соединявшаяся с колышком, который подпирал сеть, натянутая на обруч. Дёрну за верёвочку — колышек падает, а за ним и сетка, накрывая птиц, слетавшихся поклевать коноплю, насыпанную на площадке.

Бывало на рассвете, сижу в сенцах, у окошечка, терпеливо поджидая свою добычу. Солнце поднимается, на яблонях и кустах сада кричат щеглята, щёлкают, надувая щёки любопытные синицы, они суетятся, хотят всё проверить и первыми попадаются в сетку… Щебечут на репейнике чижи, а одинокий красногрудый снегирь, отбившийся от стаи, сидит на ветке, важный, как генерал и сердито поскрипывает. Я жду следующую добычу. Снегирь — моя мечта. Вот бы поймать, но он тянет, осторожничает, а я терпеливо жду. Но вот снегирь не выдерживает, слетает на приманку, я дёргаю за верёвочку — и птицы трепещут под сеткой. В этот момент мне даже становится их жалко, но меня успокаивает то, что я ловлю их не на продажу и весной они все будут выпущены на волю.

Летом я водил лошадь в ночное. Лошади табуном паслись на свежей траве, а приводившие их крестьяне, ночевали тут же, в поле. Они разжигали костёр, садились в кружок и рассказывали разные байки. Дежурные по очереди следили, чтобы лошади далеко не уходили и не разбегались. Разговоры у костра чаще всего вертелись вокруг женщин. Мужики хвастались друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью, в сношениях с ними. Они рассказывали, как жалобами или ложной лаской добивались своего, и рассказывая во всех подробностях, при этом плевались и брезгливо морщились. Мне эти разговоры не нравились. Не нравилось враждебное отношение к женщинам, и что-то позволяло мне думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки было больше, чем правды.

— Чтобы вы знали,- заключал дядя Стёпа, — бабы сами хотят, чтобы их обманывали. Только это дело надо делать в темноте, ночью, тогда никому не стыдно.

Наговорившись, мы далеко за полночь начинали укладываться спать. Расстилали подстилки, в головах клали уздечку и быстро засыпали. И только я один не мог уснуть сразу: эти грязные разговоры расстраивали меня, возмущали несправедливостью по отношению к женщине. Глядя на яркие звёзды в небе, я вспоминал рассказы матери о горячей и чистой любви двух юных сердец, Нади Ялчиковой и Ивана Бочарова, прозванных в Рогатике Ромео и Джульетта.

Он, только что окончивший службу в Красной Армии, был энергичным, жизнерадостным, с юмором и живым, несколько ироничным умом, молодым человеком. Она — нежная, красивая девушка с интеллигентным лицом. В деревне были и сейчас есть девушки, которые могут по красоте и женственности потягаться с городскими. Всё предвещало им счастливую, полную любви и радости жизнь. Но судьба распорядилась иначе. Надя заболела туберкулёзом, тогда неизлечимой болезнью. И вот представьте: каждое зимнее утро, по заснеженной,безлюдной улице, в сапогах и шинели, в фуражке, несмотря на сорокоградусный мороз, молодой и красивый секретарь сельсовета Иван Бочаров шёл с букетом свежайших роз. Он нёс их любимой. Где и как, в условиях деревни он доставал эти розы — никому не известно. И так — каждое утро. Мать вспоминала, как Надя пела: «Отворите окно, отворите, мне недолго осталося жить». Когда мать повторяла эти слова, в глазах её появлялись слёзы… Надя умерла, а Иван долго не мог оправиться от этой потери. Женился, спустя много лет.

Вспоминалось мне и как женщины отзывались о мужчинах. К моей матери иногда заходили соседки. Рукодельничая, они вели разные разговоры, сугубо женские, но однажды, не зная. что я нахожусь на печке, зашёл более, чем откровенный, разговор о мужчинах. Не в пример мужчинам, они не рассказывали о своих любовных похождениях, но в их высказываниях сквозила насмешка и что «баба-сила», с чем я был согласен.

— Как ни бегай, как не верти, с кем не дружи, а к бабе придёшь, не минуешь,- заявила одна. А другая согласилась:

— А куда кроме: от Бога и то к нам уходят монахи-то, отшельники-то.

