Kitobni o'qish: «Актуальные проблемы государственной политики»

Введение. Что изучают и будут

изучать политологи России

Начнем с вопроса: «Чему вы учитесь?»

Политология – новая область знания в России. Те, кто в 1980-е годы стали называть себя политологами, в основном работали в идеологических службах – вели пропаганду «решений КПСС». Это были решения, подготовленные экспертами в рамках, заданных высшим эшелоном номенклатуры. Сама КПСС в форме съездов и выступлений в партийной печати лишь легитимировала эти решения, а «политологи» ставили знак качества от имени науки.

Таким образом, они играли заметную роль в политической практике, в то время как политология – это рефлексия о политической практике, получение беспристрастного знания о том, «что есть» политика в реальности, а также размышления о том, какой могла бы быть политика при тех или иных изменениях субъекта и объекта политики. При этом очевидно, что политология – лишь одна из многих дисциплин, которые обеспечивают политиков рациональным знанием. Ведь политика прямо или косвенно влияет на все стороны бытия общества и народа.

Хорошее и важное определение дал в своем учебнике К.С. Гаджиев: «Предметом политологии в общей сложности является политическое в его тотальности, в контексте исторического развития и реальной социальной действительности, а также взаимодействия и переплетения различных социальных сил, социокультурного и политико-культурного опыта».

Это определение важно тем, что очень многие политологи вырывают политический процесс из контекста исторического развития и реальной социальной действительности, игнорируют структуру постсоветского общества (переплетение различных социальных сил) и уж тем более социокультурный и политико-культурный опыт народа.

Политолог не служит политикам, а исследует их когнитивную, социальную и нормативную структуры, абстрагируясь в своем акте познания от своей нравственной оценки объекта исследования. Тем он и ценен для политиков. Лишь «в свободное от работы время» политолог может выступать как политик или морализатор – будь то на стороне власти, оппозиции или других акторов политики.

Эта ситуация методически и этически сложна. Как, изучая политику, отрешиться от своих ценностей, особенно если они находятся в конфликте с ценностями заказчика или работодателя? Это трудно, но возможно. Так, врач стремится поставить достоверный диагноз болезни пациента независимо от того, симпатичен ему пациент или противен. Так же фронтовая разведка добывает достоверное знание о противнике, а не доводы, чтобы его ненавидеть. Политолог, создающий имиджи политиков, даже по зову совести, – «ряженый», он берет на себя функции другой профессии. Здесь – проблема и самой политологии, и подготовки профессиональных политологов в вузах.

Как обстоит это дело у нас – здесь и сейчас? В основном в постсоветской России воспроизводится то состояние политологии, которое было в позднем СССР. Разница в том, что цивилизационный (культурный, идеологический) конфликт в гуманитарной интеллигенции СССР, вызревавший с 1960-х годов, в основном был латентным или представлялся маргинальным (мейнстриму противостояла «кучка диссидентов»), а в конце 1980-х годов он стал открытым, перерастая в 1990-е годы в непримиримое противостояние крупных общностей. Сейчас общество расколото на «сторонников и противников реформы».

Социальная база обеих этих сторон велика и сравнима по интеллектуальным ресурсам, так что обе стороны обзавелись своими «политологами». Одни пропагандируют и легитимируют «либеральные реформы», другие критикуют эти реформы и подрывают их легитимность.

Иными словами, те и другие выступают как активные политики, занимаясь борьбой. В их работе анализ если и присутствует, то лишь как инструмент борьбы. Анализ у них методологически подчинен идеологии. Снова применяя аналогию, скажем, что те и другие служат в штабе, а не в разведке. Разумеется, в системе образования, в издательстве учебников и в СМИ видны и слышны в основном «политологи», служащие реформаторской власти (хотя и внутри нее есть трения). Но здесь для нас важно, что сообщества, чья когнитивная структура была бы ориентирована на добывание актуального достоверного знания о политике, в России пока не возникло. Политическая система России, проходящая через полосу острых конфликтов и противоречий, лишена разведки. В результате все социальные акторы политической системы несут большие потери. В выигрыше остаются лишь теневые силы, извлекающие доход из хаоса.

Любое профессиональное сообщество соединено трудами авторитетной группы «мастеров», которые заложили основы парадигмы, задали нормы познания и коммуникации – внутри и вне сообщества. Их имена на слуху, они представляют сообщество в СМИ, их знают зарубежные коллеги. Такой группы в российской политологии нет. На виду – две конкурирующие группы пропагандистов «рыночной реформы». Вначале, в 1980—1990-е годы, они работали вместе под эгидой «команды Горбачева—Ельцина». После 2000 г. одна часть сохранила прежнюю риторику, а другая примкнула к «проекту Путина». Россыпь политологов «левопатриотического» толка сплотиться в организующую группу не смогла и ведет катакомбное существование. Можно, конечно, всех их называть политологами, но легче не станет.

Видимо, в данный момент власть еще не заинтересована в получении и предоставлении обществу беспристрастного знания о политическом процессе, а значит, и политология научного типа не нужна. Политология научного типа стала бы мощным фактором роста гражданских настроений и обретения населением политической воли и организации, а это усложняет политические процессы.

Однако нельзя не видеть, что конъюнктурные выгоды для власти от пассивности населения краткосрочны, и уже сейчас баланс выгод и потерь, видимо, стал сдвигаться в зону отрицательных значений. Эта пассивность – симптом деградации общества, которая идет под давлением социальной обстановки и политических воздействий государства на общество. «Нейтрализовав» большинство бедностью и страхами, власть лишь ненадолго упростила свое положение, но зато утратила активную благожелательную поддержку слишком большой части граждан. Пока что большинство голосует за нынешнюю власть, но ее культурная гегемония быстро слабеет. Голосование «за меньшее зло» – плохая опора, а впереди трудные времена.

Одна из причин отчуждения населения от власти – отсутствие адекватного языка (дискурса), на котором власть, все ветви оппозиции и масса граждан могли бы вести общественный диалог по реальным вопросам национальной повестки дня. А ведь анализ и «конструирование» этого дискурса для всех частей политической системы (включая молчаливое большинство) – предмет именно политологии. Но вспомним тот язык, на котором в 2011—2012 гг. общались с протестными группами видные провластные политологи – они сужали пространство диалога.

А политологического исследования наблюдаемых конфликтов не было.

Между тем неспособность политологов предложить методологию перевода конфликтов в режим диалога чревата риском «некоммуникабельности» между государством и первым постсоветским поколением, которое вышло на общественную арену. Именно на это поколение власть делала ставку в своем проекте модернизации России, она не заинтересована в том, чтобы доводить дело до конфликта и отчуждения.

Из этого следует вывод: срочной национальной задачей в России стало создание ячеек научной политологии и соединение их в профессиональное сообщество. Пусть и апологеты, и критики власти продолжают выполнять свою роль «агитатора, горлана-главаря» и даже называют себя главными политологами, надо обеспечить институционализацию структур позитивной политологии без ненужных конфликтов с «конкурентами».

Ясно, что эти ячейки новой политологии могут расти и крепнуть только в процессе обучения студентов и аспирантов – но уже на жесткой методологической основе научного типа. Это должна быть подготовка не будущих президентов, не помощников депутатов и не «политических менеджеров», а исследователей и аналитиков. Работы для них в России хватит еще надолго.

Видимо, мы вступаем в этап разработки учебных планов нового поколения по специальности «политология». Прежде всего, в них будут разведены политика и политология как две разные системы, которые связаны, но представляют собой два принципиально разных пространства – как конструирование атомной бомбы и физика ядра. Знание об этих пространствах «производится» в разных когнитивных структурах и в разных нормативных системах. Смешение их снижает качество обучения и политике, и политологии.

Французский философ М. Фуко, обсуждая проблему взаимодействия интеллектуалов и власти, сказал так: «Интеллектуал больше не должен играть роль советчика. Он не должен составлять планы для тех, кто борется и защищается, не должен придумывать для них тактику и ставить перед ними цели, Интеллектуал может дать инструменты анализа, и в настоящее время это по сути своей роль историка. В самом деле, речь идет о том, чтобы иметь плотное, длительное восприятие настоящего, которое позволяло бы замечать, где проходят линии разлома, где сильные точки, к чему привязали себя власти (сообразно организации, возраст которой насчитывает ныне полторы сотни лет) и куда внедрились. Иными словами, делать топографическую и геологическую съемку поля битвы… Вот она, роль интеллектуала. А говорить: "необходимо, чтобы вы сделали то-то и то-то" – безусловно, не его роль».

Это жесткое утверждение не всегда верно, но в нем – важная мысль.

Во-вторых, будет постепенно преодолеваться неявная установка высшего образования на подготовку политологов не как исследователей политической системы в целом, а как специалистов, обслуживающих власть и корпорации (в крайнем случае партии, ставшие корпорациями). Невозможно понять политический процесс, если в исследовании игнорируются или представляются врагами все нонконформистские, диссидентские или антивластные и даже антигосударственные движения и группы. Враг и объект исследования – разные сущности.

И наконец, система образования политологов должна обратиться к реальности конкретной России в данный конкретный специфический исторический момент. Этап обучения по учебникам, в которых описаны общественные и политические институты вожделенного Запада, завершается, ресурс полученного на этом этапе полезного знания практически исчерпан. Государство должно организовать приемлемое жизнеустройство на той земле, которая нам досталась, и с тем народом, что сложился и обрел самосознание в исторических условиях, которых мы не можем отменить. И культура и мировоззрение – системы, которые изменяются под воздействием социальных и политических условий, но попытки их сломать кончаются провалом и ведут к массовым страданиям населения.

Конечно, этот поворот в образовании будет трудным и постепенным, за два десятилетия когнитивная и социальная база постсоветской политологии сложилась и стала воспроизводиться. В 2004 г. на совещании преподавателей обществоведения зав. кафедрой политологии крупного вуза объясняла, какие полезные курсы читаются студентам: «…их учат, как надо жить в гражданском обществе». Ее спросили: зачем же учат именно этому, если у нас как раз гражданского общества нет? Почему не учить тому, что реально существует? Она удивилась вопросу, хотя и признала, что да, далеко нам до гражданского общества. Почему же она удивилась? Потому что в ее сознании господствовало не реалистическое, а аутистическое мышление.

Нам долго вколачивали в головы, что отродясь не было и нет в России ни демократии, ни гражданского общества. Но что-то ведь есть! Об этом бы и надо нам говорить, следуя нормам рационального мышления. Ведь это первый шаг к познанию реальности – увидеть «то, что есть», а потом уж рассуждать о «том, что должно быть».

Эта установка на простую трансплантацию в Россию западной политической науки и ее учебников была «детской болезнью» русского либерализма конца ХIХ – начала ХХ в. Один из ведущих идеологов евразийства, историк, философ права и государствовед Н.Н. Алексеев писал: «Русские ученые, вышедшие из западных школ, без всяких особых размышлений и без всяких оговорок перенесли построенную на Западе теорию европейского государства на русскую почву и тем самым придали принципам этой теории нормативное значение. Оттого наше государствоведение… являлось не чем иным, как политикой европеизации русского государства»¹.

Тут камень преткновения всего нашего обществоведения – либерального досоветского, марксистского советского и нынешнего антисоветского. Восприняв язык и познавательные нормы Просвещения, оно прикрыло свой взор фильтром евроцентризма. Оно просто не видело факты и процессы, о которых не было написано в западных учебниках. А если и видело, не имело слов, чтобы их объяснить или хотя бы описать.

Методология основных учебников политологии, переписанных с западных учебников 1970-х годов, – это «мышление в духе страны Тлен». Эта аллегория удивительно точна, вспомним ее суть. В рассказе-антиутопии Хорхе Луиса Борхеса «Тлен, Укбар, Orbis tertius» (1944) говорится о том, как ему странным образом досталась энциклопедия страны Тлен. В ней были подробно описаны языки и религии этой страны, ее императоры, архитектура, игральные карты и нумизматика, минералы и птицы, история ее хозяйства, развитая наука и литература – «все изложено четко, связно, без тени намерения поучать или пародийности». Но весь этот огромный труд был прихотью большого интеллектуального сообщества («руководимого неизвестным гением»), которое было погружено в изучение несуществующей страны Тлен.

Позднесоветская и постсоветская политология сложилась как «сравнительная», она приняла понятия и логику западной политологии, явно или скрыто соотнося российскую реальность с описаниями западных политических и общественных институтов. Но уже в 1990-е годы эти западные институты были совершенно иными – с чем же политологи сравнивали нашу реальность?

Более того, уже в 1970-е годы западные представления, принятые у нас как методологическая основа, были подвергнуты критике на самом Западе. Один из ведущих политологов США – Дж. Сартори пишет в программной статье (1970): «Представленная в этой статье точка зрения заключается в том, что политическая наука как таковая в значительной мере страдает методологическим невежеством. Чем дальше мы продвигаемся технически, тем обширнее оказывается неизведанная территория, остающаяся за нашей спиной. И больше всего меня удручает тот факт, что политологи (за некоторыми исключениями) чрезвычайно плохо обучены логике – притом элементарной».

До нас эта критика тогда не дошла. То описание СССР, которое с конца 1970-х годов составлялось элитой нашего обществоведения, было именно «энциклопедией страны Тлен». Описание это становилось год от года все более мрачным, к 1985 г. слившись с образом «империи зла». Это одна из причин краха СССР.

Аналогичный фильтр стал важной причиной и той катастрофы, которую потерпела политическая система России в начале ХХ в. Маркс сказал, что крестьянин – «непонятный иероглиф для цивилизованного ума», а в понятиях марксизма мыслила тогда вся наша интеллигенция, включая жандармских офицеров. И вот государство Российской империи направляет свою мощь на разрушение крестьянской общины, хотя Столыпинская реформа была изначально обречена на провал. Вебер точно его предсказал, но как могли этого не видеть российские философы и юристы?

Член ЦК партии кадетов В.И. Вернадский написал в 1906 г.: «Теперь дело решается частью стихийными настроениями, частью все больше и больше приобретает вес армия, этот сфинкс, еще более загадочный, чем русское крестьянство».

И что же? Политическая система царизма действительно оказалась беспомощной перед загадкой этого сфинкса, своими руками шаг за шагом превращая армию в могильщика монархической государственности. Ведь Февральскую революцию совершила в основном армия, включая генералов.

Потом этот же путь «исходили до конца» и Керенский с Корниловым, а кадеты с эсерами начали Гражданскую войну против Советов, крестьянской общиной порожденных. У них не было шансов на успех, и Вебер это доходчиво объяснил кадетам, самой интеллектуальной партии России. Зачем же было втягиваться в такой безнадежный проект? Тем более неразумно, что вожди Белого движения так построили свою армию, что, по выражению В.В. Шульгина, пришлось «белой идее переползти через фронты гражданской войны и укрыться в стане красных». Но ведь и нынешние политологи даже не пытаются растолковать эту фразу Шульгина.

Андропов, став генсеком КПСС, признал, что «мы не знаем общество, в котором живем»². В этом признании было предчувствие катастрофы. Ведь это сказал человек, который много лет был председателем КГБ. Власть СССР обслуживала огромная армия обществоведов: только научных работников в области исторических, экономических и философских наук в 1985 г. было 163 тыс. человек. Гораздо больше таких специалистов работало в государственном аппарате, народном хозяйстве и социальной сфере. И такой дефицит знания об обществе!

Вот с такой научной базой стали политики перестраивать советское общество, причем методом слома и ампутации. При этом они пользовались западными учебниками и «чертежами», не располагая тем запасом неявного знания, который был у западных политиков и нейтрализовал логические ошибки этих учебников.

Когда в конце 1980-х годов начали уничтожать советскую финансовую и плановую системы, «не зная, что это такое», дело нельзя было свести к проискам агентов влияния и теневых корыстных сил (хотя и происки и корысть имели место). Правительство подавало законопроекты, народные депутаты голосовали за них, а им аплодировали делегаты съезда КПСС. Политики производили со страной убийственные операции, приговаривая: «Эх, не знаем мы общества, в котором живем, не учились мы анатомии».

Что же изменилось со времен перестройки? Эмпирический опыт получен огромный, причем на собственной шкуре – живого места нет. Казалось бы, после таких экспериментов должны мы были бы познать самих себя. Нет, это знание так и остается на уровне катакомбного. Где-то в мрачных кельях его обсуждают вполголоса, а политики так и продолжают с гордостью говорить о «неправильной стране» и «неправильном народе». Правда, теперь в щадящих выражениях: «а вот в цивилизованных странах то-то…» или «а вот в развитых странах так-то…». Эта «неправильность» России для политиков и политологов вроде бы служит оправданием их незнания.

Одним из следствий этого стало странное убеждение, что «неправильное – не существует». Гражданское общество – правильное, но его у нас нет. Значит, ничего нет! Не о чем думать и нечему тут учить. Вот, например, как стоит вопрос о характере советской правовой системы. Советское государство? Неправовое! Не было у нас права, и все тут. Подобный взгляд, кстати, стал одной из причин кризиса и политической системы России в начале ХХ в. Тогда и либералы и консерваторы восприняли дуалистический западный взгляд: есть право и бесправие. Требования крестьян о переделе земли они воспринимали как неправовое. На деле правовая система, в которой де факто жило 85% населения России, была основана на триаде право – традиционное право – бесправие. А земельное право, которому следовал общинный крестьянин, было трудовым. Не видя реальной структуры действующего в России права, и власть, и либеральная оппозиция утратили возможность диалога с крестьянством и довели дело до революции.

Точно так же советская либеральная интеллигенция времен перестройки, уверовав в нормы цивилизованного Запада, стала отрицать само существование в СССР многих сторон жизни. Настолько эта мысль овладела умами, что на телевидении дама жаловалась на то, что «в Советском Союзе не было секса».

Таким образом, от незнания той реальности, в которой мы живем, наш политический класс перешел к отрицанию самого существования реальности, которая не согласуется с «тем, что должно быть». У многих политиков это стало своеобразным методологическим принципом. Этому есть масса красноречивых примеров из рассуждений самых видных и уважаемых политических деятелей и близких к ним политологов.

Очевидно, что кризис в России представлял и представляет собой клубок противоречий, не находящих конструктивного разрешения. Но политики и политологи категорически отказываются от диалектического принципа выявления главных противоречий. Они предпочитают видеть кризис не как результат столкновения социальных интересов, а как следствие действий каких-то стихийных сил, некомпетентности, ошибок или даже недобросовестности отдельных личностей в правящей верхушке. При этом исчезает сама задача согласования интересов, поиска компромисса или подавления каких-то участников конфликта – «политический класс» устраняется от явного выполнения своей основной функции, она переходит в разряд теневой деятельности. Для прикрытия создается внесоциальный и внеполитический метафорический образ «общего врага» – коррупции, разрухи и т.п.

Например, врагом-призраком представлена в России бедность, с которой надо вести общенародную борьбу. Эта концепция – выражение того расщепления сознания, каким отмечено мышление политической элиты. Ведь бедность половины, а теперь трети населения в нынешней РФ – это не наследие прошлого. Она есть следствие обеднения и была буквально «создана» в ходе реформы как новая социальная система. Известны социальные механизмы, посредством которых она создавалась, и политические решения, которые запустили эти механизмы – приватизация земли, промышленности и части социальной сферы, изменение характера распределения богатства (прежде всего, доходов), ценообразование, налоговая политика и т.д. В этом суть экономической реформы, и поскольку эта суть не меняется, она непрерывно воспроизводит бедность, даже в тучные годы.

Очевидно, что создать огромные состояния и целый слой богатых людей в условиях глубокого спада производства можно только посредством изъятия у большинства населения значительной доли получаемых им в прошлом благ, что и стало причиной обеднения. Это и служит объективным основанием социального конфликта. Есть ли признаки готовности сообщества политологов хотя бы к диалогу по этой проблеме? Нет, до сих пор никаких признаков не возникло.

Сейчас, когда прошло 25 лет реформ, накал эмоций снизился и пришло время для хладнокровного рационального анализа. Как выразился Гегель, «сова Минервы вылетает в сумерках». Более или менее исчерпывающие и соответствующие реальному положению вещей знания о том или ином общественно-политическом феномене политолог может получить лишь тогда, когда этот феномен стал свершившимся объективным фактом общественной жизни. До этого исследователь или аналитик сам участвует в общественном конфликте, и отрешиться от собственных политических предпочтений ему очень трудно.

Для современной политологии России есть огромный запас эмпирического знания, который может быть использован в учебных целях. Это социальная и политическая история кризиса и краха СССР с последующим кризисом 1990-х годов. Это знание уже «отлежалось» и систематизировано в достаточной степени, чтобы можно было формулировать учебные задачи. Крах СССР мог бы быть прекрасной матрицей нашей политологии.

Катастрофы – это жестокий эксперимент. В технике аварии и катастрофы – источник важнейшего знания. Что же говорить об обществе и государстве, само рождение и жизнь которых покрыты многими слоями мифов и преданий! Именно когда рушатся под явными ударами такие сложные конструкции, как государство и общество, на короткое время открываются глазу их истинное внутреннее строение и практика политических институтов. В этот момент можно многое понять – и о государственной политике, и об управлении.

Но очень ненадолго приоткрывается нам суть вещей, и мы обязаны сделать усилие и успеть добыть драгоценное знание, пока раны раскрыты. Это знание оплачено страданиями миллионов людей, нельзя дать ему пропасть!

Надо подчеркнуть, что нельзя понять политическую систему и государственную политику без выяснения сущности соответствующего общества – и как субъекта, и как объекта политики. Большинство учебников политологии, берущие за основу известные западные учебники, не дают реального образа общества нынешней России, как и обществ Российской империи и СССР, с которыми существующее сегодня общество генетически связано.

Эту большую работу еще требуется проделать. Однако выявить те особенности нашего общества относительно Запада, которые влияли и влияют на структуру государства и функционирование политических институтов СССР и России – особая и срочная задача. Учить российских политологов по калькам с западных учебников – все равно что послать в тыл противника отряд, дав ему карту совсем иной местности.

В этом кратком курсе мы не сможем провести отбор природных, социальных и культурных особенностей, принципиально влияющих на государственную политику России, но постараемся в каждой теме привести примеры таких особенностей.

Очевидно, что при решении подобных задач политология неразрывно переплетена с социологией. Видные американские политологи (Р. Бендикс и С.М. Липсет) даже выделяли политическую социологию как особую соединяющую их междисциплинарную область. Они писали, что «в отличие от политологии, которая исходит от государства и изучает, как оно влияет на общество, политическая социология исходит от общества и изучает, как оно влияет на государство, то есть на формальные институты, служащие разделению и осуществлению власти».

Что касается России, то наша реальность дает прекрасные учебные примеры переплетения политологии и социологии. Например, политика 1990-х годов привела к дезинтеграции общества – это предмет политологии; возникшая при этом массовая аномия привела к коррупции государственного аппарата и кризису легитимности власти – это предмет политической социологии.

При описании и анализе любой системы, в том числе политической, следует выделять три состояния (среза):

актуальное реально существующее состояние, проявляющееся в структуре;

поведение или функционирование системы;

становление и эволюция зарождающихся форм.

Системный анализ должен охватить все эти три среза, хотя бы грубо. Чаще всего, однако, внимание концентрируется на первых двух срезах – структуре и функциях.

Вообще, в классической науке главным объектом служит «то, что есть» – первые два обозначенные выше состояния. На них делает акцент «наука бытия». В последние десятилетия все больше внимания уделяется неравновесным и необратимым процессам, нелинейности и разрывам непрерывности, переходам «порядок – хаос». В этих процессах зарождаются новые системы – это «наука становления».

За последнее столетие российское, затем советское, а затем и постсоветское государство переживало именно катастрофы и переходы «порядок – хаос». Революции, войны, форсированные программы, смены поколений при стрессе массового изменения образа жизни, катастрофические реформы – все это требует от политологии освоить и развивать методологические подходы именно «науки становления». Здесь зарождаются и гибнут ростки новых социальных форм, обещающих шанс на преодоление кризиса, здесь возникают и лавинообразно развиваются новые, непривычные угрозы.

Взгляд на государственную политику и управление под углом зрения «науки становления» требует от политолога представлений не только об особенностях России, но и об особенностях состояния России. В таких особых состояниях в разные исторические периоды пребывали практически все государства, и везде от политологов (неважно, как их называли) требовалось специальное знание специфики момента.

Назовем некоторые важнейшие «состояния России», о которых пойдет речь в нашем курсе.

1. Россия переживает необычный («системный») кризис, который считается самым глубоким и длительным в истории индустриальных обществ. Некоторые видные политики называют это Великой капиталистической революцией, другие считают эпизодом незакончившейся русской революции ХХ в.

Ясно, что речь идет о чрезвычайном периоде бытия страны и государства – как тяжелая болезнь есть чрезвычайный период в жизни человека. К больному человеку – особое отношение, ему нужны уход, лечение, сострадание и терпимость близких. Так же и государственная политика и управление – в период кризиса они должны следовать иным индикаторам, нормам и критериям, нежели в обычные периоды или тучные годы. Такая чрезвычайная «кризисная» политика – предмет политологии, крайне актуальный сегодня. Эта особенность практически не упоминается в учебниках.

2. Общество – это гетерогенная динамичная система, которая и в норме представляет собой арену множества противоречий. В условиях кризисов сложность и скорость развития противоречий и конфликтов резко возрастают. Общество становится системой крайне неравновесной, процессы приобретают нелинейный характер, возникают критические явления, необычные кооперативные взаимодействия, при которых интенсивность конфликтов может вдруг увеличиться на несколько порядков, и пр. Одна из постоянных функций государства – иметь «карту противоречий» (в динамике), разделяющих общество, обновляемый набор альтернативных действий для разрешения противоречий, их «замораживания» или подавления.

Этот срез политики также не упоминается в учебниках или упоминается вскользь. Это значит, что в принципе государственная политика не проблематизируется, государство и общество трактуются как равновесные системы, в которых идут стационарные процессы. Если что-то делается не так, то это представляется следствием отсталости или некомпетентности нашего госаппарата или населения. Политолог не может списывать проблемы на такие факторы, это называется «заметать мусор под ковер».

3. Особенностью состояния России, причем аномально тяжелой, является дезинтеграция общества и параллельно дезинтеграция народа (нации). В ходе «капиталистической революции» произошел распад ключевых социокультурных общностей (рабочих, интеллигенции, офицерства и др.), что создало крайне сложные и необычные условия для политики государства.

В российской социологии это центральная тема, в ней накоплен огромный эмпирический материал, обсуждаются доктрины «сборки» общностей и их соединения в общество – все это не оставило никакого следа в учебниках политологии.

А ведь тут – корень множества политических проблем, разбираться в которых как раз и должны будут выпускники факультетов политологии.

Политологи должны освоить современные представления о кризисе как особой и неустранимой форме бытия общества и государства. Невозможно не только объяснить, но и описать политический процесс, не понимая, что происходит при кризисе в хозяйстве, культуре, в социокультурных и этнических общностях, в разных поколениях, в семье и т.д. Пока что над нами довлеет иллюзия устойчивости «качеств», присущих людям и общностям. Этот эссенциализм несовместим с политологией кризиса.

4. Западная политология (особенно опирающаяся на либеральную политическую философию), корнями уходящая в Просвещение, оказалась беспомощна перед всемирной волной «бунтующей этничности». Но в России политизированная этничность создает для государства по ряду причин проблемы несравненно более сложные, чем на Западе. Российская наука в этой сфере сильно отстала, политики в массе своей этого вообще «не проходили», а процессы развиваются, угрозы вызревают. Сейчас в учебнике по курсу «Государственная политика и управление» в России насущно необходим раздел, посвященный этническим проблемам «здесь и сейчас». Спецкурс не заменяет рассмотрения этой проблемы в контексте базового курса.

5. Говоря о государственной политике и управлении в нынешней России, нельзя игнорировать тот факт, что на ее территории и в зарубежье действует «недостойный двойник» (и антипод) Российского государства – организованная преступность с большими кадровыми и финансовыми ресурсами и «вспомогательными силами». Этот фактор является фундаментальным для всех стадий почти любого политического действия государства. Ситуацию усугубляют настойчивые попытки преступного мира к сращиванию с властью, особенно в регионах.

Этот фактор и родственные ему резко изменяют политический ландшафт России и делают ущербными курсы политологии, которые этот фактор игнорируют.

Исходя из этих посылок, мы и выстроили данный курс. Не будем питать иллюзий, создание «кризисной» политологии – большое сложное предприятие, но его надо начинать.

Глава 1. Власть

§ 1. Власть как неизбежный атрибут

человеческого сообщества

Власть и господство – неизбежный атрибут любого человеческого сообщества, да и животного мира. В стае птиц или обезьян все подчиняются командам вожака, а детеныши – сигналам матери. В семье возникших первобытных людей была необходима власть родителей над детьми как условие их выживания. Родственные семьи, собравшиеся в сообщества, сразу вырабатывали нормы и правила уже социальных отношений. Первобытная община не могла бы существовать без обязательных норм и запретов, нарушение которых влекло за собой наказания, в том числе насильственные. Власть возникла вместе с самим человеком, он неотделим от этой стороны его бытия.

Для существования человеческих сообществ требовалось, чтобы семьи соединялись в роды, кланы и общины, а для этого было необходимо выработать жесткие культурные нормы (вроде табу на инцест) и механизмы по надзору за их соблюдением. Как утверждал антрополог К. Леви-Стросс, первоосновой социокультурного начала была сексуальная реформа – запрет инцеста. Это табу породило систему коммуникаций, основанную на взаимообмене. Так возникли ранние формы фиксированных брачных связей и нормативного родства, правила старшинства поколений – все это и привело к формированию родовых и родо-племенных общностей.

Запрет что-то делать или приказ не делать того-то и того-то – элемент процесса становления человека и человеческого общества, формирования механизмов обуздания инстинктов, подчинения их контролю общества. Это становление нравственности и культуры. Либеральный американский философ К. Лэш сказал (с горечью и преувеличением): «Ядро любой культуры стоит на ее «запретах» (“глубоко впечатавшихся вето, выгравленных в превосходных и правдивых символах”). Вот почему имеет смысл описывать нынешние Соединенные Штаты как “общество без культуры”. Это общество, в котором нет ничего святого и, стало быть, нет ничего недозволенного».

Из истории политической науки

Кристофер Лэш (1932—1994)

Американский историк, общественный критик, специалист в области этики

Основные сочинения: «Агония американских левых» (1969), «Культура нарциссизма: американская жизнь в эпоху ослабления ожиданий» (1979), «Восстание элит и предательство демократии» (1994)

Смысл очень многих понятий проясняется через антитезу (например, добро–зло) или хотя бы через состояние отсутствия обозначаемой понятием сущности. Так, суть власти легче представить себе, вообразив состояние безвластия. Ужас этого состояния таков, что в периоды смут большинство сдвигается к поддержке той политической силы, которая проявляет способность восстановить власть и порядок.

Историческая иллюстрация

В сентябре 1917 г. в Петрограде в театре по ходу пьесы на сцене появились пристав и городовой. Публика стала аплодировать – натерпелась от безвластия Временного правительства. Во многом по этой же причине крестьяне и обыватели через год Гражданской войны поддержали красных, которые первым делом восстанавливали систему власти, в том числе проводя продразверстку (которую объявило, но не смогло провести ни царское, ни Временное правительство). Белое движение, приняв принцип «непредрешенчества», не вело государственного строительства на местах.

В Древней Греции понятию «архе» (власти) противопоставлялось начало «анархе» (безвластия) как символа общественного устройства, в котором отсутствуют всякая власть, господство и принуждение. Это слово употреблялось с отрицательным оттенком. Считалось самоочевидным, что человеческое общежитие всегда нуждается в «архе» – властном начале, способном укротить стихийные импульсы людей и обеспечить порядок.

Важно!

Под властью подразумевается способность ее субъекта (монарха, группы олигархов, организации типа хунты, правящей партии, институализированного правового государства) навязать свое господство людям, группам, классам, обществу в целом.

Другими словами, управлять их действиями с помощью насильственных или ненасильственных методов. Власть – одна из ключевых составляющих всей сферы политического. Современное государство есть одновременно и арена политической борьбы за власть, и ее средоточение («ставка власти»). Суверенная власть – власть государства – на своей территории не зависит от какой-либо иной власти, наоборот, все остальные власти зависят от нее и получают от нее мандат на властвование.

§ 2. Власть как система отношений

Власть представляет собой систему отношений господства и подчинения, главная цель которой состоит в обеспечении выполнения директивы, приказа, воли и т.д. с помощью влияния, авторитета, разного рода санкций и прямого насилия. Задача власти – обеспечить реализацию целей управления, добиться подчинения управляемых.

В системе ресурсов, которыми пользуется власть, одними из важнейших являются политическое влияние и политический авторитет (во многих языках авторитет и власть обозначаются одним и тем же словом). Обретение или утрата авторитета власти – один из критических процессов в политике и один из центральных предметов политологии.

Политический авторитет не означает необходимости обладания властью, но власть без авторитета бессильна. Люди могут подчиняться призывам или даже приказам лиц или организаций, если считают, что они имеют на то моральное право, обладают особым знанием и опытом, являются носителями традиции.

Важно!

Влияние – обобщающее понятие, оно объединяет все формы убеждения, давления, принуждения и т.д. Они различаются по своей природе и по интенсивности. Так, принуждение как форма влияния выделяется высокой степенью оказываемого давления разных типов – от экономического, социального, психологического или иного запугивания до применения насилия. Власть отличается от других форм влияния тем, что она опирается на санкции. Влияние иных типов предполагает, что лицо – объект влияния – может модифицировать свое поведение исходя из расчета, что его интересы могут быть удовлетворены лучше, если он подчинится этому влиянию.

Государство обладает публичной властью, т.е. имеет право и обязано отдавать приказы и принуждать повиноваться этим приказам. Целостная система власти включает ряд подсистем – правовую, административно-управленческую, военную и правоохранительную, воспитательно-образовательную и другие, в которых устанавливаются характерные для каждой из них отношения. В то же время власть, даже включая самодержавную, подчиняется праву, которое может быть «записано» в разных терминах, но определяет пределы власти и ее обязанности. Власть, сверх меры преступающая эти пределы и не выполняющая своих обязанностей, очень недолговечна.

Любая властная система, в той или иной степени основана на насилии. Неотъемлемым атрибутом власти являются санкции, наказания, в том числе физическое принуждение. Все современные политические системы, которые провозглашают себя или даже считаются общепризнано демократическими и правовыми, формировались с помощью насилия. Объединение земель, интеграция этнических групп в нации, лишение королей права на власть, разделение властей были предметами ожесточенной борьбы между противоборствующими группами, сословиями, династиями. Очень часто власть становилась результатом узурпации, брато– и отцеубийства, государственного переворота или других преступлений и беззаконий – и общество с этим часто мирилось как с меньшим злом, нежели смутой.

Важно!

Уже Никколо Макиавелли первым из теоретиков государства заявил, что власть держится на силе и согласии («макиавеллиевский кентавр»). Она сильна и дееспособна не тогда, когда сразу прибегает к силе, а когда убеждением и практикой добивается согласия граждан с тем, что ее политика отвечает критериям общего блага или как минимум является меньшим злом. Политическое насилие со стороны власти всегда создает риск ответного политического насилия, и подобный конфликт может войти в режим воспроизводства цепного характера³.

Из истории политической науки

Никколо Макиавелли (1469—1527)

Флорентийский мыслитель и политический деятель. Один из основателей традиции политического реализма

Основные сочинения: «Государь» (опубл. ок. 1532), «Размышления о первой декаде Тита Ливия» (опубл. в 1531), «История Флоренции» (1520—1525)

Разумеется, власть отнюдь не сводится к функции насилия. Власть, обладая множеством рычагов и механизмов управления, организует усилия всего общества и его институтов для жизнеобеспечения населения и развития страны или как минимум создает для менее привилегированных групп условия для самоорганизации. Для какой-то части населения решения власти по распределению благ и тягот представляются несправедливыми, но до какого-то предела люди и эту несправедливость терпят ради других функций, которые выполняет власть в интересах и этой части. В целом трактовка намерений и решений власти всегда связана с субъективными позициями разных социальных групп или организаций и лиц, выражающих их интересы. Надо также учитывать, что и власть реализуется в коллективной деятельности довольно большого числа людей (субъектов властных отношений), и с этой точки зрения она есть социальный институт, на котором сказываются интересы и ценности этой группы.

Цитата

Если бы власть имела только функцию подавления, если бы она действовала по образцу цензуры, исключения, преграждения, вытеснения в духе какого-то большого Сверх-Я, если бы она осуществлялась только негативным способом, то она оказалась бы очень хрупкой. Но коль скоро она сильна, то это потому, что она производит позитивные воздействия на уровне желания (это уже начинают осознавать), а также на уровне знания…

Глубокая укорененность власти, трудности, какие мы испытываем, пытаясь от нее избавиться, обусловлены всеми этими связями. Вот почему представление о подавлении, к которому обычно сводят все механизмы власти, кажется мне чрезвычайно неудовлетворительным и, возможно, даже опасным.

М. Фуко. Интеллектуалы и власть:

Избранные политические статьи, выступления и интервью

§ 3. Типы власти

Государство действует, нащупывая единство или приемлемый баланс всеобщего и частного интереса. Очевидно, что при этом начало свободы и прав – как групповых, так и личных – ограничивается началом обязанности и ответственности. Власть обязывает и принуждает граждан и их общности действовать не только в личных и групповых интересах, но и во имя общего блага, преследовать не только частные цели, но и общественные.

Важно!

Из этого следует, что власть проявляется не только в насилии, но также в различных динамичных формах зависимости, независимости и взаимозависимости между человеком и человеком, личностью и обществом, социальными группами, классами, государствами, блоками государств.

В древности власть принуждала граждан даже с оружием в руках защищать интересы своей группы во внутренних распрях. Это было отражено в формальном праве. Аристотель писал в «Афинской политии»: «Видя, что в государстве часто происходят смуты, а из граждан некоторые по беспечности мирятся со всем, что бы ни происходило, Солон издал относительно их особый закон: “Кто во время смуты в государстве не станет с оружием в руках ни за тех ни за других, тот предается бесчестию и лишается гражданских прав”».

Плутарх тоже отмечает этот момент в законах Солона.

Цитата

Он хочет, как кажется, чтобы никто не относился равнодушно и безучастно к общим интересам, оградив от опасности личное достояние и отговариваясь тем, что не разделяет горя и страданий своей родины; он хочет, чтобы всякий немедленно примкнул к тем, которые преследуют лучшие и более справедливые цели, делил с ними опасности и помогал им, а не выжидал в безопасности того, что предпишут победители⁴.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Солон

Из истории политической науки

Аристотель (384—322 до н.э.)

Древнегреческий философ-натуралист, ученик Платона, учитель Александра Македонского, основоположник формальной логики

Основные сочинения: «Политика», «Риторика», «Афинская полития»

Плутарх (ок. 45 – ок. 127)

Древнегреческий философ, историк, биограф

Основные сочинения: «Сравнительные жизнеописания», «Моралии»

Легко видеть и связь власти с политикой, поскольку власть, осуществляемая государством, его институтами и должностными лицами, является политической властью. Государство – главный и единственный носитель политической власти. Но нельзя упускать из виду важный факт: политическая власть – не единственный тип власти. Рядом с ней и зачастую в противовес ей существует множество других источников и форм власти и авторитета. Одни из них усиливают политическую власть государства, другие, напротив, уравновешивают и ограничивают ее или даже угрожают ей. Это власть и авторитет традиции и обычая, разного рода организаций, объединений, таких институтов, как церковь, семья, школа и университеты, частный капитал и профсоюзы, СМИ и т.д.

Эти виды власти часто недооцениваются и политиками и гражданами, что приводит к деформации представлений о политической реальности. М. Фуко в своих трудах анализирует институты, властное воздействие которых на граждан кажется очевидным, но не замечается (например, властные отношения учителя с учеником или врача с пациентом). Он настойчиво подчеркивает это обстоятельство: «Одна из первейших вещей, которую необходимо понять, это то, что власть не располагается в государственном аппарате и что в самом обществе ничего не изменится, если механизмы власти, которые действуют за пределами государственных аппаратов, под ними, рядом с ними, на намного более низком уровне, на уровне обыденном, не будут изменены».

После плодотворной концепции культурной гегемонии (А. Грамши) как условии прочности власти (эта концепция делала акцент на общественном сознании) важные положения высказал М. Фуко в концепции биовласти. Неотчуждаемым правом личности стала неприкосновенность его тела. Например, был наложен запрет на пытки и телесные наказания – широко применяемые ранее способы властного насилия. На индейцев и африканцев понятие прав человека не распространялось, и, как подметил в США А. де Токвиль, их подвергали насилию, «нисколько не отступая от своих гуманистических принципов».

Надо, однако, учесть, что идеология социал-дарвинизма и евроцентризма позволяла гражданскому обществу без всяких моральных проблем триста лет использовать рабство в США. Основатель теории гражданского общества английский философ Джон Локк был автором Конституции рабовладельческого штата Каролина, одна из статей которой гласила: «Каждый свободный человек Каролины обладает абсолютной властью над своими черными рабами».

Из истории политической науки

Джон Локк (1632—1704)

Английский философ-сенсуалист, один из основоположников либеральной традиции в истории мысли

Основные сочинения: «Два трактата о правлении» (1689), «Опыт о человеческом разумении» (1689), «Элементы натуральной философии»

Обоснование рабства, которое сформулировал Локк, было настолько жестким и абсолютным, что, как пишут, «оправдание рабству, которое за две тысячи лет до Локка давал Аристотель, кажутся отеческим напутствием». Локк считал, что «гражданское общество» имеет естественное право вести войну против тех, кто «не обладает разумом», обращать их в рабство и экспроприировать их богатство в уплату за военные расходы. Эти рассуждения вспомнили потому, что ими буквально оправдывалась война против Ирака. Локк вложил свои сбережения в акции Королевской Африканской компании, которая занималась работорговлей. Никаких моральных сомнений не испытывал и французский просветитель Монтескьё, когда вкладывал свои деньги в прибыльную работорговлю.

Цитата

Сахар был бы слишком дорог, если бы не использовался труд рабов. Эти рабы – черные с головы до ног, и у них такой приплюснутый нос, что почти невозможно испытывать к ним жалость. Немыслимо, чтобы Бог, существо исключительно умное, вложил бы душу, тем более добрую душу, в совершенно черное тело.

Ш.Л. Монтескьё. О духе законов

Из истории политической науки

Шарль Луи де Монтескьеё (1689—1755)

Французский философ и писатель, один из основоположников доктрины разделения властей

Основные сочинения: «Персидские письма» (1721), «Размышления о причинах величия и падения римлян» (1734),

«О духе законов» (1748)

В политологии ограничению власти современного (западного) государства в применении насилия придается большое значение, но этим не исчерпывается проблема власти над телом индивида. Например, с биовластью связаны проблемы рождаемости и смертности, эвтаназии и проституции, принципы здравоохранения и лечения. М. Фуко даже высказал такой афоризм, задающий критерий различения политических систем: «Тоталитаризм обязывает жить, а демократия разрешает умирать».

Цитата

Я задаюсь вопросом, не оказались бы мы большими материалистами, изучая вопрос о теле и властных воздействиях на него перед тем, как ставить вопрос об идеологии. Ибо в исследованиях, которые на первое место ставят идеологию, меня смущает то, что в них всегда предполагается данным человеческий субъект, образец которого нам дала классическая философия и который будто бы наделен сознанием, которым-то и завладевает приходящая власть.

М. Фуко. Интеллектуалы и власть. Избранные

политические статьи, выступления и интервью

§ 4. Власть между правом и эффективностью

Прочность власти зависит как от ее законности, так и от ее эффективности. Здесь неразрешенное диалектическое противоречие политической философии и соответственно политологии. Проблема в том, что при осмыслении вариантов политических решений приходится постоянно находить баланс между несоизмеримыми ценностями. Например, А. де Токвиль писал: «Мой вкус подсказывает мне: люби свободу, а инстинкт советует: люби равенство». Свобода и равенство – ценности несоизмеримые.

Историческая иллюстрация

Красноречивы философские дебаты на эту тему в конце 1980-х годов, когда видные представители гуманитарной элиты СССР сделали радикальный выбор в пользу свободы, представив ценность равенства как приверженность тоталитаризму. О проблеме согласования этих несоизмеримых ценностей в этих дебатах не было и речи.

Из истории политической науки

Алексис де Токвиль (1805—1859)

Французский мыслитель и политический деятель, министр иностранных дел Франции (1849)

Основные сочинения: «Демократия в Америке. 2 тома» (1835, 1840), «Старый порядок и революция» (1856)

В политической философии либерализма эта проблема рассматривается в свете нравственного реализма, и выход видится в объективном плюрализме ценностей. Эта концепция приводит к пессимистическому выводу: «в определенной ситуации не существует пристойного, честного и адекватного решения». Это значит, что власть часто оказывается перед тяжелым выбором между правом и эффективностью.

Важно!

Апелляция к неким «общечеловеческим ценностям» является демагогической. В длительных попытках составить перечень общечеловеческих ценностей удалось лишь выделить некоторый набор чаще всего присущих людям ценностей – так называемый универсальный минимум. Это понятие реалистичное.

Цитата

Среди многих режимов или форм жизни, удовлетворяющих универсальному минимуму нравственных принципов, конфликты между несоизмеримыми принципами в рамках универсального минимума будут разрешаться различными способами, исходя из различных культурных традиций. А поскольку универсальный минимум ни в одном из своих вариантов не предопределяет какую-либо из либеральных форм жизни, многие режимы, удовлетворяющие критериям универсального минимума, – возможно, подавляющее большинство режимов в истории человечества – не будут либеральными режимами. Эту истину отрицает классический либерализм, все разновидности которого утверждают, что требования справедливости в их либеральном понимании входят в рамки универсального минимума

Дж. Грей. Поминки по Просвещению

Из истории политической науки

Джон Грей (1948 – н.в)

Британский политический философ, специалист в области аналитической философии и истории политической мысли.

Основные сочинения: «Либерализмы: очерки по политической философии» (1986), «Поминки по Просвещению: политика и культура на закате современности» (1995), «Ложный рассвет: иллюзии глобального капитализма» (1998)

Теракт в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. стал важным экспериментом, который высветил внутреннюю слабость мировоззренческой основы западной демократии, которая, как предполагалось, включала в себя ценности гуманизма и прав человека. После этого теракта в массовом сознании произошло оправдание («амнистия») государственного терроризма США, проводимого по всему миру, общество даже склонялось к принятию идеи легализовать пытки. Оказалось, что культура гражданского общества совместима с применением пытки человека как источника информации.

В «развитых демократических странах» нарушения закона и прав человека вовсе не редкие эксцессы. Красноречиво недавнее событие – конфискация части депозитов, хранящихся в банках Кипра, для покрытия государственного долга. Это акция незаконной конфискации частной собственности, «священной и неприкосновенной». Она важна как прецедент, который в США и Европе может стать нормой.

Мы видим, что в государствах «демократии и частной собственности» власть все легче и легче нарушает закон и права человека. После краха СССР на Западе идет быстрое переформатирование политических и правовых систем.

§ 5. Формальные и неформальные структуры власти

В современном государстве (т.е. государстве западного типа) политическая власть разделена на компоненты, которые призваны уравновешивать друг друга изнутри. Считается, что так складывается система конкурирующих между собой центров власти, служащих в качестве сдержек и противовесов, обеспечивающих «равновесие власти». Принцип разделения власти делит ее на три главные ветви – законодательную, исполнительную и судебную.

Важно!

Известно, однако, что институты государства, в том числе политической власти, не охватывают своими нормами и формальными полномочиями всю деятельность государства и отношения между субъектами власти и управления. Никакая организация не может функционировать без наличия неформальной структуры отношений. Так же и система государственной власти в своей деятельности использует как формально ограниченные полномочия, так и неформальные рычаги. Вес тех и других определить трудно, некоторые политологи считают, что мощность неформальной структуры больше.

При этом судить о балансе влияния этих двух структур по номинальной квалификации государства (демократического, авторитарного, тоталитарного и пр.) нет оснований. В каждом конкретном случае требуется исследование всей политической системы и политической культуры общества.

Цитата

Ни одно общество не потерпит абсолютную свободу (даже свободу слова) и ни одно общество не сведет ее до нуля. Разница между режимами состоит только в степени свободы. Надо бы только добавить, что различия режимов состоят не только (и не столько) в «количестве» свободы, сколько в структуре свобод и несвобод.

Й. Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия

Из истории политической науки

Йозеф Шумпетер (1883—1950)

Известный экономист и историк экономической мысли, представитель австрийской экономической школы

Основные сочинения: «Теория экономического развития» (1910), «Капитализм, социализм и демократия» (1942), «История экономического анализа» (посмертно опубл. в 1954)

Историческая иллюстрация

Еще в 1960—1970-е годы фактическая власть в США опиралась на несколько сетей неформальных связей финансовой, промышленной, военной, политической и научной элиты. Узлами этих сетей служили закрытые клубы и масонские ложи. Очень большая часть ведущих политиков США обучались, защищали диссертации или преподавали в одном из университетов, входящих в «Лигу плюща» (восемь старейших и наиболее престижных университетов США), и тесно сотрудничали друг с другом независимо от занимаемого поста. Если по какому-то принципиальному вопросу ведущие группы элиты не могли прийти к соглашению, возникала угроза даже жизни президента, несмотря на разделение властей.

Как говорят, во власти всегда есть бесправие, а в праве – безвластие. Поэтому разделение властей всегда неполно и даже условно. Ветви власти не просто взаимно дополняют друг друга, но и переплетены.

В заключение надо заметить, что факт наличия в системе власти формальной и неформальной структур, а также факт несоизмеримости и часто несовместимости оснований для принятия политических решений создают принципиальные трудности в исследовании власти – ее система в большой степени непрозрачна.

Немецкий философ и писатель Э. Канетти, оставивший огромный «труд целой жизни» – трактат «Масса и власть» (1960), уделяет особое внимание маске как инструменту власти, которым она воздействует на сознание через воображение.

Цитата

Маска воздействует в основном вовне. Она неприкосновенна и устанавливает дистанцию… Сразу за маской начинается тайна. В острых ситуациях, то есть когда маска воспринимается всерьез, человеку не положено знать, что за ней скрывается. Она многое выражает, но еще больше скрывает. Она представляет собой раздел: скрывая за собой опасность, которую не положено знать, препятствуя установлению доверительных отношений, она приближается к человеку вплотную, однако именно в этой близости остается резко от него отделенной. Она угрожает тайной, сгущающейся за нею. Поскольку ее нельзя прочесть, как подвижное человеческое лицо, человек гадает и пугается неизвестного…

Никто не смеет ее тронуть. Смертью карается срывание маски кем-то другим. Пока она активна, она неприкосновенна, неуязвима, священна. Определенность маски, ее ясность заряжена неопределенностью. Власть ее в том и заключается, что она в точности известна, но непонятно, что она в себе таит.

Э. Канетти. Превращение

Все это связано с важным действием в политическом театре – превращением. Канетти пишет о правителе-манипуляторе: «Превращения, совершаемые не им самим, ему невыносимы. Он может возносить на высокие посты людей, бывших ему полезными, однако эти осуществляемые им социальные превращения должны быть четко определенными, ограниченными и оставаться полностью в его власти. Возвышая и унижая, он дает установление, и никто не может отважиться на превращение по собственному почину. Властитель ведет нескончаемую борьбу против спонтанных и неконтролируемых превращений. Разоблачение – средство, используемое им в этой борьбе».

Из истории политической науки

Элиас Канетти (1905—1994)

Известный культуролог и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1981)

Основные сочинения: «Ослепление» (1935), «Масса и власть» (1962), «Провинция человека» (1973)

Экономоцентрические учения (марксизм и в большой мере либерализм) упрощали феномен власти, представляя ее как регулятор в основном экономических отношений, движимых интересом. Плохо понятый выброс духовной энергии в проекте фашизма, а затем кризис СССР и последовавший за ним кризис западного капитализма поставили новые проблемы изучения власти.

К этому можно добавить идею М. Фуко о том, что политическая власть государства продолжается в большом числе негосударственных сетей отношений разного типа и разных конфигураций. В особенности это относится к незападным государствам или тем западным гражданским обществам, которые претерпели аномальную деформацию, свидетелями чего нам, вероятно, еще придется стать.

Эта концепция еще ждет своей разработки. Методологическое обновление политологии – задача, которая ляжет на плечи нынешних студентов и выпускников.

Основные выводы

Власть и господство – неизбежный атрибут любого человеческого сообщества.

Власть – одна из ключевых составляющих всей сферы политического. Современное государство есть одновременно и арена политической борьбы за власть, и ее средоточение («ставка власти»).

Любая властная система в той или иной степени основана на насилии. Неотъемлемым атрибутом власти являются санкции, наказания, в том числе физическое принуждение.

Власть представляет собой систему отношений господства и подчинения, главная цель которой состоит в обеспечении выполнения директивы, приказа, воли и т.д. с помощью влияния, авторитета, разного рода санкций и прямого насилия

Рядом с политической властью и зачастую в противовес ей существует множество других источников и форм власти и авторитета. Одни из них усиливают политическую власть государства, другие, напротив, уравновешивают и ограничивают ее или даже угрожают ей.

При изучении политической власти необходимо обращать внимание на те воздействия, которые власть оказывает непосредственно на тело человека. Совокупность же таких воздействий вслед за М. Фуко именуется биовластью.

Прочность власти зависит как от ее законности, так и от ее эффективности. В силу этого существует неразрешенное диалектическое противоречие политической философии и соответственно политологии. Проблема в том, что при осмыслении вариантов политических решений приходится постоянно находить баланс между несоизмеримыми ценностями.