Рано утром,разобрав своих лошадей, мы уезжали по домам. Я любил свою кобылу. Она была не очень красива, но умна необыкновенно. Если другие ловили своих лошадей, моя, завидев меня сама шла навстречу и опускалась на колени, чтобы я мог свободно надеть на неё уздечку и сесть верхом.

Запомнились мне и посещения церкви. Мне нравилось бывать в ней, стоя в углу потемнее, я любил рассматривать иконостас, иконы… Мне казалось. что фигурки, изображённые на них, шевелятся, а глаза на ликах строго и укоризненно смотрят на меня. Наблюдал я и за публикой. Головы девушек и женщин в платках казались мне похожими на цветы, в синей дымке весело трепетали свечи и всё это покрывалось мелодичным пением церковного хора.

В церкви я не молился, считал, что разученные мною молитвы Богу известны и повторять их нет смысла. Когда на душе становилось особенно тепло и приятно, я сочинял свои молитвы: «Господи, Господи,- шептал я,- помоги мне завтра поймать снегиря… Господи,прости меня, что так думаю…Господи, надоумь маманю, чтобы она взяла для меня у церковного старосты пару голубей, а то обещала, а не выполняет».

В церкви мне было хорошо, я отдыхал там, как в лесу или поле…Великим постом меня заставляли говеть и наступал день, когда нужно было исповедываться. Я становился в очередь к отцу Сергию. Накрыв мою голову тяжёлым фартуком-епитрахилью, батюшка спрашивал, не разорял ли я птичьих гнёзд, не обижал ли родителей и старших своим непослушанием, не воровал ли чего…На эти вопросы я отвечал так, как научили меня мать и маманя: «Грешен,батюшка». После чего тот громко и устало провозглашал: «Отпускаются грехи твои», снимал фартук с головы и приказывал идти.

На следующий день я шёл причащаться. Облачённый в ризу батюшка стоял на возвышении, с кубком в руках и серебрянной ложечкой вливал причастие в широко открытый рот, а стоящий рядом дьячок бархатной тряпкой вытирал губы. Тряпка была обычно мокрой и неприятной…

Татьяна Кузьминична. 1960 г.

Глава 2. Отец

Летом, когда поспевала рожь, отец брал меня с собой в поле. Он осматривал своё поле, проверяя степень готовности поспевающего хлеба, определял урожайность, выявлял потравы. Меня он брал, наверное, с целью приучения к хозяйству. Мне нравилось участвовать в таких мероприятиях и я всегда с радостью соглашался, когда отец звал меня. Однажды отец обнаружил запутавшегося в стеблях ржи грача. Он осторожно освободил его и отдал мне, а сам пошёл осматривать посевы. Я был в восторге! Живой грач, небесная птица, за свободным полётом которой я часто наблюдал, в моих руках. Я прижал его горячее тельце к груди, ощущая биение испуганного сердчишка. Чтобы успокоить его, я поднёс грача к лицу и хотел поцеловать. В этот момент он долбанул меня своим крепким клювом в нос, от боли я заорал и разнял руки. Прибежавший отец начал меня успокаивать, а я плакал уже не от боли, а от того, что упустил такой подарок.

Дома я рассказал матери об этом и она начала ругать отца, говоря, что грач мог выклюнуть мне глаз. Вот тогда мне и стало страшно, я понял, что так действительно могло случиться…

Запомнилась мне и поездка с отцом в город Ливны. Мне было тогда, лет девять. Там я впервые увидел живого пограничника, событие это произвело на меня ошеломляющее впечатление. Мы с отцом шли по центральной улице, когда я увидел на противоположной стороне, идущего нам навстречу солдата. Солдат был необыкновенен. Он обращал на себя внимание всей улицы: высокий стройный, он шёл чётко чеканя шаг, подковки его сапог звонко цокали по тротуару. Причём одет он был не как пехотный солдат, жалкий вид которого не раз мне встречался. На нём была не пилотка, а зелёная фуражка с блестящим козырьком, шинель — до пят, а не обрезанная, на рукавах отвороты, подшитые зелёным сукном, на ногах — хромовые сапоги со шпорами. И он шёл под их малиновый звон…Я загляделся на солдата, потом спросил отца: «кто это?» «Это пограничник»,- ответил отец и начал рассказывать мне всё, что знал о них. Мне запомнилось лишь, что зелёная фуражка для пограничников была введена Петром I. «Зелёный цвет,- сказал отец, — цвет бескорыстия».