Институты государства, в том числе и политическая власть, не охватывают своими нормами и формальными полномочиями всей деятельности государства и отношений между субъектами власти и управления. Никакая организация не может функционировать без наличия неформальной структуры отношений.

Факт наличия в системе власти формальной и неформальной структур, а также факт несоизмеримости и часто несовместимости оснований для принятия политических решений, создают принципиальные трудности в исследовании власти – ее система в большой степени непрозрачна.

Контрольные вопросы

Охарактеризуйте власть и безвластие. Каковы подходы к определению и содержанию этих понятий?

Каковы основные средства обеспечения властвования (господства) и каково их соотношение?

Какую роль играет неформальная структура отношений в политике и управлении? Как распределена власть в структурах и порах общества?

Дополнительная литература

Власть: Очерки современной политической философии Запада / А.Л. Алюшин, Ю.М. Батурин, В.В. Мшвеннерадзе. М., 1989.

Жувеналь Б. де. Власть. Естественная история ее возрастания. М., 2010.

Сенокосов Ю.П. Власть как проблема. Опыт философского рассмотрения. М., 2005.

Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2002.

Шайхутдинов Р. Современный политик: охота на власть. М., 2006.

Глава 2. Государство

§ 1. Государство как форма организации

общественной жизни

Государство и власть – ядро, вокруг которого объединяются все составляющие сферы политического. Понятие «государство» как политически организованное общество возникло в период Возрождения, на заре Нового времени. Оно произошло от латинского слова status. Мы и говорим о современном государстве, сложившемся в Новое время в Западной Европе, политические институты которого затем были освоены и адаптированы в ходе модернизации и в незападных странах.

Важно!

Государство – ядро сферы политики, сгусток общественных отношений и главная сила, которая эти отношения регулирует. Оно связывает политические и управленческие институты в единую систему, словом и делом влияет на все стороны жизни личности, общества и народа. Государство – понятие многомерное, ему нельзя дать замкнутого определения, его можно дополнять и дополнять содержательными примерами соответственно тем граням общественного бытия, на которые воздействует государство.

Человек видит государство как сгусток общественных отношений и силу, которая эти отношения регулирует. Государство организует эти отношения на территории, на которую простирается его суверенная власть. Само понятие политической власти в Новое время отождествляется с отправлением власти на определенной территории. Территория государства – стратегический ресурс, который, как считают многие, по значимости превосходит все остальные ресурсы. Т. Парсонс сформулировал «фундаментальный императив относительного единства управленческих институтов». Он, в частности, подчеркнул: «Осуществление нормативного порядка среди коллективно организованного населения влечет за собой контроль над территорией». Говоря о государстве, имеют в виду границы, отделяющие его территорию от других государств. Со времени Вестфальского мира 1648 г. территориальные границы государств считались священными и неприкосновенными. Сейчас, после краха советского блока, западные державы шаг за шагом размывают принцип суверенитета.

Из истории политической науки

Толкотт Парсонс (1902—1979)

Американский социолог, один из создателей современной теоретической социологии, ведущий представитель школы структурного функционализма.

Основные сочинения: «Социальная система» (1951), «Социологическая теория и современное общество» (1968), «Политика и социальная структура» (1969), «Система современных обществ» (1971)

Важно!

Политическая организация современного мира базируется прежде всего на разделении стран по территориальному принципу. Государства представляют собой конкретные политические образования в отличие от цивилизации или мирового сообщества, которые не имеют собственных границ, пределов юрисдикции, официальных институтов и руководителей, полномочных принимать решения и реализовать их, и т.д.

Всеми этими атрибутами располагает национальное государство, которое обладает узаконенными полномочиями и средствами мобилизовать своих граждан, собирать с них налоги, наказывать врагов и награждать друзей, объявлять и вести войны и многое, многое другое, что не под силу цивилизации или тому или иному культурному кругу.

Государство объединяет на своей территории людей гражданством поверх групповых партикулярных связей (классовых, этнических и др.). Все граждане в чистой модели «государства модерна» равны в их правовой связи человека с государством.

Важно!

Конечно, в реальности чистых моделей нет, в самых «продвинутых» государствах модерна (например, США) и сегодня есть много пережитков традиционализма, а также происходят откаты в архаику – и в расовых, и в социальных, и культурных отношениях. Ситуация усложняется из-за наступления постмодерна, который разрушает политические институты, сконструированные Просвещением.

В постсоветской России, где предполагается осуществить новый виток модернизации, политолог должен, исходя из чистых моделей модерна и традиционализма, учитывать интервенцию постмодерна. Методология российской политологии не может опираться на диалектику (она, впрочем, на нее и не опиралась) – ей приходится искать путь к синтезу противоречия трех начал.

Государство принимает законы и другие нормативные акты. Они имеют обязательный характер, и государство обеспечивает их выполнение всеми находящимися в его распоряжении методами, включая насилие. Государству принадлежит монополия на законодательство и принуждение к исполнению законов.

Для реализации своих целей и решения возникающих задач государство создает свой аппарат – коллективы людей, профессионально занятых выявлением общественных потребностей, ценностей и интересов, проведением государственно-правовых установлений (норм) в жизнь. Для выполнения своих функций аппарат обеспечивается соответствующими средствами. Возникновение структурированного аппарата с разделением функций происходило с появлением первых зачатков государства с укрупнением человеческих общностей.

§ 2. Протогосударство

Уже превращение родов и родственных кланов в более жестко связанную этническую общность (племя) требовало управления с более сложной структурой – протогосударства. Это было возможным благодаря формированию религиозного сознания и коллективных представлений о мире, социальных и культурных норм, на базе чего возникала солидарность людей и групп.

Историк древнего Востока Л.С. Васильев так представляет этот процесс: «Социологи и антропологи подвергли обстоятельному анализу феномен механической солидарности разраставшихся на основе сегментации семейно-клановых групп многочисленных родственных кланов в зоне обитания данной этнической общности. Базирующаяся на общности происхождения, культуры, языка, спаянная ритуальными нормами (обряды инициации, мужские дома, празднества) и легендарно-мифологической традицией, такого рода общность, обычно всегда именовавшаяся племенем, подчас исчисляется сотнями тысяч. Именно в ее недрах фиксируется солидарность, которая реализуется автоматически».

Чтобы племя развивалось, создавая основу для возникновения народа, требовалась уже государственная власть с ее жрецами, религиозными культами, границами и войском.

Цитата

Укрупненная система мелких первичных протогосударств – это сложное или составное протогосударство, имеющее иерархическую внутреннюю структуру и знакомое с определенным количеством оторванных от сельскохозяйственного производства групп администраторов, воинов, жрецов и обслуживающего верхи персонала (слуги, рабы, ремесленники). Администраторы – это общинная выборная верхушка; воины – это группа профессионалов-дружинников, всегда готовая повести за собой всех остальных, способных носить оружие. Слуги и рабы принадлежат к числу неравноправных чужаков, чаще всего захваченных в ходе войн. Из их же числа, а также из числа собственных мастеров, если они имелись в коллективе, формируются профессионалы-ремесленники, прежде всего металлурги-кузнецы, продукт труда которых становится особенно важным с момента, когда неолитические коллективы вступают в век бронзы. Но едва ли не наиболее важной прослойкой в формирующемся протогосударстве всегда были жрецы. Во всяком случае глава протогосударства часто одновременно был высшим жрецом-первосвященником.

Л.В. Васильев. История Востока. Т. 1

Обладание государственностью становилось важным политическим ресурсом общности. Это было доводом в пользу того, что этнос, создавший государство, является более древним, что он раньше других этносов занял и освоил данную территорию, что это его «родная земля», что именно он и является коренным народом на этой земле и имеет на нее особые права. Спор об исторической государственности нередко становится предметом острых разногласий даже в наше время.

Служащие и чиновники государственного аппарата, обеспечивающие его функционирование, играли важную роль уже в древних государствах – Египте, Римской империи, особенно в Китае, где Конфуций доработал изощренную бюрократическую систему. Однако в государствах древности не было государственной администрации в строгом смысле слова, поскольку чиновники получали вознаграждение натурой и зависели от местных источников благ. М. Вебер связывал возникновение современного государства с формированием бюрократического аппарата и класса чиновников, оплачиваемых из государственной казны, работающих полный рабочий день и имеющих строго определенную перспективу продвижения по службе.

Современный аппарат государственно-административного управления действует по рационально разработанным формальным нормам и правилам и имеет постоянный характер. В отличие от политиков в высших органах государственной власти бюрократы – профессионалы. Они продолжают выполнять свои функции независимо от правительственных кризисов или досрочных выборов. Костяк системы государственного административного управления представляет собой стабильный контингент лиц. Поэтому чиновничество в современном государстве стало влиятельной силой, обладающей большим объемом конкретной информации и в значительной мере независимой от правительства и выборных органов власти.

§ 3. Государственный суверенитет

Государство обладает суверенной властью, это основополагающий критерий, необходимый атрибут современного государства. Государству всецело и исключительно принадлежит верховная власть над всеми другими формами и проявлениями власти на всей территории данного государства.

Важно!

Суверенитет – условие единения, самоопределения и эффективности властной системы.

В древности и в Средние века, когда религия была господствующей формой общественного сознания, источником верховной власти в государстве считалась божественная воля. Однако уже в античности высказывались идеи, что власть коренится в воле народа, что семья как структурная единица общества первична по отношению к государству. Эти представления были развиты в Новое время. Государственная власть стала рассматриваться как результат добровольного договора, заключенного людьми «ради права и общей пользы».

В основании этого представления о государстве лежит понятия «естественный человек». Т. Гоббс писал, что природное, врождённое свойство «естественного» человека – подавлять и экспроприировать другого человека: «Природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести».

Таким образом, естественное состояние для человека – война всех против всех (bellum omnium contra omnes). В условиях цивилизации (гражданского общества) по общему договору эта война вводится в рамки закона и учреждается мощное государство («Левиафан», или земной «смертный» Бог), способное всех заставить выполнять нормы закона.

Американский антрополог М. Салинс пишет: «Гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. В сравнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы – единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоциирующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов… Судя по социальной практике, это вполне может рассматриваться как непредвзятое признание различий, которые существуют между нами и остальным человечеством».

Разрабатывая понятие человека-атома и его взаимоотношений с обществом, Т. Гоббс и Дж. Локк дали представление о частной собственности. Она и стала осью гражданского общества и главным мотивом перестройки традиционного патерналистского государства в либеральное. Вот слова Дж. Локка: «Главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам – сохранение их собственности». Ж.-Ж. Руссо в «Рассуждениях о происхождении неравенства» (1755) так писал о возникновении гражданского общества: «Первый, кто расчистил участок земли и сказал: “это мое” – стал подлинным основателем гражданского общества». Он добавил далее, что в основании гражданского общества – непрерывная война, «хищничество богачей, разбой бедняков».

Из истории политической науки

Томас Гоббс (1588—1679)

Английский философ, одним из первых выдвинул теорию общественного договора и разрабатывал вопросы государственного суверенитета.

Основные сочинения: «О гражданине» (1651), «Левиафан, или Материя, Форма и Власть (1651)

Жан-Жак Руссо (1712—1778)

Французский философ и писатель эпохи Просвещения. Активно отстаивал идею народного суверенитета и прямой демократии.

Основные сочинения: «Рассуждения о происхождения неравенства» (1754), «Об общественном договоре» (1762)

Важно!

Предпосылкой возникновения нового общества и нового государства была Реформация в Европе в XVI—XVII вв., давшая религиозное обоснование превращения общинного человека в индивида и собственника.

Революцию в идее государства произвели уже М. Лютер и Ж. Кальвин. В традиционном государстве Европы монарх был помазанник Божий, и все подданные были в каком-то смысле его детьми. Государство не было классовым. Впервые М. Лютер обосновал возникновение классового государства, в котором представителями высшей силы оказываются богатые. Здесь уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых.

Равенство перед законом (право субъекта) обращается в неравенство личностей перед Богом. Читаем у М. Лютера: «Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах – богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями».

Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные становятся «плохими»).

Из истории политической науки

Мартин Лютер (1483—1546)

Христианский богослов, один из главных деятелей протестантской Реформации, переводчик Библии на немецкий язык.

Основные сочинения: «О свободе христианина» (1520), «О рабстве воли» (1525)

Жан Кальвин (1509—1564)

Христианский богослов, один из главных деятелей протестантской Реформации, основатель кальвинизма.

Основное сочинение: «Наставление в христианской вере» (1560)

В цивильном обществе, где кровожадность «естественного» человека была усмирена правом, так что «война всех против всех» приняла форму конкуренции, движущей силой, соединяющей людей в общество, являлся страх. Уже Т. Гоббс вводит этот постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано…

с их взаимным страхом». То есть под той положительной мотивацией, какой А. Смит считал поиск выгоды на рынке, лежит страх быть побежденным в конкуренции. При этом страх должен быть всеобщим и должно существовать равенство в страхе. Т. Гоббс пишет: «Когда же частные граждане, т.е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство».

Из истории политической науки

Адам Смит (1723—1790)

Шотландский экономист и философ, один из основателей современной экономической теории

Основные сочинения: «Теория нравственных чувств (1759)», «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776)

§ 4. Государственный суверенитет и глобальные трансформации

Идея суверенитета, т.е. монополии государства на власть в пределах своей территории, со времен Вестфальского мира 1648 г. являлась тем, на основе чего выстраивалась система межгосударственных отношений. Постепенно национальными государствами вырабатывались основные принципы сотрудничества, получившие в XX в. свое юридическое закрепление в Уставе ООН и иных международных актах. Среди них особо стоит отметить принцип суверенного равенства государств, добросовестного выполнения международных обязательств, невмешательства во внутренние дела, неприменения силы или угрозы ее применения.

Однако с распадом СССР и установлением в мире режима «односторонней многополярности» во главе с США игнорирование норм международного права и принципов сотрудничества суверенных государств стало отличительной чертой поведения западных стран на международной арене. На политической карте мира время от времени стали появляться государства-изгои, юридически суверенные, однако фактически лишенные права на суверенное развитие. Против политических режимов таких стран в обход санкции Совета Безопасности ООН не раз применялись меры не только политико-экономического, но и военного характера. В обиход вошло понятие гуманитарной интервенции.

Кроме того, современный миропорядок характеризуется усилением глобализации, проходящий под неолиберальными лозунгами, экспортируемыми из западных стран. Транснациональное распространение мирового капитала постепенно выводит из сферы деятельности государственных органов власти задачу по контролю над социально-экономическими процессами. В связи с этим международный бизнес в лице транснациональных корпораций (ТНК) и транснациональных банков (ТНБ) стремится в значительной степени ослабить роль государственных институтов, чтобы иметь возможность свободного доступа к национальным рынкам.

Характерна в связи с этой дискуссией позиция Ноама Хомского. Главная угроза сегодня ему видится не в прежних государственных тоталитарных режимах, а в новом тоталитаризме «корпоративной тирании». Целевая установка происходящей трансформации определяется американским философом тем, чтобы «перенести принятие решений, касающихся жизни и чаяний народа, в руки частнособственнических тираний, работающих тайно и без публичного надзора и контроля».

О кризисе национального государства говорят сегодня и на уровне экспертного сообщества, и на уровне высоких политических кругов. Кризис состоит в переходе реальных управленческих механизмов от национального государства к другим акторам. Концепт национального государства состоял в неограниченной в рамках соответствующего государственного пространства и внешней субъектности суверенности гражданской нации. Теория общественного договора как раз и была предназначена к тому, чтобы объяснить происхождение государства через историческое установление национального консенсуса. Десуверенизация национального государства ведется в двух основных направлениях – в пользу мирового геополитического центра и в пользу действующих на территории страны глобальных корпораций.

Сегодня все более очевидно расхождение реального и декоративного суверенитета. Реальной суверенностью обладает сравнительно небольшое количество государств в современном мире. Да и в отношении них действуют определенные ограничители суверенитета (имея хотя бы в виду включенность в международную финансовую систему). С конца XX в. существует глобальный геополитический актор мирового управления. Большинство государств современного мира десувернизовано именно в отношении этого центра. Мировой элите отдается в новой модели приоритет перед национальными элитами.

В то же время снижение возможностей государства по влиянию на хозяйственные процессы ставит под сомнение его способность выполнять остальные задачи. Как следствие, возрастает угроза общественной и социальной нестабильности.

Важно!

Таким образом, в условиях глобализации государственный суверенитет оказывается под значительным давлением со стороны как других государств, так и новых международных институтов. Эта ситуация открывает широкие возможности для появления новых конфликтов между национальным и глобальным. При этом данная проблема преимущественно затрагивает государства, уступающие в своем экономическом, военном и политическом развитии западным державам. В результате встает очевидный вопрос о равенстве государств друг перед другом в рамках современного мирового порядка. «Право сильного» становится доминирующим фактором мировой политики и мировой экономики. При этом этим «правом» обладают не только западные страны, но и крупные транснациональные корпорации.

§ 5. Государство как система институтов

Начиная с Т. Гоббса, при рассмотрении государства его структурируют как систему политических институтов – в рамках или административно-юридического, или социологического подхода. Вот одно из определений политического института (М. Леви): «Политические институты есть формальное соглашение между группами людей, поведение которых регулируется четко определенными правилами и самим процессом принятия решения, что обеспечено полномочиями одного лица или группы лиц, опять-таки формально облеченных властью».

К. Поппер писал: «Мы должны понять, что все политические проблемы в конце концов носят институциональный характер, что поэтому в политике важны не столько личные мнения, сколько юридическое оформление политических проблем и что прогресс на пути к равенству можно обеспечить только с помощью институционального контроля над властью».

Из истории политической науки

Карл Поппер (1902—1944)

Австрийский и британский мыслитель в области философии науки, социальной и политической теории, основоположник критического рационализма.

Основные сочинения: «Открытое общество и его враги» (т. 1 – 1945, т. 2 – 1965), «Нищета историцизма» (1957), «Предположения и опровержения: рост научного знания» (1963)

М. Вебер также считал государством именно и только систему институтов, причем следующих рациональным нормам. Вот его главная дефиниция: «Современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который добился успеха в монополизации легитимного физического насилия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руководителей».

Важно!

Другими словами, главное свое полномочие – физическое насилие – государство осуществляет через учреждения, действующие рационально (а не по произволу). Государство, чтобы быть таковым, должно охранять свою монополию на насилие и допускать распоряжение оружием («вещественными средствами») лишь высшими руководителями.

Из истории политической науки

Макс Вебер (1864—1920)

Немецкий мыслитель, историк и социолог, один из основоположников социологии как науки.

Основные сочинения: «Национальное государство и экономическая политика» (1985), «Политика как призвание и профессия» (1919), «Экономика и общество» (посмерт. изд. – 1922)

Здесь надо отметить, что сильный акцент политологии на рациональность политических институтов государства в первой трети ХХ в. столкнулся с мощным вызовом – бунтом иррационального, вызванным воздействием ценностей, сложившихся в необычную систему. А.С. Панарин пишет: «Соотношение между двумя детерминантами власти – со стороны интересов и со стороны ценностей – представляет сегодня одну из важнейших проблем политологического анализа… Нередко забывают, что наряду с различиями плохого и хорошего порядка существует более кардинальное различие порядка и xaoса. Пopa понять, что, ломая прежний порядок, реформаторы автоматически не попадают в “светлое будущее” на основе непреложных закономерностей прогресса. В действительности мы живем не во Вселенной Маркса, а во Вселенной Винера, в которой хаос – более вероятное состояние, чем какой бы то ни был порядок… Процедуры согласования интересов давно изучает западная политическая теория. Процедура согласования различных культурных норм и ценностей изучена гораздо хуже. Между тем она имеет особое значение для нашей страны, включающей множество разнородных этносов, конфессий, культурных традиций».

Из истории политической науки

А.С. Панарин (1940—2003)

Российский философ и политолог, активный критик глобализации и общества потребления.

Основные сочинения: «Глобальное политическое прогнозирование в условиях стратегической нестабильности» (1999), «Искушение глобализмом» (2002), «Стратегическая нестабильность XXI века» (2003)

§ 6. Фашистское государство

Учебники политологии, и западные, и российские, практически игнорируют фашизм – исключительно важное явление западной (и только западной) культуры и философии, которое породило жестокое, поставившее себя «по ту сторону добра и зла» государство. Почему политология обходит такое колоссальное событие в истории Запада, оставляя его необъясненным? Попробуйте вспомнить основательный, серьезный и доступный труд, который всесторонне осветил бы именно сущность фашизма как философского течения, как особой культуры и особого социального проекта. Такого, похоже, не найти. А ведь в Германии произошло нечто совершенно небывалое. Немцы демократическим путем избрали и привели к власти партию, которая, не скрывая своих планов, увлекла их в безумный, безнадежный проект, означавший разрыв со всеми привычными культурными и моральными устоями.

Исследователь фашизма Л. Люкс замечает: «Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по европейскому гуманизму, писал в 1939 г. Георгий Федотов». Философ-антифашист Ж.-П. Сартр в дневнике признал, что «добавлял фашизм в свою философию и свои литературные произведения, как добавляют щепотку соли в пирожное, чтобы оно казалось слаще».

Из истории политической науки

Леонид Люкс (1947 – н.в.)

Немецкий историк российского происхождения, специалист по истории России, вопросам фашизма, коммунизма и национал-социализма.

Основные сочинения: «Россия между Западом и Востоком» (1993), «Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? : исторические очерки о России, Германии и Западе» (2002)

Жан Поль Сартр (1905—1980)

Французский писатель и философ, представитель экзистенциализма. Лауреат Нобелевской премии 1964 г.

Основные сочинения: «Тошнота» (1938), «Бытие и нечто» (1943), «Дороги свободы» (1945—1949)

Но ведь вся эта интеллектуальная элита была воспитана на рациональности Просвещения и главных идеологических учениях, рожденных Просвещением – марксизме и либерализме!

Важно!

Фашистское государство в Германии возникло, по словам первого вице-канцлера Ф. Папена, «пройдя до конца по пути демократизации» Веймарской республики. То есть в условиях острого кризиса гражданское общество с помощью присущих ему демократических механизмов породило фашистское государство.

Философ М. Хоркхаймер так сказал о фашизме: «Тоталитарный режим есть не что иное, как его предшественник, буржуазно-демократический порядок, вдруг потерявший свои украшения». А вот что пишет об этом Г. Маркузе: «Превращение либерального государства в авторитарное произошло в лоне одного и того же социального порядка. В отношении этого экономического базиса можно сказать, что именно сам либерализм “вынул” из себя это авторитарное государство как свое собственное воплощение на высшей ступени развития».

Из истории политической науки

Макс Хоркхаймер (1895—1973)

Немецкий философ, один из основателей Франкфуртской школы неомарксизма.

Основные сочинения: «Затмение разума» (1947), «Диалектика просвещения» (1947 – в соавт. с Т. Адорно), «Критика инструментального разума» (1967)

Социализм фашистов был логическим продуктом теории гражданского общества Дж. Локка, только скрытый в ней расизм евроцентризма переводился в видимую часть идеологии. Фашизм не отвергал антропологию гражданского общества, он вместо преодоления классового антагонизма превращал его в расовый антагонизм. Фашистское государство было принципиально антитрадиционным, это был именно плод западного общества на новой, больной стадии развития. Восприняв концепцию сверхчеловека, оно устами К. Шмитта провозгласило себя не ограниченным «никакими формальными или моральными табу». Более того, многие действия фашистов были специально направлены на то, чтобы натренировать персонал государственных институтов на работу в условиях снятия нравственных табу.

Из истории политической науки

Карл Шмитт (1888—1985)

Немецкий философ, юрист и политический мыслитель. Его идеи оказали значительное влияние на развитие европейской гуманитарной науки во второй половине XX в.

Основные сочинения: «Политическая теология» (1922), «Учение о конституции» (1928), «Понятие политического» (1932), «Номос земли в правке народов jus publicum europaeum » (1950)

§ 7. Политико-культурный подход к изучению государства

Очевидно, что политические институты и бюрократия современного западного государства следовали не только диктату рациональных норм, в их тени скрывалась более мощная иррациональная сила ценностей. Рациональный институциональный подход в политологии методологически ограничен, раз он упускает из виду факторы такой интенсивности и не способен предвидеть столь катастрофические сдвиги.

Важно!

Надо учесть, что уже в первые десятилетия ХХ в. в политологии ставили вопрос о необходимости учета социокультурных, религиозных, психологических факторов, неосознанных и подсознательных мотивов в политическом поведении людей. Начинал складываться политико-культурный подход, который должен был дополнить формально-юридическое понимание политики, в рамках которого проводился анализ государственно-правовых институтов.

Была предложена концепция политической культуры, авторы которой предлагали разграничить институциональный и «ориентационный» уровни исследования политической системы. Комплекс ориентаций людей на эту систему и ее институты, включающий когнитивные, эмоциональные и ценностные «срезы», и был назван политической культурой. Однако этот аспект политического не поднялся до уровня исследований институциональной структуры.

Вот пример: прогрессизм политической философии марксизма не позволил верно оценить глубину того кризиса Запада, из которого вызрел фашизм. Для этого политологический анализ должен был бы синтезировать исторический, культурологический и антропологический подходы.

Цитата

Коммунисты не поняли европейского пессимизма, они считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии… Теоретики Коминтерна закрывали глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом почти в такой же мере, как и все другие слои общества. Ошибочная оценка европейского пессимизма большевистской идеологией коренилась как в марксистской, так и в национально-русской традиции.

Л. Люкс. Коммунистические теоретики

о фашизме: озарения и просчеты

Допустим, это можно было объяснить механицизмом исторического материализма и особым взглядом на проблему зла в православной культуре. Но ведь слепой оказалась и западная политическая наука в рациональной веберовской версии, хотя, казалось бы, в труде «Протестантская этика и дух капитализма» было отмечено много признаков, указывающих на риск скатиться на траекторию фашизма.

Важно!

Но и в конце ХХ в. представление политологов о рациональности и устойчивости политических институтов современного государства привело к тяжелым ошибкам и политических философов Запада, и политиков посткоммунистических государств, которые следовали их консультациям. Неолиберальная волна и крах СССР привели к глубоким изменениям в культуре и идеологии и, как следствие, преобразовали политические институты Запада. Но политология этого как будто не заметила, а учебники просто игнорировали.

Дж. Грей пишет о неолиберализме: «Его сторонники либо не понимают роли культуры в поддержании политического порядка и обеспечения легитимности рыночных институтов, либо отвергают ее как нечто иррациональное. Они убеждены, что только система общих, обязательных для всех законов, якобы воплощающих общепринятые представления о правах, – это единственное, что требуется для стабильности рыночных институтов и либерального гражданского общества. Такая разновидность либерального легализма не учитывает или отрицает, что рыночные институты не станут стабильными, – во всяком случае в своем сочетании с демократическими институтами, – пока они будут расходиться с преобладающими понятиями о справедливости, нарушать иные важные культурные нормы или оказывать слишком разрушительное воздействие на привычные ожидания граждан. Этот либерализм отрицает очевидный факт, что абсолютно свободный рынок несовместим с социальной и политической стабильностью, в то же время стабильность самих рыночных институтов в гораздо большей мере зависит от того, насколько они приемлемы в политическом и культурном отношении, чем от совокупности правовых норм, призванных определять их рамки и защищать их».

Неолиберальный легализм стал настолько неадекватен политическим институтам современного государства, что многие утверждения учебников политологии вошли в противоречие с элементарной логикой. Многие политические институты, которые западные консультанты и эксперты в постсоветских государствах предлагали взять за образец, за последние 30—40 лет настолько видоизменились, что практически оказались замененными совсем иными структурами. Однако они продолжают носить номинально прежние названия, что привело к дезинформации политиков и общества многих стран и углубило их кризис.

Цитата

Те, кто формирует общественное мнение и делает политику на Западе, говоря о посткоммунистических государствах в переходный период, практически единодушно предполагают, что перестройка этих государств происходит по западному образцу и их интеграция в целостный международный порядок опирается на власть и институты Запада. В основе этой почти универсальной модели лежат анахроничные и абсолютно изжившие себя допущения… Подобного рода допущения игнорируют обусловленность этих институтов особой стратегической ситуацией времен холодной войны, а также тот факт, что по мере дезинтеграции послевоенного мироустройства они все больше утрачивают для нас привлекательность… Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад… Будет жаль, если посткоммунистические страны, где политические ставки и цена политических ошибок для населения несравнимо выше, чем в любом западном государстве, станут испытательным полем для идеологий, чья стержневая идея на практике уже обернулась разрушениями для западных обществ, где условия их применения были куда более благоприятными.

Дж. Грей. Поминки по просвещению

Основные выводы

Государство – ядро сферы политики, сгусток общественных отношений и главная сила, которая эти отношения регулирует. Оно связывает политические и управленческие институты в единую систему, словом и делом влияет на все стороны жизни личности, общества и народа. Государство – понятие многомерное, ему нельзя дать замкнутого определения, его можно дополнять и дополнять содержательными примерами соответственно тем граням общественного бытия, на которые воздействует государство.

Политическая организация современного мира базируется прежде всего на разделении стран по территориальному принципу. Государства представляют собой конкретные политические образования в отличие от цивилизации или мирового сообщества, которые не имеют собственных границ, пределов юрисдикции, официальных институтов и руководителей, полномочных принимать решения и реализовать их, и т.д.

В реальности чистых моделей государства нет, в самых «продвинутых» государствах модерна (например, США) и сегодня есть много пережитков традиционализма, а также происходят откаты в архаику – и в расовых, и в социальных, и культурных отношениях. Ситуация усложняется из-за наступления постмодерна, который разрушает политические институты, сконструированные Просвещением.

Современный аппарат государственно-административного управления действует по рационально разработанным формальным нормам и правилам и имеет постоянный характер. В отличие от той части политиков, которые избираются на сравнительно короткий срок (даже в высших органах государственной власти, как парламент), большинство бюрократов многие годы поднимаются по лестнице профессиональной карьеры. Аппарат управления эффективен при условии преемственности, и его ядро стараются сохранить даже в периоды революций.

Государство обладает суверенной властью, это основополагающий критерий, необходимый атрибут современного государства. Государству всецело и исключительно принадлежит верховная власть над всеми другими формами и проявлениями власти на всей территории данного государства. Суверенитет – условие единения, самоопределения и эффективности властной системы.

Предпосылкой возникновения нового общества и нового государства была Реформация в Европе в XVI—XVII вв., давшая религиозное обоснование превращения общинного человека в индивида и собственника.

В условиях глобализации государственный суверенитет оказывается под значительным давлением со стороны как других государств, так и новых международных институтов. Эта ситуация открывает широкие возможности для появления новых конфликтов между национальным и глобальным.

Главное свое полномочие – физическое насилие – государство осуществляет через учреждения, действующие рационально (а не по произволу). Государство, чтобы быть таковым, должно охранять свою монополию на насилие и допускать распоряжение оружием («вещественными средствами») лишь высшими руководителями.

Фашистское государство в Германии возникло, «пройдя до конца по пути демократизации» Веймарской республики. То есть в условиях острого кризиса гражданское общество с помощью присущих ему демократических механизмов породило фашистское государство.

Необходимо учитывать, что уже в первые десятилетия ХХ в. в политологии ставили вопрос о необходимости учета социокультурных, религиозных, психологических факторов, неосознанных и подсознательных мотивов в политическом поведении людей. Начинал складываться политико-культурный подход, который должен был дополнить формально-юридическое понимание политики, в рамках которого проводился анализ государственно-правовых институтов.

В конце ХХ в. представление политологов о рациональности и устойчивости политических институтов современного государства привело к тяжелым ошибкам и политических философов Запада, и политиков посткоммунистических государств, которые следовали их консультациям.

Контрольные вопросы

Дайте определение государства. Каковы его образ, функции и основные признаки?

Что такое суверенитет? Охарактеризуйте суверенное государство и глобальные политические трансформации.

Что представляет собой государство как система политических институтов?

Что означает «бунт иррациональности»? Поясните, что такое конфликт с институциональным устройством государства.

Дополнительная литература

Ильин М.В. Слова и смыслы: государство // Полис. 1994. № 1.

Желев Ж. Фашизм. Тоталитарное государство. М., 1991.

Кревельд М. ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006.

Марченко М.Н. Теория государства и права (любое издание).

Хелд Д. и др. Глобальные политические трансформации: политика, экономика, культура. М., 2004.

Глава 3. Государственная политика и государственное управление

§ 1. Управление как взаимодействие

Государство при отправлении своей власти должно для достижения политических целей осуществлять сложную деятельность – государственное управление.

Важно!

В общем, под управлением понимают упорядочение взаимодействия определенного множества элементов или составных частей природы, общества, самого человека. Наиболее общие взаимосвязи и взаимодействия в механических, биологических, социальных и других системах изучает кибернетика. Здесь разработаны математические и информационные теории управления и теории систем.

Эти области науки способствовали созданию целого ряда технологий, во многом изменивших мир в ХХ в. Знание, накопленное в изучении процессов управления в природных и технических системах, было перенесено и адаптировано для управления обществом, дополнив огромный массив традиционного «знания власти», проверенного и систематизированного за 5 тыс. лет существования государства.

Приведем, слегка сократив, компактные определения, данные в учебнике Г.В. Атаманчука «Теория государственного управления». Он называет несколько составляющих управления.

Наиболее отвечающим сущности управления является его определение как «воздействия»; главное в управлении – момент влияния на сознание, поведение и деятельность людей…

Импульсом и формирующей силой в управлении служат знания, мысль и воля человека. Управляющее воздействие, прежде чем осуществиться, возникает в сознании человека и должно содержать в себе момент целеполагания. Любое управляющее воздействие должно содержать в себе цель и направление движения к ней, к тому же оно должно быть практичным, т.е. вызывать действительное движение к цели.

«Организовывать» означает располагать людей в пространственной и функциональной координатах, соединять их со средствами деятельности, обеспечивать их взаимодействие, расширять их возможности путем согласования и концентрации усилий.

В управлении осуществляется прямое и практическое регулирование, при котором та или иная социальная норма не только провозглашается, признается, утверждается, но и претворяется в жизнь.

Обобщая сказанное, государственное управление можно определить следующим образом: это практическое, организующее и регулирующее воздействие государства на общественную жизнедеятельность людей в целях ее упорядочения, сохранения или преобразования, опирающееся на его властную силу.

Из истории политической науки

Г.В. Атаманчук (1933 – н.в.)

Российский ученый, специалист в области теории государственного управления, вопросов государственной службы. Доктор юридических наук, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

Основные сочинения: «Управление – социальная ценность и эффективность» (1995), «Теория государственного управления» (1997), «Сущность государственной службы: история, теория, закон, практика» (2008)

Многие авторы разделяют управление на типы: государственное (субъект управляющих воздействий – государство), общественное (субъект – общество и его структуры), хозяйственное (субъект управляющих воздействий – предприниматель, собственник). В качестве особой подсистемы управления рассматривают также местное самоуправление (муниципальное управление).

Важно!

Среди всех видов управления государственное управление занимает особое место, что объясняется тремя только ему присущими свойствами:

• властной силой государства;

• распространенностью управления на все общество, даже за его пределы, на другие общества людей в силу проводимой государством международной политики.

• сложной структурой и многогранностью функций государства, что придает государственному управлению свойство системности.

В государственном управлении выделяют управляющий субъект, управляемый субъект, в некоторых случаях контрольный (надзорный) субъект. Управляющий и контрольный субъекты относятся к государственному аппарату (бюрократии), управляемый субъект может как относиться к бюрократии, так и не относиться. Формализация государственного управления осуществляется при помощи права (в основном административного, государственного и уголовного), что позволяет строить алгоритмы управления по схеме правовой нормы, включая санкции.

Важно!

Государственная политика – это сфера деятельности на стыке политической и государственно-управленческой, в рамках которой происходят выработка и согласование с основными политическими субъектами системы целей государственного управления в рамках всего государства или отдельных сфер государственно-управленческой деятельности, а также доведение этой системы целей до субъектов, осуществляющих государственное управление.

Государственная политика осуществляет функцию целеполагания для государственного управления. Это происходит во взаимодействии политики и государственного управления. Цель является идеальным представлением о желаемом результате. Для выработки политической или государственно-управленческой цели она должна быть согласована со всеми субъектами деятельности. В этом процессе происходит конкретизация цели по ряду параметров, которые позволяют более точно представить желаемый результат.

§ 2. Ценностное измерение политики

и управления

Рассматривая цели государственной политики, надо учесть, что постановка цели мотивируется совокупностью интересов и ценностей (идеалов).

Ценности влияют как на целеполагание (терминальные ценности), так и на способы достижения целей (инструментальные ценности). М. Вебер писал о ценностях («идеях»): «Интересы (материальные и идеальные), а не идеи непосредственно определяют действия человека. Однако картины мира, которые создаются “идеями”, очень часто, словно стрелки, определяют пути, по которым динамика интересов движет действия дальше».

Кризис России последних 30 лет, который иногда называют «смутой», т.е. крахом привычной картины мира, как раз и проявляется в массовом повреждении мировоззренческой матрицы – люди не могут выстроить и усвоить шкалу своих приоритетных ценностей («идей») и согласовать с ней свои актуальные и долгосрочные интересы. Это резко затрудняет выработку стратегической политической линии государства, но особенно пагубно сказывается на управлении. Выражаясь словами Вебера, «стрелки идей перестали определять пути, по которым динамика интересов движет действия дальше». Восстановить в главных социокультурных общностях соответствие ценностей и интересов – наша национальная проблема. Разобраться с этой проблемой – едва ли не важнейшая задача политологии.

Посмотрим на Запад. Временами в политике западных государств берет верх прагматический рационализм, и разработка политических решений представляется результатом научного количественного анализа.

Цитата

Ценности не могут быть выражены в количественных терминах естественных наук. Одна из наихудших аберраций современного человечества заключается во всеобщей уверенности, будто то, что нельзя измерить количественно и не может быть выражено на языке “точных” естественных наук, не существует в реальности; так отрицается характер реальной сущности того, что включает в себя ценности, и это отрицает общество, которое, как прекрасно сказал Хорст Штерн, знает цену всего и не знает ценности ничего.

К. Лоренц. Действия Природы и судьба человека

Из истории политической науки

Конрад Лоренц (1903—1989)

Австрийский зоолог и зоопсихолог, основоположник этологии – науки о поведении животных. Лауреат Нобелевской премии (1973).

Основные сочинения: «Человек находит друга» (1949), «Агрессия» (1963), «Оборотная сторона зеркала» (1973)

Такая «замена ценностей ценой» и придание экономической эффективности статуса высшего критерия наблюдались во время неолиберальной волны. Этот период в истории западной культуры можно считать трагическим, подобно началу ХХ в., когда кризис научной картины мира привел к кризису идеологий, а потом и к политическим и экономическим кризисам.

В философии неолиберализма отказ от ряда терминальных ценностей (например, от социальной справедливости) был откатом и от норм рациональности, от установки Просвещения на беспристрастное интеллектуальное освоение реальности как необходимого этапа, лишь предваряющего этическую оценку. Этот откат – признак общего культурного кризиса неолиберального общества. Как писал видный американский философ К. Лэш, «вырождение аналитической установки в массированное наступление на любые идеалы привело нашу культуру в плачевное состояние».

Важно!

В политике ценности (как и цели) далеко не всегда формулируются явно, что заставляет нас вводить вспомогательную категорию: реальные и мнимые цели и ценности. Распознание реальных целей иногда является трудной задачей, которую приходится решать как в государственной политике (особенно при «разделении властей»), так и в управлении.

§ 3. Формирование и реализация государственной политики

В государственной политике в целях анализа различают процессы формирования политики и ее реализацию. На деле они переплетены, так как в ходе реализации возникают новые ограничения и устраняются некоторые старые. Следовательно, цели корректируются, даже если в главном они не изменились.

В процессе формирования политики идет выявление потребностей, согласование интересов и ценностей различных групп. «Площадками» для этих процессов являются в зависимости от политической системы представительные законодательные органы, выборы и предвыборные кампании, общественные обсуждения и дискуссии, политические конфликты (забастовки, митинги, демонстрации), а также акты политического насилия. Результатом является принятие политических решений, определяющих вектор развития в той или иной сфере. В современной российской практике формой закрепления таких решений являются и законы, и документы типа «доктрины», «концепции», «стратегии», «программы» и пр. Принятие политического решения далеко не всегда завершается его закреплением в форме документа, об их наличии можно судить уже по ходу реализации.

Важно!

Реализация государственной политики происходит в сфере государственного управления. Для этого принимаются решения в органах государственного управления на соответствующих уровнях иерархии. Эти решения принимают уже бюрократы, ритуально обосновывая их политическими решениями высшей власти.

Любое государство стремится регламентировать статус бюрократии и ее полномочия и ответственность – всегда с переменным успехом, но чаще отступая перед бюрократией. Попытки предотвратить превращение бюрократии в самостоятельного политического субъекта с собственными политическими притязаниями осложняются тем, что грань между политическим и административным условна.

§ 4. Соотношение политики и управления

Разделение политики и управления – это абстракция, допустимая лишь в анализе. М. Вебер, описывая чистые (идеальные) типы, так различал чиновника и политика: «Задача первого состоит исключительно в беспрекословном профессиональном выполнении принятых политиком решений, при этом он не несет ответственности за направление и содержание политического решения. Такую ответственность несут политики, которые берут на себя функцию разработки программных установок и основных направлений их реализации».

На практике такое разделение нереализуемо. Оба эти типа деятельности глубоко проникают друг в друга. Все крупные политики – Петр I, Ленин и Сталин, Наполеон и Бисмарк, Черчилль и Рузвельт – были одновременно и организаторами, жестко управляющими созданными ими политическими системами. Напротив, получив в Февральской революции 1917 г. политическую власть, Временное правительство, устранилось от организации жизнеустройства России в качестве практического управления. Оно приняло принцип «непредрешенчества», оставив принятие главных решений управления на усмотрение будущего Учредительного собрания. Это было важной политической ошибкой. Ту же ошибку совершило и Белое движение, так же следуя принципу непредрешенчества.

В свою очередь, выдающиеся практики управления часто бывают не просто экспертами политиков, но и авторами концепций, превращаемых в политические доктрины. Например, наши великие управленцы в сфере науки – академики Вернадский и Курчатов – не просто возглавили разработку и реализацию атомной программы Российской империи и СССР, но и убедили высшее руководство страны (уже в советское время) в стратегической политической важности этой программы.

Важно!

В результате неизбежного переплетения политики и управления бюрократия не только не теряет позиций, а по некоторым направлениям еще глубже проникает в политическую сферу, укореняясь в ней, в том числе за счет расширения собственной социальной базы, ее самоорганизации и самоосознания как коллективного субъекта политики.

Разделить политику и управление невозможно и потому, что очень большая часть политических решений, поступающих для реализации в систему управления, выражена очень невнятно, в форме декларации, пожелания или даже грезы наяву. Чиновники вынуждены интерпретировать смутные цели политиков и придавать им такой смысл, чтобы риск или даже вред для страны и населения был поменьше. В 1990-е годы именно бюрократы государственного аппарата, а не политическая оппозиция тормозили разрушительный радикализм политиков, «спуская на тормозах» их решения. Например, провал 1990-х годов был бы гораздо глубже, если бы аппарат «беспрекословно» выполнил указы Ельцина о передаче всей социальной инфраструктуры промышленных предприятий муниципальным властям.

Важно!

Планируя действия по реализации политических решений, работники системы управления проводят структурно-функциональный анализ, даже если об этом не подозревают. Эту же операцию должны выполнять политологи, которые реконструируют политические и управленческие решения. Эта операция гораздо сложнее, чем она кажется в свете обыденного опыта.

Невыполнение требований структурно-функционального анализа сильно снижает качество выполнения одной из важнейших функций государственной политики – целеполагания. Например, много лет правительство ставило целью «обеспечение граждан доступным жильем». Был даже предпринят приоритетный национальный проект. В результате увеличили масштабы ипотечных кредитов и цены на жилье, в чем далеко обогнали Западную Европу. Между тем для большинства населения России главной проблемой стало не приобретение жилья, а его содержание (можно даже сказать, удержание). Население с большим трудом справляется с оплатой жилищно-коммунальных услуг, но это мелочь по сравнению с деградацией основных фондов ЖКХ – зданий и инфраструктуры. Это неумолимый фактор, для восстановления ЖКХ нужны большие ресурсы и чрезвычайные усилия, власти постепенно стали перекладывать эти расходы на плечи населения – хотя известно, что оно не имеет для этого средств. Число таких проблем, которые власть замалчивает, быстро растет.

Реформа пенсионного обеспечения или ЖКХ – это проблемы уровня исторического выбора. Все они меняют сам тип жизнеустройства народа. Они должны обсуждаться как политические проблемы. А в Госдуме слышатся призывы «уйти от политики». В дебатах Госдумы все законопроекты представлены как очевидно полезные, так что речь может идти только о «поправках». Чиновники и политики часто не знают, зачем было принято то или иное решение, и легко от него отказываются.

Историческая иллюстрация

13 ноября 2009 г. Госдума приняла в третьем, окончательном чтении законопроект об удвоении базовой ставки налога на транспортные средства. Законопроект был разработан Минфином и опубликован 25 августа, он изучался в инстанциях почти три месяца. В сентябре он был одобрен решением правительства. Оно сразу вызвало критику из регионов. Несмотря на это, большинство в Госдуме приняло законопроект в трех чтениях. А 17 ноября руководитель администрации президента Сергей Нарышкин сообщил, что депутатам рекомендовано не повышать ставку этого налога.

Оказывается, «кремлевская администрация собралась на совещание, пригласив представителей федеральных органов исполнительной власти, лидеров фракции “Единая Россия” и членов Совета Федерации» и они «признали нецелесообразным повышать ставку транспортного налога». «Российская газета» пишет: «И вчера же думские "единороссы" выразили надежду, что закон о повышении базовой ставки транспортного налога, принятый Госдумой, будет отклонен Советом Федерации. Такое в современной парламентской практике случается, пожалуй, впервые – чтобы депутаты, которые потратили много слов, убеждая коллег в необходимости и срочности принятия документа, и дружно проголосовали за него, вдруг сами захотели, чтобы плод их законотворческого труда был забракован. Объяснить это можно только злым колдовством – третье чтение законопроекта выпало на пятницу, 13-е число».

Эпизод показывает рассогласованность системы – правительства, Госдумы, администрации президента. Выяснилась неспособность их служб подготовить приемлемое решение и оценить возможности его реализации – это признак «нечувствительности» к сигналам «снизу» или даже отсутствия таких сигналов от органов практического управления.

Разрывы в коммуникации между политикой и управлением привели к частому разрыву целостности решения, в котором должны быть совмещены две категории – цели и ограничений. Здесь произошел тяжелый методологический провал – из рассмотрения была почти полностью устранена категория ограничений. Их в ответ на поставленную политиками цель должна предъявить система управления.

В процессе целеполагания выделяется какая-то конкретная цель. Поскольку разные цели конкурируют, мы стремимся не беспредельно увеличить или уменьшить какой-то показатель, а достичь его оптимальной (или близкой к ней) величины.

Важно!

Но, определяя цель, всегда надо иметь в виду то «пространство допустимого», в рамках которого можно изменять переменные ради достижения конкретной цели. Это пространство задано ограничениями – запретами высшего порядка, которые нельзя нарушать. Иными словами, разумная постановка задачи звучит так: увеличивать (или уменьшать) такой-то показатель в сторону оптимума при выполнении таких-то ограничений.

Без последнего условия задача не имеет смысла. Ограничения-запреты есть категория более фундаментальная, нежели категория цели. Анализ «пределов» (непреодолимых в данный момент ограничений) и размышление над ними – одна из важных сторон критического рационального мышления. Она связана с самой идеей прогресса, развития. Ведь развитие – это и есть нахождение способов преодоления ограничений посредством создания новых «средств», новых систем и даже новой среды.

Уход, начиная с момента перестройки, от размышлений об ограничениях, в рамках которых развивалась экономика России и СССР, привел к тому, что попытки преодолеть эти реальные, но неосмысленные ограничения в годы реформы обернулись крахом.

Важно!

Государственная политика и государственное управление – две очень разные системы, которые при этом «прорастают» друг в друга. Это системы разных классов, вплоть до того, что принятие решения о действии в политике и в управлении требует не просто разной методологии, но и разной структуры мышления и знания. Политика задает вектор движения и в самых общих чертах – его маршрут. А управление организует движение по конкретным «ухабам». Уровни целей и задач разные, разные и уровни общности и абстрактности в понятийных аппаратах этих систем.

Для политологии важно то, что политические проблемы и подходы к их решениям излагаются в форме моделей, абстрагирующихся от частных деталей. Поэтому сложился практически универсальный язык, который с небольшими усилиями может быть понят в контексте места и времени – трактаты Аристотеля для нас актуальны и сегодня. Система управления, чтобы реализовать политическое решение, погружается в среду, в которой «дьявол кроется в деталях» – абстрагироваться от них нельзя. Политика природопользования – одно, а управиться с конкретным озером – совсем другое, ибо каждое озеро уникально. Физиология человека – одно, а лечение конкретного человека – совсем иное.

Следствием этого различия стали разные типы «экспозиции» политики и управления в науке и даже просто в описании. Политика излагается на довольно хорошо формализованном языке, и массив литературы о ней (включая учебники) огромен. Об управлении пишут туманно и скупо. Тексты о нем обычно насыщены банальными суждениями, которые мало говорят о том, как в действительности протекает процесс управления. Чаще всего под титулом «управления» авторы излагают политические решения низших уровней.

Историческая иллюстрация

Вспомним нашу историю ХХ в. У нас много источников, чтобы представить политический ландшафт: установки, цели и решения монархии, политических партий и политизированной массы, Государственной думы и т.д. Но материалов о методологии и организации разработки и принятия решений в управлении очень мало. Многие критически важные решения в практике управления Империи остаются необъясненными. М. Вебер писал, что после 1905 г. царское правительство было «не в состоянии предпринять попытку разрешения какой угодно большой социальной проблемы, не нанося себе при этом смертельный удар». Как оказались в таком тупике?

Например, нет объяснения, почему монархия противилась попыткам учредить нормальное правительство, которое могло бы действовать как согласованное целое. Царь вызывал к себе министров по одному. После 9 января министр земледелия А.С. Ермолов подал царю записку, в которой писал: «В том, что произошло, виновато правительство, виноваты мы, Ваши министры, но что же мы могли сделать при настоящем строе нашей государственной организации, при котором в действительности правительства нет, а есть только отдельные министры, между которыми, как по клеточкам, поделено государственное управление. Позвольте мне откровенно сказать Вашему величеству, что в настоящее время у нас правительства нет. Я имею счастье сидеть перед Вами и всеподданейше докладывать. Это и есть в данную минуту правительство, но завтра на это же место сядет другой министр и будет другое правительство, и этот другой министр может докладывать Вашему величеству дела в совершенно обратном направлении тому, как их докладывал его предшественник».

Много написано о роли Распутина, но это фигура символическая, он не мог перестроить все основные институты управления огромного государства. Обрывочны наши сведения о структуре и философской базе этих институтов – вот что создает неопределенность.

Точно так же нет развернутого объяснения принятой Временным правительством необычной доктрины непредрешенчества – отказа от создания дееспособной системы государственного управления, хотя прежняя система была ликвидирована в ходе Февральской революции. Какие доводы убедили правительство освободить всех заключенных и ликвидировать полицию, не имея никакой структуры, которая могла бы ее заменить? Анализ подобных решений был бы очень полезным учебным материалом для нынешней политологии. Реальность механизмов и методологии управления первого буржуазно-либерального государства в России нам практически неизвестна.

Образ системы управления в СССР был гораздо более прозрачным. В изучение этой системы были вовлечены несколько общностей наблюдателей. Прежде всего, возникшие сразу после Февраля органы самоуправления – фабзавкомы и советы, а через дискуссии с ними – профсоюзы и партии. После Октября формирование всех институтов управления Советского государства были предметом жестких фракционных дискуссий в самой правящей партии, они велись до 1934 г., когда было покончено с оппозицией в ВКП(б). До этого стенограммы съездов и пленумов ЦК публиковались и изучались в низовых организациях. Жгучий интерес государственное строительство СССР вызывало в эмиграции – и симпатизирующей (сменовеховцы, евразийцы, бывшие марксисты и либералы), и «белой» (например, ценные наблюдения об управлении красных оставили начальники Белой армии). Наконец, с разных точек зрения этот процесс стали изучать на Западе левые философы и историки, а затем и быстро растущее сообщество профессиональных советологов.

Но массив этих источников еще требует систематизации и интерпретации. Эта задача осложнена тем, что большинство авторов находились под сильным влиянием идеологий, а большинство научных материалов западных советологов малодоступны. Советские практики управления до середины 1950-х годов работали в чрезвычайном режиме с большими перегрузками и литературной деятельностью не занимались. Они опирались на неявное знание, не оформленное в текстах. В 1960-е годы произошла резка смена поколений и возник разрыв непрерывности в преемственности этого знания. Структуры управления, созданные за предыдущие 40 лет, по инерции работали, но их методы и приемы знали плохо. Это драматически сказалось на доктрине и практике реформ 1990-х годов. Множество иностранных экспертов, которые консультировали Правительство РФ, совершенно не понимали смысла структур и процедур советских производственных и социальных систем, а российские специалисты не могли им объяснить. Помимо теневых целей, незнание сыграло большую роль в углублении кризиса.

§ 5. Государственное управление в современной России

как кризисная система

Это первая причина, по которой политология так поверхностно и формально излагает проблемы управления сравнительно с политикой. Материал плохо формализован, а конкретные реальные ситуации не объясняются абстрактными моделями.

В 1960—1970-е годы в США были сделаны большие междисциплинарные усилия по описанию структур и методов управления (management). Было опубликовано много великолепных книг и статей социологов, психологов и видных управленцев. Таких возможностей советское обществоведение не имело, хотя эта литература помогла нашим специалистам, в СССР быстро сложилось научное сообщество, изучавшее и общие проблемы, и особенности отечественного управления. Началась работа и по формализации неявного знания о структурах и программах, созданных и начатых за предыдущие полвека.

Эту работу прервала перестройка, возникли новые проблемы, моментальная ликвидация прежних структур потребовала срочных разработок временных «шунтирующих» структур управления. В 1990-е годы, наблюдая разрушение и аварии прежних систем, российские специалисты накопили огромный массив знания. Это знание еще латентное, его надо обрабатывать и оформлять. Предстоит большой и непростой труд. Он чреват конфликтами интересов.

Важно!

А сейчас можно сделать следующий вывод. Нынешнее государственное управление в России – система кризисная, непохожая ни на советскую, ни на западную. Никакие канонические модели политологии ее не могут адекватно представить. Она – артефакт, возникший в процессе разгрома, а не реформирования большой системы управления СССР. Россия пережила тяжелый период 1990-х годов благодаря гибкости нашей культуры, полученным в наследство ресурсам и растерянности геополитических противников. Они только сейчас начинают свой поход, но самые слабые места Российского государства уже укреплены.

После 2000 г. были срочно «отремонтированы» жизненно важные элементы и узлы управления, начали вырабатываться проекты строительства новой системы. Но дать сейчас достоверную картину реальности этой «переходной» системы управления в понятиях политологии не представляется возможным. Любая система управления, даже в стабильный период, опирается на неформальные институты, которые очень трудно описать, поскольку они замаскированы. Но после радикальной «институциональной революции» 1990-х годов привычных стабильных формальных и дееспособных институтов практически не осталось – они стали «оболочкой», под которой действовали неформальные институты, а в «серых зонах» – теневые и преступные группы.

Важно!

В этих условиях неизбежно применение «ручного управления», множество компромиссов и вынужденная толерантность к коррупции. Такие системы можно описать и анализировать только спустя достаточно времени, уже как историческое явление. В режиме реального времени мы видим лишь вспышки скандалов и нарушений, рваную сеть связей между подобными эпизодами. Любой анализ такого эпизода приобретает политический, а не политологический характер: он или разоблачает действия скрытых институтов, или помогает скрыть их.

Сейчас дело политологов – изучать доступные эмпирические сведения о реальности, собирать их в систему и обдумывать варианты действий государства, которые в нашей ситуации являются меньшим злом – представляют оптимальное соотношение спасительного действия с ущербом.

Основные выводы

Под управлением понимают упорядочение взаимодействия определенного множества элементов или составных частей природы, общества, самого человека.

Государственное управление – это практическое, организующее и регулирующее воздействие государства на общественную жизнедеятельность людей в целях ее упорядочения, сохранения или преобразования, опирающееся на его властную силу.

Государственная политика – это сфера деятельности на стыке политической и государственно-управленческой, в рамках которой происходит выработка и согласование с основными политическими субъектами системы целей государственного управления в рамках всего государства или отдельных сфер государственно-управленческой деятельности, а также доведение этой системы целей до субъектов, осуществляющих государственное управление.

В политике ценности (как и цели) далеко не всегда формулируются явно, что заставляет нас вводить вспомогательную категорию: реальные и мнимые цели и ценности. Распознание реальных целей иногда является трудной задачей, которую приходится решать как в государственной политике (особенно при «разделении властей»), так и в управлении.

Разделение политики и управления – это абстракция, допустимая лишь в анализе. Разделить политику и управление невозможно и потому, что очень большая часть политических решений, поступающих для реализации в систему управления, выражена очень невнятно, в форме декларации, пожелания или даже грезы наяву.

Нынешнее государственное управление в России – система кризисная, непохожая ни на советскую, ни на западную. Никакие канонические модели политологии ее не могут адекватно представить. Она – артефакт, возникший в процессе разгрома, а не реформирования большой системы управления СССР.

Контрольные вопросы

Что понимают под управлением? Назовите три составляющих управления.

Каковы особые свойства государственного управления? Дайте характеристику субъектов государственного управления.

Что понимают под государственной политикой? Как государственная политика соотносится с государственным управлением?

Что влияет на формирование целей государственной политики? Какие силы противостоят государству в политике?

Опишите процесс формирования государственной политики и ее реализации. Приведите исторические примеры.

Дополнительная литература

Атаманчук Г.В. Теория государственного управления (любое издание).

Дегтярев А.А. Принятие политических решений: Учеб. пособие для вузов. М., 2004.

Купряшин Г.Л., Соловьев А.И. Государственное управление: Учеб. пособие для студентов вузов. М., 1996.

Государственная политика и управление: В 2 ч. Ч. 1: Концепции и проблемы государственной политики и управления. Ч. 2: Уровни, технологии, зарубежный опыт государственной политики и управления / Отв. ред. Л.С. Сморгунов. М., 2006,

Anderson J.E. Public policymaking: An introduction. Boston, 2003.

Глава 4. Отношения между государством и индивидами

§ 1. Общности и индивиды

Субъекты общественных процессов – общности людей. Поэтому предметом политических решений и действий, а также политологии в основном являются не отдельные личности, а их группы, соединенные какими-то общими отношениями. Спектр связей, которые соединяют людей в сообщества, очень широк, велико разнообразие интересов и ценностей, консолидирующих социокультурные группы и обособляющих их друг от друга. Соответственно государство, взаимодействуя со всеми этими группами, представляет каждую группу как «воображаемый обобщенный индивид» с его особенностями – массой и силой, сознанием и языком, памятью и чувствами, чаяниями и предрассудками.

Таким образом, государство «упаковывает» население в пачки, на каждую пачку приклеивает ярлык и инструкцию («не кантовать», «перед употреблением взбалтывать» и др.). Выработаны способы выявить «типичные» признаки принадлежности человека к какой-то общности – часть их обязывает носить само государство в виде документов или элементов одежды, другие группы сами выставляют напоказ свои особые признаки, как панки или скинхеды.

Важно!

Стереотипизация позволяет власти и управлению изучить и понять язык, логику и поведение людей, собравшихся в конкретную общность. В свою очередь, власть и управление при взаимодействии с группами или их представителями могут выбрать при первом приближении подходящие язык, логику и поведение. В современном сложном и фрагментированном обществе без агрегирования населения на группы взаимодействие государство с обществом было бы невозможно. Обе задачи сложны, политики и чиновники нередко ошибаются, группы подданных или граждан тоже, но при наличии доброй воли обе стороны обучаются.

Но каждый человек, входящий в какую-то группу (обычно в несколько разных групп сразу), в свою очередь, обладает, помимо общих качеств его группы, многими своими качествами, особенностями, «багажом» идей и образов – их комбинации неповторимы. Назовем такого человека, входящего в группу, но не сливающегося с ней, индивидом. Это понятие ввел философ XVII в. Пьер Гассенди, «великий реставратор атомизма» – слово «индивид» – это перевод на латынь греческого слова а-том, т.е. неделимый. Уже затем атомистическая научная программа была развита естествоиспытателями Бойлем, Гюйгенсом и Ньютоном. Атом, по Гассенди, – неизменное физическое тело, «неуязвимое для удара и неспособное испытывать никакого воздействия… атомы наделены энергией, благодаря которой движутся или постоянно стремятся к движению». Таким виделся на Западе культурный тип человека Нового времени.

Важно!

Представления о человеке в разных культурах различаются (например, у русских предпочитают говорить «личность»). Вспомним, что главная трудность при попытке российских либералов в начале ХХ в. построить гражданское общество по западной модели заключалась в антропологии – ином представлении о человеке.

Цитата

В строгом смысле слова индивидуализм происходит от слова «индивидуум», а не «личность». Утверждение верховной ценности личности, защита ее свободы и права реализовать жизненные возможности, стремление ее к полноте не есть индивидуализм. О различии между индивидуумом и личностью было достаточно сказано… Индивидуализм есть изоляция части от целого или восстание части против целого… Индивидуалист есть, в сущности, человек социализированный, но переживающий эту социализированность как насилие, страдающий от нее, изолирующий себя и бессильно восстающий. Это есть парадокс индивидуализма. Например, ложный индивидуализм обнаруживается в либеральном социальном строе. В этом строе, который фактически был строем капиталистическим, индивидуум был раздавлен игрой экономических сил и интересов, он раздавлен сам и раздавливал других. Персонализм имеет тенденцию коммюнитарную, хочет установить братские отношения между людьми. Индивидуализм же в социальной жизни устанавливает волчьи отношения между людьми.

Н. Бердяев. О рабстве и свободе человека

Из истории политической науки

Н.А. Бердяев (1874—1948)

Русский философ, представитель экзистенциализма.

Основные сочинения: «Философия свободы» (1911), «Философия неравенства» (1923), «Русская идея» (1946)

Индивидуализм – недавнее приобретение Запада, до Реформации и Европа была общинной. Французский историк

Ж. Дюби так описывал болезненный переход от традиционного уклада к городскому буржуазному обществу Нового времени:

«В городе добивались успеха не все. Городское богатство было приключением, везеньем, то есть нестабильностью. В игре один выигрывали, другие теряли. На новом социальном пространстве возникало небывалое, сотрясающее душу явление – нищета в неравенстве. Уже не та нищета, что обрушивалась поровну на всю общину, как при голоде в тысячном году. А нищета одного, отдельного человека. Она была возмутительна, потому что соседствовала с неслыханным богатством. Такая бедность стала сбрасывать на дно часть индивидов, внезапно лишившихся поддержки общины».

Но здесь не будем углубляться в смыслы разных моделей, проблема отношений государства к обособленному человеку возникла в античной Греции и до сих пор актуальна как фундаментальная тема философии и обществоведения под названием «Государство и индивид». Так и будем ее называть.

Эта проблема была одной из главных уже в политической философии Платона. Он представлял государство целостностью, единством, которому в политике противостоит сложное множество индивидов. Полис (город-государство) олицетворяет Космос и порядок, а каждый индивид несет в себе большую или меньшую зону хаоса. Платон разными способами подходит в вопросу, почему государство, такая сложная сущность, едино, а индивид – множество. Почему полис – великан по сравнению с индивидом – легче изучить, чем индивида. Получалось даже, что полис как единство и есть неделимость, а отдельные индивиды – лишь его искаженные копии.

Платон считал, что несовершенный индивид несет в себе элементы государства. Он писал: «Мы сперва исследуем, что такое справедливость в государствах, а затем точно так же рассмотрим ее и в отдельном человеке, т.е. подметим в идее меньшего подобие большего».

Из истории политической науки

Платон (428/78—348/7 до н.э.)

Древнегреческий философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля

Основные сочинения: «Апология Сократа» (399 до н.э.), «Государство» (360 до н.э.), «Законы» (354 до н.э.)

Это оптимистическое и даже утопическое представление. В отличие от животных, подчиняющихся программам инстинктов, жестко записанных в биологических структурах, человек обладал разумом и воображением – он создал искусственный мир культуры, и она подавила инстинкты. Человек жил не только в мире природы, но и в виртуальном пространстве мыслей, образов и чувств. Дисциплина рациональности не вполне господствовала в этом мире. Поэтому государство, управляя массой индивидов, каждых в чем-то неповторимых, непрерывно сталкивалось с вызовом малых или больших бунтов иррациональности. Индивиды преступали рамки рационально установленных законов – а управлять общностями, как известно, можно только на основе идеи или закона, принятых критической массой индивидов.

Была ли справедливость государственных законов задана богами или была следствием неизменных законов природы, об этом философы спорили изначально, но было очевидно, что обстоятельства жизни массы индивидов менялись. Именно политическая практика государства должна была непрерывно приводить в соответствие изменения в социальной сфере с инерцией законов – без мудрого правления законы теряют эффективность.

Важно!

Гармонизация политического и социального периодически давала сбои – возникали кризисы, волнения, бунты и революции. В ходе этих драм и катастроф не действовали оптимистические модели взаимодействия государства с индивидами – и Платона, и Просвещения ХVIII в. Индивиды переставали быть «копиями государства» и отвергали его идеи и законы. Происходили более или менее мирные или кровавые трансформации, в ходе которых менялись понятия, идеи, критерии справедливости, структуры политической и социальной систем.

Но под воздействием этих драм и катастроф какая-то часть индивидов заходила в своем бунте иррационального гораздо дальше других. Особенности их мышления, чувств и воображения в стабильное время могли быть незаметны, и даже сами эти люди не подозревали о них. Они выпадали из общества и в успокоившемся государстве становились чрезвычайной проблемой.

Это явление описано в древней истории. Философ С. Московичи писал: «Римляне завещали нам выражение “враги рода человеческого” для обозначения этих людей, того, что вынуждает всех других с ними бороться. Нужно уловить глубокий смысл этой формулы для того, чтобы почувствовать, что она излучает страх и жестокость». В русском языке таких людей называли изверг – их извергло общество.

Люди в таком состоянии тянутся друг к другу и образуют необычные сообщества. Московичи писал о важной идее М. Вебера, который обдумывал процесс возникновения нового общества как формирующейся системы. По словам Московичи, «этнологи и историки заметили, что именно тогда появляется очень плотная и напряженная сфера отношений, которую Вебер называет in statu nascendi (т.е. в состоянии возникновения). Здесь возникает нечто “совершенно другое”, несоизмеримое по своей природе с тем, что существовало раньше; нечто, перед которым люди отступают, охваченные страхом».

Эти новые группы (Вебер называет их характер «харизматическим»), имеют не историческую природу – «не осуществляются обычными общественными и историческими путями и отличаются от вспышек и изменений, которые имеют место в устоявшемся обществе». Люди, «порожденные» катастрофой, действительно необычны и своими идеями и действиями разрушают прежний порядок, а зачастую и новый и часто гибнут.

Московичи проводит такую аналогию: «Харизма подобна своего рода высокой энергии, materia prima, которая высвобождается в кризисные и напряженные моменты, ломая привычки, стряхивая инерцию и производя на свет чрезвычайное новшество». Более того, он считает, что такие вспышки и изменения в обществе мотивируются не экономическими интересами, а ценностями: «Харизма – это “власть антиэкономического типа”, отказывающаяся от всякого компромисса с повседневной необходимостью и ее выгодами… харизма обнаруживает эмоциональную нагруженность, напор страстей, достаточный для того, чтобы выйти из непосредственной реальности и вести иное существование».

Из истории политической науки

Серж Московичи (1925—2014)

Французский психолог, специалист в области социальной психологии.

Основные сочинения: «Общество против природы: возникновение человеческих обществ» (1976), «Век толп» (1981), «Изобретение общества: психологические объяснения социальных феноменов» (1988)

Хотя эти явления, предполагающие выполнение важных функций во взаимодействии с индивидами, были известны и описаны уже в древности, позитивистская мысль Просвещения уповала на достижение всеобщей универсальности политических систем и государств, населенных рациональными индивидами. Эта утопия была разрушена в ХХ в., так что и сам М. Вебер, создававший идеальные модели рационального государства и бюрократии, строго следующей рациональным законам и инструкциям, наблюдая после Первой мировой войны массовые сдвиги индивидуального сознания, стал обдумывать механизмы возникновения в условиях глубоких кризисов совершенно новые и необычные сообщества, не имеющие исторических оснований.

Это было время войн и революций, высвобождавших колоссальную энергию. Происходила и революция в науке – классическая наука, опиравшаяся на модели равновесных и обратимых процессов в природе и обществе («наука бытия»), дополнилась «наукой становления», исходившей из картины мира, где идут неравновесные и необратимые процессы, происходят переходы «порядок – хаос», кризисы и катастрофы. В исследовании таких процессов в природе и технике наука продвинулась, а в изучении сознания и поведения людей отстала.

В ходе разрушения СССР и последующего системного кризиса государства и население почти всех постсоветских республик понесли большие потери и жертвы из-за действий необычных групп индивидов, «выбитых из общества» и ставших террористами, грабителями, боевиками радикальных движений под иррациональными лозунгами. Государства, возникшие на пепелище СССР, еще не готовы ни вести диалог, ни усмирять таких индивидов, особенно при поддержки их внешними силами.

Важно!

Понятно, что именно в периоды смут, катастроф и войн государство вынуждено непосредственно призывать индивидов выполнить свой гражданский долг – по совести и по закону. В этой ситуации взаимодействие с классами, сословиями, партиями и другими общностями представляет собой массивный и медлительный процесс, а к индивиду лично власть обращается в форме приказа. Индивид получает повестку именно как индивид – в ней обозначены его имя и фамилия, час и место пункта сбора. Если он не подчинится, за ним придет патруль, если он спрячется, его найдут и расстреляют. Между властью и индивидом в этой ситуации нет никаких посредников.

В античной Греции в одно время государство проявляло к гражданам удивительное великодушие: во время гражданской войны каждому гражданину было дано право выбрать, за какую сторону он будет воевать, – но не дало права уклониться. Плутарх отмечает этот момент в законах Солона: «Из остальных его законов особенно своеобразным и странным является тот закон, который повелевает, чтобы был лишен гражданской чести человек, не примкнувший во время смуты ни к той, ни к другой партии. Но он хочет, как кажется, чтобы никто не относился равнодушно и безучастно к общим интересам, оградив от опасности личное достояние и отговариваясь тем, что не разделяет горя и страданий своей родины; он хочет, чтобы всякий немедленно примкнул к тем, которые преследуют лучшие и более справедливые цели, делил с ними опасности и помогал им, а не выжидал в безопасности того, что предпишут победители».

Лишение гражданской чести в античной Греции было тяжким наказанием, равносильным лишению гражданских прав.

§ 2. Отношение государства и индивида в стабильном периоде

Рассмотрим некоторые стороны функций государства, при которых власть непосредственно входит в контакт с конкретным индивидом, минуя общность, к которой он принадлежит. В этом контексте необходимо проводить сравнение принципов и практики отношений государства и индивида (личности) в разных социальных и культурных системах. Начнем с элементарного уровня.

М. Фуко настоятельно обращал внимание на те воздействия, которые власть оказывает непосредственно на тело индивида. Эти воздействия он обобщил в понятии «биовласть». С биовластью связаны проблемы рождаемости и смертности, лечения и эвтаназии. Здесь частица власти делегируется врачу. Важным шагом Просвещения был постулат, что тело есть частная собственность каждого индивида, которую он получает при рождении и из которой вытекают его права. Произошло отчуждение тела от личности и его превращение в собственность. До этого понятие «Я» включало в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Теперь стали говорить «мое тело» – это словосочетание появилось в языке недавно. Превращение тела в собственность обосновало возможность свободного контракта и эквивалентного обмена на рынке труда путем превращения рабочей силы в особый товар. Каждый индивид имеет эту частную собственность – собственное тело, и в этом смысле все индивиды равны. И поскольку теперь он собственник этого тела (а раньше его тело частично принадлежало семье, общине, государству), постольку теперь он может уступать его по контракту другому как рабочую силу. Так возник миф о человеке экономическом – Homo eсonomiсus.

Из истории политической науки

Мишель Фуко (1926—1984)

Французский философ-постмодернист, создатель первой во Франции кафедры психоанализа, заведующий кафедрой истории систем мышления Колеж де Франс.

Основные сочинения: «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» (1966), «Археология знания» (1969), «Надзирать и наказывать. Рождения тюрьмы» (1975), «История сексуальности» (1976 – 1984)

И хотя наука конца ХХ в. преодолела редукционизм и детерминизм, присущие концепции индивида как неделимого, индивидуализм остается философской основой либеральной экономики и обоснованием «естественного» характера частной собственности.

Цитата

Под огромным влиянием «отцов-основателей» методологического индивидуализма, Хайека и Поппера, современные экономические и социальные теории исходят из квазиестественной природы действующих индивидуумов. Эти теории предписывают редукцию любого коллективного феномена к целенаправленным действиям индивидуальных личностей. Аналогичным образом редукция социальных макроявлений к характеристикам индивидуумов является квазиаксиоматичной для социологии поведения. И для теорий права в традициях веберовской объяснительной социологии фундаментальным предположением является деятельность индивидуумов («в конце концов, действия индивидуумов создают общество»). Даже те социальные теоретики, которые развивают структуралистский и системный подходы, чувствуют себя обязанными скорректировать их добавлением порции индивидуализма.

М. Билл. Современный и постсовременный либерализм

М.М. Пришвин записал в дневнике 30 октября 1919 г.: «Был митинг, и некоторые наши рабочие прониклись мыслью, что нельзя быть посередине. Я сказал одному, что это легче – быть с теми или другими. "А как же, – сказал он, – быть ни с теми, ни с другими, как?" – "С самим собою". – "Так это вне общественности!" – ответил таким тоном, что о существовании вне общественности он не хочет ничего и слышать».

Но и через почти век в российской культуре трудно сменить представление о человеке как солидарной (общинной, соборной) личности на самосознание индивида. Это очень удручает либеральное крыло реформаторов (как, например, известного в 1990-е годы экономиста Л. Пияшеву).

Цитата

Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный – не берет и не хочет. Ему нужно коллективно, ему нужно, чтобы был над ним царь, либо генсек. Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют “третьим” путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал… Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант – это попытка стабилизации, т.е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой.

Л. Пияшева. Из интервью Институту социологии РАН, 1994 г.

Из истории политической науки

Л.И. Пияшева (1947—2003)

Российский экономист, доктор экономических наук.

Основное сочинение: «Экономический неоконсерватизм: теория и международная практика» (1988 – в соавт. с Б.С. Пинскером)

А в другой культуре народ может быть прочно собран из расчетливых индивидов. Вот два разных подхода биовласти к охране здоровья индивида. Одним из социальных прав как в СССР, так и в некоторых буржуазных странах его основания в СССР и в Швеции были различны. Индивид в Швеции рождается вместе со своими личными правами, они входят в его естественное право. Но бесплатное медицинское обслуживание не входит в естественное право, его надо было завоевать как социальное право.

Важно!

В советском обществе человек был членом общины, он рождался не только с некоторыми личными, но и с неотчуждаемыми общественными, социальными правами. Поскольку он был личностью («делим»), его здоровье было национальным достоянием, и бесплатное здравоохранение было (уже бессознательно) естественным правом. Оберегать здоровье человека было обязанностью государства как распорядителя национальным достоянием и гражданским долгом человека.

Примечательно, что в ходе реформы 1990-х годов не было не только протестов, но и общественных дебатов в связи с планами отмены бесплатного здравоохранения. Люди почувствовали себя свободными от обязанности беречь свое здоровье как национальное достояние, но еще не осознали свое тело как частную собственность. Наблюдался неожиданный эффект: еще до перехода к платному здравоохранению резко снизилась обращаемость к врачам, несмотря на рост числа заболеваний. Сейчас поэтапная коммерциализация здравоохранения вызывает глухой протест.

Важно!

Современное государство Запада обязалось охранять от посягательств тело индивида как его частную собственность, но оно изначально не брало на себя обязанность охранять право на жизнь.

Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Е.Т. Гайдар так представлял эту проблему: «Либеральные идеи в том виде, в котором они сформировались к концу ХVIII в., предполагали акцент на свободу, равенство, самостоятельную ответственность за свою судьбу. Либеральное видение мира отвергало право человека на получение общественной помощи.

В свободной стране каждый сам выбирает свое будущее, несет ответственность за свои успехи и неудачи»⁵. Так оно и было даже в ХХ в. (политологам полезно прочесть роман Кнута Гамсуна «Голод»). Позже государство посчитало, что бедных дешевле подкармливать, чем воевать с ними на улице. Но мы говорим о разных моделях.

В Англии на этапе становления капитализма отправляли бедняков в работные дома, благотворительность запрещалась. А в старой России. «Домострой» учил: «И нищих, и малоимущих, и бедных, и страдающих приглашай в дом свой и как можешь накорми, напои, согрей, милостыню дай». Модернизация лишь придала этому порядку слабый европейский оттенок: Александр I в Указе 1809 г. повелел бродяг отправлять к их месту жительства «безо всякого стеснения и огорчения».

Бердяев отмечает важную особенность: «Русские суждения о собственности и воровстве определяются не отношением к собственности как социальному институту, а отношением к человеку… С этим связана и русская борьба против буржуазности, русское неприятие буржуазного мира… Для России характерно и очень отличает ее от Запада, что у нас не было и не будет значительной и влиятельной буржуазной идеологии». В средневековой Руси вплоть до Нового времени «кража для того, чтобы накормить гостя, не считалась преступлением».

Совсем по-иному, нежели на Западе, менялся социальный статус индивида в зависимости от собственности. В России богатые ремесленники и купцы часто оставались в крепостной зависимости от своих помещиков еще и в ХIХ в. А в Англии уже раннефеодальной эпохи автоматически присваивалось дворянское звание купцу, «три раза переплывшему море за свой счет». В ХIII и ХIV вв. королевские приказы обязывали всех лиц с годовым земельным доходом в 20 (а в один год даже в 15) фунтов принимать рыцарское звание.

Государства Запада, взявшие за мировоззренческую основу либерализм, надолго сдвинулись к социальному расизму. Индивиды из многих непрестижных общностей трудящихся подверглись государственной стигматизации. Адам Смит писал: «Умственные способности и развитие большой части людей необходимо складываются в соответствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций … не имеет случая и необходимости изощрять свои умственные способности или упражнять свою сообразительность … становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо. <…> Его ловкость и умение в его специальной профессии представляются, таким образом, приобретенными за счет его умственных, социальных и военных качеств. Но в каждом развитом цивилизованном обществе в такое именно состояние должны неизбежно впадать трудящиеся бедняки, т.е. основная масса народа».

Такое представление о трудящихся в течение целого исторического периода было частью государственной идеологии. Оно не соответствовало реальности, даже напротив, по наблюдениям видного антрополога Боаса, привилегированные слои населения (элита) чаще всего являются силой, враждебной общественному прогрессу, ибо руководствуются групповыми, классовыми интересами. Напротив, непривилегированная масса трудящихся более открыта для общественных идеалов. Поэтому, писал он, когда речь идет о делах общегражданских, следует больше прислушиваться к голосу народных масс, чем к мнению «интеллектуалов».

Важно!

В целом отношения государства с индивидом (личностью), как и вообще система общественных и человеческих отношений, есть важная часть этнической (национальной) культуры. Никакая отдельная модель не может их адекватно представить. Эти отношения с развитием общества и государства, с изменениями политической и социальной систем также меняются (иногда сознательно модернизируются), однако культурные особенности инерционны.

Так, в России долгое время существовали большие отличия от западного права, что в периоды форсированных программ модернизации приводило в недоразумениям и конфликтам. Этой стороне много внимания уделили наши писатели. Например, Гоголь писал, что любой суд должен быть «двойным» – по-человечески надо оправдать правого и осудить виноватого, а по-Божески осудить и правого, и виноватого. За то, что не сумели примириться. Гоголь ссылается и на Пушкина: «Весьма здраво поступила комендантша в повести Пушкина “Капитанская дочка”, которая, пославши поручика рассудить городового солдата с бабой, подравшихся в бане за деревянную шайку, снабдила его такой инструкцией: “Разбери, кто прав, кто виноват, да обоих и накажи”».

М. Вебер разработал концепцию идеальной бюрократии, которая неукоснительно, точно и формально выполняет инструкции, данные политической властью государства. Это прежде всего касалось отношений государства с индивидом. Закон есть закон! Бюрократ западного типа разрешает личные проблемы индивида в рамках его права, предписанного законом. Как бы ни умолял бюрократа проситель «войти в его положение», исполнитель инструкции не дрогнет. В России и в СССР обыватели все время ворчали на бюрократов: «Я ему объясняю мое положение, прошу пойти мне навстречу – в порядке исключения, а он ни в какую!» На самом деле, эта беспристрастность бюрократа – огромное достижение. Но если бы мы могли сравнить нашего бюрократа с западным, мы бы были поражены тем, насколько отечественная бюрократия была более гибкой и участливой. Как руль автомобиля, который дает колесам свободно колебаться направо и налево в диапазоне 10º. Это позволяло колесам гасить флюктуации, вызванные камешками и шероховатостями дороги. Необходимость такого «люфта» относительно закона для мудрого правителя объяснял уже Платон.

Историческая иллюстрация

К. Леви-Стросс приводит такой эпизод. В США в резервации небольшого индейского племени пьяный сын убил отца. Он нарушил табу, по законам племени убийство соплеменника наказывалось самоубийством. Белый чиновник посылает полицейского-индейца арестовать убийцу, а полицейский просит не делать этого – парень сидит и готовится к предписанному самоубийству. Если же пытаться его арестовать, он будет защищаться и предпочтет умереть убитым. А если полицейский применит оружие, то и сам станет нарушителем табу. Что за глупости, что за предрассудки! Выполняйте приказ!

И все произошло именно так, как и предсказывал полицейский. В ходе ареста он был вынужден стрелять, убил соплеменника, отчитался о выполнении приказа и застрелился.

А вот другой эпизод. Однажды некий солдат Орешкин напился в кабаке и начал буянить; его пытались урезонить, указывая на висевший в кабаке портрет императора Александра III, но солдат в ответ заявил: «А плевал я на вашего государя императора!» Его арестовали и завели дело об оскорблении царствующей особы. Император, познакомившись c делом, на папке начертал: «Дело прекратить, Орешкина освободить, впредь моих портретов в кабаках не вешать, передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Мудрый правитель (хотя вряд ли он имел право плевать на Орешкина: солдат внизу, а царь наверху; но важнее, что он на миг спустился к солдату и сказал по-человечески).

§ 3. Волеизъявление: парламент – индивидам, собор – личностям

В разных государствах различны подходы к наделению граждан «голосом». Возникновение на Западе нового типа человека – индивида (атома) – привело к «атомизации» голоса. Предельным выражением демократии западного типа стал принцип «один человек – один голос». До этого в солидарных коллективах разного рода «голос» или часть его отдавались тем, кто считался выразителем разума и воли этого коллектива (например, отцу крестьянской семьи, священнику, старейшинам и т.д.).

Для либерального государства массовое участие в выборах существенного значения не имеет, правомочный кворум сокращается порой до 1/4 граждан, а в некоторых случаях (как в США) вообще до одного человека. Социолог Р. Мерфин пишет: «Порой при анализе местных выборов обнаруживается, что лишь 5% имеющих право голоса пришли голосовать. Это означает, что в итоге таких выборов кандидат может занять государственную должность, собрав лишь 2,5% голосов плюс один голос. На выборах 1990 г. некоторые конгрессмены были избраны менее чем 20% общего числа имеющих право голоса. А во Флориде, к примеру, избирательный закон допускает, чтобы кандидат, у которого нет оппонента на выборах, был "избран" автоматически, без включения его имени в бюллетень. Именно так два кандидата и прошли в Конгресс в 1990 г., получив ноль голосов».

В СССР первые выборы в Советы в 1923—1924 гг. вызвали переполох в партийном руководстве, так как на них явилось всего около 30% избирателей. А причина была в том, что по разумению крестьян (а они составляли 85% населения) идти голосовать должен был только отец – за всю семью. Члены семьи «вручали» свои голоса отцу.

Но еще важнее, кому передает индивид или современная личность свой один голос (или отец крестьянской семьи голоса своих близких), как используют их голоса депутаты, которых они выбрали как своих представителей. Выборы – активное действие индивида в его взаимодействии с государством.

В парламенте депутаты представляют конфликтующие интересы разных групп и следуют своему разуму, а не выражают чаяния своих избирателей. Совет в СССР исходил из идеи соборности (или, проще, сельского схода). Отсюда – разные установки и процедуры. Парламент ищет не более чем приемлемое решение, точку равновесия сил, как на рынке при купле-продаже. Совет же «ищет правду» – то решение, которое как бы скрыто в чаяниях народа. Депутат – транслятор идеалов и интересов его избирателей. Потому и голосование в Советах носило плебисцитарный характер: когда «правда найдена», это подтверждалось единогласно. Конкретные же решения вырабатывает орган Совета – исполнительный комитет.

Важно!

Голосование – древнейший ритуал любой разновидности демократии, от родовой до современной либеральной. Этот ритуал лишь завершает процесс согласования интересов и выработки решения, приемлемого для всех влиятельных групп. В парламенте голосование есть ритуал, символизирующий конкуренцию, в которой побеждает сильнейший (пусть даже с перевесом в один голос). В Cоветах (любого вида – от совета старейшин племени до Верховного Совета СССР) голосование есть ритуал согласия. Здесь стремятся обеспечить единогласность.

Этот смысл ритуала голосования в государстве традиционного типа хорошо изучен в антропологии (в частности, К. Леви-Строссом). В оставшихся кое-где на Земле культурах с племенной демократией существуют даже изощренные специальные обряды, в ходе которых люди отставляют в сторону обиды и разногласия (танцы, ритуальные инсценировки боя, омовения и пиры). Лишь после этих обрядов приступают к голосованию, которое должно быть единодушным.

Цитата

Важно отметить, что почти во всех абсолютно обществах, называемых «примитивными», немыслима сама идея принятия решения большинством голосов, поскольку социальная консолидация и доброе взаимопонимание между членами группы считаются более важными, чем любая новация. Поэтому принимаются лишь единодушные решения. Иногда дело доходит до того – и это наблюдается в разных районах мира – что обсуждение решения предваряется инсценировкой боя, во время которого гасятся старые неприязни. К голосованию приступают лишь тогда, когда освеженная и духовно обновленная группа создала внутри себя условия для гарантированного единогласного вотума.

К. Леви-Стросс. Структурная антропология

Из истории политической науки

Клод Леви-Стросс (1908—2009)

Французский антрополог и этнограф, основатель школы структурализма.

Основные сочинения: «Раса и история» (1952), «Структурная антропология» (1958), «Тотемизм сегодня» (1962)

§ 4. Современный кризис и положение индивида

Разрушение традиционного общества и становление капитализма на целый период сделали индивида беззащитным. Как писал Э. Фромм, «человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом». Но период «дикого капитализма» прошел, система уравновесилась, богатства из колоний и доступ к обширным рынкам позволили создать «общество потребления» для большинства населения, и оно стабильно поставляло рабочую силу хороших товарных кондиций, и поддержание стало важной функцией государства. Массовый индивид стал ценным ресурсом, тылы его защищали профсоюзы и партии, у него вновь ожила культура солидарности, уже в формах модерна. Союз труда и капитала превратили предприятие или фирму в долгосрочную социальную нишу.

Во второй половине ХХ в. появились признаки индустриализма и промышленного капитализма. Надвигались постиндустриализм и глобализация. Новое поколение предпринимателей в союзе с финансовыми спекулянтами проявило «высокую квалификацию в деле артистического исчезновения» – капитал стал подвижным, начал кочевать по миру. Как говорят, пришла эпоха «слабых связей». Регулярными стали операции по разорению массы мелких акционеров менеджерами крупных корпораций, как, например, в случае корпорации «Энрон». Вошли в норму ложные банкротства. Возник кризис доверия к главным институтам современного буржуазного индустриального общества, включая его базовый институт – предприятие. Как заметил П. Бурдьё, крах доверия приводит к угасанию тяги к политическим объединениям и коллективным действиям.

Важно!

Индивид (включая средний класс) опять стал беззащитным, и буржуазное государство за последние 30 лет перестало быть «социальным» и демонтировало гражданское общество. В отношении индивида идеология неолиберализма, на платформу которого перешли все буржуазные партии и государственная власть, оказалась гораздо более жесткой, чем либерализм времен «дикого капитализма». Главное в отношениях государства с индивидом – уход от обязанности обеспечивать стабильность образа жизни большинства населения.

Происходит «деклассирование» среднего класса в странах метрополии. Раньше периферия мирового капитализма была емкостью, чтобы поглощать кризисы центра и оплачивать субсидии своим гражданам за счет периферии. В последние десятилетия эта емкость стала недостаточной, а ряд стран (прежде всего, Азии) вырвался из долговой петли и «закрылся» от кризисов Запада. Был разработан ряд методов сброса кризисов в средний класс метрополии. В Европе после периода почти полного охвата населения социальной поддержкой уже около трети находятся вне сферы государственных субсидий.

Глобализация перенесла «серые зоны» в метрополии, и они расширяются. В 1993 г. премьер-министр Франции Э. Баладюр заявил, что 25% французов живут «в зоне неправа» – в этих зонах государство не обеспечивает безопасности обывателей. Это стало важной проблемой ЕС – как пишут наблюдатели, в Европе возникает «пустое пространство с дефицитом суверенитета».

Р. Дарендорфф ввел понятие мягкого авторитаризма (1995). Смысл его таков: «Законопослушным гражданам, которые усердно заняты своими собственными делами, а в остальном ведут спокойную частную жизнь, нечего бояться гнева своих лидеров… Но те, кто критикует правительство за его неподконтрольные действия, кто использует свободу слова для разоблачения непотизма, кто осмеливается выдвигать альтернативных кандидатов на выборах, – эти люди в опасности».

Английский философ З. Бауман считает, что прежний социальный порядок, в котором индивид мог удовлетворительно прогнозировать свое положение, превращается в новый тип отношений между людьми, от наступления которого невозможно укрыться никому. Он продолжает: «Самые страшные бедствия приходят нынче неожиданно, выбирая жертвы по странной логике либо вовсе без нее, удары сыплются словно по чьему-то неведомому капризу, так что невозможно узнать, кто обречен, а кто спасается. Неопределенность наших дней является могущественной индивидуализирующей силой. Она разделяет, вместо того чтобы объединять, и поскольку невозможно сказать, кто может выйти вперед в этой ситуации, идея “общности интересов” оказывается все более туманной, а в конце концов – даже непостижимой. Сегодняшние страхи, беспокойства и печали устроены так, что страдать приходится в одиночку. Они не добавляются к другим, не аккумулируются в “общее дело”, не имеют “естественного адреса”. Это лишает позицию солидарности ее прежнего статуса рациональной тактики».

Исследовать эти процессы в странах Запада и выработать для условий России системы защиты от кризисов не только общностей, но и конкретного гражданина и его семью – чрезвычайный и срочный вызов отечественной политологии, социологии и экономики. Довольно долго с Запада к нам будут доноситься не ароматы благоденствия, а горький запах неожиданной бедности.

Основные выводы

Стереотипизация позволяет власти и управлению изучить и понять язык, логику и поведение людей, собравшихся в конкретную общность. В свою очередь, власть и управление при взаимодействии с группами или их представителями могут выбрать при первом приближении подходящие язык, логику и поведение. В современном сложном и фрагментированном обществе без агрегирования населения на группы взаимодействие государство с обществом было бы невозможно. Обе задачи сложны, политики и чиновники нередко ошибаются, группы подданных или граждан тоже, но при наличии доброй воли обе стороны обучаются.

Представления о человеке в разных культурах различаются (например, у русских предпочитают говорить «личность»). Вспомним, что главная трудность при попытке российских либералов в начале ХХ в. построить гражданское общество по западной модели заключалась в антропологии – ином представлении о человеке.

Гармонизация политического и социального периодически давала сбои – возникали кризисы, волнения, бунты и революции. В ходе этих драм и катастроф не действовали оптимистические модели взаимодействия государства с индивидами – и Платона, и Просвещения ХVIII в. Индивиды переставали быть «копиями государства» и отвергали его идеи и законы. Происходили более или менее мирные или кровавые трансформации, в ходе которых менялись понятия, идеи, критерии справедливости, структуры политической и социальной систем.

В периоды смут, катастроф и войн государство вынуждено непосредственно призывать индивидов выполнить свой гражданский долг – по совести и по закону. В этой ситуации взаимодействие с классами, сословиями, партиями и другими общностями представляет собой массивный и медлительный процесс, а к индивиду лично власть обращается в форме приказа. Индивид получает повестку именно как индивид – в ней обозначены его имя и фамилия, час и место пункта сбора. Если он не подчинится, за ним придет патруль, если он спрячется, его найдут и расстреляют. Между властью и индивидом в этой ситуации нет никаких посредников.

Современное государство Запада обязалось охранять от посягательств тело индивида как его частную собственность, но оно изначально не брало на себя обязанность охранять право на жизнь.

В советском обществе человек был членом общины, он рождался не только с некоторыми личными, но и с неотчуждаемыми общественными, социальными правами. Поскольку он был личностью («делим»), его здоровье было национальным достоянием, и бесплатное здравоохранение было (уже бессознательно) естественным правом. Оберегать здоровье человека было обязанностью государства как распорядителя национальным достоянием и гражданским долгом человека.

В целом отношения государства с индивидом (личностью), как и вообще система общественных и человеческих отношений, есть важная часть этнической (национальной) культуры. Никакая отдельная модель не может их адекватно представить. Эти отношения с развитием общества и государства, с изменениями политической и социальной систем также меняются (иногда сознательно модернизируются), однако культурные особенности инерционны.

Голосование – древнейший ритуал любой разновидности демократии, от родовой до современной либеральной. Этот ритуал лишь завершает процесс согласования интересов и выработки решения, приемлемого для всех влиятельных групп.

В парламенте голосование есть ритуал, символизирующий конкуренцию, в которой побеждает сильнейший (пусть даже с перевесом в один голос). В Cоветах (любого вида – от совета старейшин племени до Верховного Совета СССР) голосование есть ритуал согласия. Здесь стремятся обеспечить единогласность.

За последние 30 лет на Западе индивид (включая средний класс) опять стал беззащитным и буржуазное государство перестало быть «социальным» и демонтировало гражданское общество. В отношении индивида идеология неолиберализма, на платформу которого перешли все буржуазные партии и государственная власть, оказалась гораздо более жесткой, чем либерализм времен «дикого капитализма». Главное в отношениях государства с индивидом – уход от обязанности обеспечивать стабильность образа жизни большинства населения.

Контрольные вопросы

Опишите основные составляющие проблемы отношения государства и индивида.

Дайте характеристику отношениям между государством и индивидом в стабильном и кризисном периоде.

Поясните утверждение «парламент – индивидам, собор – личностям».

Дополнительная литература

Дюмон Л. Эссе об индивидуализме. Дубна, 1997.

Кара-Мурза С.Г. Кризисное обществоведение. Т. 1, 2. М., 2011.

Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм. М., 1988.

Манан П. Общедоступный курс политической философии. М., 2004.

Розенваллон П. Общество равных. М., 2014.

Глава 5. Гражданское общество: идея, понятие, эволюция смысла

§ 1. Понятие гражданского общества

Понятие «гражданское общество» является центральной категорией западной политологии. Содержание его широко, однозначной дефиниции нет, для понимания смысла надо учитывать контекст. Так, Маркс трактовал это понятие очень широко:

Цитата

Форма общения, на всех существовавших до сих пор исторических ступенях, обусловливаемая производительными силами и в свою очередь их обусловливающая, есть гражданское общество… Гражданское общество обнимает все материальное общение индивидов в рамках определенной ступени развития производительных сил… Выражение «гражданское общество» возникло в ХVIII веке, когда отношения собственности уже высвободились из античной и средневековой общности.

К. Маркс. Немецкая идеология

В учебниках политологии определения размыты. Так, в учебнике «Категории политической науки» (рук. А.Ю. Мельвиль. М., 2002) сказано: «Гражданское общество – совокупность множества межличностных отношений, семейных, социальных, экономических, культурных, религиозных и других ассоциаций и структур, которые развиваются в данном сообществе вне рамок государства и без его непосредственного вмешательства либо помощи. С гражданским обществом нельзя смешивать политическое общество (комплекс институтов, в том числе государство и иные коллективы) и глобальное общество (самая широкая социальная общность, которая осуществляет наивысший уровень интеграции индивидов и автономна по отношению к своему окружению; например, античный полис, египетская империя)».

В учебнике К.С. Гаджиева «Политология» (М., 2001) в определении присутствует, хотя и «с оговорками», сильный тезис: «Гражданское общество представляет собой форму самоорганизации людей, включающую разного рода добровольно сформировавшиеся негосударственные социальные, экономические, профессиональные, образовательные, религиозные, культурные и иные институты, организации, объединения, союзы… Гражданское общество и правовое государство предполагают определенный тип экономики, основанный на частной собственности и системе свободного рынка».

Из истории политической науки

А.Ю. Мильвиль (1950 – н.в.)

Российский политолог, один из основателей современной российской политической науки.

Основные сочинения: «Демократические транзиты» (1999), «Внешние и внутренние факторы демократических транзитов» (1999), «От метафоры к объяснительной модели: "волны демократизации" "воронка причинности"» (2002)

К.С. Гаджиев (1940 – н.в.)

Российский политолог, специалист в области политической теории и политической философии.

Основные сочинения: «Американская нация: национальное самосознание и культура» (1990), «Имидж государства в конфликте идеологий» (2007), «Кавказский узел в геополитических приоритетах России» (2010)

Важно!

В приводимых выше определениях введено жесткое формационное ограничение: гражданское общество может существовать только в условиях «экономики, основанной на частной собственности и системе свободного рынка», т.е. ни докапиталистические, ни посткапиталистические, ни некапиталистические общества не могут сформировать структуры гражданского общества, даже если бы имели «разного рода добровольно сформировавшиеся негосударственные организации». Иными словами, в этом учебнике под термином «гражданское общество» понимается именно современное западное общество, институты которого сейчас быстро трансформируются.

Всплеск интереса к проблематике гражданского общества был вызван крахом коммунистических режимов в Восточной Европе, при этом ушли в тень труды классиков западной политической философии, которые указывали на изначально сложную и конфликтную природу категории гражданского общества. Сегодня в гражданском обществе часто видят средство преодоления кризиса современной западной демократии, замалчивая тот факт, что этот кризис непосредственно затрагивает само гражданское общество, которое переживает глубокую трансформацию. Его кризис во многом и является причиной кризиса западной демократии.

Поэтому изучение становления гражданского общества важно для знания и понимания современного Запада. Надо лишь учитывать, что в политологии локальные феномены западной культуры часто представляются как универсальные, «обязательные для всех». Так, гражданское общество в его западном варианте многие политики и политологи считают общеприменимой моделью общества для любой культуры. Тем обществам, где такая структура не сложилась, предлагаются программы «поддержки институтов гражданского общества».

Смыслы таких крупных понятий в ходе развития изменяются, но под новыми наслоениями всегда тлеют исходные идеи. Хотя современное гражданское общество – продукт Нового времени, оно строилось на фундаменте сохраненных в истории мыслей и опыта.

§ 2. Гражданское общество западного типа: становление

Истоки концепции гражданского общества уходят в эпоху Античности. Аристотелевское понятие koinonia politikè (политическое сообщество) и его латинские аналоги (societas civilis, communitas civilis, communicatio) обозначали сообщество граждан, собравшееся для общего благополучия и поддержания неравенства. «Цивилизованное», или гражданское, общество (societas civilis) противопоставлялось «естественному» обществу (societas naturalis). Здесь частное сочеталось с политическим, с «общим делом» (res publica).

Сделаем небольшое отступление. Перевод с латинского на русский несколько исказил смысл понятия: вышло так, будто речь идет об обществе граждан (от слова город). В точном переводе «гражданское общество» – это общество цивильное, цивилизованное. Изначально понятие означало оппозицию «цивилизация – Природа» и «цивилизация – дикость» (мягче – варварство). Об этой проблеме приходится напоминать. И. Ионов пишет о тех разрывах в сознании, которые возникают, когда западные понятия политологии буквально переводят на русский язык. Как пример он и берет понятие «гражданское общество».

Содержание этого понятия и смысл входящих в него слов противоречат друг другу. Дело в том, что в России не было того западного города, чье население составляло городскую («гражданскую» – от слова «град», «город») общину, давшую смысл понятию «гражданское общество».

У нас понятие «гражданский» неразрывно связано с понятием «государство». Отсюда: гражданское общество – это общество граждан (государства), общество в его неразрывной связи с государством (тем более что у нас в быту понятия «общество», «нация» и другие часто выражаются понятием «государство»). Русский историк, для того чтобы правильно использовать понятие «гражданское общество», должен каждый раз специально «переводить» его для себя, использовать его не как родное, а как иностранное слово.

И. Ионов. Кризис исторического сознания в России

и пути его преодоления

Важно!

Современное представление о гражданском обществе как сфере частных интересов возникает на заре Нового времени в трудах Гоббса и Локка (XVII в.). Протестантская Реформация и научная революция разрушили представление о единстве социального мира и сконструировали новую общественную фигуру – индивида. Societas civilis, по Гоббсу, – это не мир, сочетающий политическое и социальное, а сообщество индивидов, соединенных страхом насильственной смерти и заключивших пакт, чтобы положить конец опасностям «естественного состояния».

Страх стал важнейшим фактором, консолидирующим гражданское общество. Гоббс писал: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано… с их взаимным страхом». При этом страх должен быть всеобщим, должно существовать равенство в страхе.

По Гоббсу, гражданское общество учреждает государство, которое берет на себя функции защиты индивида и его частной сферы. Так гражданское общество деполитизируется и превращается в область частных интересов. Есть расхождения между доктринами, выработанными в английской культуре и на континенте. Например, Дж. Локк утверждал, что общество предшествует государству, оно существует «по природе», а государство представляет собой некое «новое тело». Если оно каким-либо образом уничтожается, то общество сохраняется со всеми своими естественными законами и правами. Согласно другой концепции, государство организует и контролирует гражданское общество, и эта установка устойчива. Так,

А. Грамши следовал формуле: «Государство = политическое общество + гражданское общество, т.e. гегемония, бронированная принуждением». Он так разделял функции гражданского общества и «политического»: «“Этика” относится к деятельности гражданского общества, к гегемонии, “политика” – к инициативе и государственно-правительственному принуждению. Когда возникает противоречие между этикой и политикой, между требованиями свободы и требованиями силы, между гражданским обществом и государством-правительством, то наступает кризис».

Важно!

Разрабатывая понятие индивида и его отношений с обществом, Гоббс и Локк дали концепцию частной собственности. Неделимость индивида обосновала исходный элемент частной собственности – тело индивида. Он раздвоился, одна его ипостась – собственник, а другая – собственность. Возникло новое, вне Запада не ставшее привычным, представление о человеке. Человек представлен как индивид, имеющий свое тело как частную собственность. Эта частная собственность, которой наделены все индивиды, стала осью гражданского общества.

Руссо в «Рассуждениях о происхождении неравенства» (1755) писал: «Первый, кто расчистил и огородил участок земли и сказал: "Это мое!" – и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, стал подлинным основателем гражданского общества». Он добавил далее, что в основании гражданского общества – непрерывная война, «хищничество богачей, разбой бедняков».

Чтобы понять роль собственности, надо посмотреть, из кого состоит цивильное, гражданское общество и каковы отношения «граждан» к тем, кто находится вне этой «зоны цивилизации». Каждый индивид имеет теперь частную собственность – свое тело, и в этом все индивиды равны. Но на этом равенство кончается, и люди делятся на две категории – на пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства, – prole) и собственников капитала (пропьетариев). Пролетарии живут в состоянии, близком к природному (нецивилизованному); собственники капитала объединяются в гражданское общество – в «республику собственников». Вот слова Локка: «Главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам, – сохранение их собственности».

По мере того как складывался современный Запад и колониальные империи, в модель пришлось включить и дикаря. Теперь система выглядела так: ядро – гражданское общество (республика собственников, цивилизация), вокруг него пространство пролетариев, живущих в состоянии, близком к природному, в колониях – аборигены, не признающие частной собственности и живущие в состоянии «природы» (дикости). Колонизация заставила отойти от христианского представления о человеке. Западу пришлось позаимствовать идею избранного народа (культ «британского Израиля»), а затем дойти до расовой теории Гобино.

Локк считал, что «гражданское общество» имеет естественное право вести войну против тех, кто «не обладает разумом», обращать их в рабство и экспроприировать их богатство в уплату за военные расходы. Эти рассуждения вызвали полемику в последние годы, потому что ими буквально оправдывалась война против Ирака. Так, гражданское общество породило расизм, и объектом его стали не только «дикари», но и свои неимущие – что вызывало ответный расизм с их стороны.

Таким образом, гражданское общество основано на конфронтации с неимущими. В норме государство гражданского общества должно было поддерживать условия для конкуренции, а периодически – вести войны и устраивать революции.

Цитата

1789 год построил необычную конструкцию – государство перманентной революции. Постоянная угроза со стороны старого режима заставляет современное государство непрерывно повторять революции. Вот небывалое изобретение 1789 г.: соединение государства и революции, повторение революции ради государства… Полно глубокого смысла, что пришествие демократии как государства не могло произойти без развязывания гражданской войны. Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Эта демократия предполагает, что «народу» угрожает множество рабочих, которым нечего терять, но которые могут все завоевать; она предполагает, таким образом, что в гражданском обществе, вернее, вне его, существует внутренний враг.

Понимаемая таким образом демократия была не чем иным, как холодной гражданской войной, ведущейся государством. Гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как «народ» утверждается через революцию, а политическое право – собственностью.

История идеологии

Нельзя игнорировать тот факт, что в основе буржуазной доктрины гражданского общества лежит убеждение в порочной природе человека и экзистенциальный страх. Б. Мандевиль писал в «Басне о пчелах» (1705): «Не добрые и любезные, но злые и ненавистные качества человека, его несовершенства, его желания преимуществ, которыми щедро наделены другие животные, являются главной причиной, которая сделала людей более общественными, чем другие животные, с тех пор как люди были изгнаны из рая».

Так же рассуждает о природе человека Гоббс: «Когда же частные граждане, т.е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство».

Так возникла необычная для незападных культур связка «гражданское общество – государство-Левиафан». Они разделены и в то же время неразрывно связаны. Свобода в цитадели «республики собственников» также необычна и специфична. А. Тойнби в труде «Постижение истории» пишет об утверждении в западном обществе «культа Левиафана»: «В западном мире в конце концов последовало появление тоталитарного типа государства, сочетающего в себе западный гений организации и механизации с дьявольской способностью порабощения душ, которой могли позавидовать тираны всех времён и народов…

В секуляризованном западном мире ХХ в. симптомы духовного отставания очевидны. Возрождение поклонения Левиафану стало религией, и каждый житель Запада внес в этот процесс свою лепту».