Отец никогда не бил меня и запрещал это делать матери, он говорил,что битьём не выучишь. И только однажды, он нарушил это правило.

Это случилось так. Родители ушли на работу в колхоз а я, оставшись за хозяина, решил поработать топором. Топор был остро отточен, с блестящим лезвием и я попробовал обтесать колья для изгороди. Но это у меня не получалось. Одной рукой надо было держать кол, другой работать топором, а он в одной руке не слушался. Тогда я подошёл к яблоне и стал обтёсывать ствол, держа топор двумя руками…Лезвие легко, как нож в масло врезалось в дерево. Я испытывал удовольствие от такой работы. Но когда отец, вернувшийся с работы обнаружил любимую яблоню голой, обтёсанной, он, дрожа от возмущения и еле сдерживаясь, подозвал меня к себе и, ничего не спрашивая, ударил по мягкому месту. Мне было не больно, но очень обидно: мой любимый отец, который никогда и пальцем до меня не дотрагивался и вдруг…Я вырвался из его рук, убежал на огород и спрятался в конопле. Я не плакал, но что-то тяжёлое, словно камень лежало на сердце. В голове метались разные мысли: то мне казалось, что меня никто не любит, что я никому не нужен и в расстроенном воображении я видел себя уходящим из родного дома, то обращаясь к Богу, я дерзко спрашивал, за что он наказывает меня…

Наступил вечер, а я всё лежал в своём укрытии и слушал переполох, начавшийся в доме: крики матери, зовущей меня, её упрёки к отцу. Мне стало жалко родителей и я объявился. Я видел, что отец тоже чувствует себя виноватым. На следующий день, чтобы рассеять появившийся холодок в наших отношениях, он, придя с работы, принёс в своём картузе шмелиную семью, которую пересадил в улей и поставил его в саду, возле крыльца. Утром я увидел, как шмели вылетали из улья, влетали, активно работали…Мне было интересно наблюдать за ними и приятно осознавать, что отец на меня больше не сердится. Отношения наладились и отца я полюбил больше прежнего.

Отец, по моей просьбе, иногда рассказывал о своей жизни, о моём дедушке, Давыде Сергеевиче. Отец был младшим ребёнком в большой семье Давыда Сергеевича. Старший сын, Василий, находясь на службе в Гвардии Его величества Царя, получал приличную зарплату и всю её высылал в деревню к отцу. Отец на эти деньги построил лучший в селе дом, посадил большой сад, поправил хозяйство и таким образом семья вышла из нужды и бедности. Но большим горем стала внезапная смерть Василия от милиарного туберкулёза. Давыд Сергеевич смерть любимого сына не пережил и вскоре умер сам, а затем умерла и мать.

Октябрьскую революцию мой отец встретили положительно. Ему шёл двадцать первый год и он с энтузиазмом юности, всецело стал на сторону революции с её лозунгами: мир народам, земля крестьянам, фабрики рабочим. На войне, кстати, воевал его второй старший брат — Алексей.

Началась гражданская война и когда в деревню вошли белогвардейские части, Владимир замаскировался на чердаке дома. Белая Армия забирала в свои ряды всё взрослое население, могущее носить оружие. От мобилизации удалось укрыться, но неожиданно в дом ворвались мародёры, они обнаружили отца и водрузив на его плечи сундук с награбленным добром, угрожая оружием, приказали следовать за ними. Была весна, лил дождь,быстро темнело. Мучительно думая, как же выбраться из положения, Владимир решил пойти на отчаянный шаг. Он говорит конвоиру: «Слушай, я не могу идти, развязались верёвки на ногах (он был обут в чуни), я спотыкаюсь». Конвойный, убедившись, что верёвки действительно развязались, разрешил остановиться. Но как только отец снял с себя груз, он бросился в сторону от дороги и буквально в трёх-четырёх метрах плюхнувшись в грязь, затаился. Расчёт оказался верным: в темноте конвоиры пробежали мимо, начали искать беглеца, но не догадались, что он совсем рядом. Во время этого рассказа отец начинал часто дышать и говорил: «Лежал я и слышал, как бьётся моё сердце. Мне казалось, что они услышат его стук и расстреляют меня, но всё обошлось. Я слышал, как офицер отругал конвойного и приказал ему нести сундук самому». Так, освободившись от беляков, отец добровольно ушёл в Красную Армию, оставив дома жену, с только что народившимся ребёнком. В частях Красной Армии он служил в подразделении разведки. Он с товарищами ходил в тыл врага, разведывал их боевые порядки, захватывал языков, выявлял штабы и другие цели для нашей артиллерии. Нередко, находясь по 8-10 дней в тылу врага, разведчики голодали, мёрзли, так как нельзя было разводить костров, но дружба и взаимовыручка помогали выбраться из сложных ситуаций. «На задания,- рассказывал мне отец,- мы уходили с чувством, что может быть и не вернёмся. Мысленно прощались с семьёй, с товарищами».

Когда закончилась война, со всей остротой встал вопрос: как жить, когда здоровье подорвано, хозяйство разрушено…Логически рассуждая, прежде всего нужно было купить лошадь, корову, но где взять деньги? И отец придумал план, который тогда удивил семью. Он предложил купить на имеющиеся деньги ружьё и выписать журналы по пчеловодству и агрономии. План этот всем казался несерьёзным. но у отца всё было рассчитано на десять лет вперёд, как у талантливого шахматиста, и жизнь подтвердила правильность этих расчётов. Надо сказать, что отец имел образование всего три класса церковно-приходской школы, но уровень его знаний меня всегда поражал, а некоторые его философские рассуждения я и по сей день помню. Высказывал он мне их повидимому в порядке воспитания патриотизма.

«Человек не имеет право распоряжаться собственной жизнью, потому что жизнь эта принадлежит не одному тебе. Жизнь каждого человека обязательно кому-то нужна.»

«Что значит Родина? Это вот это поле, это наш сад, мои братья, живые и мёртвые, семья, и вот это небо над нами…»

«Князь Святослав говорил: Не посрамим земли русской, ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут.»

Отец с юных лет много читал, книги он брал у помещичьего приказчика Горбова, имевшего большую библиотеку. Убеждая мать, которая категорически воспротивилась его затее с охотничьим ружьём, он говорил: «Ты пойми, сейчас на неухоженных полях развелось столько зайцев, что мы сможем заготовить мясо на всю зиму.»

И правда, с наступлением зимы, он почти каждый день выходил на охоту и никогда не возвращался пустым. Через месяц у нас было засолено две большие бочки зайчатины. Многие семьи тогда голодали, а наша семья благополучно перезимовала.

Когда стали приходить выписанные журналы, отец все их скрупулёзно прочитывал. Со слов матери, мне вспоминается курьёзный случай. Однажды, поздно вечером, в дом заходит старшая сестра матери (маманя), и спрашивает:

— Где Володя?

Мать отвечает, что не знает, не следит за ним, но уверена, что в плохом деле он замешан не будет.

— А мне только что сказали, что он систематически играет в карты в доме,- и она назвала фамилию соседа.

Она заставила мать одеться и они пошли к соседу. Там действительно шла карточная игра, но отца среди собравшихся не было. Когда они пришли домой, отец, как ни в чём не бывало, сидел за столом и ужинал.

— Ты где был?- строго спросила мать.

— На чердаке.

— Где? — не поверив своим ушам, переспросила мать.

— На чердаке. Я читал там, чтобы не мешать вам спать светом.

Из журналов отец узнавал, как по науке ухаживать за садом, как надо разводить и ухаживать за пчёлами, как не ошибиться при покупке лошади и определить породу коровы…Он первым в селе начал выращивать на огороде помидоры, которые только-только начали появляться в наших краях. Длинными зимними вечерами, отец вил из пеньки верёвки и плёл из них чуни, которые тогда были основной обувью крестьян. Никто ни в нашем селе, ни даже в соседних, не плёл так добротно чуни, как мой отец. За зиму он сплетал до 150-200 пар чуней, выносил их на базар и не было случая, чтобы он не распродал их. Этим промыслом занимались тогда многие крестьяне, но они позволяли себе добавлять в верёвки лыко, что делало изделие не прочным, поэтому их продукция не выдерживала конкуренции с продукцией отца.