Проекты устройства гражданского общества в ходе буржуазных революций натолкнулись на несоизмеримость ценностей, лежащих в основе доктрины западной демократии: равенства и свободы. Якобинцы попытались разрубить этот узел принципом «равенство перед Законом не означает равенства перед фактом». Им пришлось грубо разъяснить это, отправив на гильотину тех, кто требовал экономического равенства на основании того, что, мол, «свобода, равенство и братство».

В целом логика методологического индивидуализма, на котором стоит гражданское общество, шаг за шагом сдвигала баланс в пользу свободы. Идеология свободного рынка, невидимая рука которого якобы приведет в равновесие все интересы и ценности, увлекла и гражданское общество, и даже пролетариев – вплоть до Великой депрессии. Равенство и братство были сняты с повестки дня, произошел откат к Гоббсу. Вебер писал: «Примером может служить хотя бы поразительно часто повторяющееся, прежде всего в английской пуританской литературе, предостережение не полагаться ни на помощь людей, ни на их дружбу. Даже кроткий Бакстер призывает к глубокому недоверию по отношению к самому близкому другу». А Бейли (1724) советует каждое утро, выходя из дому, представлять себе, что тебя ждет дикая чаща, полная опасностей, и оградить себя просьбой к Богу об «осторожности и справедливости». Шпангенберг настойчиво напоминает о словах пророка Иеремии (17, 5): «Проклят человек, который надеется на человека» (1779).

После кризиса и Второй мировой войны на время стабилизировали ситуацию с помощью «социального государства», гражданское общество было расширено до «общества двух третей». Страх перед бедной третью опять сплачивал благополучную часть в гражданское общество, делал обывателей «сознательными и активными гражданами».

§ 3. Гражданское общество западного типа:

современное состояние

Кризис индустриализма подорвал дееспособность ценностей, на которых стояло гражданское общество. Произошла эрозия методологического индивидуализма. Исходный элемент частной собственности – тело – оказался объектом государственной власти (биовласти). Индивид уже не распоряжается своим телом как собственностью, государство шаг за шагом ограничивает эти свободы, хотя новые законы в этой сфере вызывают протесты той или иной части общества. Неолиберальная волна и постмодерн резко усложнили общественные отношения в этой сфере.

Более того, сбываются, как считает Дж. Грей, опасения Адама Смита, что «индивидуализм растратит тот культурный капитал, из которого рыночные институты в течение многих поколений черпали средства своего обновления. Опыт подсказывает нам, что подобный страх перед саморазрушительными эффектами рыночных институтов, когда они основаны на индивидуалистических культурных традициях, далеко не беспочвенен». Индивидуализм глобальной элиты, сложившейся с конца ХХ в., подрывает институты, на которые раньше опиралось гражданское общество.

Важно!

Происходит эрозия важного достижения периода «социального государства» – стабильная и массовая органическая солидарность, высокий уровень доверия между разными социокультурными группами. Сейчас социологи говорят о неожиданном возврате механической солидарности (ее даже называют неомеханической). Более того, главной проблемой нынешнего общества называют «смерть субъекта» (социального актора). Это означает дезинтеграцию гражданского общества, даже при сохранении видимости плюрализма групп. Переход к политике мультикультурализма лишь маскирует этот процесс, его скорее можно уподобить неотрайбализму. Большое число организаций – феминистских, по защите прав сексуальных меньшинств, инвалидов, пожилых людей и др. не объединены ценностями прежнего гражданского общества – плюрализмом, интеграцией, участием и мобилизацией. Эти ценности несоизмеримы, но вместе образуют систему. А сейчас все эти ассоциации стали «эгоцентричны» как секты или трайбы.

Поэтому сильно устарело важное утверждение учебников политологии: «Гражданское общество, вычлененное из человеческого социума в качестве самоосознанной и самостоятельной сущности, придает ему новое качество. Все его подсистемы пронизаны единым комплексом основополагающих, или осевых, принципов, ценностей, установок и ориентации» (К.С. Гаджиев)⁶.

Но эти «осевые ценности» проникнуты релятивизмом. Как сообщает BBC News, президент США Барак Обама, выступая

1 августа 2014 г. перед Сенатом, признал, что американские спецслужбы после 11 сентября 2001 г. применяли пытки к подозреваемым. «Мы пытали некоторых парней. Мы делали вещи, которые противоречат нашим ценностям», – сказал Обама. По его словам, сотрудники спецслужб тогда использовали жесткие методы из-за «огромного давления» общественности, т.е. современного гражданского общества США.

С другой стороны, мультикультурализм размывает культурное ядро гражданского общества, и релятивизм становится именно осевым принципом. Дж. Грей пишет: «Требование сторонников мультикультурализма предоставить культурным меньшинствам, как бы они ни определялись, права и привилегии, отвергающие культуру большинства, по сути дела упраздняет саму идею общей культуры. Эта тенденция, следовательно, усиливает рационалистическую иллюзию Просвещения и радикального либерализма, воплощенную в большинстве современных североамериканских практик… а именно иллюзию, что преданность общим устоям может существовать благодаря признанию абстрактных принципов без опоры на общую культуру. Сама идея общей культуры начала рассматриваться как символ угнетения».

Важно!

Современные тенденции социально-политического развития Запада ведут в направлении кризиса, а возможно, и разрушения той модели гражданского общества, которая сложилась за последнее столетие. Эта неустойчивость ощущалась уже в XIX в. Де Токвиль писал: «Часто случается, что сами управляющие сожалеют об отсутствии общинного духа, потому что все признают, что общинный дух есть важный элемент порядка и общественного спокойствия, но они не знают, как его произвести».

Для Российского государства важно, что в данный момент Запад, несмотря на кризис социальной системы, использует утверждение о наличии или отсутствии в какой-то стране гражданского общества как критерий классификации государств на развитые, слаборазвитые, несостоявшиеся, страны-изгои и страны «оси зла». «Гражданское общество» – важный идеологический ярлык, примерно такого же ранга, как «антисемитизм» или «фашизм». К нему надо относиться серьезно и разделять суть самого явления и применение его обозначения в идеологических войнах.

§ 4. Гражданское общество и государство

Те группы и ассоциации, которые были «первым призывом» в гражданское общество, формировались в городах Западной Европы в борьбе с феодальной властью. Это были цехи ремесленников и гильдии торговцев, группы нарождающейся интеллигенции в клубах и масонских ложах, «невидимые коллегии» первого эшелона ученых, религиозные секты, возникшие в процессе Реформации, молодая промышленная буржуазия. В массе своей это были диссиденты, отвергавшие «старый режим» – в терминах Тойнби, творческое меньшинство старого сословного общества. Этот конгломерат организованных сплоченных групп в ходе буржуазных революций стал складываться в систему, обладавшую большим разнообразием. Общими у этих групп были сильное самосознание автономности, групповая идентичность и вражда к тотализирующим инстанциям – государству и церкви. Эти установки сохранились и при «новом режиме».

Особенно это было присуще гражданскому обществу англо-саксонских стран – Великобритании и США. Например, в немецком варианте концепции гражданского общества приоритет отдается государству. Согласно Гегелю, гражданское общество должно подчиняться государству как носителю высших нравственных ценностей, от которых буржуазное общество отклонилось – стало «недобродетельным».

Маркс, проникнутый духом английского гражданского общества, говорит о государстве так: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество, была впервые создана в эпоху абсолютной монархии… Этот паразитический нарост на гражданском обществе, выдающий себя за его идеального двойника… Все революции только усовершенствовали эту государственную машину, вместо того чтобы сбросить с себя этот мертвящий кошмар».

Важно!

В последние десятилетия на Западе положение изменилось, идея гражданского общества стала тесно связываться с негосударственными общественными организациями (НГО) или некоммерческими организациями (НКО). Считается, что они и образуют ткань гражданского общества. В реальности НГО возникли в Европе на периферии гражданского общества. Первыми были профсоюзы, объединявшие пролетариев – для борьбы против «Республики собственников». Вслед за ними выступили организации, отражавшие интересы других «аутсайдеров» гражданского общества – женщин, этнических меньшинств и т.д.

Государство сначала прилагало усилия для подавления структур, вставших между ним и гражданским обществом. Позже стало ясно, что разумнее не подавлять их, а интегрировать в гражданское общество. Их потенциал, поставленный на службу государству, увеличивал возможности по сохранению социального статус-кво, они стали инструментом канализации и купирования протеста. Теперь государство не только не препятствовало развитию НГО, но и поощряло его. Благотворительные, пацифистские, феминистские организации были и «сенсорами» (чувствительными элементами датчиков, следящих за состоянием среды), которые улавливали сигналы о возможных угрозах социальной системе, и инструментами, позволявшими укрепить ее. Так они и стали частью гражданского общества.

В XX в. НГО стали важным агентом глобализации мира под эгидой Запада. Их деятельность легитимировалась концепцией так называемых общечеловеческих ценностей, которая распространялась на все регионы мира без различия культурных особенностей. Созданная таким образом абстракция «транснационального гражданского общества» являлась оболочкой для деятельности НГО. Период их бурного роста пришелся на конец ХХ в. Крах СССР высвободил огромное «поле», не освоенное Западом ни экономически, ни культурно. НГО и стали фактически инструментами этого освоения. Их задача состояла в подготовке «культурного плацдарма» для экспансии Запада на новые территории. Разгар этой деятельности пришелся на 1990-е годы Так, в России активно действовали такие организации, как Институт открытого общества Дж. Сороса и Национальный фонд поддержки демократии (США), другие крупные фонды.

Размер этого сектора велик. В США действуют приблизительно 1,5 млн НКО. В Японии в них занято около 1,4 млн человек, по 1 млн человек во Франции, Германии и Великобритании. В небольших западноевропейских странах (Нидерланды, Ирландия, Бельгия) – около 10% экономически активного населения. По данным 2002 г., доля НКО в ВВП составляла: в Нидерландах – 15,3%, Израиле – 12,6, США – 7,5, Великобритании – 6,8, Японии – 5, Испании и Германии – 4, Франции – 3,8, России – 0,49%. Доля государственного финансирования НКО на Западе в среднем составляет 48%, в России – 5%; пожертвования бизнеса, граждан и зарубежных фондов на Западе – 17%, в России – 73%.

В 2000-е годы НГО (НКО) сыграли роль основных разработчиков программ, образовательных учреждений и проводников финансовых потоков для «цветных революций». Например, «оранжевая революция» на Украине в 2004 г. подготавливалась за счет грантов «Программы поддержки демократии», на которую Госдепартамент ежегодно выделяет миллиард долларов через каналы Международного республиканского института.

НГО, становящиеся агентами таких операций, выхолащивают идею «транснационального гражданского общества», и во многих странах, которые столкнулись с этой деятельностью, идея гражданского общества дискредитирована, что наносит большой ущерб важному вектору общественного развития. В интересах всего международного сообщества было бы вернуть западное гражданское общество к представительству интересов всех социокультурных групп, нуждающихся в солидарности, и каналов коммуникации. На данный момент эта проблема не разрешена и, как представляется, даже еще не осмыслена.

§ 5. Проблема формирования гражданского общества России на отечественной культурной основе

Политологические понятия сформированы и «даны миру» западной общественной мыслью. В ходе модернизации незападных обществ смысл этих понятий стал расширяться, и, в общем, нет смысла отказываться от них и убеждать мировое сообщество, что «мы не такие» и «отстаньте от нас с вашей демократией, нациями и гражданским обществом». Разумнее принять эти категории, понимая самим и объясняя другим, в чем состоят различия разных культур в содержании этих широких понятий. Времена тупого евроцентризма прошли и на Западе, и терминологические конфликты – это спектакли. Без всяких оговорок видные политологи США используют выражения типа «гражданское общество Сомали» или «гражданское общество Гаити». Не надо и нам волноваться, что в России есть возбужденные критики, которые твердят, будто «в России нет гражданского общества». Есть, конечно, но переживает процесс трудной трансформации, как и все остальные подсистемы государства и общества. Наше дело – понять смысл этой трансформации и выработать оптимальный проект, добившись необходимых компромиссов с его противниками.

Вспомним, что главная трудность при попытке российских либералов в начале ХХ в. построить гражданское общество по западной модели заключалась в антропологии – ином представлении о человеке.

Индивидуализм – недавнее приобретение Запада, до Реформации и Европа была общинной. Французский историк Ж. Дюби так описывал болезненный переход от традиционного уклада к городской жизни Нового времени: «На новом социальном пространстве возникало небывалое, сотрясающее душу явление – нищета в неравенстве. Уже не та нищета, что обрушивалась поровну на всю общину, как при голоде в тысячном году. А нищета одного, отдельного человека. Она была возмутительна, потому что соседствовала с неслыханным богатством». Такая бедность возникла лишь в гражданском обществе Запада (обществе модерна).

Из истории политической науки

Жорж Дюби (1919—1996)

Французский историк, специалист по истории Средних веков, принадлежал к французской школе анналов

Основные сочинения: «Сельская экономика и деревенская жизнь на средневековом Западе» (1968), «Рыцарь, леди и священник: создание современного брака в средневековой Франции» (1991)

В России Реформации не произошло. В крестьянской общине сложилась своя система нравственных норм и права, которые постепенно соединили всю сеть общин на территории Российской империи. Община была защитным механизмом, позволявшим пережить бедствия, вызванные и природными и социальными катастрофами (неурожаями, войнами, бунтами и реформами). В общинных обществах не допускалась глубокая бедность как социальное явление – кусок хлеба полагался всем.

В северных деревнях дома даже имели специальные приспособления в виде желоба. Нищий стучал клюкой в стену, подставлял мешок, и по желобу ему сбрасывали еду. Устройство находилось на тыльной стороне дома, вдали от окон – «чтобы бедный не стыдился, а богатый не гордился».

Общины, артели и трудовые коллективы возникавших промышленных предприятий были массой «ассоциаций», готовых слиться в гражданское общество. Этот термин вполне корректен для обозначения той структуры, которая складывалась в начале ХХ в. Л.Г. Ионин пишет: «Во второй половине XIX в., открытие социального неравенства и требование равенства было осмыслено как часть грандиозного духовного переворота того времени». Это произошло и в России – после реформы 1861 г. и с появлением поколения грамотных молодых крестьян.

Важно!

В социальном и культурном отношении крестьяне и рабочие, которые вместе представляли более 90% жителей России, являлись единым народом, не разделенным сословными и классовыми перегородками. Этот единый народ и был гражданским обществом России, составленном из свободных граждан, имевших сходные идеалы и интересы. Оно было отлично от западного гражданского общества тем, что представляло собой «республику трудящихся», в то время как западное гражданское общество представляло собой «республику собственников». Сословные «оболочки» российского общества утрачивали силы и должны были занять подчиненное положение, как это и произошло в ХХ в.

Более того, это «русское гражданское общество» было очень развитым и в смысле внутренней организации. Если на Западе после рассыпания общин и превращения людей в «атомы» потребовалось около двух веков для того, чтобы начали складываться ассоциации для ведения борьбы за свои права и интересы (партии, профсоюзы и т.д.), то Россия эти структуры унаследовала от своей истории. Такой структурой, принимавшей гибкие формы, была община, пережившая татарское иго и феодализм, абсолютизм монархии и наступление капитализма. Соединение большинства граждан в общины сразу создавало организационную матрицу и для государственного строительства и самоуправления, и для поиска хозяйственных форм с большим потенциалом развития.

Важной вехой в развитии гражданского самосознания населения России было появление Государственной думы – представительного, хотя и безвластного органа. Оно породило особую форму политической борьбы крестьянства – составления наказов и приговоров. В России отсутствовало петиционное право, это было оговорено и при учреждении Госдумы. Но только в I Госдуму поступило свыше 4000 пакетов и телеграмм.

Историческая иллюстрация

В наказах было видно, какие надежды возлагали крестьяне на решение своих жгучих проблем в рамках монархического государства. Наверное, ни один парламент в мире никогда не получал таких драматических писем.

«Мы с вами и за вас. Вы умерли, а мы с вами…», Ивонинская волость. Смоленской губ.

«Государственная дума в нашем представлении есть святыня и заступница всего угнетенного народа… Требуйте, мужайтесь, иначе и не возвращайтесь к нам», Ливенский уезд Орловской губ.

«Пока крестьян не ублаготворите, потудово не приезжайте в наше общество», Новооскольский уезд Курской губ.

«Если Государственная дума не облегчит нас от злых врагов-помещиков, то придется нам, крестьянам, все земледельческие орудия перековать на военные штыки и на другие военные орудия и напомнить 1812 год, в котором наши предки защищали свою родину от врагов французов, а нам от злых кровопийных помещиков», дер. Кунилова Тверской губ.

«Если депутаты не истребуют от правительства исполнения народной воли, то народ сам найдет средства и силы завоевать свое счастье, но тогда вина, что родина временно впадет в пучину бедствий, ляжет не на народ, а на само слепое правительство и на бессильную думу, взявшую на свою совесть и страх действовать от имени народа», с. Никольское Орловского уезда и губ., июнь 1906 г.

Крестьяне России переросли сословное устройство общества, они обрели именно гражданское чувство. Судя по многим признакам, оно им было присуще даже в гораздо большей степени, нежели привилегированным сословиям (см. еще вставку с выдержками из наказов).

«Третья наша теснота – наше особое, крестьянское положение. До сих пор смотрят на нас, как на ребят, приставляют к нам нянек, и законы-то для нас особые; а ведь все мы члены одного и того же государства, как и другие сословия, к чему же для нас особое положение? Было бы гораздо справедливее, если бы законы были одинаковы как для купцов, дворян, так и для крестьян равным образом и суд был бы одинаков для всех», с. Ратислово Владимирской губ., 12 июля 1905 г.

«Крестьяне давно бы высказали свои нужды. Но правительство полицейскими средствами, как железными клещами, сдавило свободу слова русских людей. Мы лишены права открыто говорить о своих нуждах, мы не можем читать правдивое слово о нуждах народа. Не желая дольше быть безгласными рабами, мы требуем: свободы слова, печати, собраний», Прямухинский волостной сход Новоторжского уезда Тверской губ., 31 июля 1905 г.

«Желаем, чтобы все перед законом были равны и назывались бы одним именем – русские граждане… Мы хотим и прав равных с богатыми и знатными. Мы все дети одного Бога, и сословных различий никаких не должно быть. Место каждого из нас в ряду всех, и голос беднейшего из нас должен иметь такое же значение, как голос самого богатого и знатного», дер. Пертово Владимирской губ., 5 декабря 1905 г.

Большую роль в консолидации гражданского общества трудящихся сыграло развитие прессы. В 1905—1907 гг. газета стала важным атрибутом крестьянской жизни в России. Вот сообщение мая 1906 г.: «Буквально не было ни одного глухого уголка, откуда бы не несся один вопль: дайте нам газету! По данным статистического отделения московской губернской земской управы, из ответов 700 корреспондентов из 700 деревень губернии выясняется, что газеты или журналы получают в 79% деревень и на каждую деревню приходится по 2—3 периодических издания». Газеты читали вслух, информацию получала вся деревня. Вот сообщение из газеты «Страна» (10 мая 1906 г.): «Ты, Павел, обратились крестьяне одной деревни Юрьевского у. Владимирской губ. к грамотею, читавшему им долгую зиму газеты, – "не паши, не коси, ты читай и нам передавай, а мы за тебя все делать станем". И Павел читал газеты в горячую страдную пору и передавал содержимое своим односельчанам, а они благодарили его и хвалили⁷».

Тот культурно-исторический тип, который вызревал в революциях 1905—1907 гг., а затем в Февральской и сложился в ходе Гражданской войны, был несовместим с буржуазно-либеральным проектом и вызывал ненависть у «западников» – и правых и левых. А.С. Панарин называет русский народ «подпольщиком современного гражданского общества», но речь у него идет именно о западном обществе, у него нет отрицания того института, который складывался на основе общинной культуры.

Цитата

Русский народ сегодня выступает олицетворением той самой народности, которую либеральные деструктивисты исполнены решимости разъять окончательно. Стратегическая гипотеза современного мирового либерализма состоит в том, что русские являются последним оплотом народности как всемирно-исторического феномена, враждебного западному индивидуализму… Народ оказывается хранителем общинного сознания в эпоху, когда общинность репрессирована политически, экономически и идеологически. В этом смысле народ оказался великим подпольщиком современного гражданского общества.

А. Панарин. Народ без элиты

Кризис, который переживает Россия, – эпизод русской революции. Ее заряд не был исчерпан в первой трети ХХ в. и вырвался наружу в перестройке. На арену вышли духовные наследники прежних либералов и космополитов, опять с западническими проектами, но в обновленных формах. Такая их живучесть свидетельствует о том, что советское гражданское общество было традиционным. Оно сохранило почти все множество «малых народов», групп и сословий, а современное классовое гражданское общество сплавило бы их в своем тигле, как на Западе «обуржуазило» пролетариев.

Еще во время перестройки власть сделала выбор, который нанес большой ущерб общественному сознанию и системе знания самой власти – была принята доктрина консолидации постсоветского общества посредством жесткой антисоветской идеологической кампании. Предполагалось создать образ СССР как «империи зла» и стереть в коллективной памяти советский период как «черную дыру» в истории. Это была программа, структурно аналогичная принятой властями Украины – там была принята доктрина нациестроительства через создание образа России и русских как изначальных и вечных врагов украинского народа. К этому был подверстан образ «голодомора» как сатанинской операции геноцида. Это тупиковые программы. Украину ее программа уже довела до трагедии.

Антисоветская кампания в РФ такого громкого «успеха», как на Украине, не имела, но вред нанесла большой. Она очень затруднила сборку постсоветского гражданского общества. 1990-е годы были временем дезинтеграции общества вообще. Культурно-исторический тип «советский человек» переживал болезненные изменения с 1960-х годов, а во время реформы вообще был загнан в катакомбы. Без него в новых поколениях и на обновленной мировоззренческой основе создание гражданского общества проблематично. Общности, соединившиеся на основе индивидуализма и наживы в России, пока что невелики или даже маргинальны. Они стать скелетом пока что не могут, и неизвестно, смогут ли вообще.

Важно!

Опыт последних 25 лет показал, что в России пока не произошло разделения общества на враждующие классы – культура большинства населения оказалась очень устойчивой, и гражданского общества западного типа не возникает – не сложилось той конкурентной системы социокультурных групп, о которой говорили в начале 1990-х годов. Тем не менее некоторые представители элитарных групп сохраняют надежду на возникновение гражданского общества как «республики собственников».

Цитата

Какое же общество действительно нуждается в правовой демократии и способно ее защитить и сохранить? Я думаю, только то, которое состоит из собственников, независимо от того, чем они владеют, – средствами производства, денежным капиталом или только своей рабочей силой… Иными словами, это общество приватных интересов и дел, где каждому что-то принадлежит и каждый имеет право на собственное дело. По существу, это и есть гражданское общество, в котором люди связаны между собой как независимые друг от друга индивиды – самостоятельные собственники и хозяева своего частного дела.

В.М. Межуев. Право. Свобода. Демократия

Из истории политической науки

В.М. Межуев (1933 – н.в.)

Российский философ и культуролог, специалист в области философии культуры и социальной философии, доктор философских наук.

Основные сочинения: «Культура и история» (1977),  «От философии жизни к философии культуры» (2001), «Маркс против марксизма» (2007)

Другие либеральные мыслители смотрят на эту перспективу скептически и возлагают надежду на авторитарное государство. Л. Радзиховский пишет в «Российской газете» (02.03.2004): «Есть в России тонкий, хотя, конечно, куда более массовый, чем 100 лет назад, слой “приличных людей”… Я, естественно, принадлежу к этим людям. Но, повторяю, власть, грубая, часто раздражающая и беспардонная бюрократия – это единственное, что худо-бедно отделяет нас, мирных и мягкотелых, от куда более грубой и агрессивной толпы. Сами себя мы защитить не можем, никакого гражданского общества у нас нет».

Здесь необходим общественный диалог, и предстоит большая работа по выработке «универсального минимума» ценностей, которые бы разделяло большинство населения. Большие программы новой сборки российских нации и общества сразу должны быть совмещены с созданием и изменениями политических и общественных институтов для приведения их в соответствие с образом гражданского общества.

Основные выводы

В распространенных в российской литературе гражданского общества определениях введено жесткое формационное ограничение: гражданское общество может существовать только в условиях «экономики, основанный на частной собственности и системе свободного рынка», т.е. ни докапиталистические, ни посткапиталистические, ни некапиталистические общества не могут сформировать структуру гражданского общества, даже если бы имели «разного рода добровольно сформировавшиеся негосударственные организации». Иными словами, в этом учебнике под термином «гражданское общество» понимается именно современное западное общество, институты которого сейчас быстро трансформируются.

Современное представление о гражданском обществе как сфере частных интересов возникает на заре Нового времени в трудах Гоббса и Локка (XVII в.). Протестантская Реформация и научная революция разрушили представление о единстве социального мира и сконструировали новую общественную фигуру – индивида. Societas civilis, по Гоббсу, – это не мир, сочетающий политическое и социальное, а сообщество индивидов, соединенных страхом насильственной смерти и заключивших пакт, чтобы положить конец опасностям «естественного состояния».

Проекты устройства гражданского общества в ходе буржуазных революций натолкнулись на несоизмеримость ценностей, лежащих в основе доктрины западной демократии: равенства и свободы. Идеология свободного рынка, невидимая рука которого якобы приведет в равновесие все интересы и ценности, увлекла и гражданское общество, и даже пролетариев – вплоть до Великой депрессии. Равенство и братство были сняты с повестки дня, произошел откат к Гоббсу. Однако после кризиса и Второй мировой войны на время идеал равенства стал возвращать свои позиции в рамках «социального государства», гражданское общество было расширено до «общества двух третей». Страх перед бедной третью опять сплачивал благополучную часть в гражданское общество, делал обывателей «сознательными и активными гражданами».

Происходит эрозия важного достижения периода «социального государства» – стабильная и массовая органическая солидарность, высокий уровень доверия между разными социокультурными группами. Сейчас социологи говорят о неожиданном возврате механической солидарности (ее даже называют неомеханической). Более того, главной проблемой нынешнего общества называют «смерть субъекта» (социального актора). Это означает дезинтеграцию гражданского общества, даже при сохранении видимости плюрализма групп. Переход к политике мультикультурализма лишь маскирует этот процесс, его скорее можно уподобить неотрайбализму. Большое число организаций – феминистских, по защите прав сексуальных меньшинств, инвалидов, пожилых людей и др. – не объединены ценностями прежнего гражданского общества – плюрализмом, интеграцией, участием и мобилизацией. Эти ценности несоизмеримы, но вместе образуют систему. А сейчас все эти ассоциации стали «эгоцентричны», как секты или трайбы.

Современные тенденции социально-политического развития Запада ведут в направлении кризиса, а возможно, и разрушения той модели гражданского общества, которая сложилась за последнее столетие. Эта неустойчивость ощущалась уже в XIX в.

В последние десятилетия на Западе положение изменилось, идея гражданского общества стала тесно связываться с негосударственными общественными организациями (НГО) или некоммерческими организациями (НКО). Считается, что они и образуют ткань гражданского общества. В реальности НГО возникли в Европе на периферии гражданского общества. Первыми были профсоюзы, объединявшие пролетариев – для борьбы против «республики собственников». Вслед за ними выступили организации, отражавшие интересы других «аутсайдеров» гражданского общества – женщин, этнических меньшинств и т.д.

В социальном и культурном отношении крестьяне и рабочие, которые вместе представляли более 90% жителей России, являлись единым народом, не разделенным сословными и классовыми перегородками. Этот единый народ и был гражданским обществом России, составленном из свободных граждан, имевших сходные идеалы и интересы. Оно было отлично от западного гражданского общества тем, что представляло собой «республику трудящихся», в то время как западное гражданское общество представляло собой «республику собственников». Сословные «оболочки» российского общества утрачивали силы и должны были занять подчиненное положение, как это и произошло в ХХ в.

Опыт последних 25 лет показал, что в России пока не произошло разделения общества на враждующие классы – культура большинства населения оказалась очень устойчивой, и гражданского общества западного типа не возникает – не сложилось той конкурентной системы социокультурных групп, о которой говорили в начале 1990-х годов. Тем не менее некоторые представители элитарных групп сохраняют надежду на возникновение гражданского общества как «республики собственников».

Контрольные вопросы

Есть ли в политологии общепринятое универсальное определение гражданского общества? Какие элементы, как правило, включают в вышеуказанное понятие? Чем вызван рост интереса современной политологии к гражданскому обществу?

Каковы основные вехи становления гражданского общества на Западе? Каково его современное состояние?

Дайте характеристику основным подходам к пониманию гражданского общества в западной общественно-политической литературе.

Каково соотношение гражданского общества и государства в различные исторические эпохи и в различных культурах?

Обозначьте основные проблемы формирования гражданского общества в России.

Дополнительная литература

Вершинин А.А. Становление гражданского общества на Западе: история и осмысление // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. 2014. №.2.

Геллнер Э. Условия свободы: гражданское общество и его исторические соперники. М., 2004.

Дмитриев Ю.А., Кучерина А.Г. Гражданское общество в России. Проблемы становления и развития. М., 2012.

Коэн Д.Л., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М., 2003.

Histoire des idologies / Châtelet F. (ed). 3 vol. P., 1978.

Глава 6. Демократия

§ 1. Сущность демократии

Демократия – один из ключевых терминов в словаре политики и управления. За последнее столетие эта сущность обрела необычный статус. Почти все политические режимы заявляют о приверженности демократии. Отсюда проистекает «постоянно испытываемая трудность различения демократии и ее патологий». Никто, кроме маргиналов в политике, не осмеливается поставить ее под сомнение, критиковать можно только формы ее реализации.

Важно!

Тем не менее до сих пор не выработано общепринятых представлений и единого определения этого понятия. Считают, что в политическом языке нет другого такого слова, смысл которого имел бы столько вариаций. Неопределенность определений видна из того, что конкретные формы демократии обозначаются условными эпитетами: «либеральная», «народная», «западная», «республиканская» или «социалистическая». Между тем это слово – оружие идеологических войн. Государство, которое удается представить в мировых СМИ как «недемократическое», оказывается вне закона.

Тривиальное определение демократии как «власти народа» смысла не имеет. Уже Аристотель считал, что под демократией легко кроется власть «черни» (охлократия) под руководством демагогов. Столь же декларативно определение, данное президентом США А. Линкольном: «Демократия – это правление народа, избранное народом и для народа».

Современный политолог Р. Даль выделяет такие критерии демократии: всеобщее равное избирательное право; основанное на информации понимание существа стоящих проблем (при равном доступе к информации); эффективное участие в процессе принятия решений на всех его этапах; действенный контроль как за выработкой повестки дня, так и за делегированием власти. По этим признакам демократия обычно и противопоставляется другим системам правления – монархии, теократии, анархии, тоталитаризму. Хотя весь этот комплекс признаков также есть идеальная модель, которая сильно отличается от реальности так называемых «демократических государств».

Из истории политической науки

Роберт Даль (1915—2014)

Американский политолог, один из главных теоретиков плюралистической демократии.

Основные сочинения: «Введение в теорию демократии» (1956), «Полиархия: участие и оппозиция» (1971), «Демократия и ее критики» (1989)

Но главное, что это представление демократии почти исключительно применительно к одному институту – государственной власти. Однако даже в обыденном сознании демократия – нечто более фундаментальное и широкое. В ней видится образ мысли и действий на всех уровнях общества и государства.

Содержательным, хотя и абстрактным было высказанное Периклом кредо афинской демократии, в котором соединены начала свободы, права, справедливости и этики: «Не признавая излишних стеснений в нашей частной жизни, мы в общественном питаем величайший страх перед беззаконием; мы повинуемся тем лицам, которым в каждом данном случае поручили власть, и законам; среди же последних более всего тем, которые изданы в пользу обижаемых, а также и тем, которые, будучи неписаными, навлекают на нарушителей всеобщее осуждение».

§ 2. Демократия как исторический процесс

Под влиянием авторитета Аристотеля понятие «демократия» не использовалось (даже было запретным) до Французской революции, когда оно стало философско-историческим кодом, обозначавшим комплекс либерально-буржуазных идей и требований. Под демократизацией понимали процесс государственного строительства, начатый конституционализмом Англии и США.

Надо заметить, что в самих США слово «демократия» поначалу не применялось, так как она еще ассоциировалась с властью большинства, состоящего из низших классов (а также из неприязни к якобинцам). Было принято говорить «республика». Такое отношение к термину было в США устойчиво до недавнего времени. Так, начиная поворот к холодной войне, Г. Трумэн сказал: «Слава богу, что у нас не демократическая система правления. У нас республика. Мы избираем людей для того, чтобы они, исходя из своих представлений, действовали в интересах общества».

Важно!

Для политиков и политологов важно суждение, которое подчеркивают многие авторы: демократия – это не статическое состояние, а исторический процесс, который не завершен еще ни в каком конституционном государстве. Нельзя сказать: вот – демократия, а вон там – не демократия. Такие оценки относятся к сфере идеологической борьбы.

Становление демократии в разных странах следовало разным моделям и разным теориям. Так, либеральная теория представительной демократии (Англия) отдавала приоритет ответственности избираемых депутатов, способных принимать решения. Они сами выражают и предвосхищают волю народа, основываясь на доверии и полномочиях, данных выборами. Воля народа делегирована его представителям, принцип соучастия является второстепенным. Эта модель исходила из плюрализма интересов, присущих природе человека. Дело парламента – вести арбитраж противоречий, оценивать конфликтные действия конкурирующих групп и так находить оптимум «всеобщего блага a posteriori».

А во Франции Руссо утверждал: «Английский народ был свободен только на протяжении одного дня, того дня, когда он избирал свой парламент. После этого народ вновь живет в рабстве, он – ничто». Представление о демократии Руссо выводились из постулата о существовании гомогенной воли народа. Правители и граждане совместно должны понять эту волю, которая и выражает «всеобщее благо a priori». Эти две теории демократии различны, различаются и следующие им политические институты. По-разному идеологи обосновывают интересы господствующего меньшинства как выражения «всеобщего блага».

Элитарная теория демократии отходит от идеальных моделей и исходит из прагматической оценки реальности – ее и надо считать демократией. Суть ее – «политическое разделение труда»: господствующая элита, избранная на определенный срок, представляет во власти большинство населения, которое на этот же срок отказывается от давления на власть. Й. Шумпетер предлагает в рамках этой модели формулу: «Демократия означает не то, что люди действительно управляют, а только то, что они имеют возможность избирать правителей».

Более полное его определение таково: «Демократический метод – это тот порядок создания института для достижения политических решений, при котором отдельные (социальные силы) получают право на принятие решений посредством конкурентной борьбы за голоса народа».

Элитарная теория наглядно выявляет фундаментальное противоречие «буржуазной демократии» – концентрацию власти у собственников капитала. Политолог Р. Михельс сформулировал «железный закон олигархии», который гласит, что, поскольку демократия, чтобы достичь стабильности, вынуждена выделить активное меньшинство – элиту, она неизбежно вырождается в олигархию. Политолог М. Берд писала, что достижение власти означает одновременно и возможность достижения богатства. Демократия не ставит никаких препятствий для того, чтобы к власти приходили богатые. Практически во всех «демократических» государствах состоятельные кандидаты имеют несравненно больше шансов победить на выборах.

Важно!

Множество теорий и концепций демократии возникают потому, что непрерывные изменения в структурах и функциях государств и обществ порождают дискуссии, в которых мнения колеблются между «утопией» и «приспособлением». Остановиться на какой-то модели нельзя, так как вера в демократию основана на том, что она не позволяет подавлять какую-то одну сторону в противоречии несоизмеримых ценностей – свободу или равенство, справедливость или эффективность, власть большинства и права меньшинств и др. Именно перекосы в этих неустойчивых равновесиях сразу воспринимаются как нарушение демократии.

§ 3. «Измерения» демократии

Демократия как набор процедур правления. Историки демократии отмечают, что в течение двух веков демократический идеал Запада изменял свою природу, а практика сдвигалась к поляризации большинства и элиты. Это «история разочарования в демократии». Французский историк и политолог П. Розанваллон так определяет структурные причины разочарования граждан. Демократический проект исходил из идеала соучастия (и даже общих ценностей и интересов) между теми, кем правят, и теми, кто правит. В избирательной кампании кандидат представляется как «человек-народ», который «каплей льется с массами» (со своими избирателями). Но после выборов характер связи избранного во власть с гражданами меняет свою природу, поскольку граждане становятся теми, кем правят. Избиратели были субъектом политического действия, а после выборов общество становится для политической власти объектом. Это структурное противоречие представительской демократии (и в либеральной, и руссоистской моделях) замалчивается в политологии, хотя, как говорится, «демократия предполагает, чтобы существовало постоянное обсуждение того, что является причиной ее неудач и незавершенности». Без этого процедурная часть демократии становится аполитичной и, как выразился Розанваллон, «может появиться грозная тень – надвигающейся неполитической демократии».

Из истории политической науки

Пьер Розанваллон (1948 – н.в.)

Французский историк и социолог, специалист в области теории демократии. Основные сочинения: «Новый социальный вопрос» (1995), «Контрдемократия» (2006), «Общество равных» (2011)

Цитата

Важное исследование, проведенное в 1990-х годах в США, выявило тот факт, что в глазах общественности Конгресс предстает в качестве наименее легитимного политического института, тогда как обе палаты составлены исключительно из конгрессменов, выбранных прямым голосованием народа.

Еще более тревожный факт заключается в том, что легислатуры этих палат критикуются куда чаще, нежели тридцатью годами ранее, в 1960-х, – хотя на самом деле в то время они были еще не столь профессиональны, не столь прозрачны и чаще подвержены манипуляциям со стороны политических аппаратов (не говоря уже о более высоком уровне коррупции или зачастую расистских или сексистских взглядах).

Чтобы объяснить этот факт, авторы исследования выдвинули гипотезу о том, что большая прозрачность парламентской жизни способствовала неприятию этого института постольку, поскольку идеологические столкновения, конфликты интересов и происходящий там торг стали куда ощутимее и виднее.

Несколько позднее это было подтверждено другим исследованием, которое подчеркивало отвращение граждан к политике, понимаемой как сфера идеологических противостояний. Граждане, как подчеркивают авторы, ни в коем случае больше не желают быть вовлеченными в политическое поле, они не стремятся к большему участию. Они хотят, чтобы те, кто правит, компетентно и незаинтересованно выполняли свою работу, чтобы они в первую очередь заботились о том, чтобы служить общественному, а не своему личному интересу. Даже не мечтая о формах прямой демократии, они с легким сердцем принимают разделение труда между теми, кем правят, и теми, кто правит, но хотят, чтобы эти условия соблюдались. Граждане удовлетворяются периодичной электоральной суверенностью, «демократией-невидимкой», но ждут от тех, кто правит, чтобы они вели себя не как политики. Это отторжение «политики», эмпирически возникающее в полученных данных, подтверждается и во многих других работах. Оно ставит перед нами фундаментальный вопрос о самом смысле демократии.

Этот отказ от политики, понимаемой как пространство идеологических маневров и личных расчетов, парадоксальным образом удваивается самим языком правящих, которые нападают на идеологию, чтобы показать свою приверженность делам общественным. Политика, таким образом, постоянно обесценивается теми, кто в рамках жесткой конкуренции добивается голосов избирателей. Идеологическое противостояние делегитимизируется, но при этом другие общественные институты социальной общности так и не признаются.

В демократии в равной мере должно признаваться наличие конфликта и консенсуса. Но они не могут признаваться, если их ясно не различать и не связывать со специфическими для них общественными институтами. Речь не идет о том, чтобы «деполитизировать демократию». Напротив, ее нужно заново политизировать, отвести ей большее место в политическом поле. Это предполагает в то же время прогресс качества демократического регулирования и внимание к демократическому строительству. Последнее при этом чрезвычайно важно, так как определяет тип того общества, которое нужно построить, тогда как первое скорее относится к процедурному порядку.

П. Розанваллон. Демократия присвоения

Демократия как образ жизни. Сведение демократии к набору процедур правления стало проблемой политической философии уже в начале ХХ в. Сужение рамок демократии выхолащивает ее смысл как непрерывного строительства общественных отношений. Оно вело к деполитизации общества, вплоть до того, что процедуры либеральной демократии позволили крупному капиталу привести к власти фашизм – общество утратило навыки самоорганизации для рационального анализа политических программ и «каждодневного плебисцита» относительно их предвидимых последствий.

Дж. Дьюи (США) поставил эту проблему в трудах 1920—1930-х годов и дал определение демократии не как процедур правления, а как образа жизни общества, как большой гетерогенной системы, т.е. как процесса непрерывного строительства. Более того, в его концепции демократия как образ жизни есть этическое понятие.

Цитата

Необходимо снова и снова изучать саму идею, сам смысл демократии. Демократию надо постоянно открывать и переоткрывать заново, переделывать и преобразовывать; воплощающие ее политические, экономические и социальные институты должны все время меняться и перестраиваться с учетом тех сдвигов, которые происходят по мере формирования у людей новых потребностей и появления новых источников их удовлетворения. <…> Демократия как форма жизни не может стоять на месте. Чтобы жить, ей нужно развиваться в соответствии с переменами, уже свершившимися и только грядущими. Если демократия не движется вперед, если пытается остаться неизменной, она встает на путь регресса, ведущий к ее угасанию…

Демократия гораздо шире, чем особая политическая форма, чем способ организации управления, создания законов и осуществления правительственных функций посредством народного голосования и выборных должностных лиц. Демократия, конечно, и это тоже. Но она есть нечто более широкое и глубокое, чем все перечисленное. <…> Она, как мы часто говорим, хотя, наверное, полностью не осознаем, есть образ жизни, социальной и индивидуальной.

Дж. Дьюи. Открывая демократию заново

Важно!

Представление демократии как процесса и как образа жизни означает, что формы демократии тесно связаны с культурой, а значит, формы воплощения ее принципов столь же различны и многообразны, как культуры. Вера в то, что в какой-то культуре найдена совершенная модель, – рецидив евроцентризма конца ХIХ в. Скорее, эта мессианская доктрина – оружие «войны цивилизаций», к идее которой привержена радикальная часть «глобальной элиты».

После краха СССР пропаганда этой доктрины усилилась, ожили имперские стереотипы США начала ХХ в. Здесь мессианский дух был выражен сильнее, чем где бы то ни было. Речи, подобные известной речи А. Бевериджа, приходится слышать чаще и чаще.

Цитата

Бог сотворил нас господами и устроителями мира, водворяющими порядок в царстве хаоса. Он осенил нас духом прогресса, сокрушающим силы реакции по всей земле. Он сделал нас сведущими в управлении, чтобы мы могли править дикими и дряхлыми народами. Кроме нас, нет иной мощи, способной удержать мир от возвращения в тьму варварства. Из всех рас Он сделал Американский народ Своим избранным народом, поручив нам руководить обновлением мира. Такова божественная миссия Америки».

Сенатор А. Беверидж, 1900

§ 4. Кризис либеральной демократии

Сейчас в политической философии Запада много говорят о кризисе либеральной демократии ХХ в., институты которой проектировались в обстановке двух мировых войн, холодной войны с СССР и кризиса индустриализма. За последние 30 лет сбалансированная послевоенная система мироустройства распалась, система институтов Запада находится в состоянии хаотической перестройки, и принимать их за каноны демократии никак нельзя. П. Розанваллон характеризует их так: «Эффективное разделение властей, к которому стремятся современные демократии, коренится в существовании контрдемократических форм и общественных институтов непрямой демократии. Именно это является пружиной того, что я назвал “смешанным режимом современных обществ”».

Важно!

Таким образом, проектирование демократического процесса в любой стране требует не столько переноса патентованных моделей, сколько структурно-функционального анализа с учетом социальной и культурной реальности отечественного общества и государства. Особенно осторожно надо относиться к вере в старые теории и к попыткам имитации политических и общественных институтов «либеральных демократий», которые в данный период переживают болезненные изменения с резким ослаблением их эффективности.

Поразительно, что либеральные интеллектуалы перестройки конца ХХ в. не учли предупреждения М. Вебера, данного им либеральным интеллектуалам России еще в начале ХХ в. Он писал в 1906 г.: «Было бы в высшей степени смешным приписывать сегодняшнему высокоразвитому капитализму, как он импортируется теперь в России и существует в Америке, – этой неизбежности нашего хозяйственного развития – избирательное сродство с “демократией” или вовсе со “свободой” (в каком бы то ни было смысле слова)».

Основные выводы

До сих пор не выработано общепринятых представлений и единого определения демократии. Считают, что в политическом языке нет другого такого слова, смысл которого имел бы столько вариаций. Неопределенность определений видна из того, что конкретные формы демократии обозначаются условными эпитетами: «либеральная», «народная», «западная», «республиканская» или «социалистическая». Между тем это слово – оружие идеологических войн. Государство, которое удается представить в мировых СМИ как «недемократическое», оказывается вне закона.

Для политиков и политологов важно суждение, которое подчеркивают многие авторы: демократия – это не статическое состояние, а исторический процесс, который не завершен еще ни в каком конституционном государстве. Нельзя сказать: вот – демократия, а вон там – не демократия. Такие оценки относятся к сфере идеологической борьбы.

Множество теорий и концепций демократии возникают потому, что непрерывные изменения в структурах и функциях государств и обществ порождают дискуссии, в которых мнения колеблются между «утопией» и «приспособлением». Остановиться на какой-то модели нельзя, так как вера в демократию основана на том, что она не позволяет подавлять какую-то одну сторону в противоречии несоизмеримых ценностей – свободу или равенство, справедливость или эффективность, власть большинства и права меньшинств и др. Именно перекосы в этих неустойчивых равновесиях сразу воспринимаются как нарушение демократии.

Представление демократии как процесса и как образа жизни означает, что формы демократии тесно связаны с культурой, а значит, формы воплощения ее принципов столь же различны и многообразны, как культуры. Вера в то, что в какой-то культуре найдена совершенная модель – рецидив евроцентризма конца ХIХ в. Скорее, эта мессианская доктрина – оружие «войны цивилизаций», к идее которой привержена радикальная часть «глобальной элиты».

Проектирование демократического процесса в любой стране требует не столько переноса патентованных моделей, сколько структурно-функционального анализа с учетом социальной и культурной реальности отечественного общества и государства. Особенно осторожно надо относиться к вере в старые теории и к попыткам имитации политических и общественных институтов «либеральных демократий», которые в данный период переживают болезненные изменения с резким ослаблением их эффективности.

Контрольные вопросы

Можно ли дать универсальное определение демократии?

В чем причина множественности концепций и теорий демократии? Приведите модели различных моделей демократии в истории.

В чем заключается смысл элитарной теории демократии?

В чем заключается ключевая проблема сведения демократии к набору процедур правления?

Дайте характеристику наблюдаемому сегодня кризису либеральной демократии.

Дополнительная литература

Даль Р. Демократия и ее критики. М., 2003.

Макферсон К.Б. Жизнь и времена либеральной демократии. М., 2011.

Салмин А.М. Современная демократия: Очерки становления. 2-е изд. М., 1997.

Сорокин П. Кризис нашего времени: Социальный и культурный обзор. М., 2009.

Паренти М. Демократия для избранных: Настольная книга о политических играх в США. М., 2006.

Глава 7. Политические партии

§ 1. Политические партии: вопросы теории и истории

Важными элементами политических систем являются партии. Это понятие, как и многие другие в политологии, наполняется принципиально разными смыслами в обществах с разными культурами.

Само слово «партия» означает часть. В гражданском обществе «либеральной демократии» это слово выражает политический плюрализм – многообразие групп с разными и даже враждующими интересами и ценностями, которые конкурируют друг с другом в рамках права, как в естественном состоянии (до учреждения государства) вели «войну всех против всех». Здесь партия – организованная часть социокультурной группы, она представляет ее в политической системе, чтобы повлиять на власть в интересах этой группы или, если удастся, захватить власть, победив свои конкурентов на «политическом рынке» – на выборах в представительные органы (парламент).

В традиционном обществе, где идеалом является не политический плюрализм, а морально-политическое единство в патерналистском государстве, под словом «партия» понимается собор – постоянно действующее собрание представителей всего народа, всех его групп и местностей. Этот собор – часть всего народа и вполне может называться партией из уважения к западной терминологии. Но смысл совсем другой – эта организация соединяет все группы и земли в народ и страну не через их конкуренцию, а через непрерывное согласование их интересов по принципу «один за всех, все за одного» – как в общине. На съезде такой партии подводятся итоги этого согласования и объявляется программа общего дела на предстоящий период. Эта партия и избирательная система – не механизм завоевания власти.

Это крайние модели. Гражданское общество складывалось медленно, инерция традиционных отношений была сильна. Так, основатели США считали партии источником раздоров и смуты (как пишут, «одним из парадоксов политического развития Америки было то, что создание политических партий проходило в атмосфере недоверия к политическим партиям»). Дж. Вашингтон в своем «Прощальном послании» предупреждал об опасности «партийного духа» и видел в партиях «готовое оружие» для узурпации власти. В либеральных обществах, даже ХХ в., происходят откаты в архаику и возникают необычные «тоталитарные партии гражданского общества».

С другой стороны, традиционные общества в ходе модернизации используют политические институты Запада, в том числе партии. При этом они видоизменяют структуры и процедуры партий, приспосабливая их к своим задачам, – создают «партии нового типа». Особенно интенсивно идет в традиционных обществах партийное строительство в периоды кризиса сословных монархических государств и революций – в стане и консерваторов, и революционеров. Есть и функции, которые партии выполняют в любом обществе, хотя и здесь есть различия. Так, партии везде выполняют «коммуникационную функцию», но в отличие от других структур они выполняют функции «коммуникации-информирования» и «коммуникации-давления». То есть партии являются инструментом не только «передачи» требований властям и их информирования, но и служат механизмом поддержки и продавливания требований путем проведения своего политического курса. Дж. Сартори считает, что в этой функции пока не найдено структурной альтернативы и партии оказываются незаменимой, уникальной структурой. Но если мы сравним методы продавливания требований в конкурентной партийной системе и в структуре партий типа КПСС, то увидим большие различия – в СССР партийная организация республики, области или даже предприятия формирует «кооператив» разных акторов – профсоюзов, ученых, конструкторов и пр., так что уже предварительная экспертиза имеет государственный статус.

Политические партии – продукт Нового времени. Кланы, группировки, клики действовали в политике с древности. Но уровень организации и масштабы вовлечения в их деятельность населения стали быстро расти с усложнением сословного общества и возникновением в нем буржуазии – уже с классовым сознанием. Так возникали протопартии в Италии на исходе Средневековья – гвельфы защищали интересы торговых гильдий и ремесленных цехов городов, а гиббелины – интересы феодалов. Но в ходе становления буржуазной политической системы стали зарождаться партии современного типа. В Англии партии возникли в ходе революции 1688 г. для борьбы за расширение полномочий парламента против королевской власти. Постепенно политические силы оформились в партийные группировки – вигов и тори (в XX в. – либералы и консерваторы).

Либеральные партии боролись против феодальных режимов, консерваторы в противовес создавали свои партии – и умеренные и реакционные. В борьбе с капиталистической системой по мере созревания классового сознания пролетариата возникали рабочие партии. Это еще более недавнее явление. Классовая борьба предшествует возникновению класса, а не наоборот, только в борьбе класс «обретает сознание». В Англии в ходе промышленной революции классовая борьба началась в XVIII в. Но до конца XIX в. это была борьбой общины против нового класса «патронов», отступивших от традиционных понятий справедливости.

В той борьбе рабочие – недавние крестьяне и батраки – проявили высокую организованность. По словам историка, они создали «антитеатр угрозы и восстания» с развитым символизмом: сожжением чучел, повешением сапога, световыми эффектами и молниеносными действиями по устрашению предпринимателей и разрушению машин до прибытия карателей – с тщательным исключением убийств. То есть даже весьма высокая культура классовой борьбы еще не требовала партии – организация вырастала из общинной культуры. Переломным моментом стало снабжение классовой борьбы рабочих когнитивной матрицей, созданной трудами Маркса, и организационной структурой в виде зародыша мировой системы партий, основанных на этой матрице (социалистических, а затем коммунистических). Строение этой матрицы позволяло приспособить ее и для западных, и для традиционных обществ.

П. Бурдьё сказал: «Тот особый случай, который представляет собой проблема социальных классов, считающаяся уже решенной, очевидно, чрезвычайно важен. Конечно, если мы говорим о классе, то это в основном благодаря Марксу. И можно было бы даже сказать, если в реальности и есть что-то вроде классов, то во многом благодаря Марксу, или, более точно, благодаря теоретическому эффекту, произведенному трудами Маркса».

Можно добавить, что самые мощные политические партии сложились посредством синтеза «общинного крестьянского коммунизма» (М. Вебер) с идеями Просвещения марксизма, как это произошло в случае большевиков в России или в компартии Китая.