К осени сад дал нашей семье большой, как и планировал отец, урожай яблок, груш и вишен. Огород дал нам помидоры, а пчёлы мёд. Всё это отец выносил на базар и к весне 1924 года наконец появилась возможность купить лошадь и корову. Эту лошадь и эту корову я помню до сих пор. С появлением их в хозяйстве, жить стало легче и наша семья из бедняцкой превратилась в середняцкую.

Между тем в жизни деревни того времени наступал сложный период.

Старший брат отца, Алексей Давыдович был избран односельчанами председателем комитета бедноты, на которые тогда, как известно, легла обязанность раскулачивания и создания колхозов по принципу: добровольно, но обязательно. Кандидатура Алексея Давыдовича устраивала как односельчан, так и районное начальство. Начальству импонировала его решительность, что, по их мнению, как нельзя больше подходило для скорейшего решения поставленной задачи. Алексей, однако, прежде чем принять важное решени, всегда приходил за советом к младшему брату, человеку осторожному и думающему. Между ними часто вспыхивали горячие споры, отец настаивал, что раскулачиванию подлежат только те, кто применял в хозяйстве наёмный труд, что организация колхоза должна идти только на добровольной основе. Алесей, понимая правоту своего брата, нередко отменял радикальные решения. Поэтому колхоз в Рогатике был сформирован только в 1930 году, в то время, как в других сёлах они были созданы на год раньше, с применением насилия, что привело их в дальнейшем к распаду. А к раскулачиванию была в Рогатике приговорена только одна семья, действительно разбогатевшая на наёмном труде.

Колхозное хозяйство отец понимал как кооператив собственников, то есть по-ленински. И поэтому он первым подал заявление в колхоз. Правление колхоза назначило его пчеловодом и в это дело он вложил всю свою честную крестьянскую душу, проявив себя весьма компетентным специалистом. Уже через два года он сумел из принятых им чахлых 12 семей колхозной пасеки создать полнокровную отличную пасеку из 30 ульев, которая давала колхозу 20% дохода. У него созревали большие планы поставить пчеловодство на промышленную основу, но началась война…

По состоянию здоровья и по возрасту ему полагались льготы, но на призывном участке он сказал: «Мой сын воюет уже вторую войну и я не могу не пойти на фронт». (Я в то время воевал на финской границе Карельского фронта). Он ушёл на фронт и погиб в боях за Украину.

Его сослуживцы, с которыми мне довелось беседовать, рассказывали, что никогда не видели его растерянным или подавленным, даже в самых тяжёлых ситуациях, складывающихся на фронте. А ему было из-за возраста нелегко сражаться на передовой. Даже сухой паёк, он не мог использовать в полной степени, так как зубы выпали и сухари ему приходилось перемалывать, завернув в полотенце или размачивать в кипятке, когда появлялась возможность.

Однажды на передовую приехали артисты и выступал балалаечник. После концерта Владимир Давыдович попросил у него разрешения сыграть на его балалайке. Тот неохотно протянул инструмент, но когда отец заиграл, у него даже глаза расширились от удивления. После окончания игры, он первым зааплодировал и сказал, что если бы отец был помоложе, его можно было бы взять в ансамбль. «Ваша игра была без преувеличения виртуозна»,- сказал он. Владимир Давыдович выучился игре на балалайке ещё подростком. Упросил отца купить её и самостоятельно, по слуху, разучил много мелодий и даже сочинял свои.

В Херсонской области, в Ивановском районе, в селе Первомайском находится братская могила, в которой покоится прах около двух тысяч солдат, погибших в боях за нашу Родину, в том числе и прах моего отца. В могиле этой, я уверен, лежат такие же трудолюбивые, добросовестные, добрые и беззаветно преданные Родине люди, каким был мой отец, отдавший свою жизнь во спасение нашей с вами жизни.

Глава 3. Школа

В 1927 году, когда мне исполнилось восемь лет, я пошёл в школу. В Рогатике тогда была только начальная школа с двумя преподавателями. Первые два класса я отучился у Николая Трофимовича. Его отец до революции работал управляющим у помещика, сколотил капиталец и отстроил себе большой дом, впоследствии отданный под школу. Николай Трофимович педагогического образования не имел и ни читать, ни считать, ни писать толком я у него не научился. И только с третьего класса, который вела учительница Антонина Ивановна, я смог наверстать упущенное и стать хорошистом. Ей нравились мои чёрные глаза и она шутила, когда мы встречались, отгоняя коров в стадо: «Вася, что же ты глаза не помыл?»

Антонине Ивановне было тогда лет сорок. Это была небольшого роста, энергичная, миловидная женщина. С нею при школе жил её муж, со странной фамилией Бей-Цюк. Муж почему-то нигде не работал, люди говорили, что он по образованию экономист.

Окончил третий класс я одним из первых учеников и когда начались летние каникулы, Антонина Ивановна дала мне на лето задание прочитать журнал, не помню сейчас его названия. Однако журнал всё лето пролежал на полке, а когда я перед школой решил открыть его, то ужаснулся: он был так засижен мухами и тараканами, что представлял из себя ужасное зрелище. Нести его Антонине Ивановне в таком виде было немыслимо, но идти без журнала, я не смел. Страшно расстроенный, я объявил родителям, что в школу не пойду и что моё образование на этом заканчивается. «Вот сейчас прекращу дышать,- пригрозил я,- и умру». Потребовались большие усилия родителей, мамани, друзей, чтобы уговорить меня пойти в школу. Шёл я в школу, как на эшафот, не зная, что ответить, когда Антонина Ивановна спросит про журнал. Каково же было моё удивление, когда учительница, ласково встретив меня, даже не вспомнила о журнале, а когда я напомнил о нём, сказала, что подарила его мне. У меня камень с души свалился и радости моей не было предела. Учительницу я полюбил ещё больше и учиться мне захотелось неимоверно.

В 1937 году, когда я уже учился в институте, я узнал, что Антонина Ивановна попала под подозрение о причастности к эсеровскому мятежу в Ливнах в 1921 году. Мы, бывшие ученики Антонины Ивановны, решили написать в следственные органы, чтобы спасти её от репрессий. Я, Митюшка Мосин и Фёдор Барков, написали письмо, дав блестящую характеристику нашей учительнице. Помогло ли наше письмо, или по другой причине, но Антонина Ивановна была оправдана.

В четвёртом классе моей учительницей стала девятнадцатилетняя, только что окончившая Ливенский педтехникум, Евгения Ивановна. Она была очень красива: грациозная, с лицом, дышавшим кротостью и весельем, волосы были пострижены по городской моде. Одевалась тоже по-городскому: короткая, облегающая юбка, синяя блузка и беленькие, чистенькие парусиновые тапочки. Она очаровала нас всех своей простотой, милой и наивной.

Однажды она спросила класс, кто может писать лозунги, я тут же поднял руку и она попросила меня остаться после уроков.

Лозунги я научился писать во время создания колхозов. Дядя Алексей Давыдович вывешивал их в нашей большой избе, где проходили беседы с желавшими вступить в колхоз. Лозунги я брал из газет, которые выписывал отец.

Когда я начал писать лозунг, как обычно это делал, сначала начертив буквы с помощью карандаша и линейки, а потом раскрашивая их красками, Евгения Ивановна сказала:"Сейчас я научу тебя писать лозунги сразу красками. Смотри, как надо.» И она стала писать буквы красками, как я позже понял, в стиле авангардистов. Каждая буква кричала, приковывала внимание.

Я был по-настоящему влюблён в Евгению Ивановну, когда мы оставались вдвоём, на меня находило какое-то затмение сознания. Больше всего я боялся. что она догадается о моих чувствах, мне казалось, что это её может оскорбить. К сожалению, она поработала в Рогатике всего один год…

В 1931 году в Рогатике была открыта семилетняя школа и я пошёл в пятый класс. Дочь Антонины Ивановны, Зоя, после окончания Ливенского педтехникума, была направлена на работу в наше село. С нею вместе приехал её муж, Марат Григорьевич Кишеня, тоже учитель. Кроме того, прибыл к нам и историк, старый большевик, Илья Иванович, прозванный нами Этруском.

Марат Григорьевич преподавал у нас алгебру, геометрию, физику, химию и физкультуру. Зоя Семёновна — русский язык, литературу, немецкий язык и пение. Антонина Ивановна — ботанику, зоологию и географию. Илья Иванович преподавал слабо, читал нам свой конспект на уроках и был предметом шуток, иногда довольно злых, у меня он вызывал жалость.

Класс был укомплектован учениками разного возраста. Были парни, окончившие начальную школу три года назад, Митюшка Мосин и Фёдор Барков — два года назад, а я был в числе самых младших, которые перешли в пятый класс сразу, после окончания четвёртого.