Диапазон партий, различных по структуре и функциям, очень широк. Вот некоторые основания для классификации:

партии парламентские и внепарламентские. Так, консервативная партия Великобритании возникла в парламенте, а лейбористская партия сложилась как внепарламентская в рабочем движении (позже став парламентской партией). На континенте большинство партий возникли вне парламента – из клубов, профсоюзов, крестьянских кооперативов и пр. В России РСДРП (Российская социал-демократическая рабочая партия) и эсеры организовались в подполье, а либерально-буржуазная конституционно-демократическая партия (кадеты) и правые (октябристы) – в ходе революции 1905 г., в преддверии выборов в Государственную думу;

массовые партии. Они большей частью возникли вне парламента и имели характер социальных движений рабочих, крестьян и др. Как правило, имеют программные политические установки, четкую идеологию и левую ориентацию. Существуют в основном на членские взносы. На Западе эпоха массовых партий миновала. В США, например, политикой всерьез интересуется менее 10% всего взрослого населения, в основном представители высшего и высшего среднего слоев. В ФРГ только 2—3% населения выражают желание вступить в какую-либо партию;

кадровые партии. Сейчас почти все политические партии имеют аппарат, профессионально занимающийся организационными вопросами. Партийные кадры организуют избирательную кампанию. Это официальная партийная организация, ее структура связана с избирательными округами. Их задача – мобилизовать влиятельных лиц, способных привлечь поддержку избирателей из различных социальных слоев. В США, например, демократическая партия имеет 2,5 тыс., а республиканская – 2 тыс. окружных организаций;

организационно оформленные партии, их члены получают партийные билеты и платят членские взносы. Организационно не оформленные партии не имеют официального членства. За ними стоят избиратели, которые симпатизируют данной партии и голосуют за нее на выборах без официальной принадлежности к партийной организации. Многие партии либеральной и консервативной ориентации не могут сколько-нибудь точно назвать количество своих членов;

различают партии с прямым и косвенным членством. В первом случае в партию принимаются индивидуально (как в компартиях), а во втором – человек становится членом партии, если входит в какую-то связанную с ней организацию. Так, в Англии в лейбористскую партию входят профсоюзы, и их члены являются коллективными членами партии;

особая категория у правящей партии. В этом состоянии партия должна сильно расширить и обучить свой кадровый состав, чтобы расставить по постам своих членов как должностных лиц в государственном аппарате – от президента, губернаторов и министров до чиновников местных органов.

Важно!

В современных западных политических системах партии, в том числе оппозиционные, как правило, вырабатывают и представляют конкурирующие доктрины и проекты, не ставя под сомнение существующий государственный строй. Партии, принципиально отрицающие существующую систему, отодвигаются на периферию политической системы либо исчезают. Как часть системы, партия вынуждена снижать свою радикальность и выдвигать умеренные проекты. Одна из главных функций таких партий – институционализация политического участия граждан в «узаконенных» формах вместо радикальных протестов или политического насилия на митингах, забастовках и пр.

§ 2. Трансформация партий на современном Западе

Приняв эти условия, партии формулируют концепции общего, размытого характера, не выдвигая требований по конфликтным проблемам, избегая четких позиций по спорным вопросам. Партии вынуждены сглаживать противоречия, собирая широкую коалицию для успеха на выборах. Их предвыборные программы обычно не содержат теоретических разработок и четких утверждений, полны прагматическими компромиссами.

Этот сдвиг начался в либеральных и левых партиях в 1960-е годы со сменой поколений (уходом со сцены антифашистов) – сначала в социал-демократии, затем и в компартиях (доктрина еврокоммунизма). Левая интеллигенция Запада в массе своей перешла на антисоветские позиции, что привело к потере социальной базы массовых компартий (Франции, Италии и Испании), а затем и к их практическому исчезновению. Крупные партии Запада перестали быть классовыми и стали пытаться представлять все слои населения. С 1970-х годов стала слабеть приверженность избирателей к определенным партиям – многие голосуют не за «свою», а за конкурирующую партию.

Распались и интеллектуальные центры этих партий, вследствие чего они перестали быть «лабораториями» по разработке образа будущего. Левые философы и социологи стали осваивать парадигму постмодерна и сконцентрировали усилия на критике «перезревшего» капитализма, не выдвигая позитивного проекта. Политическая мысль Запада утратила левую альтернативу.

Важно!

В кризис вошла принятая ранее на Западе двухпартийная система. Неолиберальная волна просто смела ее, так что существенные различия между правыми (либеральными и консервативными) и левыми (социал-демократическими) партиями исчезли.

Дж. Грей пишет: «Традиционный консерватизм отныне не может считаться реалистическим политическим выбором, поскольку институты и практики, составляющие его наследие, были сметены с исторической сцены теми рыночными силами, которые выпустила на волю или упрочила неолиберальная политика. <…> В то же время и сам неолиберализм сегодня можно рассматривать как политический проект, разрушающий свои собственные опоры».

Уже в 80-е годы западная партийная система получила красноречивое название ambi-dextra, т.е. двоеправая. Обе партии независимо от их названий проводят одну и ту же неолиберальную политику. Кризис левых партий Запада тем и был вызван, что социал-демократия взяла на себя задачу демонтировать западное «государство всеобщего благоденствия».

Историческая иллюстрация

Такое изменение политической системы вызвало в западном обществе большую тревогу. Даже в благополучной Швеции, согласно опросам 1976 г., 37% населения (43% промышленных рабочих, 41% работников сферы услуг и 26% среднего класса) ощущали неопределенную «комплексную угрозу своему существованию со стороны общества». В начале 1980-х годов 53% американцев отвечали, что «нужно жить сегодняшним днем, поскольку будущее слишком неопределенно». Этот антропологический пессимизм, «революция падающих ожиданий» – признак мировоззренческого кризиса.

Ускорился рост отчужденности от существующих партийных политических институтов. Опрос в 1982 г. в девяти странах Западной Европы показал, что тесную связь с какой-либо партией испытывали 19% избирателей Италии, 13 – Дании, 11,5 – ФРГ, 8,6 – Франции, 8,5% – Англии. Доля «независимых» среди молодежи была почти выше средней. Западные социологи говорят об эрозии прежних политических культур: в сознании большей части общества уживаются разные или даже противоположные идейно-политические позиции. Усилились иррациональные тенденции, распространилось «негативное голосование» – не за того, кому следует оказать поддержку, а против того, кто отвергается. В 1980 г. 43% избирателей заявили, что, отдавая голоса за Рейгана, они голосуют не за него, а против Дж. Картера. В такой обстановке когнитивная основа и дискурс политических партий распадаются и привычные партийные системы погружаются в хаос.

§ 3. Партийное строительство в России: история и современность

В Российской империи был краткосрочный, но богатый опыт учреждения многопартийной политической системы. Этот процесс шел в период интенсивного развития капитализма (начало ХХ в.) – возникшие партии представили спектр стратегических проектов развития России. Активное участие в обсуждении этих проектов принимал М. Вебер. Однако противоречия нарастали очень быстро. Россия, по выражению М. Вебера, попала в «историческую ловушку». С активным участием Запада (через политическое масонство) либерально-буржуазные организации, включая партию, готовили революцию февраля 1917 г. с опорой на социальное недовольство практически всех классов и сословий. «Штабом» революции была Государственная дума, где большинство имела буржуазная конституционно-демократическая партия («кадеты»).

Историки (например, В.О. Ключевский) еще с 1905 г. предупреждали, что попытки сразу перейти от монархии к «партийно-политическому делению общества при народном представительстве» будут обречены на провал, но кадетов не убедили. В августе 1917 г., когда Временное правительство уже было на грани краха, М.В. Родзянко говорил: «За истекший период революции государственная власть опиралась исключительно на одни только классовые организации… В этом едва ли не единственная крупная ошибка и слабость правительства и причина всех невзгод, которые постигли нас». Иными словами, государственная надстройка западного типа стала раскалывать общество по классовому принципу и утратила поддержку даже своей социальной базы. Партийно-представительная демократия, свойственная классовому гражданскому обществу, не была принята населением. Либерально-буржуазное правительство, которое пыталось опереться на такую политическую структуру, «повисло в воздухе». Напротив, Советы (рабочих, солдатских и крестьянских) депутатов формировались как органы не классово-партийные, а корпоративно-сословные, в которых многопартийность постепенно вообще исчезла.

Из истории политической науки

В.О. Ключевский (1841—1914)

Один из крупнейших российских историков, известен своими трудами по русской истории.

Основные сочинения: «Боярская Дума древней Руси» (1880—1881), «Происхождение крепостного права в России» (1885), «Курс русской истории» в пяти частях (1904—1922)

В противовес либеральным и западническим партиям возникли иные политические организации, целью которых было действие, предотвращающее разделение народа на классы. С точки зрения либералов, это были партии контрреволюционные. Одна из этих партий (большевики), выработала платформу для союза рабочих и крестьян и получила (вопреки официальной доктрине марксизма) опору архаического крестьянского коммунизма (Вебер). Крестьяне составляли 85% населения России и личного состава армии. На стороне большевиков были Советы и господствующие на заводах фабзавкомы, которые превратили трудовые коллективы в общины.

Вобрав энергию Февральской революции, партия большевиков перенаправила ее на восстановление российской государственности в форме «республики Советов», реставрацию империи (в форме СССР) и даже, в новых формах, патерналистского самодержавия. «Классовые» партии в союзе с Западом попытались преодолеть этот проект в Гражданской войне, но безуспешно.

Новизна большевиков была в том, что это была партия не формационного (классового), а цивилизационного типа. Россия находилась перед историческим выбором вектора именно цивилизационного развития. От этого выбора зависели и возможности разрешения социальных противоречий. Согласно смыслу тех проектов будущего, которые представили главные политические силы, общество разделилось и в Гражданской войне.

В конфликте с «западниками» (либералами и марксистами) партия большевиков стали организационным воплощением воли большинства населения бывшей империи, желавшего жить в России. Красная армия воспринималась им как своя армия. При правительстве кадетов Украина отделилась от России – либералы разогнали народы. Глава образованного Украинской Центральной радой правительства (Директории) В.К. Винниченко в воспоминаниях (1920), признает «исключительно острую неприязнь народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания в 1918 г. большевиками, говорит о враждебности, которую вызывала проводимая Радой политика «украинизации»: «Ужасно и странно во всем этом было то, что они тогда получили все украинское – украинский язык, музыку, школы, газеты и книги».

Речь шла о том, что народы желали жить в России и «жить по-своему, а не по-европейски». Этот цивилизационный смысл большевизма прекрасно понимали и западники и традиционалисты, в том числе на Западе. В. Шубарт в книге «Европа и душа Востока» (1938) пишет: «Самым судьбоносным результатом войны 1914 года является не поражение Германии, не распад габсбургской монархии, не рост колониального могущества Англии и Франции, а зарождение большевизма, с которым борьба между Азией и Европой вступает в новую фазу … Дело идет о мировом историческом столкновении между континентом Европы и континентом России… То, что случилось в 1917 году, отнюдь не создало настроений, враждебных Европе, оно их только вскрыло и усилило. Между стремлениями славянофилов и евразийцев, между лозунгами панславизма и мировой революции разница лишь в методах, но не в цели и не в сути. Что касается мотивов и результатов, то все равно, будут ли призываться к борьбе славяне против немцев или пролетарии против капиталистов. В обоих случаях мы имеем дело с инстинктивной русской попыткой преодолеть Европу».

Красноречив сдвиг консервативной (и даже реакционной) партии Союза русского народа, которая была полностью лояльна к монархической власти и пыталась выполнить безнадежную программу – остановить революцию.

Цитата

Имеются свидетельства, что вскоре после революции и даже за некоторое время до нее массовый элемент правых партий перешел в основном к большевикам. Московский священник

С. Фрязинов писал в конце 1917 года, что под флагом большевизма «объединились люди двух крайних лагерей. С одной стороны, мы знаем, – говорит Фрязинов, – что вся рабочая молодежь и матросы Балтийского флота, всегда примыкавшие к крайним левым течениям, составляют основное ядро большевиков, но с другой, ни для кого не секрет, к ним примыкают и все те громилы, которые раньше представляли из себя грозную и вместе с тем грязную армию т.н. черносотенцев».

М. Агурский. Национал-большевизм

Так, в русской революции победил общинный крестьянский коммунизм (под «тонкой пленкой марксизма») и традиционализм большинства сословий, что М. Вебер объяснил в «русских штудиях». Сложилась советская власть, скрепленная одной партией – ВКП(б), из которой были устранены фракции и оппозиции. На 25 лет возникла политическая культура с исключительно высоким уровнем единства (идеологи называют это тоталитаризмом). Эта культура отвечала тому типу механической солидарности, которая возникает в однородных обществах с уравнительным образом жизни. ВКП(б) была адекватна состоянию советского общества. Она даже опережала его, решив сложную задачу воспитания органической солидарности, так что в СССР практически не было ни антиинтеллектуализма, ни конфликтов на культурной почве. Но уже в середине 1950-х годов общество резко усложнилось, произошла смена поколений, образа жизни и потребностей. Партия (уже КПСС) стала отставать от общества, ее когнитивная база не отвечала новой системе проблем и угроз.

После ликвидации КПСС в России возникла задача срочно создать новую политическую систему, хотя бы с временными структурами. В частности, была начата программа строительства многопартийной системы, предполагалось, что система таких партий «нарежет» общество по социальным интересам, на классы. Этого не произошло, и реально в качестве партий мы имеем два осколка КПСС – «Единую Россию» («КПСС от райкома и выше») и КПРФ («КПСС от райкома и ниже»). Остальные партии, возникшие при временном сдвиге интеллигенции к социал-демократии и либерализму, сникли. Неожиданно вновь активизировалось старое недоверие к многопартийности.

В 1994 г. 33% опрошенных посчитали, что «многопартийные выборы» принесли больше вреда, и 29% – что больше пользы. С тех пор отношение изменялось несущественно. В 1999 г. отношение числа отрицающих «многопартийные выборы» (больше вреда) к числу одобряющих (больше пользы) составило 50:21, а в 2003 г. – 40:29.

В 1995 г. ВЦИОМ опубликовал большой обзор результатов социологических опросов «Мониторинг перемен: основные тенденции». Вывод таков: «И старая, и новая идеологическая мода побуждает добрую половину респондентов склоняться к признанию несовместимости отечественного образа общественной жизни с “западной демократией”… Перед нами не просто показатель настроения, а установка, что-то вроде канона общественного сознания россиян. Это не усредненная, а поистине универсальная установка, разделяемая – в неодинаковых, впрочем, пропорциях – относительным и абсолютным большинством практически во всех наблюдаемых категориях респондентов».

Делались и попытки имитации одного из ключевых политических институтов США – двухпартийной парламентской системы. Этой идеей был проникнут и Закон о политических партиях, предназначенный для создания партийной системы с мощным правым центром и левым центром социал-демократического типа. С 1990 г. левый центр социал-демократического типа пытались создать М. Горбачев, Рой Медведев,

И. Рыбкин, Г. Селезнев и даже Фонд Эберта. Да и с «мощным правым центром» не выходило. Что-то мешает, и это «что-то» должно было быть выявлено в структурно-функциональном анализе.

Есть ли в РФ условия, в которых был выстроен политический институт «двух партий»? Двухпартийная система основана на сложной доктрине, а в социальном плане стала возможна лишь после того, как государство завезло из колоний большие средства, чтобы оплатить свой гуманизм. Государство строится не логически, как машина, а исторически – в соответствии с антропологией, культурой и традицией. Опыт ХХ в. в России дважды показал, что попытка «логически» построить государственность, имитируя западный образец, терпит неудачу. Да, общество переросло советскую политическую систему, но в нем вовсе не возникло зрелого буржуазного «субстрата», поэтому и сейчас попытка копирования «двухпартийной машины» не удается, для этого есть устойчивые ограничения. Кроме того, радикальный постмодерн неолиберализма выхолостил двухпартийную систему Запада. Что же нам предлагают имитировать – то, чего нет на Западе и не может сосуществовать с агрессивной новой средой?

Ориентация на трансплантацию западных политических институтов чревата риском погасить импульс к становлению гражданского общества и присущей ему политической системы, адекватных реальной структуре и динамике именно российского общества. Эта чрезвычайная задача требует междисциплинарного социологического, культурологического и политологического анализа с учетом опыта России (СССР) в ХХ в. Хаос политического сознания надо срочно влить в рамки минимального порядка. А пока мы не можем составить «карту» нашего общества – процесс его дезинтеграции и «турбулентного» сплочения и распада новых групп продолжается. Картину этого состояния дает Л.Г. Ионин.

Важно!

Главным признаком российской политики является практически полное отсутствие социально-слоевой идентификации политических партий. Многочисленные попытки отдельных партий и лидеров установить предполагаемую классическими политологическими учениями «принципиальную координацию» между партией с ее доктриной и соответствующим социальным слоем многократно и красноречиво проваливались. Рабочие отказываются идти в лоно социал-демократии, промышленники не поддерживают ни гайдаровскую партию, ни партию экономической свободы, которые, собственно, для них и создавались. Нет партии рабочих и партии крестьян, нет партии бедных и партии богатых.

Формирование блоков и движений регулируется не социальной (социально-слоевой) близостью участвующих партий, а именно актуальными политическими темами, по которым может возникнуть временная общность целей, и конкретными политическими ситуациями. Социально обусловленной идиосинкразии политиков разных ориентаций не возникает. И это не неразборчивость и беспринципность, как о том любит шуметь пресса, а принципиальная характеристика политики, в корне изменившейся вместе с ликвидацией и очевидной бесперспективностью восстановления традиционной классово-слоевой структуры общества.

В нынешнем состоянии общества партии в России нужны уже потому, что они «высвечивают» интересы и ценности общностей, которые находятся в «социальной тени», – мы не знаем, что они думают и куда стремятся. Партии поневоле выносят на всеобщее обозрение продукты их деятельности в виде программ, текстов, демонстраций и действий.

Конечно, партии углубляют раскол общества, ибо они дают стоящим за ними социальным группам язык и самосознание. Сейчас поздно жалеть о потерянном рае соборности, придется пройти через холод размежевания. Новая сборка общества начнется только тогда, когда разделенные части народа поймут себя и других, когда они смогут выложить на стол свои интересы, претензии и средства торга или давления. И все это за каждую общность и должна сделать ее партия. Дееспособная партия сделает это с достоверностью, покажет истинное лицо группы, а не будет уверять, что защищает «интересы народа». Это не только сплачивает каждую часть общества, но и выявляет главные противоречия, основу для союзов и размежеваний. Становится понятно, кто есть кто.

Основные выводы

В современных западных политических системах партии, в том числе оппозиционные, как правило, вырабатывают и представляют конкурирующие доктрины и проекты, не ставя под сомнение существующий государственный строй. Партии, принципиально отрицающие существующую систему, отодвигаются на периферию политической системы либо исчезают. Как часть системы, партия вынуждена снижать свою радикальность и выдвигать умеренные проекты. Одна из главных функций таких партий – институционализация политического участия граждан в «узаконенных» формах вместо радикальных протестов или политического насилия на митингах, забастовках и пр.

Сегодня в кризис вошла принятая ранее на Западе двухпартийная системы. Неолиберальная волна просто смела ее, так что существенные различия между правыми (либеральными и консервативными) и левыми (социал-демократическими) партиями исчезли.

Главным признаком российской политики является практически полное отсутствие социально-слоевой идентификации политических партий. Многочисленные попытки отдельных партий и лидеров установить предполагаемую классическими политологическими учениями «принципиальную координацию» между партией с ее доктриной и соответствующим социальным слоем многократно и красноречиво проваливались.

Контрольные вопросы

В чем отличие политических партий в современном и традиционном обществах?

Каким образом на Западе возникли политические партии?

Дайте характеристику основным видам политических партий.

Чем партия большевиков отличалась от других партий начала XX в.?

Каковы особенности российских политических партий?

Почему в постсоветской России не удается создать дееспособную двухпартийную систему по типу американской?

Дополнительная литература

Даниленко В.Н. Политические партии и буржуазное государство. М., 1984.

Дюверже М. Политические партии. М., 2000.

Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М., 1997.

Согрин В.В. Политическая история современной России: от Горбачева до Путина. М., 2001.

Ware A. Political Parties and Party Systems. Oxford, 1996.

Глава 8. Система необходимого знания власти

§ 1. Значение знания для власти

Система знания обладает большим разнообразием. Одной из ключевых областей в этой системе является то знание, которое генерируется и употребляется властью. Как осуществление господства и воспроизводство его ресурсов, так и осуществление властью других ее функций требуют интенсивного движения информации, ее быстрой переработки с превращением в новое знание, синтеза разных его типов для решения новых проблем в условиях большой неопределенности и дефицита времени.

На картах социодинамики знания власть предстает как самый крупный сгусток интеллектуальной активности и узел каналов движения потоков знания. Власть использует в своих целях или прямо организует большое число разнообразных «служб», занятых производством и движением знания. В Новое время и сама политическая деятельность власти становится в своей важной части все более организованной в формах знания, причем присущих науке. На высших уровнях власти почти все посты заполняются людьми, получившими образование научного («университетского») типа, и совещания этих людей устроены по типу «невидимых коллегий» времен научной революции, а рассуждения построены по канонам рациональности Просвещения.

Важно!

В публичной политике дискурс власти следует канонам идеологии, но и эта сфера знания родственна науке и апеллирует к ней. В моменты острых кризисов картина может измениться и власть организует спектакли, активизирующие иррациональные установки в людях – чувства и веру, мифы и предания. Но и это опирается на знание, которым обладает власть. Ближайший пример – технологии «цветных революций».

Сказано: «Язык – главное средство господства» (Маркс, Ницше). Но это потому, что в языке, его терминах и понятиях закодировано знание людей. Язык является и инструментом со-знания, т.е. соединения поступающей в организм человека информации и ее осмысления – превращения в смыслы. Господство над языком – самое наглядное проявление власти над знанием людей и их общностей. Государственная политика влияния на систему знаний населения – это большая сложная система.

П. Бурдьё писал: «Собственно политическое действие возможно, поскольку у агентов, включенных в социальный мир, есть знание (более или менее адекватное) об этом мире и поскольку можно воздействовать на социальный мир, воздействуя на их знание об этом мире. Это действие призвано произвести и навязать представления (ментальные, словесные, графические или театральные) о социальном мире, которые были бы способны воздействовать на этот мир, воздействуя на представление о нем у агентов».

Из истории политической науки

Пьер Бурдьё (1930—2002)

Французский социолог и философ, один из крупнейших социальных мыслителей XX в.

Основные сочинения: «Политическая онтология Мартина Хайдеггера» (1988), «Практический разум. К вопросу о теории действия» (1993), «Социальная структура экономики» (2000)

Перечислим кратко главные типы знания, необходимые для выполнения властью своих функций. Будем говорить об ареале западной культуры, где выработаны основные категории и теории политологии, воспринятые в России с большей или меньшей степенью адаптации. Культуру Востока мы пока что, к сожалению, знаем совсем мало.

§ 2. Знания научного и ненаучного типа

Человек возник, по историческим меркам, очень быстро, как будто был сотворен. Появление разума резко ускорило эволюцию человека. Он сразу стал осознавать мир и себя в нем, создавать знание. Первым упорядоченным знанием о мире и обществе было мифологическое знание и родственное ему художественное. Потом – более сложное и рациональное религиозное. Накопление опыта, который передавался из поколения в поколение, создавало массив традиционного знания. Философия, этика – тоже типы знания.

Вся эта система развивалась на протяжении жизни человечества, и никакой из видов этого знания не был устранен. Система надстраивается, появление новых типов познания увеличивает ее разнообразие.

Важно!

Но в ХVII в. произошла огромная культурная мутация.

В Западной Европе, перетекая одна в другую, произошли четыре революции. Религиозная революция – протестантская Реформация – изменила представления о Боге, о взаимодействии человека с Богом и людьми. Научная революция дала новое представление о мире и человеке, а также новый способ познания – науку. Из нее выделилась идеология.

Научное знание. Наука породила новый тип техники – прецизионную машину, основу промышленности. Возникла фабрика как система машин, произошла индустриальная революция, которая перевернула организацию общества – производство, быт, социальную структуру. Политические (буржуазные) революции оформили все эти изменения как новый общественный строй. Возникло новое общество, названное современным (обществом модерна).

Возник новый метод познания общества – научное обществоведение и политическая наука. Прежние способы господства и управления не справлялись с новым обществом и культурой. Новое знание, полученное с помощью науки, требовалось срочно, управление должно было стать технологией научного типа.

Ряд ученых сразу стали применять новый метод познания к обществу и государству. Научные модели стали инструментом познания и в то же время мощным средством легитимации грядущего общественного порядка. Примером служит Гоббс – ученый с математическим сознанием. Он разработал модель человека, нового общества и государства. На основе модели человека как атома был развит подход к объяснению общества – методологический индивидуализм, он до сих пор применяется в западном обществоведении. Модель Гоббса выполнила свои функции, хотя аллегория атома в принципе неверна. Исходя из нее, Локк создал модель гражданского общества. Она была эффективной и в идеологии, и в управлении – человек Запада ее принял.

Для этих начал научной политологии были предпосылки.

В философии Древней Греции и Рима уже с IV в. до н.э. имелись тексты протонаучного типа. «Афинская полития» Аристотеля – это трактаты об обществе, государстве и власти, которые и сегодня читаются как вполне современные. Большим трудом был «Свод гражданского права» византийского императора Юстиниана (сер. VI в.). Главная его часть была издана в 50 томах.

Важно!

Однако появление науки – качественное изменение, разрыв непрерывности. Наука возникла в разводе знания и веры. Ценности были оставлены философии и религии, а наука говорит, «что есть», не указывая, «как должно быть». Иногда она может лишь предупредить: если поступишь так-то и так-то, будет то-то и то-то. Наука дает объективное знание, независимо от любви или ненависти к предмету познания. Научное знание беспристрастно, не судит, что есть добро, а что зло.

Но встал вопрос об отношении науки к иным формам знания. Является ли знание, не отвечающее критериям научности, полезным для самой науки? Должна ли наука мирно сосуществовать с ненаучным знанием? Лейбниц в полемике с Декартом напомнил, что Евклид иногда отказывался от доказательства. Если бы он откладывал разработку теорем и проблем до тех пор, пока все аксиомы не будут доказаны, то геометрии не было бы еще и сегодня. Это значит, что научное ядро знания не может существовать без обширной периферии, состоящей из правдоподобных допущений, которые принимаются на веру на основании интуиции и опыта. Политология нуждается в такой периферии гораздо больше, чем геометрия Евклида.

Вывод: важна целостная система знания, обладающая разнообразием когнитивных инструментов.

Традиционное и обыденное знание. Основной массив знания, которое требовалось для управления обществом, по своему типу долгое время относился к традиционному знанию. Его копили чиновники, правители, военачальники. Часть этого знания к ХVII в. уже относилась к протонаучному знанию, готовому к взаимодействию с наукой. Возрождения дало труды с упорядоченным знанием о политике начиная с античности (например, «Государь» Макиавелли).

Важно!

Политология не может «оторваться» от традиционного знания. Длительный опыт государства, формализованный в обычаях, преданиях, обычном праве и пр., задает политику «повестку дня» его размышлений и проектов, служит источником его гипотез. Объем «научно организованных» наблюдений за политикой и общественной жизнью ничтожен по сравнению с тысячелетними наблюдениями и размышлениями сотен поколений.

Рассуждения Вебера о протестантской этике опираются на рассказы сельских хозяев, три века наблюдавших различие поведения жнецов-католиков и жнецов-протестантов. Эти рассказы – «источники» традиционного знания.

Что потеряли культуры, вытеснившие на интеллектуальную обочину традиционное знание? Вот пример. Долгое время наука опиралась на механистический детерминизм – представление, что мир, общество и государство – это машины, которые действуют по законам механики. Центральной догмой была идея равновесия и стабильности машины, предсказуемости ее поведения. Это легло в основу многих моделей, которые стали «руководством к действию» (например, модель рыночной экономики или Конституция США, в которые была перенесена ньютоновская модель мироздания). Как выразился И. Пригожин, «понятие нестабильности было в некоем смысле идеологически запрещено».

Напротив, традиционное знание представляет мир как борьбу порядка и хаоса. Это альтернатива механистическому детерминизму. Нечувствительность рационального научного сознания к нестабильности, кризисам, хаосу сильнее всего ударила по обществоведению и политологии.

Уайтхед в книге «Способы мышления» (1938) пишет: «Понятие безусловной стабильности определенных законов природы, а также определенных моральных кодексов представляет собой главную иллюзию, принесшую немало вреда философии. <…> Нет оснований считать, что порядок более фундаментален, чем беспорядок». Переживая в России кризис, мы видим, что он трактуется как аномалия –политология не представляет его как особую форму бытия. Наши политики даже уподобляли кризис 2008 г. «стихийному явлению».

Эта проблема актуальна сегодня в России, так как большая часть знания, на базе которого складывались институты Российской империи и затем СССР, относится к категории традиционного. Оно плохо оформлено и часто не было переведено на язык теорий западной науки. Это проявилось в 1990-е годы, когда разрушались структуры, которые были не вполне поняты и совершенно неизвестны западным консультантам.

Об этом с горечью сказал либеральный философ Джон Грей: «Приоритет культурной традиции в политической жизни – вот истина, которую забыли или постарались забыть все те, кто думает, будто бывшие коммунистические страны должны или могут следовать некоему западному образцу».

К традиционному знанию примыкает особый тип знания, которое вырабатывается обыденным сознанием. Оно «записано» на естественном бытовом языке, хранится обычно в виде расхожих выражений и штампов, умозаключения делаются в виде коротких цепочек с упрощенной логикой. Это знание систематизируется в рамках здравого смысла, более развитой и строгой части обыденного сознания.

Здравый смысл консервативен, он не настроен на выработку блестящих оригинальных решений, но надежно предохраняет против наихудших решений. Этот консерватизм и ставится в вину здравому смыслу. Действительно, здравый смысл может подавлять дух новаторства, он слишком уважает опыт. Однако именно в рамках здравого смысла добывается самый большой массив знания, которым пользуется человечество. Этот массив взаимодействует с другими массивами знания и перекрывается с ними. При этом наблюдаются и кооперативный эффект, и конфликты.

Важно!

В реальной жизни люди не имеют времени делать сложные многоступенчатые умозаключения по большинству вопросов. Они пользуются здравым смыслом. Это инструмент рационального сознания, хотя действует иначе, нежели научная рациональность. Он служит главным подспорьем логическим рассуждениям и умозаключениям. Более того, само научное знание становится социально значимой силой только при наличии массовой поддержки здравого смысла.

К несчастью, в обществоведении здравый смысл часто отрицался как антипод мышления рационального индивида, как продукт местных условий той или иной «общины». От этого сильнее всего пострадали именно «местные» культуры, воспринявшие с западным образованием эти догмы.

Так, Маркс занял резко отрицательную позицию по отношению к здравому смыслу, он предстает у него как ложное знание. Маркс звал к «восстанию против господства мыслей», рожденных обыденным сознанием. Это нанесло ущерб системе знания Советского государства. На первых этапах власть и аппарат в большой мере опирались на здравый смысл, опыт и традиционное знание. Начиная с 1960-х стали пренебрегать здравым смыслом, и это кончилось признанием Андропова: «Мы не знаем общества, в котором живем».

Во время перестройки рациональные доводы здравого смысла, исходящие из опыта, стали принципиально отвергаться. При нехватке теоретического знания об объекте реформирования это привело к глубокому кризису. В условиях кризиса, когда рушатся догмы и стереотипы, подрываются нормы строгого логического мышления, здравый смысл с его консерватизмом и простыми однозначными понятиями начинает играть исключительно важную стабилизирующую роль. Тут стоит вспомнить Киплинга:

Проходя сквозь века и страны в обличье всех рас земных,

Я сжился с Богами Торжищ и чтил по-своему их.

Я видел их Мощь и их Немощь, я дань им платил сполна.

Но Боги Азбучных Истин – вот Боги на все времена!

Художественное знание. Очень коротко скажем о знании, «записанном» в художественных образах. Оно соединяет воображение, эмоции и рациональное мышление. Необходимым элементом является знание, с древних времен накопленное в особой отрасли «духовного производства» – сказаниях и литературе. Литературный текст изначально был способом фиксации и передачи знания, а создание текста – этапом познавательного процесса.

Художественное восприятие настолько сильно и ярко, что часто противостоит рациональному мышлению и расчету. Вспомним горькие слова В.В. Розанова о крахе монархии: «Приказ 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература».

Из истории политической науки

В.В. Розанов (1856—1919)

Русский религиозный философ и публицист.

Основные сочинения: «Ослабнувший фетиш» (1906), «Люди лунного света. Метафизика христианства» (1911), «Война 1914 и русское возрождение» (1915)

Многие проблемы политики были представлены, почти на уровне научных моделей, в художественных формах (вспомним трагедии Шекспира, романы Достоевского). Драмы и театр были лабораторией для мысленных экспериментов. Театр позволяет «проигрывать» в особом пространстве сцены прошлые и будущие политические конфликты и драмы, а реальные политики часто превращают реальные драмы в спектакль на площади – с режиссурой, декорациями и ряжеными (кровь льется настоящая). Театр сыграл важную роль и в развитии русской революции, и в становлении фашизма и антифашистского движения. Очень активным был «антиинституциональный театр», подрывавший общественные институты, в подготовке перестройки, «бархатных» революций, «арабской весны» и «майданов».

Важно!

Стихи, песни, живопись – мощные инструменты политики. Они или укрепляют легитимность власти, или ее подрывают. Соответственно власть и сама должна знать, что пишут поэты и композиторы, кто их читает и поет их песни. Так выявляется структура отношений эмпатии или отчуждения и вражды между властью и социокультурными группами. Исходя из этого вырабатываются доктрины культурной и информационной политики государства.

Познание политического через художественные образы приобретает особое значение при наступлении постмодерна, с совершенно новыми, непривычными этическими и эстетическими нормами, новыми концепциями воздействия на общественное сознание. Постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики, от рационализма и понятия рациональности вообще. Это стиль, в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей.

Речь идет о важном сдвиге в культуре, о стирании грани между жизнью и спектаклем, о придании самой жизни черт карнавала, условности и зыбкости. Сегодня эти культурологические открытия делают политические технологии. Этот переход накладывается на более широкий фон антимодерна – отрицания норм рационального сознания, норм Просвещения, архаизации мышления. Это постоянные разрывы непрерывности. Художественными средствами создается культурный шок, который эффективно используется в политике, исходя из научного знания об обществе в этом аномальном состоянии. Можно вспомнить «путч ГКЧП» или атаки на небоскребы в Нью-Йорке.

А. Грамши – один из первых современных философов, который почувствовал новую научную картину мира и перенес ее главный дух в науку о политике.

Религиозное знание. Имеется в виду не богословие, а то знание о власти и о народе, которое накапливалось жрецами и священниками и оформлялось в виде церковных текстов и преданий. В Средние века основной формой общественного сознания была религиозная. Рациональная форма знания была сопряжена с религией, совместно создавались инструменты познания.

Вселенские соборы и диспуты с еретиками, организация монастырей и школ, хозяйственные отчеты управляющих поместьями религиозных орденов, разработка больших программ типа Крестовых походов – все это было насыщено проблематикой, которую мы сегодня отнесли бы к политологии. Схоласты в монастырях и университетах вырабатывали нормы дискуссий, способы постановки задач и логику умозаключений. Они выполняли трудоемкую работу по созданию методов, приложимых к обществу.

С конца IV в. стали разходиться пути восточной и западной частей Римской империи. В Византии сложилась сильная власть императора с церковью, а на западе – неустойчивое равновесие между христианской и языческой общностями при угрозах со стороны варваров.

Блаженный Августин выразил драму общества в момент мировоззренческого и социального сдвига – от языческой древности к христианскому Средневековью и от рабства к новому жизнеустройству. Его «Исповедь» актуальна для нас и для нашей власти.

Цитата

Атомарный индивидуализм разлагающегося общества в то время уже сливается с индивидуализмом пришлых германских элементов, прорвавшихся в империю. Расшатанный до основания государственный порядок уже не в состоянии сдержать анархического произвола, и церковь одна стоит против индивидуализированной личности с ее стремлением к безграничной свободе и ненасытной жаждой жизни. Привыкшая к разносторонней практической деятельности – не только духовной, но и мирской, – церковь мало-помалу проникается элементами античной культуры, насыщается государственными идеями Древнего Рима. Ее епископы являются представителями не только духовной власти, но и светских преданий, юридических и административных. Ее духовенство вступает в Средние века уже подготовленное долгим опытом в управлении и господстве над людьми, и пастыри ее могли быть для варваров не только наставниками в вере, но и учителями права.

Е.Н. Трубецкой. Миросозерцание Блаженного Августина

Из истории политической науки

Блаженный Августин (354—430)

Христианский теолог, философ и проповедник.

Основные сочинения: «Исповедь» (397—398), «О граде Божием» (413—426)

Е.Н. Трубецкой (1863—1920)

Российский философ, правовед и общественный деятель.

Основные сочинения: «Энциклопедия права» (1908), «Миросозерцания В.С. Соловьева» (1913), «Смысл жизни» (1914)

Важно!

Религиозное знание стоит на особой системе постулатов и догм, а также на развитой логике, которая позволяет, исходя из постулатов и догм, делать умозаключения, привлекая доводы из реальной жизни. Эти умозрительные выводы являются следствием теоретизирования – деятельности в сфере знания, в которой вера остается «за скобками», будучи включенной в постулаты. Насколько сложна эта логика и применяемая в рассуждениях мера, видно из того, как часто приходилось созывать совещания и соборы, чтобы обсудить расхождения и согласовать выводы.

Результатом религиозного теоретизирования и согласования выводов становится целостная и достаточно непротиворечивая картина мира, которая наполняет смыслом жизнь верующих и консолидирует общество, легитимируя его жизнеустройство и задавая нравственные нормы и основания для права. Частью религиозного знания является универсум символов, который упорядочивает историю народа и страны, связывает прошлое, настоящее и будущее. Он служит опорой для коллективной исторической памяти, соединяет поколения. Через него люди ощущают связь с предками и потомками, что помогает человеку принять мысль о своей личной смерти.

Разумеется, религиозное знание, постулаты которого основаны на вере, отличается от того, которое вырабатывает опытная наука, но это не лишает его признаков знания. Оно создавалось, воспринимая многие интеллектуальные инструменты и средства рационального мышления (понятия, логику, меру и пр.) из более ранних систем знания, например античной философии и математики.

Континуум знания заключен между двумя пределами – наукой и религией. Гейзенберг приводит суждение физика

В. Паули «о двух пограничных представлениях, которые оказались исключительно плодотворными в истории человеческой мысли, хотя ни одному из них ничего в реальной действительности не соответствует. … Где-то посередине между этими двумя пограничными представлениями движется наша мысль; наш долг выдерживать напряжение, исходящее от этих противоположностей».

Важно!

Антирелигиозная пропаганда позитивистов игнорировала тот важнейший факт, что именно развитое религиозное знание стало фундаментом для рационализации мировоззрения. Внутренняя логика развития основных религиозных идей и была логикой рационализации, что показал М. Вебер. Независимо от внутренних задач религии, «картины мира, которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих религиозных идей, воспринимаются мирянами как системы координат, позволяющих определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели».

Академик В.И. Вернадский, крупнейший философ и ученый, так высказался в 1920-е годы относительно этой темы: «И философская мысль, и религиозное творчество, общественная жизнь и создание искусства теснейшими и неразрывными узами связаны с научным мировоззрением. Вглядываясь и вдумываясь в ту сложную мозаику, какую представляет научное мировоззрение нашего времени, трудно решить, что из него должно быть поставлено в счет чуждым научной мысли областям человеческой личности и что является чистым плодом научного мышления».

Религиозные философы и отцы церкви выработали важные разделы знания, необходимого для государственной власти и политики. Это срез обществоведения, знание о людях, их сообществах и способах убеждения и внушения с целью добиться согласия с властью, укрепить или подорвать ее авторитет.

Резко обедняются познавательные ресурсы власти, если в ее интеллектуальном оснащении один тип знания (научный) подавляет или загоняет на обочину знание религиозное. Такой болезненный опыт государство получило в советский период с конца 1950-х годов, когда под давлением официальной идеологии каналы циркуляции религиозного знания были блокированы.

Дж. Кейнс, работавший в 1920-е годы в России, писал: «Ленинизм – странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, – религии и бизнеса». Позже немецкий историк В. Шубарт в книге «Европа и душа Востока» писал: «Дефицит религиозности даже в религиозных системах – признак современной Европы. Религиозность в материалистической системе – признак советской России».

Из истории политической науки

Джон Мейнард Кейнс (1883—1946)

Британский экономист, философ и государственный деятель, член Палаты лордов (с 1942 г.), один из основателей макроэкономики.

Основные сочинения: «Экономические последствия мира» (1920), «Конец Laissez-faire» (1926), «Общая теория занятости, процента и денег» (1936)

В результате конфликта между официальной идеологией Советского государства и той системой знания, которая была адекватна его мировоззренческой основе, возникла раздвоенность, во многом предопределившая кризис обществоведения и государственности 1980-х годов.

Надо вдуматься в предупреждение Гейзенберга: «Естествознание стремится придать своим понятиям объективное значение. Наоборот, религиозный язык призван как раз избежать раскола мира на объективную и субъективную стороны; в самом деле, кто может утверждать, что объективная сторона более реальна, чем субъективная? Нам не пристало поэтому перепутывать между собой эти два языка, мы обязаны мыслить тоньше, чем было принято до сих пор».

§ 3. Знание и этика

Йохан Хейзинга говорил, что свобода государства от морали – величайшая опасность, угрожающая западной цивилизации, это «открытая рана на теле нашей культуры, через которую входит разрушение».

Из истории политической науки

Йохан Хейзинга (1872—1945)

Нидерландский, философ и культуролог.

Основные сочинения: «Осень Средневековья» (1919), «Homo Ludens» (1939), «Голландская цивилизация в семнадцатом веке» (1941)

Надо вспомнить, что эта опасность возникла в ходе Реформации, которая изменила и картину мира (разрушение Космоса и десакрализация мира), и представления об этике и эффективности. Есть выражение: протестантизм «позволил власти эмансипироваться». Имеется в виду, что раньше церковь ограничивала свободу политической практики запретами христианской религии.

Лютер в полемике с католичеством сказал: «Светская власть может лишь ведать дела, постигаемые разумом … посему люди от мира сего и могут быть в мирских делах гораздо искуснее нежели люди духа. Язычники, например, оказались гораздо искуснее христиан, мирские дела они начали и окончили более счастливо, и в более широких размерах, нежели божьи святые, как указывает и Христос (Луки 16.8): “Сыны века сего догадливее, в своем роде, сынов света”. Они лучше умели управлять мирскими делами, нежели ап. Павел и другие святые; вот почему римляне имели такие превосходные законы и право».

Исторический опыт подтвердил вывод Аристотеля: справедливость – ценность высшего уровня. Она, по словам Ролза, так же важна в социальном порядке, как истина в науке или красота в эстетике: «Изящная и экономически выгодная теория должна быть отвергнута или пересмотрена, если она не соответствует истине; точно так же законы и учреждения, независимо от того, насколько они эффективны и хорошо организованы, должны быть изменены или отменены, если они несправедливы».

Из истории политической науки

Джон Ролз (1921—2002)

Американский философ, разработчик оригинальной теории справедливости.

Основные сочинения: «Теория справедливости» (1971), «Политический либерализм» (1993), «Закон народов» (1999)

Невозможность «уловить» ценности научным методом – едва ли не важнейший вывод философии науки. Но поскольку наука завоевала очень высокий авторитет, все политические силы активно привлекают ученых для поддержки именно ценностных суждений. Перестройка в СССР дала для этого красноречивые свидетельства – тогда узурпация авторитета науки идеологами породила острый конфликт в среде интеллигенции, вплоть до распада профессиональных сообществ.

Виднейшие философы рационализма подчеркивают, что научное знание никак не может иметь «решающего значения» для жизни общества. Оно занимает в этой жизни свое очень важное, но ограниченное место. Продолжая мысль Канта и Шопенгауэра, Витгенштейн писал: «Мы чувствуем, что даже если даны ответы на все возможные научные вопросы, то наши жизненные проблемы еще даже и не затронуты».

Проблемы политики не являются ценностно нейтpальными и не укладываются в фоpмализуемые модели, предлагаемые теориями. Подход к политическим проблемам с чисто научным мышлением может иметь катастрофические последствия. Политология не должна быть «слишком научной».

А. Бовин, бывший помощником и Брежнева, и Горбачева, в книге-манифесте «Иного не дано» (1988) высказал важную мысль: «Бесспорны некоторые методологические характеристики нового политического мышления, которые с очевидностью выявляют его тождественность с научным мышлением».

Важно!

Но для мышления государственного деятеля «тождественность с научным мышлением» звучит как страшное обвинение. Научное мышление ориентировано на истину, оно автономно по отношению к этическим ценностям, а мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он исходит из знания о человеческих проблемах. К ним нельзя подходить, отбросив этические ценности. Без них нельзя получить и достоверное знание о предмете.

Соединение беспристрастного взгляда с этическими ценностями и одновременно их разделение методологическим барьером – самое сложное в работе обществоведа, особенно политолога и социолога. В моменты глубоких социальных кризисов специалисты в этих дисциплинах неизбежно занимают разные позиции, и это драма их сообщества. Этос науки и взаимное уважение сохраняют национальные научные сообщества от распада. Очень поучительно изучение трудов 1990-х годов двух выдающихся советских и российских социологов – Г.В. Осипова и В.А. Ядова. Они сыграли большую роль в возрождении советской социологии, но разошлись в оценках доктрины реформ 1992 г.

Из истории политической науки

Г.В. Осипов (1929 – н.в.)

Советский и российский социолог, доктор философских наук, академик РАН, директор Института социально-политических исследований РАН.

Основные сочинения: «Социальное мифотворчество и социальная практика» (2000), «Социология и социальное мифотворчество» (2002), «Социология и государственность (достижения, проблемы, решения)» (2005)

В.А. Ядов (1929—2015)

Советский и российский социолог, директор Института социологии РАН (1988—2000).

Основные сочинения: «Методология и процедуры социологических исследований» (1968), «Социологическое исследование. Методология. Программа. Методы» (1995), «Стратегия социологического исследования. Описание, объяснение, понимание социальной реальности» (2007)

Дж. Грей писал, что политические доводы зависят от обстоятельств, они не могут быть доказанными, как теорема: «Политические рассуждения являются формой практического умозаключения, и ни один шаг в них логически не следует из другого; намеки на это можно найти еще у Аристотеля. Политическое мышление обращается к концепции политической жизни как к сфере практических рассуждений, чья цель (telos) – это образ жизни (modus vivendi), а также к освященной авторитетом Гоббса концепции политики, понимаемой как сфера стремления к гражданскому миру, а не к истине».

В. Гейзенберг подчеркивает важную мысль: нигилизм, т.е. резкое снижение статуса этических ценностей, может привести не только к рассыпанию общества, беспорядочному броуновскому движению потерявших ориентиры людей. Результатом может быть и соединение масс общей волей, направленной на безумные цели. Ценностный хаос преобразуется «странными» аттракторами в патологический порядок.

Однако в 1990-е годы мы пережили всплеск этического нигилизма. Так, депутат и позже академик Н.П. Шмелев писал: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, – безнравственно и, наоборот, что эффективно – то нравственно».

Здесь соподчинение фундаментальных категорий – эффективности и нравственности – вывернуто наизнанку. Даже философы капитализма ХVIII в. предупреждали: «Совесть – выше выгоды!» Или: то, что безнравственно, – неэффективно. Потому-то они и смогли довольно быстро усмирить «дикий капитализм». А нас дискриминация этики привела к глубокому кризису.

М. Вебер выступал против фетишизации теории, которая, будучи высшим продуктом рационального мышления, превращалась в инструмент иррациональности если приобретала ранг фетиша. Он подчеркивал, что логическая упорядоченность теории может привнести «утопический» элемент в познание, поскольку историческая действительность в каждой «точке» и в каждый «момент» выступает как нечто уникальное и неповторимое. А следовательно, не подчиняющееся никакому «объективному закону». Теория необходима, как инструмент – как микроскоп или телескоп – для выявления тенденций в развитии общественного процесса. Но вера в то, что теория полностью адекватна самой действительности, означает поражение рациональности.

Основные выводы

В публичной политике дискурс власти следует канонам идеологии, но и эта сфера знания родственна науке и апеллирует к ней. В моменты острых кризисов картина может измениться, и власть организует спектакли, активизирующие иррациональные установки в людях – чувства и веру, мифы и предания. Но и это опирается на знание, которым обладает власть. Ближайший пример – технологии «цветных революций».

В ХVII в. произошла огромная культурная мутация. В Западной Европе, перетекая одна в другую, произошли четыре революции. Религиозная революция – протестантская Реформация – изменила представления о Боге, о взаимодействии человека с Богом и людьми. Научная революция дала новое представление о мире и человеке, а также новый способ познания – науку. Из нее выделилась идеология.

Появление науки – качественное изменение, разрыв непрерывности. Наука возникла в разводе знания и веры. Ценности были оставлены философии и религии, а наука говорит, «что есть», не указывая, «как должно быть». Иногда она может лишь предупредить: если поступишь так-то и так-то, будет то-то и то-то. Наука дает объективное знание, независимо от любви или ненависти к предмету познания. Научное знание беспристрастно, не судит, что есть добро, а что зло.

Политология не может «оторваться» от традиционного знания. Длительный опыт государства, формализованный в обычаях, преданиях, обычном праве и пр., задает политику «повестку дня» его размышлений и проектов, служит источником его гипотез. Объем «научно организованных» наблюдений за политикой и общественной жизнью ничтожен по сравнению с тысячелетними наблюдениями и размышлениями сотен поколений.

Стихи, песни, живопись – мощные инструменты политики. Они или укрепляют легитимность власти, или ее подрывают. Соответственно власть и сама должна знать, что пишут поэты и композиторы, кто их читает и поет их песни. Так выявляется структура отношений эмпатии или отчуждения и вражды между властью и социокультурными группами. Исходя из этого вырабатываются доктрины культурной и информационной политики государства.

Религиозное знание стоит на особой системе постулатов и догм, а также на развитой логике, которая позволяет, исходя из постулатов и догм, делать умозаключения, привлекая доводы из реальной жизни. Эти умозрительные выводы являются следствием теоретизирования – деятельности в сфере знания, в которой вера остается «за скобками», будучи включенной в постулаты. Насколько сложна эта логика и применяемая в рассуждениях мера, видно из того, как часто приходилось созывать совещания и соборы, чтобы обсудить расхождения и согласовать выводы. Для мышления государственного деятеля «тождественность с научным мышлением» звучит как страшное обвинение. Научное мышление ориентировано на истину, оно автономно по отношению к этическим ценностям, а мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он исходит из знания о человеческих проблемах. К ним нельзя подходить, отбросив этические ценности. Без них нельзя получить и достоверное знание о предмете

Контрольные вопросы

Какое место занимает государство в системе генерирования и движения знания?

Какова структура системы знания (его типы), на основе которых формируются политические решения?

Какие политические противоречия возникают в сфере знания?

Дополнительная литература

Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика Просвещения. М.; СПб., 1997.

Грей Дж. Поминки по Просвещению. М., 2003.

Кара-Мурза С.Г. Кризисное обществоведение. Т. 1. М., 2011.

Осипов Г.В., Кара-Мурза С.Г. Общество знания: Переход к инновационному развитию России. М., 2012.

Социальные науки в постсоветской России. М., 2005.

Глава 9. Структурно-функциональный подход

§ 1. Понятие и необходимость структурно-функционального подхода

Ранее мы коротко упомянули, что любое государственное решение предваряется структурно-функциональным анализом. Он может быть широким и системным или грубым и даже неосознанным. Но любое целеполагание и проектирование плана действий требуют создания образа, который строится с помощью категорий и понятий этого подхода. В этой операции и проверяются их «знания, мысль, совесть и воля».

К сожалению, слишком часто анализу не уделяется достаточно сил и времен, цель и средства кажутся очевидными, многие элементы в структуре проблемы не замечаются и действия натыкаются на непредвиденные трудности («гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить»).

На этой стадии и закладываются главные ошибки. Причиной таких ошибок по большей части бывает не дефицит информации и не приблизительность расчетов, а неверное представление как о функции («зачем предпринимается данное действие?»), так и о структуре, которая предназначена для выполнения этой функции («что может и должна делать эта структура?»).

Ответить на вопросы «зачем?» и «что?» гораздо сложнее, чем кажется в свете обыденного опыта. Да очень часто эти вопросы перед собой и не ставят, а тем более в вузах не всегда обучают способам их задать и потом на них ответить. Одна из причин методологическая – смешиваются разные категории, образ программы действий оказывается неадекватным задаче.

Обычно считают вопрос о структуре («что надо создать?») вторичным, он как будто предопределяется ответом на вопрос «зачем?» Если целевая функция всего задания обозначена «сверху», то кажется, что структура ясна – она должна быть такой, чтобы в идеале привести целевую функцию к оптимуму (а в реальности – в зону хорошего или хотя бы приемлемого соответствия цели). Это ошибка. Саму функцию еще надо подвергать анализу.

Рассмотрим подробнее две главные категории – структуру и функцию, – что и зачем. Оба вопроса сложны, – разные группы в обществе и государстве ответят на эти вопросы по-разному, ибо у них разные интересы, ценности и цели. Группы, занимающие крайние позиции в этом спектре, дадут ответы несовместимые.

Важно!

Структурно-функциональный анализ необходим прежде всего, чтобы выяснить интересы, ценности и цели разных групп, придать их различиям и конфликтам рациональную форму, которая позволит вести переговоры в поисках компромисса и с целью маргинализовать непримиримых.

Хороших «замкнутых» определений у категорий «функция» и «структура» нет, поскольку разделить их непросто – они «перетекают» друг в друга, так что функция невольно определяется через структуру, а структура через функцию. Когда мы спрашиваем «что?» (т.е. о структуре), невольно приходит на ум «для чего».

Что такое школа? – Учреждение, где обучают и воспитывают детей и подростков. А когда спрашивают об обучении и воспитании, скажут: «Это то, что делает школа». Структура представляется через функции, которые она выполняет, и в то же время как бы служит определением функций. Обе категории отражаются как в зеркале, и анализ ходит по кругу. Требуются усилия, чтобы мысленно развести их и представить школу как систему, в которой можно высветить ряд структур, а обучение и воспитание – как необходимый процесс воспроизводства общества, народа и политической системы.