Кумиром нашим был Марат Григорьевич. Он оборудовал при школе спортгородок, там были футбольное поле, волейбольная площадка, турник, брусья, кольца и лестница. На всех этих снарядах он блестяще выполнял самые сложные упражнения. Он организовал футбольную команду, в которой я был вратарём. Футбол был страстью Марата Григорьевича, в техникуме он играл в сборной нападающим. О нашей команде вскоре узнал весь район, после того, как мы выиграли матч на соревнованиях в райцентре, у сборной команды РОНО, состоявшей из преподавателей.

В зимнее время, Марат Григорьевич любил ходить на лыжах. Я часто сопровождал его в этих прогулках на своих самоделках. И вот, однажды, он предложил мне посоревноваться. По зимней санной дороге мы должны были сходить на лыжах до деревни Степановка, расположенной от нас в трёх километрах, и вернуться обратно. Я согласился и мы помчались. Вскоре я стал безнадёжно отставать, но с дистанции не сходил. На середине пути мы встретились — он уже возвращался, и сказал мне, чтобы я поворачивал, так как уже наступал вечер. Но мне казалось это нечестным и я пошёл на Степановку, а Марат Григорьевич остался ждать меня, в результате чего сильно продрог и простудился. Надо ли говорить, как я переживал, что из-за меня любимый учитель заболел… Мне казалось, что он изменит ко мне отношение, но страхи оказались напрасными. Я понял это во время игры в слова. Игра заключалась в следующем: учитель задумывал слово, писал на доске первую букву, а мы должны были угадывать следующую букву. Угадавшему он ставил балл, напротив имени, написанного на доске. И вот, когда подошла моя очередь отгадывать букву, я увидел, как Марат Григорьевич, внимательно посмотрев мне в глаза, начал мелом поправлять букву в написанных именах. Какой-то внутренний голос подсказал мне, что это не случайно и я назвал эту букву…Так я набрал больше всех баллов, «угадывая» букву за буквой, и также все последующие слова. Все удивлялись моим способностям, не подозревая секрета.

Однако один из игравших, Колька, по прозвищу Постоялкин, всё-таки заподозрил подвох и когда мы возвращались из школы домой стал требовать, чтобы я открыл секрет. Был он не по годам силён и в драках ловок. Отца у него не было, мать он не слушался, в общем парнишка был буйный, и когда я отказался отвечать на его расспросы, он полез драться. Я отбивался, как мог, но тайны не выдал.

Домой я пришёл с расквашенным носом,рассечённой губой и синяками на лице.Мать испуганно стала допрашивать меня, с кем я подрался. «Ну почему ты не скажешь, кто тебя побил?"- спрашивала она, смывая кровь и прикладывая медные пятаки к синякам и примочки к ранам.

— Не могу и всё,- отвечал я, считая, что это будет не по-мужски.

Вспоминается мне и случай, когда Марат Григорьевич пригласил на свой урок родителей учеников. На уроке он предложил классу доказать новую теорему по геометрии. Никто не поднимал руку, даже Фёдор Барков, считавшийся лучшим по математике, сидел согнувшись за спиной впереди сидящего ученика. Но я решился поднять руку и вышел к доске. Мои рассуждения по доказательству теоремы очень понравились Марату Григорьевичу, я так просто и понятно объяснял, что даже неграмотные родители поняли её сущность. Особенно довольным был мой отец.

Видимо этот случай и другие мои успехи в учёбе позволили Антонине Ивановне при разговоре с моими родителями сказать, что она считает меня одним из самых способных учеников в классе. Говоря о будущем, она предположила, что ещё один способный ученик, Фёдор Барков будет руководителем, а я — учёным. Её предсказания, к сожалению, не сбылись, но не потому что она ошибалась, а потому что война перековеркала многие судьбы…

Жена Марата Григорьевича, Зоя Семёновна была очень похожа на Евгению Ивановну и вскоре я почувствовал к ней такую же чистую, восторженную, платоническую любовь. С каждой встречей она казалась мне всё более красивой и сердце наполнялось радостным волнением, хотелось прикоснуться к ней и расцеловать.