Является ли для политолога обучение и воспитание (функция) тем, чем занимается школа (как она «субъективно предрасположена»), или для него важнее результат действий структуры, «объективные следствия»? И то и другое важно, зависит от задачи. Предлагалось даже разделить функции на два разных класса. Это усложняет анализ, но случаи, когда структура делает совсем не то, ради чего ее создавали, нередки.

Поскольку в политике цели некоторых функций закамуфлированы демагогией, их анализ приходится разделять на два типа (или два этапа, если для того есть мотивы). М. Вебер разделял рациональность целей и рациональность ценностей. Из первой исходят, анализируя действия структуры с точки зрения эффективности достижения поставленной цели, не давая этой цели и функции этической оценки. Приказано – сделано! А ценностная рациональность пытается разделить функции на «идущие во благо» и «идущие во вред». Здесь возникает проблема ценностных критериев.

Как известно, структуры, даже высокого ранга, способны служить и целям, которые не предусматривались при их создании. Получаемые при этом результаты могут быть во благо государству или вредоносны. Эта возможность учитывается выделением категории неумышленные (или латентные) функции.

В коррумпированных частях госаппарата и других институтах структурно-функциональный анализ таких латентных функций необходим.

Важно!

Как правило, структуры выполняют более одной функции; с другой стороны, каждую функцию «обслуживают» несколько структур, иногда очень разных. Бывает, что одна и та же структура (т.е. одинаково названная и даже похожая), например парламент, может в разных странах выполнять весьма разные функции. Конечно, если углубиться в анализ, мы увидим, что под одним и тем же названием и в похожих зданиях в разных странах находятся не одни и те же структуры.

Политолог Дж. Сартори на этот счет заметил: «Мне кажется, что крупные различия слишком часто приносятся в жертву второстепенным, мелким сходствам. Трудно представить себе человека, который бы стал всерьез утверждать, будто люди и рыбы одинаковы, поскольку и те и другие “способны плавать”. Но многое из того, что говорится в глобальной сравнительной политологии, несет в себе не намного больше смысла».

Вот общая беда сравнительной политологии – что у российской, что у западной: «явления провозглашаются идентичными на том основании, что они были одинаковым образом поименованы».

Дж. Сартори разбирает в качестве примеров актуальные для России понятия, в том числе, интеграцию. После 1991 г. постсоветское пространство претерпело глубокую дезинтеграцию на разных уровнях – от державы до семьи. Сейчас одной из главных задач государственной политики является интеграция. Но это понятие зачастую используется совершенно безответственно, так что никакой конструктивной концепции выработать невозможно.

Цитата

Учитывая, что плюрализм, интеграция, участие и мобилизация принадлежат к числу культурно-обусловленных концептов, которые, по всей видимости, отражают (насколько мы знаем, так было изначально) специфически западный опыт, с методологической точки зрения принципиально важно помнить, что отправной точкой исследования должен выступать референтный регион…

В своем исходном значении понятие «плюрализм» не относится ни к социетальной и/или политической структуре, ни к взаимодействию акторов. Это понятие стали использовать в западной литературе, дабы передать идею о том, что плюралистическим является такое общество, чьи структурные очертания определяются плюралистическими убеждениями, а именно верой в то, что на всех уровнях должны развиваться всевозможные автономные объединения, что признается все легитимное многообразие интересов и что расхождения во взглядах, отсутствие единомыслия образуют основу гражданственности. Конечно, плюрализм представляет собой крайне абстрактный структурный принцип. Тем не менее этот термин указывает на особую социетальную структуру (а не просто на высокий уровень дифференциации и специализации) и сохраняет свою способность отражать смысловые значения во всех случаях, когда речь заходит об обсуждении внутренних проблем и внутренней политики западных демократий.

Под «интеграцией» может пониматься некое конечное состояние, либо процесс, либо функция, осуществляемая соответствующими агентами (партиями, группами интересов и т.п.). Как бы то ни было, в западных политиях термин «интеграция» не применяется к любому виду «соединения», любому типу «слияния». Например, когда американские ученые обсуждают свои внутренние проблемы, они весьма четко себе представляют, что является интеграцией, а что – нет. Они, как правило, отрицают, что интеграция имеет хоть какое-то отношение к «принудительно навязываему единообразию». Напротив, они склонны считать, что для интеграции необходимо плюралистическое общество (как оно было определено выше) и что она, в свою очередь, порождает его. И безусловно, для того чтобы добиться максимального уровня единения и сплоченности при минимальном использовании принуждения, требуется интегрирующий агент⁸.

Дж. Сартори. Искажение концептов

в сравнительной политологии

Из истории политической науки

Дж. Сартори (1924 – н.в.)

Итальянский политолог, философ и социолог, известен своими работами в области сравнительной политологии

Основные сочинения: «Партии и партийные системы» (1976), «Пересматривая теорию демократии» (1987), «Сравнительная конституционная инженерия» (1987)

§ 2. Кризис культуры структурно-функционального анализа в период перестройки и в современной России

Сейчас, когда Россия переживает переходный период, у государства возникает множество новых, часто необычных и неизученных функций и соответственно требуется создание множества новых структур или демонтажа и преобразования старых структур. Многое делается наспех и с ошибками, неизбежна некоторая хаотизация понятий, логики, меры.

Значительный регресс в культуре структурно-функционального анализа произошел во время перестройки. Горбачев и его команда гнали общество, не давали задуматься, представляя дело так, будто никакого выбора и не существует. В этой программе серьезный анализ был противопоказан – любой, кто пробивался на трибуну с рациональными выкладками (что бывало очень редко), объявлялся «консерватором».

Снижение качества власти и управления во время реформы выразилось в настойчивом уходе от постановки и осмысления фундаментальных вопросов – как в плане рациональности целей, так и в ценностной рациональности. Здесь и возникает проблема латентных функций.

Отказ от явного целеполагания может быть избран как тактический прием по разным причинам. Первая – желание уйти от ответственности (или смягчить эту ответственность) при провале программы с позитивной целью.

Вторая причина – принятие властью целей, настолько противоречащих интересам подавляющего большинства населения, что их было невозможно огласить. Истинная цель оглашается только после достижения необратимости. В любом случае уход власти от ясного целеполагания – очень плохой симптом.

Нередко органы управления на всякий случай надевают идеологическую маску – выполняют свою главную функцию, необходимую стране при любом политическом строе, а на публике и перед верховной властью говорят политкорректную бессмыслицу. Здесь при анализе надо учитывать не только неумышленные или латентные функции, но и маскировочные.

Мы видели, как непросто сформулировать функцию, но проектирование структуры – задача более сложная. Слишком часто считают, что раз цель поставлена, то выбор средств делается автоматически: структура – это всего лишь отражение той функции, которую она должна выполнить. На деле соответствие структуры поставленной перед ней задаче надо еще «открыть», оно не лежит на поверхности. Мы видели много решений (создания структур), которые приводили к столь плачевным результатам, что многие подозревали власть в злонамеренности.

Важно!

Нередко созданные структуры были настолько дисфункциональными, что порождали эффект, прямо противоположный ожидаемому. Достаточно вспомнить приватизацию промышленности, которая создала частную собственность такого типа, что привела к деиндустриализации и спаду производства вдвое. А ведь от этой структуры ожидали расцвета экономики, «как на Западе».

Ясно, что структура должна быть адекватна функции, но для этого она должна быть адекватна и той внешней среде, в которой будет действовать. На Западе частная промышленность хорошо работает, а имплантация этой структуры в России привела к катастрофе. Не учли множества факторов внешней среды. «Явления одинаковым образом поименованы», но принципиально разные.

Ценный учебный материал дала неудача с попыткой «монетизации» льгот – замены традиционного предоставления некоторым категориям граждан ряда благ в натуральном выражении денежными выплатами. Такой закон был принят летом 2004 г. в Госдуме и утвержден в Совете Федерации. Большинство населения с этой акцией было несогласно, возник конфликт. Положение странное: министры убеждают, что люди деньгами получат гораздо больше, что им это выгодно, а люди упираются, не желают выгоды. Причина – в дефектном структурно-функциональном анализе. Правительство пыталось заменить прежний общественный институт на иной, но не учло принципиальных различий в функциях этих институтов. Столкнулись два мировоззрения, два взгляда на жизнь, можно сказать, два типа рациональности.

Корень конфликта лежал в сфере идеалов – очередной шаг в «монетизации» всех сторон жизни оказался слишком болезненным. Дело в том, что монетизация любых натуральных повинностей или благ есть механизм атомизации общества, перевода социальных отношений на принципы купли-продажи. Льготы – механизм усложнения общества, повышения его разнообразия. Это знаки отличия, заслуг человека перед обществом и государством. Они важны даже просто как напоминание о том, что существует заслуга. Монетизация стирала из памяти людей само это понятие – «не имеет ценности то, что имеет цену».

Обмен благами не через куплю-продажу, а в «натуре» – важнейший механизм связи людей в семьи, роды, народы. При таком обмене прозаическое благо наполняется сокровенным смыслом, его дарение и принятие приобретают литургическое значение. Именно эту систему нерыночных связей между людьми, а также между людьми и государством ликвидировал закон.

Вот типичный пример рассогласования функции и структуры. Важной темой политических деклараций стали в последнее десятилетие программы развития – структуры с конкретной целью. Эти программы представляют собой векторную величину – процесс созидания новых структур (отраслей, производств и т.п.). Лейтмотивом таких деклараций служит формула: «Следует принять долгосрочную программу развития…», – а дальше обозначается какая-то сфера (дорожное строительство, судостроение и пр.).

Каждый раз эта вводная фраза противоречит приложенному описанию реальности, ибо в нем речь идет о деградации или разрушении этой сферы или отрасли. Иными словами, реальность описывается векторной величиной, направленной противоположно развитию. Если так, то и функции программы должны соответствовать совсем иному процессу, нежели развитие. Какой смысл начинать программу развития, если продолжает действовать механизм разрушения! Ведь очевидно, что прежде надо выполнить программу по остановке и демонтажу этого механизма, а для этого требуется иная структура.

Вот аналогия: в 1941—1945 гг. в нашей стране действовал механизм разрушения нашего хозяйства – нашествие фашизма. И приоритетной была программа по уничтожению этого механизма. Эта функция была всем понятна, как и понятны созданные для ее выполнения структуры. Благодаря этому пониманию «долгосрочная программа развития», начатая сразу после победы, сплотила общество не меньше, чем война.

И так по всему кругу вопросов. Поставлена задача «развития речных перевозок». Но развитие уже было с 1970 по 1990 г. – объем речных перевозок вырос тогда в три раза. А за 1990-е годы произошел спад в шесть раз, и никакого подъема не наблюдается. Значит, созданный (или стихийно возникший) в 1990-е годы механизм по уничтожению водного транспорта никуда не делся. Его надо демонтировать, чтобы стало можно вновь развить речной транспорт. Значит, вначале требуется выполнить функцию демонтажа структур, разрушающих водный транспорт, для чего требуются соответствующие структуры (политические, экономические, социальные и пр.).

§ 3. Кризис культуры структурно-функционального анализа как следствие разрушения бюрократического аппарата

В последние два десятилетия много говорится о реформировании государственных и хозяйственных систем, но очень редко из официальных документов можно понять, как это реформирование сказывается именно на выполнении главных функций данной системы. Можно услышать, что система стала демократичнее, что в ней возникла конкурентная среда, что в ней сократилось число структурных подразделений, но составителей этих документов как будто не волнует то, ради чего и существует эта система.

Важно!

Общественные и государственные институты выполняют сложную систему функций. Но непрерывное реформирование институтов («перманентная институциональная революция») привело в среде чиновников к массовой утрате навыков структурно-функционального анализа. Значительная часть «политического класса» как будто вдруг утратила способность мысленно увидеть структуру мало-мальски больших систем и те функции, которые призваны выполнять разные их элементы.

С каждой перетряской государственного аппарата происходило его качественное ухудшение. Каждая перетряска использовалась сплоченной коррумпированной частью для очистки рядов от честных (и, как правило, более компетентных) работников.

Бессменный советник всех правительств России ельцинского периода В.А. Воронцов пишет: «После административной реформы 2004 г. департаментов [в Правительстве] осталось 12, число сотрудников сократилось на 25%, зарплаты повысились в несколько раз при примерно таком же снижении эффективности работы Аппарата, поскольку из-за сокращения штатов здание на Краснопресненской набережной почему-то покинули, как и при предыдущих реорганизациях, наиболее квалифицированные и опытные сотрудники».

Утрата опытных сотрудников – тяжелый ущерб для государственного аппарата. Опыт с его ошибками вырабатывает два важных взаимосвязанных навыка: предвидения и рефлексии. Это основа структурно-функционального анализа. Предвидение опирается на анализ предыдущих состояний, для чего и необходим навык рефлексии – «обращения назад».

Первым шагом к глубокому кризису 1990-х годов и стала кампания по чистке опытных работников («консерваторов») и отключение инструментов рефлексии. Сразу резко снизилось качество решений. Уже само целеполагание выступает в связке с рефлексией. Невозможно ставить цель на будущее, не подведя итога прошлому как результата предыдущих решений. Произошла утрата многими управленческими структурами «системной памяти», необходимой для выработки хороших решений. Обычно сводят дело к коррупции и некомпетентности, но еще большая беда состоит в том, что органы управления делают ошибку за ошибкой – но нет рефлексии и «обучаемости».

Речь идет не только о сообществе работников государственного аппарата и его интеллектуальной базы – гуманитарной и научно-технической интеллигенции. В результате культурной травмы навыки рефлексии были временно утрачены практически во всех социокультурных общностях. Из среды интеллигенции «странные» нормы и приемы мышления диффундируют в массу людей с более низким уровнем образования. Одинаково сильный удар был нанесен по трем главным блокам коллективной памяти – исторической, среднесрочной (ХХ в.) и актуальной (перестройка и реформа). Одним из последствий было разрушение чувства государственности – причем не только советской, а вообще всякой. Это было использовано и в политических, и преступных целях.

Рефлексивное отношение к бытию, способность регулярно, почти непрерывно «оглядываться назад» и анализировать прошлое с целью понять настоящее – важное качество той рациональности, нормы которой выработало Просвещение. Это вовсе не самопроизвольно возникшее умение, это часть определенной методологии мышления. Эту методологию можно освоить и развивать, а можно и утратить.

Важно!

В условиях кризиса, когда динамика всех процессов резко изменяется и возникают разрывы непрерывности, в том числе в нашем сознании, рефлексивный аспект мышления приобретает критическое значение. Задержка с анализом предыдущих состояний и решений нередко становится фатальной, поскольку система проходит «точку невозврата» и движение процесса по плохой траектории становится необратимым. Самые фундаментальные процессы во время кризиса становятся резко нелинейными и протекают в виде череды сломов и переходов – мы же часто исходим из привычных линейных представлений.

Способ «принудительной» рефлексии в условиях кризиса был предложен Гуссерлем в форме методологического подхода – феноменологии. Он считал, что само рассмотрение и «проговаривание» подробной истории зарождения и развития кризиса оказывает на него терапевтическое воздействие. Особым классом кризисом являются в современном обществе те, которые вызываются сдвигами в технической сфере, особенно в ходе модернизации.

Цитата

Терапия для Гуссерля означала, что нечто должно быть «восполнено»… Если анализ технизации показывает, что в ее ходе было упущено обоснование всех шагов или просто перепрыгнули через него [обоснование], то феноменологическая установка уже сама по себе есть терапевтическое противодействие, благодаря которому можно воссоздать забытые и упущенные в ходе технизации вопросы об основаниях, об исходном смысле и вытекающих из него импликациях смысла. Феноменология хочет воссоздать историю в ее абсолютном смысле. Ее основное требование – «воспроизвести уже осуществленную историю субъективных действий». Феноменологическое познание само по себе, по своему наличию и последующей реализации в истории европейского духа оказывается радикальным лекарством от радикального кризиса – таков взгляд Гуссерля. Оно действует подобно антибиотику и на имманентную структуру кризисного процесса, и на его разрастание.

Х. Блюменберг. Жизненный мир и технизация

с точки зрения феноменологии

Из истории политической науки

Эдмунд Гуссерль (1859—1938)

Немецкий философ, создатель феноменологии.

Основные сочинения: «Логические исследования» (1900—1901), «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» (1913), «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология » (1936)

С точки зрения нынешнего состояния государственного управления в России, видимо, самым губительным было разрушение краткосрочной, оперативной памяти – о тех идеях, целях и доводах, которые прямо повлияли на политические решения и жизнь страны. Утрата памяти и способности к рефлексии – большая общенациональная проблема, она должна стать предметом структурно-функционального анализа, а затем и специальной культурной, образовательной и организационной программы.

Основные выводы

Структурно-функциональный анализ необходим прежде всего, чтобы выяснить интересы, ценности и цели разных групп, придать их различиям и конфликтам рациональную форму, которая позволит вести переговоры в поисках компромисса и с целью маргинализовать непримиримых.

Как правило, структуры выполняют более одной функции; с другой стороны, каждую функцию «обслуживают» несколько структур, иногда очень разных. Бывает, что одна и та же структура (т.е. одинаково названная и даже похожая), например парламент, может в разных странах выполнять весьма разные функции. Конечно, если углубиться в анализ, мы увидим, что под одним и тем же названием и в похожих зданиях в разных странах находятся не одни и те же структуры.

Нередко созданные структуры были настолько дисфункциональными, что порождали эффект, прямо противоположный ожидаемому. Достаточно вспомнить приватизацию промышленности, которая создала частную собственность такого типа, что привела к деиндустриализации и спаду производства вдвое. А ведь от этой структуры ожидали расцвета экономики, «как на Западе».

Ясно, что структура должна быть адекватна функции, но для этого она должна быть адекватна и той внешней среде, в которой будет действовать. На Западе частная промышленность хорошо работает, а имплантация этой структуры в России привела к катастрофе. Не учли множества факторов внешней среды. «Явления одинаковым образом поименованы», но принципиально разные.

Общественные и государственные институты выполняют сложную систему функций. Но непрерывное реформирование институтов («перманентная институциональная революция») привело в среде чиновников к массовой утрате навыков структурно-функционального анализа. Значительная часть «политического класса» как будто вдруг утратила способность мысленно увидеть структуру мало-мальски больших систем и те функции, которые призваны выполнять разные их элементы.

В условиях кризиса, когда динамика всех процессов резко изменяется и возникают разрывы непрерывности, в том числе в нашем сознании, рефлексивный аспект мышления приобретает критическое значение. Задержка с анализом предыдущих состояний и решений нередко становится фатальной, поскольку система проходит «точку невозврата» и движение процесса по плохой траектории становится необратимым. Самые фундаментальные процессы во время кризиса становятся резко нелинейными и протекают в виде череды сломов и переходов – мы же часто исходим из привычных линейных представлений.

Контрольные вопросы

Опишите сущность двух основных категорий структурно-функционального подхода. Приведите примеры для демонстрации их взаимодействия.

В чем выражается кризис культуры структурно-функционального подхода к выработке политических или управленческих решений в постсоветский период?

Какое значение имеет рефлексия в контексте выработки политических и управленческих решений? Каким образом можно временно компенсировать утрату вышеуказанного навыка?

Дополнительная литература

Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006.

Парсонс Т. О структуре социального действия. М., 2000.

Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1998.

Парсонс Т. Функциональная теория изменения // Американская социологическая мысль. М., 1994.

Сартори Дж. Искажение концептов в сравнительной политологии // Полис. 2003. № 3—5.

Глава 10. Право и политика

§ 1. Право, политика, власть

Взаимодействие политики и права происходит в нескольких плоскостях. Во-первых, учитывая существование в рамках политического поля разнообразных субъектов с конфликтующими интересами, политика нуждается в регуляторах, которые упорядочивали бы политическую борьбу и делали ее предсказуемой. Одним из важнейших таких регуляторов (наряду с морально-этическими нормами, политическими обычаями и традициями и др.) является как раз право, вернее, даже его отрасль – конституционное (государственное) право. Во-вторых, право служит важным инструментом воздействия на общественные отношения и их преобразования, выступая «проводником» политических решений. Правовое оформление придает политическим решениям характер общеобязательности, стабильности, прозрачности и предсказуемости. В-третьих, право является фактором обеспечения легитимности политической системы. Соблюдение действующих правил приобретения и осуществления политической власти обеспечивает ее признание со стороны общества. Г. Дрюри полагал, что «право – средства, с помощью которых насилие, подпирающее власть государства, преобразуется в признание легитимности полномочий государства»⁹.

Важно!

«Ядром» политики, вокруг которого разворачивается политическая борьба между различными группами (среди которых есть и «правящая» группа), является государство. Именно поэтому анализ взаимодействия права и политики сводится, как правило, к вопросу о соотношении между правом и властью.

Разрешается данный вопрос неоднозначно – А.Н. Медушевский выделяет пять основных теоретических конструкций: верховенство права над властью; верховенство власти над правом; отождествление права и власти; разделение права и власти, основывающееся на отрицании факта влияния права на власть; и, наконец, компромиссный тезис о взаимной интеграции и координации власти и права. Вместе с тем все они существуют, по сути, в диапазоне между двумя «полюсами»: доминирования права над властью или власти над правом.

Из истории политической науки

А.Н. Медушевский (1960 – н.в.)

Российский юрист, историк и политолог, доктор философских наук, профессор.

Основные сочинения: «Сравнительное конституционное право и политические институты» (2002), «Теория конституционных циклов» (2005), «Социология права» (2006)

Первый из них представлен в естественно-правовой теории, предполагающей наличие некоего божественного, или космического, «естественного порядка», обладающего универсальной и вневременной природой и служащего моделью для позитивного права. Оно должно соответствовать естественному праву и воплощать его принципы и нормы. В качестве иллюстрации другого «полюса» наиболее релевантной представляется позитивистская (легистская) теория права, исходящая из тождественности власти и права. Ее смысл заключается в признании за законом правовой силы лишь на основании того, что он издан «сувереном». При таком подходе оценка права с точки зрения этических критериев невозможна, а правом в перспективе может стать совершенно любое содержание. Иными словами, если «юрнатурализм» можно условно свести к формуле «юридические нормы законны, поскольку они справедливы», юридический позитивизм исходит из противоположной формулы – «юридические нормы справедливы, поскольку они законны». Дореволюционный юрист Г.Ф. Шершеневич считал, что вопрос о примате права над властью или власти над правом – «два противоположных миросозерцания в области обществоведения». Приближенность к тому или другому «полюсу» предопределяет отношение ко множеству событий с правовой точки зрения (например, к социальным и конституционым революциям, которые «позитивисты» склонны оценивать лишь с точки зрения их успешности либо неуспешности, а не каких-то отвлеченных и абсолютных критериев).

Из истории политической науки

Г.Ф. Шершеневич (1863—1912)

Русский юрист, специалист в области общей теории права и гражданского права.

Основные сочинения: «Наука гражданского права в России » (1883), «Учебник русского гражданского права», «Общее учение о праве и государстве» (1908)

§ 2. Каркас правовой системы государства

Конституция. Для современных государств в большей или меньшей степени характерна взаимная интеграция и координация власти и права, нежели абсолютное преобладание одного над другим. Так, любое политическое общество обладает совокупностью правил, предназначенных для определения условий приобретения и осуществления политической власти. Соответствующие правила составляют конституцию.

Важно!

Особенностью конституции является ее двойственная – юридико-политическая – природа. Ее юридическое значение проявляется в верховенстве и приоритете над другими источниками права (законами, актами органов исполнительной власти и др.), специальной процедуре принятия и изменения и недопустимости противоречия ее положениям иных нормативных актов. Политический смысл конституции заключается в отражении идеального образа политической системы общества. Между фактической конституцией как совокупностью реально существующих политических отношений и идеальным образом, воплощенным в формальной конституции, никогда не бывает абсолютной идентичности, а порой они отличаются друг от друга до неузнаваемости.

В рамках конституции право и политика не только «сосуществуют» – они взаимодействуют. Так, германский автор Б. Борнеманн пишет, «…конституция дает возможность политике политически контролировать право, а праву – юридически контролировать политику… конституция делает возможными оценку общеобязательных решений с точки зрения кода право/неправо и применение права для реализации общеобязательных решений». Иными словами, конституция совмещает в себе, с одной стороны, определение статуса государства, наделение его суверенитетом и правомочиями «действования» его органов, с другой – формулирование соответствующих ограничений. Отсюда следует, что право в любом государстве политически обусловлено. Правовое решение всегда является следствием того или иного политического выбора. Однако право во всех его проявлениях отличается абсолютной формализованностью, будь то процесс создания, официального опубликования или применения. Обычные политические действия, например решения, принимаемые во внешнеполитической сфере, выступающие даже в виде свода правил, как, например, Доктрина Монро, таким качеством не обладают. Соответственно отличительной чертой права, если сравнивать его с политикой, является формализованность на всех этапах его реализации (закрепление в документах, определенные, четко закрепленные процедуры и др.). С одной стороны, формализованность служит правовой определенности, с другой – ограничивает гибкость и оперативность политических действий.

В целях обеспечения соблюдения норм конституции существуют органы конституционного контроля, в природе которых, как и в конституции, заложено двойственное, политико-правовое, начало. Конституционный контроль осуществляется, как правило, конституционным или верховным судом. На них возглагается оценка соответствия законов конституции, разрешение споров между государством и другими публичными территориальными образованиями и их органами, выдача заключений по определенным вопросам и другие задачи. Как и содержание конституций, функционал конституционных и верховных судов в разных странах неодинаков.

Важно!

Дилемма о том, какую функцию выполняют суды – политизируют правосудие либо гарантируют неподчинение права политике, актуальна и по сей день. Осуществляя юридические судебные функции, суд одновременно вольно или невольно выступает в качестве «негативного законодателя» в противоположность «позитивному законодателю» – парламенту, и его значение продолжает расти.

Примером политической роли правосудия служит практика голосования в Верховном Суде США по делам, имеющим отношение к партийно-политическим проблемам. Так, например, в 2000 г. суд принял спорное с правовой точки зрения решение об отмене пересчета голосов на президентских выборах, поданных в штате Флорида, проголосовав по «партийному списку», – голоса пяти судей-республиканцев перевесили голоса четырех судей-демократов. Вышеуказанное решение обеспечило победу на выборах Дж. Буша. Та или иная политика может закрепиться или провалиться в результате того, как подойдут к новому закону судьи, призванные толковать и применять его. Очевидно, что действительность сложно согласовать с легалистскими концепциями абсолютной независимости и нейтральности судебной ветви власти. Право влияет на политику, а политика – на право.

Однако взаимодействие права и политики необязательно характеризуется лишь «положительной» связью. Возможны такие комбинации взаимодействия, которые ведут к тому, что право используется для целей, не имеющих ничего общего с его изначальной целью («манипуляции правом»). Так, применение формальных процедур возможно для расправы с политическими противниками под видом законного уголовного судопроизводства. Остаются возможными политико-конъюнктурные изменения законодательства, сужающего возможности для борьбы за власть со стороны иных политических сил, а изменения в толковании конституционных норм без их формального изменения порой приводят к конституционным переворотам (целенаправленному изменению конституционного строя в обход установленной процедуры).

Законы. В научной литературе сформулированы сотни и даже тысячи дефиниций права, среди которых какой-либо одной общепризнанной не существует. Однако каждая из них так или иначе исходит из того, что «ядром» права является система санкционированных государством и поддерживаемых с помощью организованного государственного принуждения общеобязательных норм (правил поведения), направленная на регулирование общественных отношений. Совокупность таких норм называется позитивным правом, а главным его воплощением служит закон.

Именно закон является главным «продуктом» нормотворческой (законодательной) деятельности и обладает определенными качественными характеристиками, которые отличают его от других актов:

принимается высшими представительными органами государственной власти: парламентом либо всенародным голосованием (референдумом);

регулирует основополагающие и наиболее значимые, важнейшие общественные отношения;

обладает высшей юридической силой в правовой системе страны;

является нормативным актом – актом, устанавливающим общие правила поведения (нормы), носящие обязательный для всех лиц характер;

наиболее устойчив и стабилен, подвергается изменению, дополнению и отмене лишь в исключительных случаях в силу объективной необходимости;

принимается в особом порядке, предусмотренном конституцией и регламентом парламента.

Важно!

Закон воплощает в себе определенные политические решения и призван служить основой для соответствующих решений и действий органов исполнительной власти и судов и ограничивать их. Закон деполитизирует их, насколько это возможно.

Чем менее определенной и ясной является законодательная норма, тем больше возможностей для политического усмотрения возникает в правоприменительной деятельности. В этом проявляется вечный конфликт между необходимыми гибкостью (бессмысленно, да и невозможно до мельчайших деталей «прописывать» каждое мало-мальски важное действие) и четкостью норм (чтобы не допустить смещения компетенции принятия политических решений и их несогласованность).

Нормативные акты органов исполнительной власти и президента. Законы составляют каркас правовой системы государства. Именно на них основывается вся совокупность подзаконных нормативных актов, в числе которых особую роль играют ведомственные акты – нормативные акты органов исполнительной власти (правительства, министерств и др.). В настоящее время ведомственные акты составляют (в количественном отношении) бльшую часть законодательства как России, так и других стран. Разумеется, в этом заключается противоречие с классической теорией разделения властей, предполагающей исключительное право особого представительного органа принимать общеобязательные нормы и правила – усложнение общественных отношений с возникновением необходимости в детализированном правовом регулировании специфических сфер общественной жизни сделало невозможным регулирование всех вопросов на уровне законов.

Зачастую говорят, что правительство выступает в качестве «ведущего органа парламента», определяя набор вопросов, нуждающихся в рассмотрении и разрешении законодательным органом. В России эта тенденция сильна ввиду переходного периода, как правило, сопровождающегося усилением влияния на процесс принятия нормативно-правовых решений институтов исполнительной власти (правительство и президент). В таком механизме парламент осуществляет формализующую функцию инициатив исполнительной власти.

Важнейшую роль играют и президентские акты, прежде всего указы. Так, в 1990-х годах даже возникло выражение «указное право», смысл которого заключался в замещении законов указами президента. Ввиду сложностей законодательной процедуры, наличия существенных разногласий в парламенте и резкого изменения общественных отношений президентом активно принимались указы по вопросам, нуждавшимся именно в регулировании на уровне закона. В результате их количество за период с 1991 по 1999 г. достигло по меньшей мере двух тысяч. Хотя на сегодняшний день значение указов несколько уменьшилось, они по-прежнему играют важную роль.

Политические документы. Нормативные правовые акты следует отличать от различного рода политических документов, хотя и они непосредственно влияют как на процессы правотворчества, так и на правоприменительную деятельность (послания, концепции, стратегии, доктрины, декларации, программы, различные заявления и обращения). В таких документах, в настоящее время активно принимающихся в нашей стране, определяются основные цели и задачи государственного управления и способы их достижения, поэтому они оказывают важное регулирующее воздействие на политическую деятельность и способствуют правотворчеству и правоприменению. Политические документы в отличие от законов и иных нормативных актов не обладают юридико-нормативным характером. К примеру, Послание Президента РФ Федеральному Собранию РФ – несмотря на наличие соответствующего конституционно-правового основания (ст. 84 Конституции РФ) и статус документа, определяющего приоритетные направления развития страны, – не обладает обязывающим характером. Значение послания во многом зависит от конъюнктурного расклада политических сил и от возможности влияния президента на политический процесс.

§ 3. Социокультурный фундамент правовых систем

Какие бы отрасли права мы ни рассматривали (гражданское, трудовое, семейное право и др.), под ними всегда находятся более или менее сознательные представления о «естественном» праве – об идеальном, не зависящем от государства праве, которое как бы вытекает из велений разума и природы мира и человека. Разумеется, естественное право суть порождение культуры, в нем нет ничего «естественного». Оно настолько тесно связано с мироощущением, что кажется, будто оно выводится из природы вещей. «Так устроен мир» – таково обоснование «естественного» права. Поскольку мироощущение и представление о человеке в современном и традиционном обществах различны, различаются и основания «естественного» права. Следовательно, разным содержанием наполняются в России и на Западе и нормы права, и соответственно целые правовые институты.

Важно!

Правовые системы России и Запада исторически складывались неодинаково и имеют фундаментальные различия. Основываются они, прежде всего, на антропологии – представлении о человеке. Оно отражает специфическое мировоззрение, формирующее соответствующую культуру.

Так, право западного общества основано на концепции «естественного человека», представленного как эгоистичный свободный индивид, от природы склонный к экспроприации и подавлению более слабых. Ее формирование шло в течение длительного времени, однако настоящий «прорыв» случился в Новое время – Реформация и атомизирующее воздействие рыночного хозяйства разорвали множество связей, действовавших в предыдущий период. Все это привело к резкому расширению масштабов внедрения юридических норм (законов) в «ткань» человеческих отношений. Право должно было заменить прежние социальные регуляторы, поскольку те уже были неспособны ограничивать «борьбу» между индивидами.

Право российского – традиционного по своему происхождению – общества видело в человеке другой смысл. Хотя в России однозначной антропологической модели выработано не было, складывалось принимающее различные формы представление о человеке как соборной личности. В русском мироощущении господствовала идея всеединства, выраженная в концепции мира. И. Солоневич отмечал: «Французский моралист Вовенар, современник Вольтера, сказал: "Тот, кто боится людей, любит законы". Русское мировоззрение отличается большим доверием к людям и меньшей любовью к законам. Доверие к людям сплетается из того русского оптимизма, о котором писал профессор Шубарт, по моей формулировке, – из православного мироощущения… Отсюда идет доверие к человеку, как к … частице бесконечной любви и бесконечного добра, которая вложена Творцом в каждую человеческую душу». Подобное представление о человеке делало излишним обращение к законам как главному инструменту регулирования отношений в русском обществе.

Разумеется, и массы столь непохожих друг на друга людей скрепляются в народы с помощью различных механизмов. Если русских сильно связывает друг с другом ощущение родства, за которым прячется идея православного религиозного братства и тысячелетний опыт крестьянской общины, англичан, прошедших через огонь Реформации и раскрестьянивания, – уважение прав другого. И право в своей основе должно исходить из этих скрепляющих связей.

Отличающиеся антропологические картины обусловливают соответствующую этику отношений. Безусловно, в любом обществе система права базируется на господствующей морали, на представлениях о допустимом и запретном, однако в западном обществе все это формализовано (представлено в виде законов, кодексов и др.) в несравненно большей степени, чем в традиционных обществах. Причина в том, что в западном обществе устранена единая для всех этика. Отказ от единой этики породил нигилизм – особое свойство западной культуры. Ф. фон Хайек, идейный основатель современного неолиберализма, отмечал: «Всенародная солидарность со всеобъемлющим этическим кодексом или с единой системой ценностей… вещь неведомая в свободном обществе». В западном обществе контроль общей этики заменяется контролем закона.

Важно!

В традиционном обществе право в огромной своей части записано в культурных нормах, запретах или преданиях. Эти нормы выражены на языке традиций, передаваемых от поколения к поколению. В России право ассоциируется с Правдой – сводом базовых этических норм. И они до такой степени сливаются с нормами права, что большинство людей в обыденной жизни и не делают между ними различия.

В.Б. Безгин пишет: «Обычно-правовая система российского крестьянства выработала опыт организации правомерного поведения членов общества… Современная Россия перестала быть крестьянской по демографическому признаку, однако осталась ею по духу. Глубоко усвоенные, ушедшие в подсознание традиционные представления о правде, справедливости и пользе стали неотъемлемой частью правосознания россиян».

Можно сказать, несмотря на привычную инерцию восприятия, что так называемое «правовое» общество с научной точки зрения вряд ли можно рассматривать как культурное достижение. Скорее, оно является вынужденным состоянием для общества, утратившего нравственные регуляторы внутреннего взаимодействия. Философ права Ю.В. Тихонравов пишет об этом следующее: «Право есть итог прогресса цивилизации и деградации культуры, оно есть предельная уступка духа реальности… Дух через последовательность кризисов движется по цепочке "религия – мораль – обычай – право", теряя при этом свою ясность и силу… Когда же ни одно из этих оснований не может эффективно воздействовать на поведение людей, из них выделяется система норм, поддерживаемых реальной властью. Это и есть право».

Историки отмечают, что высокая степень юридической оформленности человеческих отношений является специфическим качеством культуры народов Западной Европы. Статус юридически оформленных законов вообще был низок в традиционных незападных обществах. В.В. Малявин так характеризует отношение к закону в традиционном китайском обществе: «Примечательно, что предание приписывало изобретение законов не мудрым царям древности и даже не китайцам, а южным варварам, которые по причине своей дикости были вынуждены поддерживать порядок в своих землях при помощи законов (наказаний). Истинно же возвышенные мужи, по представлениям китайцев, в законах не нуждаются, ибо они “знают ритуал”».

Важно!

Стремления внедрить в общество правовые институты общества другого типа приводили к тяжелейшим социальным травмам ввиду инерции прежнего права. Формальное введение новых правовых норм не означает их моментального признания и выполнения, в особенности если они изменяют ставший привычным ход вещей, а уж тем более если внедряются правовые институты, которые исходят из иного мироощущения и представления о человеке. Основной задачей законодателя в такие сложные переломные моменты становится обеспечение преемственности права. Однако порой европейское («цивилизованное») образование элиты приводит к утрате понимания представлений о праве, которые укоренены в массовой культуре народа.

Т. Шанин однажды вспоминал: «В свое время я работал над общинным правом России. В 1860-е годы общинное право стало законом, применявшимся в волостных судах. Судили в них по традиции, поскольку общинное право – это традиционное право… когда пошли апелляции в Сенат… оказалось, что в нем не знали, что делать с этими апелляциями, ибо не вполне представляли, каковы законы общинного права. На места были посланы сотни молодых правоведов, чтобы собрать эти традиционные нормы и затем кодифицировать их. Была собрана масса материалов, и вот вспоминается один интересный документ. Это протокол, который вел один из таких молодых правоведов в волостном суде, слушавшем дело о земельной тяжбе между двумя сторонами. Посоветовавшись, суд объявил: этот прав, этот не прав; этому – две трети спорного участка земли, этому – одну треть. Правовед, конечно, вскинулся: что это такое – если этот прав, то он должен получить всю землю, а другой вообще не имеет права на нее. На что волостные судьи ответили: “Земля – это только земля, а им придется жить в одном селе всю жизнь”. Возможно, эта русская крестьянская мудрость волостных судей важна и для современной России».

Из истории политической науки

Теодор Шанин (1930 – н.в.)

Британский социолог, известен своими исследованиями в области исторической социологии и крестьяноведенья.

Основные сочинения: «Крестьяне и крестьянские хозяйства» (1971), «Революция как момент истины» (1986), «Неформальная экономика: Россия и мир» (1999)

Непонимание этой «русской крестьянской мудрости» лежало и лежит в основе важных конфликтов. К тому времени две части русского народа уже существовали в разных системах права и не понимали друг друга, считая право другой стороны «бесправием». Такое «двоеправие» являлось признаком кризиса, который снова стал актуальным в России. Условно можно сказать, что на Западе сложилась двойственная структура «право – бесправие», и в ее рамках мыслил культурный слой России и начала ХХ в., и сейчас, в начале ХХI в. Однако в русской культуре жила и живет более сложная система: «официальное право – обычное право – бесправие». Такая характеристика правовой системы российского общества и вчера и сегодня рассматривается, по сути, в качестве «врожденного порока» и свидетельства «недоразвитости» российского общества. Не понимая ее культурных истоков, ее стремятся заменить «цивилизованной правовой системой», взращенной в иных культурных условиях.

С особенной очевидностью эти конфликты проявляются в периоды общественных трансформаций. Так, в 1991 г. произошла ликвидация основ прежнего советского права. Авторитарными средствами совершилась попытка внедрить в России либеральные конституционные принципы, основанные на культуре индивидуализма, совершенно чуждой представлениям абсолютного большинства населения. Хотя в столь сложных условиях право нуждалось в мощном научном обеспечении, ни правовая, ни зарождавшаяся политическая наука не смогли помочь ему, поглощенные утопическими представлениями. Предстоял тяжелейший переход от одной общественной системы к другой, однако власть и интеллигенция имели лишь идеализированные представления о будущем общественно-политическом устройстве. Характеризуя период 1990-х годов, К. Малфит пишет о феномене «перевернутой легитимности» – обращение к либеральной демократии, конституционализму и правовому государству в периоды смены режимов становится мощным инструментом, поскольку оно позволяет обосновать цели обновления, противопоставляя новое устройство старому укладу (правовое государство – социалистической законности), что само по себе легитимирует новую власть. Однако если новые институты слишком отличаются от ранее выработанных норм и ценностей, они не способны функционировать.

Ситуация осложнялась этическим нигилизмом власти, отражавшемся также и на праве. Его авторитет пострадал настолько, что до сегодняшнего дня его не удается восстановить в обществе. Выработка юридических решений осуществлялась под влиянием сиюминутных «революционных» интересов, без понимания культурных традиций и основ, анализа средне– и долгосрочных последствий для государства и общества, порой под влиянием криминальных (по своей сути) или лично-корыстных мотиваций.

Важно!

Основанное на имитации или заимствовании западных правовых институтов, право вошло в острейшее противоречие с культурой. Сегодня право шаг за шагом входит в «штатный режим». Однако если в основе советского права находился свой мощнейший научно-теоретический аппарат, российское право им не обладает. Попытка использовать зарубежные научные разработки также не привели к возникновению эффективной и справедливой правовой системы. Это становится вызовом времени. Нужна мобилизация профессионалов, интеллигенции для выработки своей (адаптированной) научной правовой теории и своего понятийного аппарата в рамках правовой науки. Без них российское право так и будет терять время в пробах и ошибках.

§ 4. Правовое государство как юридический и идеологический конструкт

С учетом вышесказанного любопытным будет разобраться со смыслом понятия «правовое государство». Ведь вопрос о том, можно или нет считать Россию правовым государством, стал одним из ключевых в отечественном общественно-политическом дискурсе последних лет (да и в дореволюционный период к нему было приковано большое внимание).

М.Н. Марченко замечает, что для феномена правового государства свойственна «неомифологизация с оттенком государствофобии, демократизации политической власти, и одновременно… просматривается фетишизация права». С.А. Котляревский еще в начале XX в. подчеркивал стремление немецких ученых (придумавших термин «Rechtsstaat») к «национализации» правового государства и превращению его в «исконное достояние немецкого духа». Аналогичные стремления наблюдаются и сегодня уже в европейской среде. Термин «правовое государство» пережил те же метаморфозы, что и множество других «популярных» терминов (например, «гражданское общество»). Из научного и далеко не однозначного термина правовое государство превратилось в инструмент политического давления и навешивания «ярлыков».

Из истории политической науки

М.Н. Марченко (1940 – н.в.)

Российский юрист, специалист в области теории государства и права.

Основные сочинения: «Теория государства и права» (1996), «Правовые системы современного мира» (2002), «Государство и право в условиях глобализации» (2008)

C.А. Котляревский (1873—1939)

Российский правовед и государствовед.

Основные сочинения: «Конституционное государство. Опыт политико-морфологического обзора» (1907), «Юридические предпосылки русских Основных законов» (1912), «Власть и право. Проблема правового государства» (1915)

Позитивисты полагали, что неправового государства вообще не существует, поскольку каждое государство основано на праве. (Г. Кельзен отмечал, что «всякое государство есть правовое государство»). Однако после Второй мировой войны возможность формального отнесения к правовым государствам фашистской диктатуры приводила к определенному замешательству в научной среде и стремлению к выработке каких-то дополнительных критериев, зачастую далеко не юридического характера. Это проложило путь к дальнейшей политизации термина, который к концу 80-х годов прошлого века стал весьма активно использоваться западными державами для дискредитации советского блока под теми или иными предлогами (несоблюдение прав человека, отсутствие демократических инситутов и др.). В результате термин «правовое государство» стало практически невозможно «очистить» от идеологических «шумов».

Правовое государство (в научном смысле) является очень сложным конструктом, включающим весьма неопределенный набор элементов. Это сложное условное понятие, которое имеет разный смысл в разных контекстах, в разных культурах в разные периоды времени. Многие правоведы отмечают, что правовое государство есть «понятие-контейнер» (container-concepts) – содержание его предопределяется политико-правовой культурой того или иного государства. В западноевропейском понимании к ключевому элементу относятся права человека – их соблюдение и уважение, по сути, является мерилом «правовой государственности». В обыденном сознании в России считается, что правовое государство – то, которое строго соблюдает установленные и известные всем нормы и всех заставляет их соблюдать (эта идея вытекает еще из первоначального понимания концепта «Rechtsstaat» в противовес англосаксонскому «The Rule of Law», отдавашему предпочтение защите прав и свобод граждан).

Важно!

Правовое государство изначально предполагает некую абсолютизацию и идеализацию права. Однако наряду с правом, как мы выяснили, существуют не менее или даже более важные (и надежные) социальные регуляторы. Их соотношение в различных обществах неодинаково. Этого западная концепция «правового государства» также, как правило, не замечает, поскольку ей свойственны иные представления о праве и этике. М.В. Антонов указывает, что современное состояние всеобъемлющего замещения правом иных регуляторов в исторической перспективе является скорее исключением. Да и границы регулирования тех или иных институтов сдвигаются в зависимости от культуры общества (например, семьи).

Основные выводы

«Ядром» политики, вокруг которого разворачивается политическая борьба между различными группами (среди которых есть и «правящая» группа), является государство. Именно поэтому анализ взаимодействия права и политики сводится, как правило, к вопросу о соотношении между правом и властью.

Особенностью конституции является ее двойственная – юридико-политическая – природа. Ее юридическое значение проявляется в верховенстве и приоритете над другими источниками права (законами, актами органов исполнительной власти и др.), специальной процедуре принятия и изменения и недопустимости противоречия ее положениям иных нормативных актов. Политический смысл конституции заключается в отражении идеального образа политической системы общества. Между фактической конституцией как совокупностью реально существующих политических отношений и идеальным образом, воплощенным в формальной конституции, никогда не бывает абсолютной идентичности, а порой они отличаются друг от друга до неузнаваемости.

В целях обеспечения соблюдения норм конституции существуют органы конституционного контроля, в природе которых, как и в конституции, заложено двойственное, политико-правовое, начало. Дилемма о том, какую функцию выполняют суды – политизируют правосудие либо гарантируют неподчинение права политике, актуальна и по сей день. Осуществляя юридические судебные функции, суд одновременно вольно или невольно выступает в качестве «негативного законодателя» в противоположность «позитивному законодателю» – парламенту, и его значение продолжает расти.

Закон воплощает в себе определенные политические решения и призван служить основой для соответствующих решений и действий органов исполнительной власти и судов и ограничивать их. Закон деполитизирует их, насколько это возможно.

Правовые системы России и Запада исторически складывались неодинаково и имеют фундаментальные различия. Основываются они, прежде всего, на антропологии – представлении о человеке. Оно отражает специфическое мировоззрение, формирующее соответствующую культуру.

В традиционном обществе право в огромной своей части записано в культурных нормах, запретах или преданиях. Эти нормы выражены на языке традиций, передаваемых от поколения к поколению. В России право ассоциируется с Правдой – сводом базовых этических норм. И они до такой степени сливаются с нормами права, что большинство людей в обыденной жизни и не делают между ними различия.

Стремления внедрить в общество правовые институты общества другого типа приводили к тяжелейшим социальным травмам ввиду инерции прежнего права. Формальное введение новых правовых норм не означает их моментального признания и выполнения, в особенности если они изменяют ставший привычным ход вещей, а уж тем более если внедряются правовые институты, которые исходят из иного мироощущения и представления о человеке. Основной задачей законодателя в такие сложные переломные моменты становится обеспечение преемственности права. Однако порой европейское («цивилизованное») образование элиты приводит к утрате понимания представлений о праве, которые укоренены в массовой культуре народа.

Основанное на имитации или заимствовании западных правовых институтов, право в России вошло в острейшее противоречие с культурой. Сегодня право шаг за шагом входит в «штатный режим». Однако если в основе советского права находился свой мощнейший научно-теоретический аппарат, российское право им не обладает. Попытки использовать зарубежные научные разработки также не привели к возникновению эффективной и справедливой правовой системы.

Правовое государство изначально предполагает некую абсолютизацию и идеализацию права. Однако наряду с правом, как мы выяснили, существуют не менее или даже более важные (и надежные) социальные регуляторы. Их соотношение в различных обществах неодинаково. Этого западная концепция «правового государства» также, как правило, не замечает, поскольку ей свойственны иные представления о праве и этике.

Контрольные вопросы

В каких основных плоскостях взаимодействуют право и политика? Каковы два «полярных» подхода к разрешению конфликта между правом и политикой?

Каково значение конституции для политики и права? Какую роль играет система конституционного правосудия?

Каковы основные источники права? В чем заключается отличие нормативных правовых актов от политических документов?

Какие отличия существуют между правовыми системами современного и традиционного обществ?

Дополнительная литература

Дрюри Г. Политические институты с точки зрения права // Политическая наука: новые направления / Под. ред. Р. Гудин, Х.-Д. Клингеманна. М., 1999.

Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. М., 1999.

Жакке Ж. Конституционное право и политические институты. М., 2002.

Медушевский А.Н. Сравнительное конституционное право и политические институты. М., 2002.

Lane J. Constitutions and political theory. 2d ed. Manchester, 2011.

Глава 11. Идеология: генезис и основания

§ 1. Сущность идеологии и ее значение

для существования государства

Любой претендующий на минимальную стабильность политический строй нуждается в обосновании своей законности, вытекающей из его соответствия «естественному порядку вещей». Это обоснование должно быть доступным и выражено в таких аргументах, которые были бы убедительны для достаточно большой доли населения. Цивилизация характеризуется тем, что, как пишет Ю. Хабермас, в ней «доминирует одна центральная концепция мироздания (миф, сложная религия), предназначенная для легитимации политической власти (превращая, таким образом, власть в авторитет)». Эта центральная концепция – идеология, особая область знания.

Из истории политической науки

Юрген Хабермас (1929 – н.в.)

Немецкий философ и социолог, представитель франкфуртской школы неомарксизма.

Основные сочинения: «Структурная трансформация публичной сферы» (1962), «Теория коммуникативного действия» (1981), «Вовлечение другого» (1996)

Важно!

В настоящий момент человечество переживает кризис индустриальной цивилизации, который по-разному проявляется в разных локальных цивилизациях и культурах. Этот кризис выразился в ХХ в. в двух мировых войнах, в русской революции и последовавшей за ней волне революций в «незападных» странах, позже в крахе СССР и последовавшей за ним чередой обширных кризисов основ мироустройства. Это период, когда рушатся основные идеологии индустриальной цивилизации, устои которых были заложены Просвещением. В больших культурах «центральные концепции мироздания» переживают кризис, а идеологии находятся в переходном состоянии. Лакуны в их структурах закрывают временными «шунтирующими» концепциями.

Это кризис системный – мы не можем, даже если бы захотели, избежать индустриального типа жизни, выпрыгнуть из рамок истории. Мы не можем «отменить» важные структуры индустриализма и вернуться в донаучные времена. Мы можем преодолеть этот кризис, лишь двигаясь вперед – с помощью системы знания, включая идеологию.

Идеология – компактная конструкция, но часто ее сферу действия сильно расширяют, размывая смысл понятия. В обыденном сознании часто под идеологией понимают любую символическую систему, задающую образ благой жизни, установленные ценности и интересы, нормы поведения – все это в доступной форме, соединяющей рациональные доводы, миф, метафизику и эстетику. Таким образом, к категории идеологий причисляют и религию, и этику, и даже эстетику. При использовании понятий надо учитывать контекст.

Важно!

Идеология – ядро большой системы мировоззренческих идей и образов. Это ядро не может быстро адаптироваться к динамике гетерогенного и подвижного общества: изменениям системы субкультур, потребностей, моральных норм.

В обществе непрерывно ведется борьба и между частными идеологическими концепциями, и между этими концепциями и «ядром». Поэтому идеологические службы государства должны создавать, воспроизводить и обновлять «защитный пояс» ядра в виде искусства и массовой культуры, СМИ и фольклора (во многом уже конвейерного производства).

Эта буферная зона позволяет ядру идеологии поддерживать коммуникации с критическим числом социокультурных общностей, включая диссидентов, и не допускать языкового разрыва с очередным молодым поколением. Такой разрыв произошел у ядра идеологии Советского государства в 1970—1980-е годы, он перерос в конфликт идеологии с ее «защитным поясом», что и привело к фатальной утрате культурной гегемонии и кризису легитимности советского строя. Научное обеспечение советской идеологии в послевоенный период деградировало и не отвечало вызовам альтернативных и враждебных идеологий.

Перед обсуждением нынешнего состояния сферы идеологии надо коротко изложить, как и на какой основе возникла ее структура – тот комплекс идей и концепций, с помощью которого человек понимает общество, государство, социальный порядок и самого себя в обществе и в мире.

Идеология в строгом смысле слова возникла в Западной Европе в ХVII в. Современное западное общество возникло в процессе становления нового типа знания, познания и мышления – науки. Наука заменила церковь как высший авторитет, легитимирующий, освящающий и политический строй, и социальный порядок. Таким образом, наука стала важным инструментом господства.

Вместе с наукой, как ее «сестра» и как продукт буржуазного общества, возникла идеология. Карл Мангейм, один из основателей социологии знания, утверждал, что сама научная методология была побочным продуктом мировоззрения поднимающейся буржуазии. Большинство современных идеологий, независимо от их происхождения, утверждают, что основываются на науке или даже что составляют базу самой науки. Так они стремятся обеспечить себе легитимацию наукой.

Из истории политической науки

Карл Мангейм (1893—1947)

Немецкий философ и социолог, один из основателей социологии знания.

Основные сочинения: «Идеология и утопия» (1929), «Социологическая теория культуры и ее познаваемости» (1936), «О специфике культурно-социологического познания» (1936)

Во всех странах Запада, где произошли великие буржуазные революции, ученые и философы внесли свою лепту в программирование поведения масс посредством идеологии. Гоббс развил главный и поныне для буржуазного общества миф о человеке как эгоистическом и одиноком атоме, ведущем «войну всех против всех». Локк развил, исходя из этой модели человека, концепцию гражданского общества, Ньютон и его последователи выводили из новой картины мира идеи о «естественном» характере конституции, что должна ограничить власть монарха («ведь Солнце подчиняется закону гравитации»).

Во Франции общество было подготовлено к слому «старого порядка» полувековой работой деятелей Просвещения, которая подготовила поколение революционеров. Здесь и появились слово «идеология» и влиятельная организация – Институт, в котором заправляли идеологи. Они создавали «науку о мыслях людей», хотя в категорию «мысль» они включали также чувства, желания и воспоминания. Основатели Института утверждали, что «идеология должна изменить лицо мира». Де Траси написал учебник «Элементы идеологии» (1801), предназначенный для центральных школ, в которых готовилась буржуазная элита Франции.

Из истории политической науки

Антуан де Траси (1754—1836)

Французский мыслитель, философ и экономист. Ввел в научный оборот термин «идеология».

Основное сочинение: «Элементы идеологии» (1801)

Важно!

Любая идеология стремится объяснить и обосновать тот социальный и политический порядок, который она защищает, через апелляцию к естественным законам. «Так устроен мир» и «такова природа человека» – вот ее конечные аргументы. Поэтому идеологи тщательно создают модели и мироздания, и человека. Для этого используют всякий идущий в дело материал: научные сведения, легенды, верования, предрассудки, художественные образы.

Идеология становится фактором формирования человека – созданные ею формулы внедряются с помощью системы образования, СМИ и искусства. Формулы и язык идеологии создаются по образцу научных формул и языка. Чем больше идеолог похож на ученого, тем он убедительнее.

Глубокие изменения в обществе невозможны без идеологического обоснования (даже если в этот момент говорится о «деидеологизации» жизни). При формировании идеологического обоснования «инженеры человеческих душ» обращаются к науке, как в донаучный период обращались к жрецам и философам. Наука участвует в создании основ идеологии главным образом путем изменения картины мира, создания нового языка и внедрения научного метода познания и мышления.

Важно!

По мере развития и усложнения общества развивалась и методология разработки идеологических конструкций. Пока массы оставались вне политики или следовали за либеральной буржуазией, достаточным был небольшой набор инструментов убеждения. Но уже в конце ХIХ в. этот набор пришлось расширять (в частности, была признана важность «иррациональных» элементов в идеологии, что породило новый жанр – «изобретение традиций»).

Огромный успех имела идеология марксизма, в которой рационализм научного толка сочетался с апокалиптикой, утопиями и «крипторелигиозной» мистикой. Именно пророчества Маркса о грядущем царстве справедливости во вновь обретенной братской общине были приняты общинным крестьянским коммунизмом в русской революции, а затем и в других революциях крестьянских стран.

Освоение идеологами новых знаковых систем, увеличение разнообразия символических понятий, образов и вещей превратили идеологии в особый класс культурных систем.

Гоббс и Локк заложили основы идеологии антропологии, государства и буржуазного общества, еще не касаясь экономики. Было понятно, что овладения собственностью как экономической основой господства собственников недостаточно, собственность сама по себе этого не гарантирует – «экономика – скелет общества, а идеология – его кожа» (Грамши).

А. Смит развил концепции Гоббса и Локка, идеологически обосновал новую экономическую (и цивилизационную) формацию – капитализм. Он приложил к хозяйству принцип научного метода – удалить из рационального понимания и представления объекта нравственные ценности. Обладающий частной собственностью хозяйствующий субъект есть эгоистический индивид. Он ведет свое дело на чисто экономической, а не «добродетельной» основе посредством рыночных операций (купли-продажи).

Отметим, что Homo economicus – антропологическая модель именно предпринимателя. Дж.С. Милль, придавая строгую форму модели «экономического человека» А. Смита, особое внимание уделял случаям, когда эта модель не действует. Что же касается рабочих, то они, по мнению Рикардо, следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам.

Из истории политической науки

Джон Стюарт Милль (1806—1873)

Британский философ и экономист, один из основоположников утилитаризма

Основные сочинения: «Принципы политической экономии» (1848), «О свободе» (1859), «Размышления о представительном правлении» (1861)

Смит разработал главные черты западной цивилизации модерна, а логику добродетели отнес к культурному достижению досовременных обществ (проблему нравственности он изложил в особом трактате «Теория нравственных чувств»). Общество буржуазных собственников внедобродетельно, оно обходится без «благонравия» и регулируется посредством новых общественных институтов и законов, об исполнении которых заботится государство. По выражению Гегеля, такие институты относятся к «сфере безнравственной нравственности». Если логика морали пытается преодолеть эгоистический индивидуализм, то своекорыстие собственника не подавляется угрызениями совести, а подчиняется рациональной логике цивилизованного (цивильного – гражданского) общества.

Социальные издержки этих отношений минимизируются административной деятельностью государства. Оно, как «ночной сторож», принуждает всех строго соблюдать законы, но не вмешивается непосредственно в экономические сделки. Идеология этого порядка – либерализм. Вместе с системой права эта идеология должна была охранять профессиональный этос буржуа и компенсировать узость и эгоизм предпринимателя. Либерализм, как выразился сам А. Смит, отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Смит развил английскую версию гражданского общества. Его фундаментальный труд до сих пор актуален как элемент буржуазной идеологии, хотя социал-дарвинизм ХIХ в. и неолиберализм ХХ в. устранили важные устои классического либерализма.

Надо отметить, что представления Гегеля о буржуазном обществе заложили в Германии иное направление разработки концепции гражданского общества. В этом направлении Маркс представил внедобродетельное буржуазное общество А. Смита как систему отчуждения, и марксизм стал большим идеологическим учением, альтернативным либерализму, хотя оба они выросли на мировоззренческой почве Просвещения.

Опираясь на принятую с энтузиазмом модель мироздания как машины, которую заботливо подправляет и приводит в равновесие «невидимая рука Провидения», А. Смит постулировал, что экономика может стать рациональной. Источником этой рациональности он видел политику. Более того, у него экономическое становится родом политического – теорию этой новой формации он назвал «политической экономией». В ее идеологии гражданское общество становится политико-экономическим. В своем трактате «Причины богатства народов» А. Смит так определил главную роль государства в этом гражданском обществе: «Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства.

В той мере, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых против бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, против тех, кто никакой собственности не имеет».

Разработанная А. Смитом идеология была востребована и принята не только предпринимателями, но и большими массами населения, которые становились пролетариатом. К. Поланьи, описывая процесс становления капитализма в Западной Европе, отмечал, что речь шла о «всенародной стройке» – главные идеи нового порядка были приняты народом.

Цитата

Слепая вера в стихийный процесс овладела сознанием масс, а самые «просвещенные» с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддается никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма.

К. Поланьи. Великая трансформация Запада

Из истории политической науки

Карл Поланьи (1886—1964)

Американский экономист, антрополог и социолог.

Основные сочинения: «Великая трансформация Запада» (1944), «Дагомея и работорговля» (1966), «Экономика как институциональный процесс» (1957)

§ 2. Основные конструкции идеологий капиталистического модерна

Приведем некоторые главные конструкции идеологий капиталистического модерна. Картина мироздания – важнейший аргумент в воздействии на сознание. Она служит для человека тем основанием, на котором строятся представления об идеальном или допустимом устройстве общества. Уже в трудах древнейших философов (например, Анаксимандра) космологические концепции выполняли функцию легитимации общественного порядка. Из модели мироздания Ньютона, представившей мир как равновесную машину со всеми ее «сдержками и противовесами», прямо выводились либеральные концепции свобод, прав, разделения властей. «Переводом» этой модели на язык государственного и хозяйственного строительства были, например, Конституция США и политэкономическая теория А. Смита.

Огромной силой внушения обладал вытекающий из картины мира Ньютона механицизм – представление любой реальности как машины. Человек – машина и в то же время частичка другой огромной машины. Мир, бывший для человека Средневековья Храмом, стал Фабрикой – системой машин.

Идеология, обосновывающая политический порядок и социальные отношения, соотносится с понятиями, в которых человек мыслит свое существование в обществе. Предложив новую картину мира, зарождающаяся европейская наука наполнила эти понятия новым содержанием или даже впервые сформулировала их. Механика Ньютона давала и прямое обоснование идеологической концепции гражданских прав. Особую роль сыграл третий закон Ньютона, который разрушал господствующее в Средние века представление о сугубо иерархических отношениях объекта и его окружения, в которых объект (в том числе человек) был пассивной стороной взаимодействия. Согласно механике Ньютона, в любой динамической ситуации взаимодействующие объекты являются активными частями. Это сразу давало новый смысл отношениям гражданина с властью.

Цитата

Современная физика положила начало философскому обоснованию, которое интерпретировало общество согласно модели, взятой из естествознания, и внедрило, если можно так выразиться, механистическое мировоззрение XVII века. В этих рамках была осуществлена реконструкция классического естественного права. Новое естественное право было основой буржуазных революций XVII, XVIII и XIX вв., которые в конце концов разрушили старые легитимации структуры власти.

Ю. Хабермас. Наука и технология как идеология

Механистическая картина мира и рационализация сознания обеспечили идеологии восходящего буржуазного общества культурную гегемонию. Важное идеологическое значение имели для этого атомистические представления о строении материи. Эти представления, бывшие много веков в «дремлющем» состоянии, были выведены на авансцену именно идеологами – прежде всего в лице философа XVII в. Пьера Гассенди, «великого реставратора атомизма». Уже затем атомистика была развита естествоиспытателями.

Возрождение атомизма объяснялось идеологическими потребностями, «атомизацией» общества в XVII—XVIII вв. Тот индивидуализм, на котором основано в рыночной экономике свободное предпринимательство, не мог возникнуть без ощущения человеком себя как свободного атома человечества. Атомизм как естественный порядок вещей придал законность освобождению от общины, феодальной зависимости и государства, заложил философскую основу представительства в западной демократии – «один человек – один голос». Раньше голосом обладал не человек-атом, а полномочный представитель коллектива (отец семьи, старейшина клана или общины, феодал).

Важно!

Видение общества как мира «атомов» облегчило принятие детерминизма – уверенность, что поведение любой системы подчиняется законам и его можно точно предсказать и выразить на математическом языке. Движение человеческих атомов поддается в политэкономии такому же точному описанию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике. Солидарные же общественные структуры, в которых идут нелинейные процессы самоорганизации, во многом непредсказуемы.

Важное идеологическое значение приобрел взятый у науки редукционизм. Любое мировоззрение – сложная система со многими невысказанными смыслами и неформализуемыми понятиями. Идеология – прикладная интеллектуальная конструкция, отвечающая конкретным задачам. Эти задачи требуют упрощения. Упрощение сложного явления, предложение простых причинно-следственных связей во многом определяют успех идеологической акции. Идеолог формулирует задачу («тему»), затем следует этап ее «проблематизации» (по аналогии, в науке это выдвижение гипотез), а затем этап редукционизма – превращения проблем в простые модели и поиск для их выражения максимально доступных штампов, лозунгов, афоризмов или изображений.

Политэкономия, сведя многообразие жизни общества к собственности, рынку и «ночному сторожу», дала убедительную модель – мощное методологическое средство упрощенного представления реальности.

Идеология создает неисчерпаемый источник моделей самого разного вида. Механистическая модель человека как атома до сих пор играет важную роль в идеологии (методологический индивидуализм). Эта антропологическая модель, корнями уходящая в Просвещение, неадекватна реальности.

Цитата

Предшественником современной либеральной интеллектуальной традиции является Томас Гоббс, который… в основу своей концепции политических обязательств положил идею индивидуального рационального выбора, одушевлявшую весь последующий либерализм, будь он по своей теории морали правовым, утилитаристским или же основанным на концепции общественного договора. Кроме того, Гоббс стал основоположником современной традиции, – ведущей свое происхождение еще от софистов, – в которой формируемая местными условиями историческая идентичность индивидов считается искусственной и поверхностной, и только досоциальная природа человека – подлинной. Эта рационалистическая и универсалистская традиция либеральной политической философии, как и остальная часть проекта Просвещения, села на мель, столкнувшись с рифами плюрализма ценностей, утверждающего, что ценности, воплощенные в различных способах жизни и человеческой идентичности, и даже в пределах одного и того же способа жизни и идентичности, могут быть рационально несоизмеримыми.

Дж. Грей. Поминки по Просвещению

В ХIХ в. в идеологию вошла биологическая модель, представляющая человека как зверя, ведущего борьбу за существование. Получив сильный начальный импульс из идеологии (от Мальтуса), эволюционное учение Дарвина вернулось в нее в виде социал-дарвинизма. Идеологи рыночной экономики (Г. Спенсер и др.) черпали из дарвинизма аргументы в обоснование буржуазного естественного права, предполагающего вытеснение и гибель слабых, неспособных или отстающих в своей эволюции. «Бедность бездарных, – пишет Спенсер, – несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих “на мели и в нищете”, – все это воля мудрого и всеблагого провидения». То есть социальное расслоение – «естественный» порядок, освященный наукой.

Из истории политической науки

Томас Мальтус (1776—1834)

Английский демограф и экономист, один из авторов теории, согласно которой рост народонаселения планеты в итоге приведет ко всеобщему голоду.

Основное сочинение: «Очерк о законе народонаселения» (1798)

Герберт Спенсер (1820—1903)

Английский социолог, один из основоположников эволюционизма и органической теории в социологии.

Основные сочинения: «Система синтетической философии» (1862—1896), «Основания социологии» (1874—1896), «Человек и государство» (1884)

Социал-дарвинизм и представление прогресса высшей и универсальной ценностью помогли обеспечить в глазах образованного западного человека легитимацию империализма и эксплуатации колоний и «третьего мира» – социальный расизм совместился с этническим. Виднейший представитель европейского интеллектуального слоя конца ХIХ в., один из основоположников позитивизма Эрнест Ренан писал: «Люди не равны, как и расы. Например, негр создан, чтобы прислуживать в великих делах, совершаемых белым».

Из истории политической науки

Эрнест Ренан (1823—1892)

Французский писатель, философ, политический мыслитель и религиовед.

Основные сочинения: «История израильского народа» (1887—1893), «История происхождения христианства» (1864—1907), «Что такое нация» (1882)

Этот «вульгарный» расизм был положен в основу идеологии колониализма и империализма. Ренан выдвинул такую формулу: «Обширная колонизация есть абсолютная политическая необходимость первого порядка. Нация, которая не завладевает колониями, неотвратимо скатывается к социализму, к войне бедных и богатых. Поэтому нет ничего удивительного в том, что высшая раса завоевывает страну низшей расы и ею управляет.

Русская философия (включая либеральную) отвергала биологизацию человеческого общества. Как необычное явление в истории культуры обсуждалось освоение в России эволюционного учения – из него были удалены мотивы мальтузианства («Дарвин без Мальтуса»).

Цитата

Он [Михайловский] обнаружил очень большую проницательность, когда обличал реакционный характер натурализма в социологии и восставал против применения дарвиновской идеи борьбы за существование к жизни общества. Немецкий расизм есть натурализм в социологии. Михайловский защищал русскую идею, обличая ложь этого натурализма… Есть два понимания общества: или общество понимается как природа, или общество понимается как дух. Если общество есть природа, то оправдывается насилие сильного над слабым, подбор сильных и приспособленных, воля к могуществу, господство человека над человеком, рабство и неравенство, человек человеку волк. Если общество есть дух, то утверждается высшая ценность человека, права человека, свобода, равенство и братство… Это есть различие между русской и немецкой идеей, между Достоевским и Гегелем, между Л. Толстым и Ницше.

Н. Бердяев. Русская идея

Сильный всплеск социал-дарвинизма мы наблюдали в конце 1980-х годов в СССР, а затем в России в связи с легитимацией рыночной экономики и неизбежного социального расслоения. Это первый случай, когда рыночная экономика внедряется путем радикального регресса общества, а не в ходе развития производительных сил. Поэтому идеологические выступления носят экстремистский характер, свойственный революционной пропаганде. Известный ученый, народный депутат СССР Н. Амосов обосновывал необходимость «крупномасштабного психосоциологического изучения граждан, принадлежащих к разным социальным группам» с целью распределения их на два типа: «сильных» и «слабых». Он писал: «Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых».

В этой плоскости российская культура и идеологии (включая либеральную) оказались расколоты в ходе трансплантации установок западной идеологии.

Важно!

Новая картина мира дала и новое понятие свободы – ключевое в идеологиях буржуазного общества на протяжении всей его истории: в борьбе с феодализмом, при разрушении традиционных обществ в колонизуемых странах, для нейтрализации социалистических проектов. Это было и условием для становления рыночной экономики. Освобождение человека от сковывающих его прежних политических, экономических и культурных структур освободило его и от ощущения включенности в упорядоченный и замкнутый космос. Наука разрушила космос, представив человеку мир как бесконечную, познаваемую и описываемую на простом математическом языке машину. Это усилило эффект Реформации, которая десакрализовала природу, ибо она перестала быть посредницей между Богом и человеком: «Миром, перед которым не испытываешь благоговения, управлять гораздо легче». Эта концепция свободы создает противоречие тем, что игнорирует идеологическое значение двух важных аспектов механистической картины мира – обратимости процессов и линейности соотношений между действием и результатом. Чувство свободы становится доминирующим лишь в мире обратимых процессов. В традиционных культурных нормах заложено ограничение на свободу действий, ведущих к непоправимому. Чувство необратимости естественных и социальных процессов – или отсутствие такого чувства – во многом определяет приверженность человека к той или иной идеологии.

Буржуазная идеология модерна представляет общественные процессы как равновесные, что присуще линейным обратимым процессам (как, например, в политэкономии Адама Смита). На деле реальные системы регулярно входят в зоны нестабильности и даже хаоса. Общий кризис индустриализма сделал это очевидным, что нанесло сильный удар по идеологиям модерна.

Цитата

У термина «нестабильность» странная судьба. Введенный в широкое употребление совсем недавно, он используется порой с едва скрываемым негативным оттенком, и притом, как правило, для выражения содержания, которое следовало бы исключить из подлинно научного описания реальности… Можно сказать, что понятие нестабильности было, в некоем смысле, идеологически запрещено… Впрочем, сегодня мы можем согласиться: наука и есть в некотором смысле идеология – она ведь тоже укоренена в культуре.

И. Пригожин. Философия нестабильности

Из истории политической науки

И.Р. Пригожин (1917—2003)

Бельгийский физик и физикохимик русского происхождения. Лауреат Нобелевской премии по химии (1977).

Основные сочинения: «Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой» (1984 – в соавт. с И. Стенгерс), «Познание сложного» (1989 – в соавт. с

Г. Николисом), «Конец определенности» (1997)

Утверждая, что существование любой общей этики, ограничивающей субъективизм индивида, есть «дорога к рабству», фон Хайек доводил до логического завершения идею свободы, лежащую в основе идеологии неолиберализма. Хайдеггер так предсказал траекторию развития общества, в основе идеологии которого лежит субъективизм: «Безусловная сущность субъективности с необходимостью развертывается как брутальность бестиальности. Слова Ницше о “белокурой бестии” – не случайное преувеличение»¹⁰.

Из истории политической науки

Фридрих Ницше (1844—1990)

Немецкий мыслитель, философия которого затрагивает вопросы морали, [битая ссылка] культуры, а также [битая ссылка] общественно-[битая ссылка] политических отношений.

Основные сочинения: «Так говорил Заратустра» (1883—1887), «Воля к власти» (1886—1888), «По ту сторону добра и зла» (1886)

Снятие пространственных ограничений изменило мироощущение людей, породило убежденность в возможности неограниченного прогресса – вторую ключевую идею идеологии индустриализма. Философ Р. Нисбет считал, что «на протяжении почти трех тысячелетий ни одна идея не была более важной или даже столь же важной, как идея прогресса в западной цивилизации».

Капитализм впервые породил способ производства, обладающий внутренним импульсом к росту и экспансии. Традиционное производство было ориентировано на потребление, и дух капитализма, ставящий высшей целью именно наживу, был совершенно новым явлением. Оно требовало идеологического обоснования и нашло его в идее прогресса, которая приобрела силу естественного закона. Эта идея легитимировала и разрыв традиционных человеческих отношений, и вытеснение чувств солидарности и сострадания. Идеолог прогресса Ницше поставил вопрос о замене этики «любви к ближнему» этикой «любви к дальнему». Заратустра сказал: «Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих».

Цитата

Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства…

Парадокс профессиональной этики пуритан, которая в качестве религиозной виртуозности отказалась от универсализма любви, рационализировала всякую деятельность в миру как служение положительной воле Бога, в своем последнем смысле совершенно непонятной, но единственно в таком аспекте познаваемой, и тем самым приняла как подтверждение обладания божественным милосердием также экономический закон, отвергаемый вместе со всем миром как рукотворный и испорченный, в качестве угодного Богу материала для выполнения долга. Это было, по существу, принципиальным отказом от веры в спасение как цели, достижимой для людей и для каждого человека в отдельности, и заменой ее надеждой на милосердие Божие, даруемое без осознаваемой причины и всегда только в данном частном случае. Такое воззрение, не основанное на братстве, по существу уже не было подлинной религией спасения.

М. Вебер. Протестантская этика и дух капитализма

Основные выводы

В настоящий момент человечество переживает кризис индустриальной цивилизации, который по-разному проявляется в разных локальных цивилизациях и культурах. Этот кризис выразился в ХХ в. в двух мировых войнах, в русской революции и последовавшей за ней волне революций в «незападных» странах, позже в крахе СССР и последовавшей за ним череде обширных кризисов основ мироустройства. Это период, когда рушатся основные идеологии индустриальной цивилизации, устои которых были заложены Просвещением. В больших культурах «центральные концепции мироздания» переживают кризис, а идеологии находятся в переходном состоянии. Лакуны в их структурах закрывают временными «шунтирующими» концепциями.

Идеология – ядро большой системы мировоззренческих идей и образов. Это ядро не может быстро адаптироваться к динамике гетерогенного и подвижного общества: изменениям системы субкультур, потребностей, моральных норм. В обществе непрерывно ведется борьба и между частными идеологическими концепциями, и между этими концепциями и «ядром». Поэтому идеологические службы государства должны создавать, воспроизводить и обновлять «защитный пояс» ядра в виде искусства и массовой культуры, СМИ и фольклора (во многом уже конвейерного производства).

Любая идеология стремится объяснить и обосновать тот социальный и политический порядок, который она защищает, через апелляцию к естественным законам. «Так устроен мир» и «такова природа человека» – вот ее конечные аргументы. Поэтому идеологи тщательно создают модели и мироздания, и человека. Для этого используют всякий идущий в дело материал: научные сведения, легенды, верования, предрассудки, художественные образы.

По мере развития и усложнения общества развивалась и методология разработки идеологических конструкций. Пока массы оставались вне политики или следовали за либеральной буржуазией, достаточным был небольшой набор инструментов убеждения. Но уже в конце ХIХ в. этот набор пришлось расширять (в частности, была признана важность «иррациональных» элементов в идеологии, что породило новый жанр – «изобретение традиций»).

Видение общества как мира «атомов» облегчило принятие детерминизма – уверенность, что поведение любой системы подчиняется законам и его можно точно предсказать и выразить на математическом языке. Движение человеческих атомов поддается в политэкономии такому же точному описанию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике. Солидарные же общественные структуры, в которых идут нелинейные процессы самоорганизации, во многом непредсказуемы.

Новая картина мира дала и новое понятие свободы – ключевое в идеологиях буржуазного общества на протяжении всей его истории: в борьбе с феодализмом, при разрушении традиционных обществ в колонизуемых странах, для нейтрализации социалистических проектов. Это было и условием для становления рыночной экономики.

В ХIХ в. в идеологию вошла биологическая модель, представляющая человека как зверя, ведущего борьбу за существование. Получив сильный начальный импульс из идеологии (от Мальтуса), эволюционное учение Дарвина вернулось в нее в виде социал-дарвинизма. Идеологи рыночной экономики

(Г. Спенсер и др.) черпали из дарвинизма аргументы в обоснование буржуазного естественного права, предполагающего вытеснение и гибель слабых, неспособных или отстающих в своей эволюции.

Контрольные вопросы

В чем заключается сущность идеологии? Какое место занимает идеология в системе знания? Каково значение идеологии для государства и политического строя?

Какую роль в создании идеологий играет интеллигенция? Какую роль сыграла наука в разработке идеологических конструкций в XIX в.? Каким образом взаимодействуют идеология и наука в современном государстве?

Каковы основные конструкции идеологий капиталистического модерна?

Какое значение в идеологии западного общества имеют идеи свободы и прогресса?

Дополнительная литература:

Алексеева Т.А. Либерализм как политическая идеология // Полития. 2000. № 1.

Гарбузов В.Н. Консерватизм: понятие и типология (историографический обзор) // Полис. 1995. № 4.

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

Маркс К. Немецкая идеология (любое издание).

Траси А. де. Основы идеологии. Идеология в собственном смысле слова. М., 2013.

Глава 12. Государственная информационная политика

§ 1. Информация как объект государственной политики

В заглавии раздела три слова: государство, политика, информация. Первые два слова главные, мы видим тему через призму государственной политики, и информация – объект этой политики. Мы рассматриваем политику не всех акторов политической системы, а именно государства, хотя в политологии важен анализ информационной политики, например оппозиции. Этот анализ входит как служебный элемент и государственной политики – для решения задач мониторинга и контроля, диалога и борьбы. Но главное в учебном материале – выяснить место информационной политики в системе всей государственной политики, а также выделить те функции государства, которые выполняются прежде всего через действия в информационном пространстве.

Таким образом, изложение темы представляет матрицу, в которой структура функций и целей государственной политики накладывается на структуру информационного пространства. Обе структуры динамичны, относительно медленные среднесрочные процессы прерываются быстрыми революционными событиями – и в задачах политики, и в системе информационных каналов и технологий. Для совмещения обеих структур нужны навыки построения их «ментальных карт», как, впрочем, почти во всех проблемах политологии.

Важно!

Анализ информационной политики придется вести в «трудной» среде. В политике до сих пор бытует постулат исторического материализма: «Бытие определяет сознание», —

а постулат «В начале было Слово» отвергается. Поэтому «Концепция государственной информационной политики (далее – ГИП)» (1998) сужает эту сферу, считая ее политикой информатизации, которая сводится «к обеспечению научно-технических, производственно-технологических и организационно-экономических условий создания и применения информационных ресурсов».

Среди основных задач ГИП на первых местах стоят: модернизация информационно-телекоммуникационной инфраструктуры; развитие информационных, телекоммуникационных технологий. Это техническая политика в сфере информации, создание организационно-экономических условий применения информационных ресурсов – раздел важный, но далекий от смысла информационной политики. Выделять ее в особый раздел политики можно только для анализа, как абстракцию. Действия в информационной сфере – это «срез» каждого политического действия. Информационная политика пропитывает всю политику, и вся политология так или иначе говорит о ГИП.

Кратко уточним содержание понятия «информация» в применении к политике. Кибернетика определяет информацию как объективное свойство материальных объектов и явлений порождать многообразие состояний, которые посредством взаимодействий материи передаются от одного объекта (процесса) другому и запечатлеваются в его структуре.

В живой природе источниками и приемниками информации являются организмы и их клетки. Организмы взаимодействуют с популяциями, экосистемами, биосферой в целом. Между всеми этими уровнями циркулируют потоки вещества, энергии и информации. У человека приемниками информации из внешней среды являются органы чувств (зрение, слух и др.). Нервная система состоит из нейронов – каналов передачи информации. Главный орган, где происходит хранение и обработка информации, – головной мозг. Он обладает особым свойством – сознанием. В процессе сознания мозг превращает информацию, поступающую в виде материальных сигналов, в смысловое содержание. Смысл существует в сознании человека в виде слов, образов и ощущений, а информация содержится в мозге на материальном носителе – в виде определенных состояний его нейронов.

Таким образом, смысл – это, строго говоря, не информация. Человек, получив информацию, ее осмысливает. Он может ее восстановить, как он ее понял, сказав или написав слова. Например, человек посредством обоняния получил сигнал – запах дыма. Рассудив с помощью опытного знания и логики, он делает осмысленный вывод и кричит: «Пожар!» (возможно, он ошибается).

Восстановленная таким образом осмысленная информация называется семантической информацией. Это интерпретация сигнала, продукт сознания, который может быть далек от содержания объективной информации. Большую часть информации человек и не может осмыслить, он воспринимает ее как шум. Например, получив текст на незнакомом языке, человек получает информацию, но не может определить ее смысл.

Не будем углубляться в описание процессов хранения, обработки и передачи информации. Для нас здесь важно, что та информационная политика, о которой мы говорим, имеет дело с осмысленной, семантической информацией. Хранением, обработкой и передачей объективной исходной информации (данных) занимаются технические службы. Семантическая информация, «записанная» на каком-либо материальном носителе, называется документом.

§ 2. Язык как ключевой элемент государственной информационной политики

Доктрины и модели ГИП, ее рациональные концепции вырабатывались на материалах конкретных практических программ. Быстрое развитие этой сферы знания было вызвано интенсивной и систематической пропагандой в ходе Первой мировой войны (так, на этом опыте основаны важные труды Г. Лассуэла, США). Огромный материал дали информационная политика германского фашизма в 1930-е годы и становление современной рекламы в США.

Важно!

Главный инструмент выработки и передачи смыслов – язык (устный, письменный и печатный). Язык есть самое главное сpедство господства. Писатель Оpуэлл в романе-антиутопии «1984» дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз – специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов.

Из истории политической науки

Джордж Оруэлл (1903—1950)

Британский писатель и публицист, ввел в политический язык термин «холодная война».

Основные сочинения: «Памяти Каталонии » (1940), «Скотный двор» (1945), «1984» (1949)

Отношение к слову различается в разных типах общества – это проблема ГИП. Гоголь писал: «Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку… Опасно шутить писателю со словом. Слово гнило да не исходит из уст ваших!» Здесь упор не на свободу слова, а на ответственность – «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».

А вот формула, которую дал Андре Жид для гражданского общества (вслед за Эрнестом Ренаном): «Чтобы иметь возможность свободно мыслить, надо иметь гарантию, что написанное не будет иметь последствий». Здесь слово становится автономным по отношению к морали.

Важно!

Заметим, что свобода слова – утопическая идеологема, практический смысл она имеет только в конкретном контексте. Слово – огромная сила («Словом останавливали солнце, словом разрушали города»). Оно во всех обществах и культурах и при всех политических режимах подвержено ограничениям и разным видам цензуры. Общество распалось бы, если бы не было запретов на нецензурные выражения. Как сказал Томас Джефферсон, «ни одно правительство не может существовать без цензуры: там, где печать свободна, никто не свободен».

С книгопечатанием в образованном слое устный язык был потеснен книгой. Всего за 50 лет книгопечатания, к началу XVI в., в Европе было издано 25—30 тыс. названий книг тиражом около 15 млн экземпляров. Это был переломный момент. На массовой книге в ХVIII—XIX вв. стала строиться и новая школа. Язык стал товаром – продуктом «производства» со своей технологией и научными разработками. Французский философ Иван Иллич пишет: «В наше время слова стали на рынке одним из самых главных товаров, определяющих ВВП. Именно деньги определяют, что будет сказано, кто это скажет и тип людей, которым это будет сказано. У богатых наций язык превратился в подобие губки, которая впитывает невероятные суммы».

Из истории политической науки

Иван Иллич (1926—2002)

Австрийский философ и социолог хорватского происхождения.

Основные сочинения: «Освобождение от школ» (1971), «Инструменты конвивельности» (1973), «Энергия и справедливость» (1974)

Во второй половине ХХ в. произошел следующий перелом. Согласно исследованиям лингвистов в Канаде, перед Второй мировой войной из всех слов, которые человек услышал в первые 20 лет своей жизни, каждое десятое слово он услышал от какого-то «центрального» источника – в церкви, школе, в армии. А девять слов из десяти услышал от кого-то, кого «мог потрогать и понюхать». Сегодня пропорция обратилась – девяти слов из десяти человек узнает из «центрального» источника, и обычно они сказаны через микрофон.

Важно!

Язык – важнейший инструмент для выполнения ключевых функций государства – строительства общества и нации. Антрополог К. Клакхон пишет: «Каждый язык есть также особый способ мировоззрения и интерпретации опыта. В структуре любого языка кроется целый набор неосознаваемых представлений о мире и жизни в нем». Антропологи-лингвисты обнаружили, что общие представления человека о реальности не вполне «заданы» объективной действительностью. Человек видит и слышит лишь то, к чему его делает чувствительным грамматическая система его языка. Иными словами, сигналы от органов чувств перерабатываются в смыслы языком.

Н.Н. Чебоксаров и С.А. Арутюнов, разработавшие концепцию этноса как информационной системы, пишут: «Человек воспринимает мир не как хаотический поток образов, символов и понятий. Вся информация из внешнего мира проходит через картину мира, представляющую собой систему понятий и символов, достаточно жестко зафиксированную в нашем сознании. Эта схема-картина пропускает только ту информацию, которая предусмотрена ею. Ту информацию, о которой у нас нет представления, для которой нет соответствующего термина (названия), мы просто не замечаем».

Отсюда видно, что если государство сделало выбор – опираться на общество и народ, обладающие свободой и навыками разумно мыслить, то в своей информационной политике оно прежде всего должно оберегать язык, не допуская его коррупции, а тем более заражения его словами-«амебами». Эти слова не связаны с конкретной реальностью и могут быть вставлены практически в любой контекст, сфера их применимости исключительно широка (например, слово «прогресс»). Важный их признак – кажущаяся «научность». Многие думают, что именно эти слова выражают фундаментальные понятия нашей жизни.

В «приличном обществе» человек обязан их использовать. Заполнение языка словами-«амебами» называли формой колонизации собственных народов буржуазным обществом. Замещение смысла слов было в идеологии тайной. Как пишет Иллич, на демистификацию языка наложен «внутренний запрет, страшный, как священное табу».

В России в 1990-е годы заполнение русского языка словами-«амебами» и уголовным жаргоном приобрело характер политической диверсии.

Политический язык – искусственный. Он содержит много слов-символов, позволяющих отличить «своих» от «чужих».

В этих сигналах закодирован смысл, доступный только «своей» политической субкультуре. Принять «чужой» язык, не понимая смысла слов-символов, в политике – значит заведомо обречь себя на поражение.

Кеннет Берк, автор книги «Язык и символическое действие», пишет: «Большая часть нашей реальности формируется вербально. И лишь очень незначительную часть реальности мы познаем путем непосредственного опыта, полная же картина складывается благодаря системе символов. Что касается таких абстрактных понятий, как “демократия” или “справедливость” и еще ряда политических феноменов, то здесь не существует эмпирической основы. Их толкование полностью зависит от вербальных символов. То же самое можно сказать о большинстве политических явлений».

Важно!

Язык слов – не единственная знаковая система в политике.

В американском «Словаре политического анализа» сказано: «В политической коммуникации обыкновенно имеют дело с написанным или произносимым словом, но она может происходить и при помощи всякого знака, символа и сигнала, посредством которого передается смысл. Следовательно, к коммуникации надо отнести и символические акты – самые разнообразные, такие как сожжение повестки о призыве в армию, участие в выборах, политическое убийство или отправление каравана судов в плавание по всему свету. В значительной своей части политическая коммуникация составляет сферу компетенции специализированных учреждений и институтов, таких как средства массовой коммуникации, правительственные информационные агентства или политические партии. Тем не менее она обнаруживается во всякой обстановке социального общения, от бесед с глазу на глаз до обсуждения в палатах национального законодательного органа».

По оценкам американских психологов (Дж. Руш), язык жестов насчитывает 700 тыс. четко различимых сигналов, в то время как самые полные словари английского языка содержат не более 600 тыс. слов. А ведь помимо жестов есть множество других знаковых систем.

Поэтому политологам приходится интерпретировать любое сообщение, в какой бы знаковой системе оно ни было послано. Это непростая задача – «выявление скрытого смысла в смысле очевидном». Эффективнее всего действуют комбинации знаковых систем, и при наличии знания и искусства можно достичь огромного синергического (кооперативного) эффекта просто за счет соединения «языков». Любой жест, любой поступок имеет кроме видимого смысла множество подтекстов, в которых выражают себя разные ипостаси, разные «маски» политика.

Действия, тем более необычные и сложные, можно уподобить текстам, написанным с недомолвками и иносказаниями, на малопонятном языке. Если политик с огромным опытом на важной зарубежной встрече ущипнул секретаршу «принимающей стороны» – как это надо понимать? Здесь видимый смысл «смысла не имеет». Это ритуал, который нес в себе скрытые смыслы, и масса людей подпала под обаяние этого ритуала, как бы им ни возмущались.

Трудно правильно понять смысл сообщений, облеченных в слова и жесты людей иной культуры. Апостол Павел писал: «Говорящий на незнакомом языке, молись о даре истолкования». Часто люди, получив сообщение, сразу же принимают для себя одно-единственное его толкование. И оно служит для них руководством к действию. Это потому, что из «экономии мышления» люди следуют стереотипам – привычным штампам. Совокупный язык политического сообщества, составленный из всех доступных знаковых систем, называют дискурсом. Это сложная система, и очень часто даже государственная власть не прилагает достаточно усилий, чтобы выработать эффективный дискурс. Особенно страдает от этого коммуникация с молодежью – с каждым новым поколением надо говорить на новом языке.

С явными ошибками был разработан дискурс Н.С. Хрущева и его команды, неадекватным стал дискурс команды Л.И. Брежнева в сложный момент мировоззренческого кризиса советского общества (1970—1980-е годы). Тогда же и дискурс европейской социал-демократии (вообще, левых) был заглушен жестким дискурсом неолибералов. Дискурс М.С. Горбачева и его команды был сконструировал так, чтобы не дать обществу опомниться и задуматься – чтобы представить дело так, будто никакого выбора не существует, и люди не поняли, что их ожидает в ближайшем будущем. Этот манипулятивный дискурс был исключительно эффективен, но очень дорого стоил стране.

Дискурс Б.Н. Ельцина и его «партии» был шокирующим и эффективным. Его кульминация – расстрел Верховного Совета РСФСР в октябре 1993 г. А.С. Панарин, перечисляя главные изменения в жизнеустройстве России тех лет, добавляет: «Но сказанного все же слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму “господствующего дискурса” и господствующей моды».

§ 3. Культурное и социальное измерение информационной политики

Создание и распространение информации – часть культуры (материальная часть относится к техносфере, мы о ней не говорим). ГИП – особый срез культурной политики. Государство в большой мере ответственно за то, чтобы граждане адекватно и рационально осмысливали информацию, а не впадали в мракобесие, чтобы их система ценностей не сдвигалась к цинизму и нигилизму, а тем более к изуверству. Государство стремится завоевать господствующие высоты в интерпретации событий в быстро меняющихся обществе и мире. Оно не имеет права уступить эту функцию СМИ, позволив им действительно стать «четвертой властью», особенно если за ними стоят маргинальные группы типа «денежных мешков» или «воров в законе».

Важно!

Государство должно иметь достоверное знание о структуре общества как системе социокультурных общностей, видеть ее динамику и вызревание противоречий, особенно в сфере ценностей (идеалов, чаяний и гнева). На этой основе формируются и правовые рамки информационной сферы. Пространство разрешенного и запретного в высказываниях, доступ к прессе и микрофону, тип и последствия гласности – все это определяется культурой данного общества, а не «общечеловеческими» ценностями, диктуемыми из «метрополии». Россия, Китай, США или Сирия – разные общества и системы культуры. Функции политики похожи, а их наполнение и структуры разные.

В этом источник неопределенности, которая резко усложняет ГИП. Векторы культуры социальных групп подвижны (более в интенсивности, чем в направлении), в кризисном состоянии они расщепляются. Если государство не успевает за этими изменениями, его ждет провал, «замораживанием» процесса можно лишь немного отодвинуть срыв. Такого рода провалы потерпела государственность Российской империи и Временного правительства, а через 70 лет и СССР. «Карта культуры» в динамике – необходимый инструмент ГИП.

В культуре различают фонд и поток. Фонд – освоенная, отобранная и сохраняемая часть, поток – живое движение актуальных продуктов культуры. Обе части необходимы, и ГИП должна быть адаптивна – сохранять и пополнять информационные фонды, быстро улавливать появление ручейков и потоков новых типов и форм информации, строить для них каналы или плотины. Так, Россия сейчас переживает сдвиги в культуре, решения ГИП очень ответственны. За 1990-е годы фондам был нанесен большой ущерб, деградация их еще не остановлена.

Важно!

Помимо культурологии и социологии, фундаментальной областью знания для ГИП является социодинамика культуры. Это знания о том, как вырабатываются, хранятся, передаются и воспринимаются продукты культуры – идеи, вербальная информация, художественные образы, музыкальные произведения и пр. Это теории образования и исследования в области языка, информационные науки и психология восприятия. Бурное развитие социодинамики культуры резко увеличило эффективность воздействия СМИ. С какой целью и кому во благо – другой вопрос. «Совершенные средства при неясных целях – характерный признак нашего времени», – заметил А. Эйнштейн.

Главный для нашей темы вывод социодинамики культуры в том, что общество модерна породило новый тип культуры – мозаичный. Раньше, в эпоху гуманитарной культуры, свод знаний представлял иерархически построенное целое, обладающее «скелетом» основных предметов (дисциплин), главных тем и «вечных вопросов», а в современном обществе культура рассыпалась на мозаику плохо связанных понятий.

Матрицей гуманитарной культуры был университет. Он давал целостное представление об универсуме – Вселенной, независимо от объема и уровня. В мозаичной культуре «знания формируются в основном не системой образования, а средствами массовой коммуникации». СМИ лишают человека способности составить целостную картину мира, подменяют ее мозаикой из массы фактов.

Известный специалист по СМИ А. Моль (Франция) в книге «Социодинамика культуры» (1967) объясняет, что в мозаичной культуре «знания складываются из разрозненных обрывков, связанных простыми, чисто случайными отношениями близости по времени усвоения, по созвучию или ассоциации идей. Эти обрывки не образуют структуры, но они обладают силой сцепления, которая не хуже старых логических связей придает “экрану знаний” определенную плотность, компактность, не меньшую, чем у “тканеобразного” экрана гуманитарного образования».

Важно!

Новая («массовая») школа произвела «человека массы». Он составляет единство с породившей его культурой и ее институтами. Сейчас вся государственная политика России, включая и ГИП, стоит перед историческим выбором – смены университетской культуры, которую выбрали в дебатах начала ХХ в. и строили в СССР, на мозаичную, западного типа. Этот выбор очень болезненный, что хорошо видно по ходу школьной программы. Возникло упорное противостояние, и его исход пока неясен.

В зависимости от того, как разрешится это противоречие, будет выбрана модель информационного пространства (далее – ИП) постсоветской России, которое предстоит построить. Пока что мы существуем на руинах той структуры, которая в основном была создана за советский период.

Это пространство движения информации в человеческих общностях – этносов, народов, наций, стран. Оно имеет входы и выходы для общения с внешним миром. Пространство небольших сообществ внутри страны (например, жителей деревни или предместья и пр. с преобладанием внутренних связей) можно назвать «информационной скорлупой». Структура связей и элементов ИП стран изменялась с развитием общества и появлением новых технологий хранения и передачи информации. История культуры знает ряд революционных сдвигов – возникновение письменности, ямской почты, создание печатного станка и прессы, телеграфа, телефона и радио, телевидения, мобильной связи и Интернета. С каждой революцией увеличивалось разнообразие технологий, но не исчезали прежние методы. Не ушли в прошлое ни личный разговор, ни книга с газетой, ни радио, хотя в политике есть утопические мотивы относительно «информационного общества».

Структура ИП представляет собой сеть центров («сгустков») информационной активности и больших каналов передачи сообщений, а также капиллярную сеть «молекулярного» общения как внутри населения, так и между гражданами и центрами (органами государства, экономики, культуры и т.д.).

Важно!

Образ ИП определяется, прежде всего, состоянием общества. Так, хотя книгопечатание было важной вехой в культуре, но его воздействие на ИП даже в Европе вызревало в течение длительного «инкубационного» периода из-за почти полной неграмотности населения. Лишь промышленная революция и массовая школа позволили преодолеть порог потребности в книге и газете и в их доступности. В России этот переход произошел буквально за два десятилетия – деревня стала читать газеты, что стало важным фактором в сдвиге к революции. Государство не успело адаптироваться. В СССР в конце 1950-х годов ИП было резко изменено радио и телевидением, а дискурс власти не изменился, ГИП стала неадекватной, и с молодежью послевоенного поколения возникла некоммуникабельность.

Кратко осветим состояние ИП постсоветской России. Сразу после Гражданской войны было начато создание общесоюзной информационной связи. Проводная связь для трансляции передач центрального радио появилась в самых отдаленных местах раньше, чем электричество. К 1980-м годам в СССР было выстроено современное ИП, прежде всего, общество с высоким уровнем образования, прошедшее единую школу, построенную на университетской культуре (подобно школе для элиты на Западе). Треть трудоспособного населения имела высшее образование. Массовым было обладание личными библиотеками. Важной институциональной матрицей советского общества была наука – научно-популярная литература имела массового и постоянного читателя (в 1981 г. ее выпуск общим тиражом составил 83,2 млн экземпляров).

В СССР сложились мощные государственные информационные системы, каких не было на Западе, например Госплан и Госснаб. Госстандарт был всеобъемлющей службой стандартизации и метрологии, которая обеспечила очень высокую степень единообразия и точности производства изделий на всех предприятиях страны. Только до 1945 г. было разработано и утверждено более 6 тыс. стандартов (ГОСТ), имевших силу государственного закона. Непрерывно изучая множество параметров практически всей производимой в стране продукции, Госстандарт обеспечивал государственную власть ценной информацией. Это лишь примеры.

Перестройка предполагала в какой-то мере парализовать и демонтировать ИП СССР, а также перепрограммировать идеологическую машину КПСС на ведение антисоветской пропаганды. Конец 1980-х годов – период жесткой информационно-психологической войны против СССР, которая и завершила последний этап холодной войны. Но по ИП был нанесен удар, по мощности непропорциональный политической задаче – разрушение было тотальным, Россия утратила национальное информационное пространство.

Прежде всего, был ликвидирован «скелет» национальной информационной системы – центральные газеты (газеты «ядерной зоны»), позволявшие одновременно на всей территории страны давать людям пакет важной для всех информации. Это «ядро» СМИ создает условия для «каждодневного плебисцита» населения, что и скрепляет людей в нацию.

Был сразу резко сокращен доступ основной массы населения к газете – разовый тираж газет на душу населения сократился в России в семь раз. Если учесть резкое расширение «желтой» прессы, то можно считать, что в России общность тех, кто имеет доступ к «серьезным» газетам, сократилась примерно в 20 раз. А журнал «Наука и жизнь», тираж которого в 1980-е годы был 3,4 млн экземпляров, в 2000 г. имел тираж почти в 90 раз меньше – 40 тыс.

Цитата

В середине 1990-х годов абсолютное большинство публики, включая ее образованные фракции, перешло с печатных средств межгрупповой коммуникации (новых перестроечных газет, тонких журналов) на массовые аудиовизуальные медиа, прежде всего телевизионные. Советская, государственная модель печатных коммуникаций к 1995 году фактически развалилась, но вместе с ней прекратила существовать – в том числе по социально-экономическим причинам – массовая журнально-газетная периодика как таковая (одной или нескольких национальных газет, как в большинстве современных развитых стран, в России тогда не образовалось и нет по сей день)…

Аудитория реально читавшейся прессы – тиражи изданий, наиболее популярных в конце 1980-х – начале 1990-х годов –

в среднем сократилась ко второй половине 90-х примерно в 20 раз. Для понимания масштабов произошедшего я не раз использовал такую метафору: представьте, что в миллионном городе всего через несколько лет осталось 50 тыс. населения. С точки зрения современной социологии (после работ Георга Зиммеля о социальном значении числа) количество взаимодействующих единиц задает тип отношений между ними, а значит, тип коллективности. Социальные связи между «оставшимися» 50 тыс. из моего примера, как ни парадоксально, оказались не теснее, а слабее: социум – причем именно в более образованной и урбанизированной его части – стал более простым и однородным, уплощенным и раздробленным. Но тем самым и более податливым для внешних воздействий на всех и каждого из его атомизированных членов.

Б.В. Дубин. Посторонние: власть, масса и массмедиа

в сегодняшней России

Из истории политической науки

Б.В. Дубин (1946—2014)

Российский социолог, переводчик, культуролог.

Основные сочинения: «Слово – письмо – литература. Очерки по социологии современной культуры» (2001), «Интеллектуальные группы и символический факторы» (2004), «Россия нулевых. Политическая культура. Историческая память. Повседневная жизнь» (2011)

По ряду причин телевидение в принципе не может заменить целый ряд функций, которые выполняет печатный текст национальной газеты, тем более что и телевидение было перепрограммировано на разрушение практически всех советских институтов.

С началом реформы была ликвидирована вся информационная инфраструктура экономики – Госплан, Госснаб, Госстандарт, а также отраслевые министерства с их службами. Перестала выполнять информационные функции финансовая система с контуром безналичных денег. Наконец, были резко сокращены возможности двух важнейших информационных систем – науки и КГБ. Большой ущерб понесли информационные службы правоохранительных органов и система государственных архивов.

Была резко ослаблена и защита национального ИП от внешних вторжений – система информационной безопасности. Исследователь СМИ Г. Шиллер (США) утверждает как постулат: «Для успешного проникновения держава, стремящаяся к господству, должна захватить средства массовой информации». Премьер-министр Гайаны также заявил: «Нация, чьи средства массовой информации управляются из-за границы, не является нацией».

Из истории политической науки

Герберт Шиллер (1919—2000)

Американский социолог, известен своими работами в области средств массовой информации.

Основные сочинения: «Массовая коммуникация и американская империя» (1971), «Манипуляторы сознанием» (1973), «Коммуникация и культурное доминирование» (1976)

Один из отцов холодной войны – Джон Фостер Даллес сказал: «Если бы я должен был избрать только один принцип внешней политики и никакой другой, я провозгласил бы таким принципом свободный поток информации». Эта доктрина впервые была выдвинута на международном уровне в феврале 1945 г., потом «продавлена» через ЮНЕСКО и ООН.

Она была отвергнута странами социалистического лагеря, а потом и большим числом стран третьего мира и неприсоединившихся стран (так, в 1973 г. резкую оценку этой доктрине дал президент Финляндии Урхо Кекконен). Однако на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе в 1975 г. Западу удалось сломить руководство СССР.

Эта доктрина стала важным оружием США в холодной войне. Параллельно расширялся вне соглашений поток информации, ориентированный на интеллигенцию стран «советского блока». Перестройка устранила все препоны, она органично включила поток информации из США в свою программу.

Основные выводы

Анализ информационной политики придется вести в «трудной» среде. В политике до сих пор бытует постулат исторического материализма: «Бытие определяет сознание», – а постулат «В начале было Слово» отвергается. Поэтому «Концепция государственной информационной политики (ГИП)» (1998) сужает эту сферу, считая ее политикой информатизации, которая сводится «к обеспечению научно-технических, производственно-технологических и организационно-экономических условий создания и применения информационных ресурсов».

Главный инструмент выработки и передачи смыслов – язык (устный, письменный и печатный). Язык есть самое главное сpедство господства. Писатель Оpуэлл в романе-антиутопии «1984» дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз – специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов.

Свобода слова – утопическая идеологема, практический смысл она имеет только в конкретном контексте. Слово – огромная сила («Словом останавливали солнце, словом разрушали города»). Оно во всех обществах и культурах и при всех политических режимах подвержено ограничениям и разным видам цензуры. Общество распалось бы, если бы не было запретов на нецензурные выражения.

Язык – важнейший инструмент для выполнения ключевых функций государства – строительства общества и нации. Антрополог К. Клакхон пишет: «Каждый язык есть также особый способ мировоззрения и интерпретации опыта. В структуре любого языка кроется целый набор неосознаваемых представлений о мире и жизни в нем». Антропологи-лингвисты обнаружили, что общие представления человека о реальности не вполне «заданы» объективной действительностью. Человек видит и слышит лишь то, к чему его делает чувствительным грамматическая система его языка. Иными словами, сигналы от органов чувств перерабатываются в смыслы языком.

Язык слов – не единственная знаковая система в политике. В американском «Словаре политического анализа» сказано: «В политической коммуникации обыкновенно имеют дело с написанным или произносимым словом, но она может происходить и при помощи всякого знака, символа и сигнала, посредством которого передается смысл. Следовательно, к коммуникации надо отнести и символические акты – самые разнообразные, такие как сожжение повестки о призыве в армию, участие в выборах, политическое убийство или отправление каравана судов в плавание по всему свету. В значительной своей части политическая коммуникация составляет сферу компетенции специализированных учреждений и институтов, таких как средства массовой коммуникации, правительственные информационные агентства или политические партии. Тем не менее она обнаруживается во всякой обстановке социального общения, от бесед с глазу на глаз до обсуждения в палатах национального законодательного органа».

Помимо культурологии и социологии, фундаментальной областью знания для ГИП является социодинамика культуры. Это знания о том, как вырабатываются, хранятся, передаются и воспринимаются продукты культуры – идеи, вербальная информация, художественные образы, музыкальные произведения и пр. Это теории образования и исследования в области языка, информационные науки и психология восприятия. Бурное развитие социодинамики культуры резко увеличило эффективность воздействия СМИ. С какой целью и кому во благо – другой вопрос. «Совершенные средства при неясных целях – характерный признак нашего времени», – заметил А. Эйнштейн.