Из разговоров старших я знал об отношениях мужчины и женщины, говоривших об этом как-то грязно и с бессердечной жестокостью, но Зою Семёновну я не мог представить в объятиях мужчины, дерзко и безжалостно распоряжающегося её телом. Мне казалось, что это к ней не относится, что она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь…

Но однажды я стал невольным свидетелем сцены, которая убила во мне эти возвышенные убеждения. А случилось это так: по поручению Марата Григорьевича я сделал рисунок к уроку физики, и пошёл к учителю домой, чтобы отдать. В деревне не принято было при входе в дом стучаться, я зашёл в переднюю и вдруг услышал доносившийся из комнаты жаркий шёпот: «Подожди, какой не терпеливый…». Я повернулся, чтобы выйти, но раздался вопрос: «Кто там?"- и я вошёл в комнату. Там было душно, Зоя лежала, прикрывшись одеялом, а Марат, при моём появлении, быстро вскочил с кровати. Что-то хрустнуло в моём сердце, я как во сне отдал рисунки и вышел, ощущая себя униженным, оскорблённым и обманутым в моих божественных чувствах.

Теперь, на уроках Зои Семёновны я позволял себе дерзкие выходки, кривлялся, вызывая смех у учеников, так что один раз она даже выставила меня с урока. Она не могла понять, почему я, всегда послушный, ловивший на уроках каждое её слово, вдруг так резко изменился. Это разочарование было очень болезненным для меня.

В то время уже многие мои одноклассники ходили на вечеринки, гуляли с девушкам, а я предпочитал или слушать радио в сельсовете или рассказы и сказки сторожа школы. Это был чудеснейший человек, сейчас я не помню его имени, кличка у него была Телок. Он учил нас: «Разница между людьми — в глупости. Один умный, второй — меньше, а третий — совсем дурак. А чтобы поумнеть — читайте, не поняли книгу — читайте семь раз, ещё не поняли — читайте двенадцать раз. Разум людям даётся скупо»,- философствовал сторож. Говорил он нам и о женщинах, но не допускал похабщины, наоборот говорил о них возвышенно и с восторгом.

Сказок он знал очень много и умел их так рассказывать, что мы слушали его, раскрыв рты. Рассказывая, он ритмично покачивался, прикрывая глаза и часто мягким жестом руки касался груди против сердца. Голос его был глуховат, но слова такие яркие, они западали в душу и легко запоминались. Особенно мне нравилась сказка «Алладин и волшебная лампа». Сказки я любил пересказывать друзьям. И даже позже, на фронте эти знания помогали мне и моим товарищам переносить тяготы войны.

Помню, наша рота стояла в обороне, и для того,чтобы следить за действиями противника, вперёд выдвигалось боевое охранение, из нескольких человек. Они должны были предупредить, если враг начнёт наступление. Во время отдыха в тёплой землянке, бойцы рассказывали байки, и я в том числе вспоминал сказки, которые слушали с большим интересом и удовольствием. И вот случалось даже, что когда подходила моя очередь идти в боевое охранение, солдаты просили меня продолжать рассказывать сказку, а вместо меня на это время посылали другого.

Последний раз с дядей Телком я увиделся, когда после окончания школы, мне нужно было уезжать на учёбу в Воронеж. Я пришёл к нему, чтобы попрощаться. Поблагодарил его за науку, за интересные сказки, он был тронут таким вниманием, достал из стола книжку и протянул её мне, это был «Робинзон Крузо». Потом, взяв меня подмышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на пол. Он любил меня, потому что я был его бессменным слушателем.

Память воскрешает и тягостные воспоминания о голоде 1932-1933 годов. Страшный этот голод зацепил и наше село. Мне было тогда 13 лет, я помню, как голодающие с Украины заходили к нам в дом и, ради Бога, просили что-нибудь поесть. Мать делилась с ними, хотя мы сами жили впроголодь. Особенно тяжело переносил голод отец. Опухший и обессилевший, он лежал в постели, потому что не мог ходить. Опухшие, наполненные водой его ноги и теперь стоят перед моими глазами… Чтобы спасти детей, отец дал матери свой красноармейский ремень, который он хранил, как реликвию и на этот ремень мать выменяла несколько фунтов муки. Добавляя в муку лебеду и мякину, она пекла лепёшки, которые рассыпались от неосторожного прикосновения. Но они нас спасли.