Новая («массовая») школа произвела «человека массы». Он составляет единство с породившей его культурой и ее институтами. Сейчас вся государственная политика России, включая и ГИП, стоит перед историческим выбором – смены университетской культуры, которую выбрали в дебатах начала ХХ в. и строили в СССР, на мозаичную, западного типа. Этот выбор очень болезненный, что хорошо видно по ходу школьной программы. Возникло упорное противостояние, и его исход пока неясен.

Образ информационного поля определяется, прежде всего, состоянием общества. Так, хотя книгопечатание было важной вехой в культуре, но его воздействие на ИП даже в Европе вызревало в течение длительного «инкубационного» периода из-за почти полной неграмотности населения. Лишь промышленная революция и массовая школа позволили преодолеть порог потребности в книге и газете и в их доступности. В России этот переход произошел буквально за два десятилетия – деревня стала читать газеты, что стало важным фактором в сдвиге к революции. Государство не успело адаптироваться. В СССР в конце 1950-х годов ИП было резко изменено радио и телевидением, а дискурс власти не изменился, ГИП стала неадекватной, и с молодежью послевоенного поколения возникла некоммуникабельность.

Контрольные вопросы

Какой инструмент является ключевым в выработке и передаче смыслов?

Какова роль государства в информационном пространстве? Как соотносятся государственная культурная и информационная политика?

Что такое социодинамика культуры? Каковы главные формальные и неформальные каналы движения информации?

Каковы основные отличительные черты информационного пространства постсоветской России?

Дополнительная литература

Дубин Б.В. Посторонние: власть, масса и массмедиа в сегодняшней России // Отечественные записки. 2005. № 6.

Манойло А.В. Государственная информационная политика в особых условиях. М., 2003.

Моль А. Социодинамика культуры. М., 1973.

Попов В.Д. Государственная информационная политика: состояние и проблемы формирования. М., 2002.

Расторгуев С.П. Информационная война. М., 1998.

Глава 13. Манипуляция сознанием

§ 1. Манипуляция сознанием как новая

технология властвования

Мир вошел в эпоху болезненных структурных сдвигов. Многие явления еще не обрели собственного имени и обозначаются понятиями с приставкой пост. Постмодернизм, постиндустриализм, постсоветское пространство… Эти слова выражают и отрицание прежнего состояния, уход от него, и связь нынешнего, переходного образа мира с этим прежним состоянием, и неопределенность будущей траектории, неуверенность и нестабильность нашего бытия на распутье.

Почти все черты нынешнего состояния существовали в зародыше в Новое время или раньше. Но именно в ХХ в. они сложились в новые, непривычные комбинации и стали теснить и подавлять старые формы. Одним из важнейших изменений стала глубокая и массивная смена способа господства, технологии и организации власти над людьми.

Конечно, и старые способы не утратили своего значения в арсеналах власти. Это экономическое принуждение («кнут голода»), прямое насилие и угнетение, сплочение силой традиции или религии. Но в дополнение к ним возникли методы манипуляции сознанием. Они получили столь мощное развитие, что надо говорить о принципиально новом состоянии всей системы власти и управления.

Эти методы делают более дешевым воздействие «классических» способов принуждения, быстро готовят большие массы людей к подчинению сигналам власти. Более того, они позволяют власти двигать эти массы совершенно незаметно – так, что целые народы могут совершать самоубийственные действия с энтузиазмом и радостью, в уверенности, что ими движет их собственный разум, чувство и совесть.

Важно!

Методы манипуляции вырабатывались много веков и обрели своего теоретика в лице Макиавелли. А вторая половина ХХ в. соединила их с достижениями науки и техники и придала новое качество. Так же как книгопечатание породило не просто иной носитель информации и способ чтения, но и новую рациональность, новое мышление, так радио и телевидение дали новое средство убеждения и внушения. А значит, изменили и тип мышления, рациональность человека-телезрителя.

Сама разработка на новой технологической базе методов воздействия на сознание, чувства и потребности людей и через них на их поведение привела к получению огромного массива нового знания о человеке, обществе, государстве. Обществоведение, не включившее в себя этот новый массив сведений, неадекватно тому, что происходит сегодня в социальной действительности – как в отдельной стране, так и в мире в целом.

В условиях хаоса и быстрых изменений это оплачивается исключительно дорого – как оплачивает кровью армия отставание в освоении новых поколений оружия.

Сегодня знание о методах воздействия на массовое сознание и настроение стало абсолютно необходимым для социологии и политологии. Надо освоить его и практическим работникам – политикам и управленцам, учителям и офицерам. Хотим мы того или нет, все мы становимся жертвами манипуляции нашим сознанием.

Каждый культурный человек должен задуматься над тем выбором, перед которым сегодня стоит человечество. Быть на распутье – значит думать о выборе пути. Нынешнее время называют «переходным периодом» и говорят о «войне цивилизаций». Переход – от чего к чему? Война – между чем и чем? Сегодня Россия застряла между двумя разными типами жизнеустройства, и ее тянут к тому берегу, где манипуляция сознанием станет главным и почти тотальным средством господства. Это лишь один из множества элементов, определяющих образ жизни, но элемент исключительно важный.

В Новое время разошлись пути двух типов общества – гражданского (либерального, «демократического») и традиционного (общинного, «тиранического»). Первое построено на матрице рынка, второе – на матрице семьи. В первом главное средство господства – манипуляция сознанием, во втором – открытое принуждение.

Люди независимо от их политических пристрастий делятся на два типа. Одни считают, что в принципе человек – это большой ребенок и манипуляция его сознанием – не только допустимое, но и предпочтительное, «прогрессивное» средство. Например, многие считают, что переход от принуждения к манипуляции сознанием – огромный шаг в развитии человечества. Кнут – это больно, а духовный наркотик – приятно. Если уж все равно сильный заставит слабого подчиниться, то пусть он это сделает с помощью наркотика, а не кнута.

Другие считают, что наркотик хуже кнута, что свобода воли человека, предполагающая обладание незамутненным разумом и позволяющая делать ответственный выбор (пусть и ошибочный), – огромная ценность. Эта категория людей отвергает законность и моральное оправдание манипуляции сознанием.

В пределе эта часть граждан считает физическое насилие менее разрушительным (если и не для индивидуума, то для рода человеческого), чем «зомбирование» людей.

Так что речь идет о выборе не между демократией и тоталитаризмом, а между разными типами «тирании». Представление, будто наличие «демократических механизмов» обеспечивает свободу человека, а их отсутствие ее подавляет – плод наивности.

Эти две позиции определяются ценностями, идеалами человека. Значит, спорить о том, какая из этих позиций лучше, бесполезно. Это все равно что спорить о том, что важнее – душа или тело. Рационально и даже логично можно рассуждать о том, какие последствия для общества и личности повлечет за собой превращение той или иной идеальной позиции в политическую доктрину. Влияет ли на жизнь человека воплощение этой доктрины в жизнь линейно – или это влияние имеет критические пороговые уровни. То есть допустима ли «манипуляция в разумных пределах», или признание ее как оправданного средства управления означает перескок в качественно иное общество.

Важно!

Западные противники манипуляции считают, что она лишает индивида свободы в большей степени, нежели прямое принуждение. Например, Кант говорил: «Повинуйтесь, и вы сможете рассуждать сколько угодно». Напротив, жертва манипуляции утрачивает возможность рационального выбора, ибо ее желания программируются извне. Это ликвидация главных гражданских прав, а значит, и самой основы западной цивилизации. Тенденция неблагоприятна: тиран шаг за шагом ограничивается правом и этикой, а манипулятор нет – прозревающий человек приходит в ярость и отказывается подчиняться. Это рациональное неприятие манипуляции.

Из истории политической науки

Иммануил Кант (1724—1804)

Немецкий философ, родоначальник немецкой классической философии.

Основные сочинения: «Критика чистого разума» (1781), «Основы метафизики нравственности» (1785), «Критика практического разума» (1788)

Россия, в том числе в облике СССР, была идеократическим государством. Для кого-то это слово – ругательство, для кого-то – отличие государственности России от западной демократии. Но здесь важный смысл. Переход к новому для нас способу господства – манипуляции общественным сознанием – кардинальное изменение.

Русские мыслители (Гоголь, Достоевский) ставили вопрос фундаментально, считали, что манипуляция – антихристианская сила, она подчиняет и омертвляет душу. Об этом – размышление Достоевского в Легенде о Великом Инквизиторе. Сошедшего на Землю Христа Великий Инквизитор посылает на костер, чтобы он не нарушал создаваемого в обществе Мирового порядка, основанного именно на манипуляции сознанием.

Важно!

Манипуляция сознанием как средство власти возникает только в гражданском обществе. Здесь обладателем полноты власти объявляется совокупность индивидов, теоретически наделенных равными частицами власти в виде «голоса». Никто, кроме индивидов, не обладает голосом, никто не «отнимает» их частицы власти – ни коллектив, ни царь, ни мудрец.

При «старом режиме» власть не распределялась частицами между гражданами, а концентрировалась у монарха, обладавшего не подвергаемым сомнению правом на господство. И в любом традиционном государстве власть нуждалась в легитимации – приобретении авторитета в массовом сознании. Но она не нуждалась в манипуляции сознанием. Отношения господства при такой власти были основаны на «открытом, без маскировки, императивном воздействии – от насилия, подавления, приказа —

с использованием грубого простого принуждения». Иными словами, «тиран повелевает, а не манипулирует».

Главным создателем концепции и технологии манипуляции сознанием стали США. Они были свободны от сословных традиций, и здесь возник индивид в самом чистом виде. Возникла потребность контролировать огромную толпу свободных индивидов, не прибегая к насилию. В то же время не было возможности взывать к уважению авторитетам – США заселили диссиденты Европы, отрицающие авторитет. Так возник новый в истории тип социального управления, основанный на внушении. С колониальных времен власть манипулировала белым большинством и подавляла цветные меньшинства.

Ведущие американские социологи П. Лазарсфельд и Р. Мертон говорили: «Те, кто контролируют взгляды и убеждения в нашем обществе, прибегают меньше к физическому насилию и больше к массовому внушению. Радиопрограммы и реклама заменяют запугивание и насилие». Известный специалист в области управления С. Паркинсон дал такое определение: «В динамичном обществе искусство управления сводится к умению направлять по нужному руслу человеческие желания. Те, кто в совершенстве овладели этим искусством, смогут добиться небывалых успехов».

Философы Адоpно и Хоpкхаймеp в книге «Диалектика Просвещения» представили организацию всей жизни в США как «индустрию культуры, являющуюся, возможно, наиболее изощрённой и злокачественной формой тоталитаризма».

Из истории политической науки

Теодор Адорно (1903—1969)

Немецкий философ и социолог, представитель франкфуртской школы неомарксизма.

Основные сочинения: «Диалектика просвещения» (1944 – в соавт. с М. Хоркхаймером), «Жаргон подлинности» (1964), «Негативная диалектика» (1966)

Итак, есть, условно говоря, две «чистые» модели, и самый трудный случай наш – гибридизация чужеродной демократии с культурой традиционного общества.

Почему же способы духовного воздействия вне демократии не подпадают под понятие манипуляции? Ведь тираны тоже действовали словом, музыкой и образом. Почему же литургия в храме или беседа политрука в Красной армии, побуждающие человека к определенному поведению, – не манипуляция сознанием? Для ответа требуется понимание тех методов, которыми воздействовали на наше сознание, и анализ нашего собственного восприятия этих действий.

Важно!

Родовой признак манипуляции – скрытность воздействия и внушение человеку желаний, заведомо противоречащих его главным ценностям и интересам. Религия и идеология идеократического общества действуют принципиально вопреки этому признаку. Их обращение к людям не просто не скрывается, оно громогласно. Ориентиры и нормы поведения, к которым побуждали эти воздействия, излагались открыто и были явно связаны с декларированными ценностями общества.

И отцы церкви, и «вожди коммунизма» считали, что то поведение, к которому они призывали – в интересах спасения души и благоденствия граждан. Поэтому и не было задачи внушить ложные цели и желания и скрывать акцию духовного воздействия. Конечно, представления о благе у элиты и части населения могли расходиться, вожди могли заблуждаться. Но они не манипулировали, а дополняли власть слова прямым подавлением. В казармах Красной армии висел плакат: «Не можешь – поможем. Не умеешь – научим. Не хочешь – заставим».

Смысл манипуляции иной: мы не будем тебя заставлять, мы влезем к тебе в душу, в подсознание, и сделаем так, что ты захочешь. В этом – главная разница двух типов общества.

Насколько успешно подходы, выработанные в идеократическом и демократичском обществах, позволяют обеспечить устойчивость общества, его воспроизведение, выживание? В общем, традиционные и либеральные общества по-разному устойчивы или уязвимы перед ударами разных типов. Первые поразительно жизнестойки, когда тяжелые удары наносятся всем или большой части общества – «наших бьют». Так же поражает западных экспертов наша способность держать удары кризиса. Массовое обеднение не только не разрушило общество, оно даже почти не озлобило людей. Зато традиционное общество хрупко и беззащитно против таких воздействий, к каким нечувствительно общество гражданское.

Достаточно заронить в массовое сознание сомнение в праведности жизни или праведности власти в государстве, все устои политического порядка могут зашататься и рухнуть в одночасье. Об этом – «Борис Годунов» Пушкина. Об этом писали в «Вехах» либеральные философы после революции 1905 г. Да и вся драма второго акта гибели Российской империи, уже в облике СССР, у нас перед глазами. Советское общество – сложная конструкция, которая держалась на нескольких священных идеях-символах и на отношениях авторитета. Если противнику удается встроить в эти идеи разрушающие их вирусы, то победа обеспечена. Отношения господства с помощью насилия спасти не могут, ибо насилие должно быть легитимировано теми же самими идеями-символами.

Гражданское общество, состоящее из атомов-индивидов, связано бесчисленными ниточками их интересов. Это общество неразрывно, как плесень или колония бактерий. Удары по каким-то точкам (идеям, смыслам) большого ущерба для целого не производят, образуются лишь локальные дырки и разрывы. Зато эта ткань трудно переносит «молекулярные» удары по интересам каждого (например, экономические трудности).

§ 2. Сущность манипуляции сознанием

Наука дала манипуляции столь сильные средства, что старые системы психологической защиты людей оказались беспомощны. Но если знание об инструментах и приемах манипуляции сознанием станет доступным, то возможны и совместные акции сопротивления или поначалу акции защиты против манипуляции. Конечно, манипуляторы будут изобретать новые инструменты и новые приемы. Но это уже будет нелегкая и дорогостоящая борьба, а не подавление безоружного и беззащитного населения. Сам переход к борьбе будет означать важный поворот в судьбе человечества.

Поэтому первая задача – демистификация средств манипуляции, их исследование как любого реального объекта, поддающегося изучению рациональными методами. Такая работа ведется, знание собирается по крупицам, складывается методологическая матрица для размышления и диалога. Методы манипуляции можно и нужно знать. А оценивать их должен каждый с позиций своей совести, в зависимости от того, как эти дела и методы затрагивают жизнь людей.

Прежде всего, определение. Опыт показал, что люди очень расширительно трактуют понятие манипуляции – под ней понимают любой обман с целью повлиять на поведение людей. Расплывчатая трактовка явления затрудняет его понимание и обнаружение. Мы ограничиваем понятие так.

Важно!

Манипуляция – способ господства через программирование поведения людей путем духовного воздействия на них. Это воздействие направлено на психические структуры человека, осуществляется скрытно и ставит своей задачей изменение мнений, побуждений и целей людей в нужном власти направлении. Само слово «манипуляция» имеет отрицательную окраску. Им мы обозначаем воздействие, которое побудило нас сделать такие поступки, что мы, согласно последующей оценке, оказались в проигрыше.

Слово «манипуляция» имеет корнем латинское слово manus – рука (manipulus – пригоршня, горсть). В словарях слово толкуется как обращение с объектами с определенной целью (например, ручное управление, освидетельствование пациента врачом с помощью рук и т.д.). Имеется в виду, что для таких действий требуются ловкость и сноровка. Отсюда современное переносное значение слова – ловкое обращение с людьми как с объектами, вещами. Оксфордский словарь английского языка трактует манипуляцию как «акт влияния на людей или управления ими с ловкостью, особенно с пренебрежительным подтекстом, как скрытое управление или обработка». «Современный словарь социологии» (Нью-Йорк, 1969 г.) определяет манипуляцию как «вид применения власти, при котором обладающий ею влияет на поведение других, не раскрывая характер поведения, которого он от них ожидает».

Подчеркнем эти признаки – ловкость и скрытность. Человек даже не должен знать, какого именно поведения хочет достичь от него манипулятор. Эти признаки сразу резко ограничивают понимаемый как манипуляция набор способов управления. Метафора манипуляции сознанием возникла как производное от «фокусника-манипулятора». Его искусство основано на свойствах человеческого восприятия и внимания – на знании психологии человека. Своих эффектов фокусник добивается, используя психологические стереотипы зрителей, отвлекая, перемещая и концентрируя их внимание, действуя на воображение – создавая иллюзии восприятия.

Манипуляция – вид духовного, психологического воздействия (а не физическое насилие или угроза насилия). Мишенью являются психические структуры личности. Один из ведущих специалистов по американским СМИ – Г. Шиллер замечает: «Успех манипуляции гарантирован, когда манипулируемый верит, что все происходящее естественно и неизбежно. Короче говоря, для манипуляции требуется фальшивая действительность, в которой ее присутствие не будет ощущаться». Эту «фальшивую действительность» создают СМИ. Они являются ретранслятором авторитетных мнений, которые усваиваются людьми, а затем воспринимаются ими как свои собственные выводы. Если попытка манипуляции вскрывается и разоблачение становится известным, акция обычно свертывается, поскольку раскрытый факт такой попытки наносит манипулятору значительный ущерб.

Важно!

Манипуляция требует значительного мастерства и знаний. Если речь идет о политике, то, как правило, к разработке акции привлекаются специалисты или хотя бы специальные знания, почерпнутые из литературы или инструкций. Поскольку манипуляция стала технологией, появились профессиональные работники, владеющие этой технологией (или ее частями). Возникла система подготовки кадров, научные учреждения, научная и научно-популярная литература.

Не включаем мы в понятие манипуляции и этикет – воздействие на поведение окружающих с помощью иносказаний и умолчаний, языка знаков, понимаемых только в данной культуре. Если человек понимает знак, то смысл обращения ему ясен и намерения того, кто «воздействует на его поведение», для него секрета не составляют. Применяя правила этикета, мы вовсе не обращаемся с человеком как с вещью, мы его уважаем как личность. Да и простой обман, будучи одним из важных частных приемов во всей технологии манипуляции, сам по себе составить манипулятивное воздействие не может. Манипуляция не только побуждает человека, находящегося под ее воздействием, делать то, чего желают другие, она заставляет его хотеть это сделать.

Если человек усомнился, уперся, защитил свою духовную программу, он жертвой не становится. Манипуляция – это не насилие, а соблазн. Каждому человеку дана свобода духа и свобода воли. Значит, он нагружен ответственностью – устоять, не впасть в соблазн. Один из надежных признаков того, что в какой-то момент осуществляется большая программа манипуляции сознанием, состоит в том, что люди вдруг перестают внимать разумным доводам – они как будто желают быть одураченными несбыточными обещаниями.

Немецкий философ Кассирер писал: «Наши современные политики прекрасно знают, что большими массами людей гораздо легче управлять силой воображения, нежели грубой физической силой. И они мастерски используют это знание. Политик стал чем-то вроде публичного предсказателя будущего. Пророчество стало неотъемлемым элементом в новой технике социального управления».

Доктрины манипуляции можно разделить на три типа: учение о гегемонии Антонио Грамши (техника легитимации и подрыва легитимности); психологическая доктрина (воздействие на сознание, подсознание, чувства, воображение и пр.); социодинамика культуры (распространение идей, их восприятие, каналы передачи).

§ 3. Мишени манипуляции сознанием

Главные мишени манипуляторов разделим на две группы: инструменты сознания и духовные процессы.

Это прежде всего язык. Язык – самое главное средство подчинения. «Мы – рабы слов», – сказал Маркс, а потом это повторил Ницше. Подчинение начинается с познания, которое служит основой убеждения. Первоначальной функцией слова было внушение, подчинение не через рассудок, а через чувство.

Другая знаковая система, на которую действуют манипуляторы, – язык чисел (мера). Число обладает авторитетом точности и беспристрастности. Манипуляторы производят замену качеств (ценностей) их количественным выражением (ценой). Это снимает проблему выбора и заменяет ее проблемой подсчета, что и является смыслом технократии. Есть способы разрушить у человека способность «взвешивать» явления, чувство меры. Человек теряет инструмент измерения – и систему координат, в которую мы помещаем реальность. Мы наблюдаем интеллектуальную патологию – утрату расчетливости (пример – неадекватный страх терроризма, свиного гриппа и пр.).

Фальсификация языка слов и чисел – общий фон «общества спектакля». Сам спектакль – более сложная конструкция. Особое место в нем занимают зрительные образы. Соединяются два разных типа восприятия, которые входят в резонанс и взаимно «раскачивают» друг друга – восприятие семантическое и эстетическое. На этом основана техника комиксов, кино и театра, телевидения.

Важная знаковая система – акусфера, мир звуковых форм. Звуки, воздействующие в основном не на разум, а на чувства, занимают важное место в программировании поведения (пример – воздействие рок-музыки или маршей).

Важно!

Важная мишень – логическое мышление. Оно оказалось очень уязвимо, в его программу легко внедряются идеи-вирусы. Особенно беззащитно предельно рациональное мышление интеллигенции, не укрепленное «догмами» религии и традиций. Образованные люди легко впадают в гипостазирование и сдвигаются к аутистическому сознанию. Важнейший признак манипуляции – нарушение связности, некогерентность умозаключений. Подрывая логику, манипуляторы стремятся усилить ассоциативное мышление, подменяя однозначные понятия метафорами и стереотипами.

Игра на чувствах – обязательный этап манипуляции. Чувства более подвижны и податливы, чем разум. В области чувств легче создать «цепную реакцию» – заражение. Широкое поле – чувства юмора и страха. Другими важными мишенями являются память и воображение. Разрушение исторической памяти – важнейший этап подготовки к большим общественным сдвигам.

§ 4. Общественные институты и их роль в манипуляции сознанием

Особая тема – общественные институты и их роль в манипуляции сознанием.

Важно!

Здесь изучается техника превращения коллективов, обладающих общей памятью и нормами (общество), в толпу. Главные институты, с этой точки зрения формирующие человека в современном обществе, – школа и СМИ. Эти институты в разных обществах формируются на разной философской основе и направлены на создание или личности, или человека массы. Большую роль как инструмент манипуляции сознанием играет наука – мать идеологии. Сегодня «ученый эксперт» стал одной из главных фигур в манипуляции. Особое место занимает телевидение как синергическая система, воздействующая на сознание через множество каналов.

Почему телевидение в политике оказалось средством внушения гораздо более эффективным, нежели печать и радио? Потому что телеэкран обладает способностью «стирать» различие между правдой и ложью. Даже явная ложь не вызывает у телезрителя автоматического сигнала тревоги – его психологическая защита отключена.

Вот данные крупного исследования психологов, заказанного Би-би-си. Видный политический комментатор Робин Дэй подготовил два варианта выступления на одну и ту же тему. Один вариант был с начала до конца ложным, другой – верным. Оба варианта были переданы тремя видами сообщений: напечатаны в газете «Дейли Телеграф», переданы по радио Би-би-си, показаны в телепрограмме «Мир завтра». Читателей, радиослушателей и телезрителей попросили ответить, какой вариант они считают правдой. Ответили 31,5 тыс. человек – для подобного исследования это огромное число. Различили правду и ложь 73,3% радиослушателей, 63,2% читателей газеты и только 51,8% телезрителей.

Разница между ТВ, газетой и радио гораздо больше, чем кажется из цифр. Испытуемые опирались на свой разум – они не получали никакой «подсказки» от ведущего телепрограммы ни мимикой, ни интонацией. Большинство зрителей оценивают правдоподобность сообщения сходу – они «угадывают» правду и ложь, не рассуждая. В предельном случае, если бы правда и ложь были бы абсолютно неразличимы, то число телезрителей, принявших сообщение за правду, было бы равно числу телезрителей, принявших его за ложь, – 50 и 50%. В эксперименте 48,2% (т.е. 100 – 51,8%) телезрителей приняли ложь за правду. То есть правду сознательно различили только 3,6%. Среди радиослушателей «угадали – не угадали» 53,4%, а сознательно различили правду 46,6%, т.е. практически половина.

Вывод: по самой своей природе ТВ таково, что правда и ложь в его сообщениях практически неразличимы. Как сказал руководитель проекта, «умелый лжец знает, что надо глядеть в глаза собеседника».

§ 5. Сложные манипулятивные построения и их «раскодирование»

Наконец, важной темой является анализ сложных манипулятивных построений. К ним можно отнести большие политические мифы, создание и распространение слухов (например, о грядущем голоде или денежной реформе), ложных понятий и категорий (свобода, рыночная экономика) и стереотипов (например, антигосударственности), провокации («путч 1991 г. в Москве»), а также программы «разрушения символов»).

Современный французский философ С. Московичи видит главное отличие власти западного типа в том, что она опирается на контроль не над средствами производства, а над средствами информации и использует их как нервную систему.

Цитата

Они простирают свои ответвления повсюду, где люди собираются, встречаются и работают. Они проникают в закоулки каждого квартала, каждого дома, чтобы запереть людей в клетку заданных сверху образов и внушить им общую для всех картину действительности. Восточный деспотизм отвечает экономической необходимости, ирригации и освоению трудовых мощностей. Западный же деспотизм отвечает прежде всего политической необходимости. Он предполагает захват орудий влияния или внушения, каковыми являются школа, пресса, радио и т.п… Все происходит так, как если бы шло развитие от одного к другому: внешнее подчинение уступает место внутреннему подчинению масс, видимое господство подменяется духовным, незримым господством, от которого невозможно защититься.

С. Московичи. Наука о массах

Важно!

Условие успеха манипуляции в том, что подавляющее большинство граждан не желают тратить ни сил, ни времени на то, чтобы просто усомниться в сообщениях. Пассивно окунуться в поток информации гораздо легче, чем критически перерабатывать каждый сигнал. Наука создала инструменты, полезные для защиты против манипуляции, даже целый методологический подход – герменевтику. Вначале это была наука о толковании текстов, теперь она приложима к разным системам знаков – как «выявление скрытого смысла в смысле очевидном». Она занята и критикой идеологии как средства господства в современном мире.

Задача человека, не желающего быть пассивной жертвой манипуляции, – воссоздать в уме реальный контекст сообщения и разными способами встроить в него услышанное или увиденное. Ему противодействует манипулятор – как говорят, операция манипуляции требует «подстройки» к аудитории. Для этого нужно определить ее культурный профиль, язык, тип мышления, характер восприятия сообщений. Более совершенные программы предполагают не просто «подстройку», но и специальные усилия по формированию временной культурной среды, подготовку адресата к восприятию сообщений, «изготовление» мнений и желаний, на которых можно играть.

Умение интерпретации определяется способностью переходить от одного контекста к другому, соединяя разные «срезы» действительности в единые картины. Психологи нашли, что около 30% испытуемых испытывают в этом сильные затруднения. Тренироваться надо. Другие принимают сообщение как допустимую версию, но лишь одну из нескольких возможных и приступают к выработке набора своих версий. Они «конструируют контексты», примеряя к ним версию «подозреваемого» – автора сообщения. Только анализируя разные версии, можно приблизиться в истине, особенно когда действующие лица заинтересованы в ее сокрытии.

К несчастью, очень часто мы испытываем сужение сознания: получив сообщение, мы сразу же с абсолютной уверенностью принимаем для себя одно-единственное его толкование. Обычно это происходит потому, что мы из «экономии мышления» следуем стереотипам – привычным штампам, понятиям, укоренившимся предрассудкам.

Овладеть действительностью можно, только изучив доктрину, тактику и оружие манипуляторов.

Основные выводы

Методы манипуляции вырабатывались много веков и обрели своего теоретика в лице Макиавелли. А вторая половина ХХ в. соединила их с достижениями науки и техники и придала новое качество. Так же как книгопечатание породило не просто иной носитель информации и способ чтения, но и новую рациональность, новое мышление, так радио и телевидение дали новое средство убеждения и внушения. А значит, изменили и тип мышления, рациональность человека-телезрителя.

Западные противники манипуляции считают, что она лишает индивида свободы в большей степени, нежели прямое принуждение. Например, Кант говорил: «Повинуйтесь, и вы сможете рассуждать сколько угодно». Напротив, жертва манипуляции утрачивает возможность рационального выбора, ибо ее желания программируются извне. Это ликвидация главных гражданских прав, а значит, и самой основы западной цивилизации. Тенденция неблагоприятна: тиран шаг за шагом ограничивается правом и этикой, а манипулятор нет – прозревающий человек приходит в ярость и отказывается подчиняться. Это рациональное неприятие манипуляции.

Манипуляция сознанием как средство власти возникает только в гражданском обществе. Здесь обладателем полноты власти объявляется совокупность индивидов, теоретически наделенных равными частицами власти в виде «голоса». Никто, кроме индивидов, не обладает голосом, никто не «отнимает» их частицы власти – ни коллектив, ни царь, ни мудрец. При «старом режиме» власть не распределялась частицами между гражданами, а концентрировалась у монарха, обладавшего не подвергаемым сомнению правом на господство. И в любом традиционном государстве власть нуждалась в легитимации – приобретении авторитета в массовом сознании. Но она не нуждалась в манипуляции сознанием. Отношения господства при такой власти были основаны на «открытом, без маскировки, императивном воздействии – от насилия, подавления, приказа – с использованием грубого простого принуждения». Иными словами, «тиран повелевает, а не манипулирует».

Родовой признак манипуляции – скрытность воздействия и внушение человеку желаний, заведомо противоречащих его главным ценностям и интересам. Религия и идеология идеократического общества действуют принципиально вопреки этому признаку. Их обращение к людям не просто не скрывается, оно громогласно. Ориентиры и нормы поведения, к которым побуждали эти воздействия, излагались открыто и были явно связаны с декларированными ценностями общества.

Манипуляция – способ господства через программирование поведения людей путем духовного воздействия на них. Это воздействие направлено на психические структуры человека, осуществляется скрытно и ставит своей задачей изменение мнений, побуждений и целей людей в нужном власти направлении. Само слово «манипуляция» имеет отрицательную окраску. Им мы обозначаем воздействие, которое побудило нас сделать такие поступки, что мы, согласно последующей оценке, оказались в проигрыше.

Манипуляция требует значительного мастерства и знаний. Если речь идет о политике, то, как правило, к разработке акции привлекаются специалисты или хотя бы специальные знания, почерпнутые из литературы или инструкций. Поскольку манипуляция стала технологией, появились профессиональные работники, владеющие этой технологией (или ее частями). Возникла система подготовки кадров, научные учреждения, научная и научно-популярная литература.

Главные мишени манипуляторов разделим на две группы: инструменты сознания и духовные процессы.

Важная мишень – логическое мышление. Оно оказалось очень уязвимо, в его программу легко внедряются идеи-вирусы. Особенно беззащитно предельно рациональное мышление интеллигенции, не укрепленное «догмами» религии и традиций. Образованные люди легко впадают в гипостазирование и сдвигаются к аутистическому сознанию. Важнейший признак манипуляции – нарушение связности, некогерентность умозаключений. Подрывая логику, манипуляторы стремятся усилить ассоциативное мышление, подменяя однозначные понятия метафорами и стереотипами.

Особая тема – общественные институты и их роль в манипуляции сознанием. Здесь изучается техника превращения коллективов, обладающих общей памятью и нормами (общество), в толпу. Главные институты, с этой точки зрения формирующие человека в современном обществе, – школа и СМИ. Эти институты в разных обществах формируются на разной философской основе и направлены на создание или личности, или человека массы. Большую роль как инструмент манипуляции сознанием играет наука – мать идеологии. Сегодня «ученый эксперт» стал одной из главных фигур в манипуляции. Особое место занимает телевидение как синергическая система, воздействующая на сознание через множество каналов.

Условие успеха манипуляции в том, что подавляющее большинство граждан не желают тратить ни сил, ни времени на то, чтобы просто усомниться в сообщениях. Пассивно окунуться в поток информации гораздо легче, чем критически перерабатывать каждый сигнал. Наука создала инструменты, полезные для защиты против манипуляции, даже целый методологический подход – герменевтику. Вначале это была наука о толковании текстов, теперь она приложима к разным системам знаков – как «выявление скрытого смысла в смысле очевидном». Она занята и критикой идеологии как средства господства в современном мире.

Контрольные вопросы

Каковы родовые признаки манипуляций сознанием? Чем манипуляция сознанием отличается от «классических» способов властвования?

Каковы основные мишени для манипуляции сознанием? Какие главные институты и каналы, используемые для манипуляции сознанием, вы знаете?

Какие опасности заключает в себе манипуляция сознанием для идеократических обществ?

Какую роль играет наука в создании технологий манипуляции сознанием?

Дополнительная литература

Кара-Мурза С.Г. Манипуляции сознанием. М., 2000.

Кассирер Э. Политические мифы // Реклама: внушение и манипуляция. М., 2001.

Московичи С. Век толп. М., 1996.

Почепцов Г. Психологические войны. М., 2000.

Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. М., 1980.

Глава 14. Легитимность государственной власти

§ 1. Легитимность как вера в законность власти

Стабильность власти не может быть обеспечена только средствами принуждения (в том числе с помощью насилия), для нее необходима вера в законность власти. Никколо Макиавелли – политик и мыслитель Возрождения (ХV—

ХVI вв.) – первым из теоретиков государства заявил, что власть держится на силе и согласии (эта концепция получила название «макиавеллиевский кентавр»). Отсюда вытекает, что «Государь» должен непрерывно вести особую работу по завоеванию и удержанию активного благожелательного согласия подданных.

Важно!

Легитимность – это и есть то согласие подданных или граждан, о котором говорил Макиавелли. Это состояние есть представление людей о власти, оно, как говорят, «присутствует в сознании граждан». Власть может его только заслужить или на краткое время внушить обманом, принудить к нему невозможно. Легитимность – это признание населением права власти принимать решения, которые граждане должны выполнять. Иными словами, именно граждане наделяют государственную власть легитимностью или «забирают» ее обратно.

Приведем несколько определений термина «легитимность», встречающихся в политической науке. Легитимность – это «способность системы создать и поддержать у людей убеждение в том, что, существующие политические институты являются наилучшими из возможных для общества», это «убеждение в том, что, несмотря на все их промахи и недостатки, существующие политические институты являются наилучшими, нежели какие-либо другие, которые могли бы быть установлены и которым следовало бы в результате подчиняться».

Очень часто термином «легитимность» подменяют связанное с ней, но принципиально иное понятие «легальность».

Важно!

Законность (легальность) власти есть ее формальное соответствие законам страны, прежде всего конституции. Легитимность не отражается в законе. Легальность устанавливают сами институты власти (парламент, центральная избирательная комиссия или конституционный суд). Но формально законная власть еще должна приобрести легитимность, обеспечить свою легитимизацию, т.е. «превращение власти в авторитет». И этот приговор выносят не институты власти, а совокупность населяющих страну людей, в их «молекулярном» низовом плебисците, как «мнение народное». Правда, обвинительный приговор редко удается привести в исполнение быстро.

Эта проблема легитимизации власти как ее задачи и функции возникла в Новое время (модерн), в процессе становления гражданского общества и национального государства. В традиционном обществе власть монарха формально легитимировала церковь, уполномоченная толковать Божественное Откровение. Она удостоверяла статус короля как «помазанника Божия», и большую роль в признании его власти играла вера, а аргументы, идущие от разума, даже признавались неуместными. Впрочем, и рациональный расчет подсказывал, что стабильность порядка в традиционном обществе была большой ценностью – периодические смуты это наглядно подтверждали. После них население начинало даже любить ту силу, которая была способна восстановить государственную власть и порядок.

Таким образом, будем считать, что легитимность – это убежденность большинства общества в том, что данная власть действует во благо народу и обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности. Такую власть уважают (разумом), а многие и любят (сердцем), хотя при всякой власти у каждого отдельного человека есть основания для недовольства и обид.

§ 2. Модели легитимности

Макс Вебер различал три чистые модели легитимности:

традиционная, обоснованная Откровением высших сил или традицией;

харизматическая, основанная на культе лидера;

рационально-легальная (бюрократическая), обоснованная эффективностью государственных институтов.

Современные политологи часто определяют политические системы стран третьего мира как «авторитарно-бюрократические». Однако проблема легитимизации власти здесь обычно еще не стала злободневной – политический режим воспринимается большинством населения как нечто естественное.

В крайне бедных странах понятие легитимности режима «лишено смысла».

Важно!

Считается, что традиционная и харизматическая легитимность присущи авторитарным режимам, а в демократических современных государствах власть обеспечивает себе легитимность рационально-правового и бюрократического типа. Но в реальности чистые модели не встречаются. Политика авторитарных режимов бывает в высшей степени рациональной и эффективной, а в общепризнанных демократиях огромную роль играет харизматический лидер. Даже в традиционных монархических режимах есть компонента рационально-легальной легитимности.

Французский социолог М. Доган в своем обзоре типов легитимности разных режимов даже предупреждает: «Применение понятия "харизма" к такому тирану, как Сталин, боготворимому партией-государством, является для большинства людей ошибкой социологической интерпретации». Действительно, культ Сталина возник в тот недолгий период, когда политика и эффективность власти отвечали идеалам и жизненным интересам подавляющего большинства населения, которому угрожали мощные силы.

Из истории политической науки

Маттей Доган (1920—2010)

Французский политолог, известен своими исследованиями в методологии социальных наук и сравнительной политической социологии.

Основные сочинения: «Сравнительная политическая социология» (в соавт. с Д. Пеласси, 1982), «Легитимность и нелегитимность среди наций: зачем, как и что сравнивать» (2009)

Строго говоря, в классификации Вебера одним термином обозначается результат разных процессов, а в приложении к разным обществам – и разные состояния общества и власти. Приведенная выше пара современных определений легитимности описывают исключительно третью модель Вебера – рационально-легальную легитимность.

В современных работах, посвященных легитимности, нередки предупреждения такого типа: «Такие понятия, как власть, легитимность, доверие, эффективность, не наполнены одинаковым смыслом в Лондоне и Джакарте, в Вашингтоне и Каире. Стремление заключить эти понятия в формулу, обладающую всеобщей значимостью, несомненно, изобличает грехи западного этноцентризма».

В каждом отдельном конкретном случае легитимность формируется с опорой на все наличные ресурсы. Сравнительно недавно, на рубеже ХХ в., папа Лев XIII в своей энциклике напомнил католикам всего мира, что «власть тех, кто правит, будучи выражением власти Бога на земле, приобретает особое достоинство, стоящее выше человеческого». Это была существенная поддержка традиционной легитимности власти во многих странах, включая современные государства Западной Европы.

Вполне законная власть, утратив авторитет, теряет свою легитимность и становится бессильной. Если на политической арене есть конкурент, он эту законную, но бессильную власть устраняет без труда. Так произошло в феврале 1917 г. с российской монархией, так же произошло в октябре 1917 г. с Временным правительством. Никого тогда не волновал вопрос законности его формирования – оно не завоевало авторитета и не приобрело легитимности. Аналогичным образом за три года утратил легитимность режим Горбачева.

Наоборот, власть, завоевавшая авторитет и ставшая легитимной, тем самым приобретает и законность – она уже не нуждается в формальном обосновании. О «незаконности» власти (например, советской) начинают говорить именно тогда, когда она утрачивает авторитет, а до этого такие разговоры показались бы просто странными.

§ 3. Доверие, популярность и другие существующие вместе с легитимностью понятия

Осваивая смысл понятия легитимности, необходимо принимать во внимание и близкие понятия доверия, популярности и эффективности власти. Все они частично перекрываются с легитимностью, но не сливаются с нею. Например, непопулярность правительства не означает его нелегитимности. Политологи предупреждают: «Опросы общественного мнения с большей легкостью оценивают явления, схожие с легитимностью, нежели саму легитимность». Чаще всего опросы фиксируют степень доверия и популярности власти, но СМИ пытаются представить их как показатели легитимности.

Полезным индикатором уровня легитимности является эмпатия – состояние, при котором социальные акторы идентифицируют себя с политическими лидерами и программами, социальными и политическими институтами. Это социальное самочувствие, которое носит позитивный и конструктивный характер. Степень эмпатии оценивается при социологических опросах.

Очевидно, что в гетерогенном обществе невозможно достичь состояния, чтобы все население считало существующий режим полностью легитимным. Вот вывод сравнительного исследования степени легитимности современных государств: «Легитимность простирается от всеобщего одобрения до полного отрицания. От согласия с нею и ее одобрения до ее упадка, разрушения и полного краха… Ни один из политических режимов не является легитимным для всех 100% населения, во всех областях его действия, или навечно, но, по-видимому, очень немногие их них являются полностью нелегитимными, построенными исключительно на насилии».

В современных государствах абсолютное большинство населения видят многочисленные изъяны в политической системе, при этом режим обладает надежной легитимностью.

Гораздо большее значение для легитимности режима во многом имеет его эффективность. Социолог Р. Дарендорф писал, что понятие «эффективность» предполагает, что правительство должно быть в состоянии выполнить как то, что оно обязалось сделать, так и то, что от него ожидает общество. Легитимность же предполагает общественную поддержку действий властей как правильных, обоснованных, нравственно оправданных. Это значит, что политическая власть должна знать, каковы невысказанные и формально не зафиксированные ожидания, которые бытуют в массовом сознании населения.

Из истории политической науки

Ральф Дарендорф (1929—2009)

Англо-германский политолог, социолог и политический деятель. Известен своей теорией социального конфликта.

Основные сочинения: «Класс и классовый конфликт в индустриальном обществе» (1959), «Общество и демократия в Германии» (1967) «Тропы из утопии» (1974), «Современный социальный конфликт. Очерк политики свободы» (1992)

Важно!

Эффективность и легитимность взаимосвязаны, хотя правительства могут быть эффективными, не будучи легитимными (как это бывает в тоталитарных режимах). Однако и первоначально легитимное, но не эффективное руководство быстро утрачивает легитимность (пример – Временное правительства в России в 1917 г.).

Кризис эффективности обычно выражается в неспособности правительства справиться с инфляцией, безработицей, спадом производства и т.д. Поэтому в мирное время на первый план выходит экономическая эффективность – качество выполнения государством своей функции как организатора народного хозяйства. В момент военной угрозы и войны приоритетной становится эффективность государственной власти как организатора обороны и военных действий.

§ 4. Эмпирическое измерение уровня легитимности

Кратко коснемся проблемы эмпирического измерения уровня легитимности. В нее полезно вникнуть и нашим политикам, и особенно молодежи, которая легко принимает желаемое за действительное. В своем обзоре М. Доган приводит методику, по которой в разных странах регулярно делают оценку степени легитимности. Гражданам задают вопрос, предлагающий выбрать один из трех ответов, отражающих мнение о легитимности:

1) «Я признаю существующие законы и современную систему правления»;

2) «Я вижу много недостатков в нашей системе правления, но я верю в возможность постепенного совершенствования существующего режима»;

3) «Я полностью отвергаю законы, нашу систему правления и наше общество и вижу единственное решение в полном социальном изменении».

Как пишет М. Доган, первый ответ предполагает существование веры в легитимность режима. Второй свидетельствует о наличии убеждения в том, что, несмотря на все его недостатки, существующий режим является лучшим из возможных и, кроме того, поддается совершенствованию. Третий ответ указывает, что существующий режим воспринимается как нелегитимный.

В большинстве стран пропорция граждан, выбравших в 1981 г. третий ответ, была невелика: 9% в США; 3 – в Германии;

7 – в Канаде; 10% – в Австралии. В отдельных странах пропорция таких граждан была относительно велика: во Франции она составила 26%; 24% – в Великобритании, а в Индии достигла такого уровня (41%), который ставит легитимность под сомнение.

Мы видим, что, даже когда почти половина населения на словах категорически отвергает политический режим и социальную систему, кризис легитимности еще не вызывает краха политического режима.

М. Доган поясняет: «Враждебность, испытываемая к партии, находящейся у власти, вполне совместима с верой в мудрость режима. Даже случайное нарушение какой-либо конституционной нормы не подрывает легитимности политической системы. Что утрачивается в данной ситуации, так это доверие к конкретному институту или же к тем, кто его представляет».

Важно!

«Уровень доверия к институтам не следует смешивать с тем количеством людей, которые одобряют или не одобряют то, каким способом правительство решает различные возникающие проблемы: жилья, безработицы, школьного обучения, налогов, социального обеспечения, пенсий и т.д. Большинство граждан может быть неудовлетворено тем, как правительство руководит страной, и считать, что его политика не является справедливой. Но подобные мнения вовсе не предполагают делегитимации существующих институтов власти. Они лишь указывают на отсутствие доверия к людям, которые находятся у руля. Недоверие по отношению к руководителям какого-либо политического института не означает, что сам институт достоин осуждения».

Легитимность без доверия – ситуация не просто возможная, но и частая.

М. Доган приводит такие данные: «Существует ли какая-то критическая точка, отмечающая утрату доверия, точка, когда легитимность режима становится неустойчивой? Италия в этом смысле может представлять собой клинический случай. Здесь начиная с 1973 г. ежегодно отмечают наиболее высокую пропорцию граждан, заявляющих о своем недовольстве тем, как действует демократия в стране. Так, например, в 1987 г. число недовольных составляло 72% и лишь 26% заявили о своем удовлетворении режимом. По результатам 25 опросов, проведенных между 1973 и 1990 гг., отрицательное суждение высказали более 70% взрослых итальянцев; лишь в 1987 г. эта пропорция была несколько ниже – 67%.

Однако Италия по-прежнему остается демократией, и ее легитимность оспаривается, очевидно, лишь незначительным меньшинством… За последние 20 лет абсолютное большинство граждан постоянно выбирало путь реформ, косвенно признавая легитимность режима. Число граждан (в процентном выражении), выбиравших "революционное действие", тем самым косвенно ставя под сомнение его легитимность, колебалось от 6% до 10% и только дважды – в 1976 и 1977 гг. – оно достигало 12%. Большинство итальянцев считало, что лучше “иметь посредственный парламент, чем совсем его не иметь”. В этих же опросах они обличали “многопартийность как источник всех бед”, в то же время признавая, что “партии необходимы в свободной стране”.

Теоретически это может быть объяснено тем, что недовольство и протест относятся лишь к действиями режима, а не к его легитимности».

Примерно так же обстоит дело с популярностью власти. Популярность дает некоторую прибавку легитимности, но непопулярные правители вовсе не становятся от этого нелигитимными. Вспомним, например, что в русской революции Керенский был чрезвычайно популярным, но легитимности так и не получил.

М. Доган пишет: «Во многих демократических государствах рейтинг президентов или премьер-министров, устанавливаемый при опросах, может оказаться невысоким, их политическая программа не одобряется, и даже сами их личные качества ставятся под сомнение. Этот феномен особенно ярко проявляется во Франции, Соединенных Штатах, Великобритании, Италии. Но невысокая популярность не обязательно означает недоверие к самому институту президентской власти. Когда президент избран в соответствии с конституционными нормами, он выполняет легитимную функцию, даже если и не вызывает доверия как политическая личность».

§ 5. Легитимность и культурная гегемония А. Грамши

Выше был приведен постулат Макиавелли, согласно которому государство стоит на силе и согласии. Наличие согласия – это и есть легитимность.

В начале 1930-х годов Антонио Грамши, развивая идею Макиавелли в приложении к современному урбанизированному обществу, разработал целое учение о завоевании легитимности и ее подрыве (делегитимизации). Оно изложено в большом труде «Тюремные тетради». Это учение Грамши разработал, развивая марксизм и осмыслив опыт протестантской Реформации, Французской революции, русской революции и фашизма.

Из истории политической науки

Антонио Грамши (1891—1937)

Итальянский философ-марксист и политический деятель, основатель Итальянской коммунистической партии.

Основное сочинение: «Тюремные тетради» (опубл. в 1975)

Важно!

Положение, при котором достигнут достаточный уровень согласия граждан с властью, Грамши называет культурной гегемонией. По его словам, «государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения». Более того, гегемония предполагает не просто согласие, но благожелательное (активное) согласие, при котором граждане желают того, что требуется власти. Грамши дает такое определение: «Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых».

К выводам, близким идеям Грамши, совсем иным путем пришли и другие крупные мыслители. Американский философ Дж. Уэйт, исследователь Хайдеггера, пишет: «К 1936 г. Хайдеггер пришел – отчасти ввиду его политического опыта в условиях нацистской Германии, отчасти как результат чтения работ Ницше, где, как мы легко могли убедиться, выражены фактически те же мысли, – к идее, которую Антонио Грамши (почти в это же время, но исходя из иного опыта и рода чтения) называл проблемой “гегемонии”: а именно как править неявно, с помощью “подвижного равновесия” временных блоков различных доминирующих социальных групп, используя “ненасильственное принуждение” (включая так называемую массовую или народную культуру), так, чтобы манипулировать подчиненными группами против их воли, но с их согласия, в интересах крошечной части общества».

Как достигается или подрывается гегемония? Кто в этом процессе является главным агентом? Гегемония – не застывшее, однажды достигнутое состояние, а динамичный, непрерывный процесс. Ее надо непрерывно обновлять и завоевывать.

Важно!

Гегемония опирается на «культурное ядро» общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка.

Для подрыва гегемонии надо воздействовать не на теории противника и не на главные идеологические устои власти, а на обыденное сознание, на повседневные, «маленькие» мысли среднего человека. И самый эффективный способ воздействия – неустанное повторение одних и тех же утверждений, чтобы к ним привыкли и стали принимать не разумом, а на веру. Это не изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании, какое-то озарение. Это «огромное количество книг, брошюр, журнальных и газетных статей, разговоров и споров, которые без конца повторяются и в своей гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается коллективная воля определенной степени однородности, той степени, которая необходима, чтобы получилось действие, координированное и одновременное во времени и географическом пространстве».

Важно!

Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии в ХХ в. – интеллигенция. Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного класса – главный смысл существования интеллигенции в современном обществе.

Учение Грамши о гегемонии стало важной главой в современной политологии. Исходя из положений этой теории, была «спроектирована» и гласность в СССР как программа по подрыву гегемонии советского строя. Когда «кризис гегемонии» созрел и возникает ситуация «войны», нужны уже, разумеется, не только «молекулярные» воздействия на сознание, но и быстрые целенаправленные операции. Особенно эффективны такие операции, которые наносят сильный удар по сознанию, вызывают шок (типа провокации в Румынии в 1989 г. или «путча» в Москве в августе 1991 г.). Эти открытые действия по добиванию власти, утратившей культурную гегемонию, ведут, согласно концепции Грамши (в отличие от Маркса), не классовые организации, а исторические блоки – временные союзы внутренних и внешних сил, объединенных конкретной краткосрочной целью свержения власти. Эти блоки собираются ситуативно и имеют динамический характер. Их создание и обновление – важная часть политической деятельности.

По Грамши, и установление, и подрыв гегемонии – процесс «молекулярный». Он протекает не как столкновение классовых сил (Грамши отрицал механистические аналогии, которые привлекает исторический материализм), а как невидимое изменение мнений и настроений в сознании людей. Грамши подчеркивает, что «гегемония, будучи этико-политической, не может также не быть экономической». Но он уходит от «экономического детерминизма» истмата, который делает упор на базис, на отношения собственности.

Историческая иллюстрация

Вершиной «работы по Грамши» была перестройка в СССР («грамшианская революция»). Это была программа по разрушению идей-символов, которыми легитимировалось идеократическое Советское государство. Во время перестройки идеологи перешли от «молекулярного» разъедания мира символов, который вели «шестидесятники», к его открытому штурму, очень эффективному.

В послевоенные годы гуманитарные науки Запада (в основном США) сильно продвинулись в знании духовной сферы человека.

Возникли новые технологии дестабилизации и смены власти без прямого насилия (так называемые «бархатные» революции) или с малым насилием. Эти технологии были доведены до надежности и применены в Сербии и в республиках бывшего СССР (в Грузии и на Украине). В них «молекулярная агрессия» производилась не в сферу рационального, а в сферу чувств и воображения.

Подобный слом произошел в СССР в конце 1980-х годов. Поведение масс населения стало на время обусловлено не разумным расчетом, а всплеском коллективного бессознательного. В некоторых частях СССР раскачанное идеологами бессознательное привело к крайним последствиям.

Как видно из учения о гегемонии, любое государство, в том числе прогрессивное, может не справиться с задачей сохранения своей культурной гегемонии, если исторический блок его противников обладает новыми, более эффективными средствами агрессии в культурное ядро общества. Это показали свержения режимов даже больших арабских стран – при практически полном отсутствии рациональных требований социального порядка.

В принципе теперь для свержения власти требуется лишь сфокусировать на власть все частные виды недовольства – превратить тление в кумулятивный снаряд. У каждого человека есть причины для недовольства властью, и оно занимает в его сознании какое-то место, а остальное пространство сознания заполнено лояльными установками. В сумме недовольство одних частично компенсируются положительными оценками у других, и баланс недовольства и согласия сдвигается в безопасном диапазоне. Россыпь мелких групп людей, выражающих недовольство по множеству каких-то частных вопросов, не становится политической силой.

Но культурологи и социологи нашли способы «канализировать» недовольство, особенно плохо осознанное, на другой предмет. Так, население СССР, чувствуя с 1987—1989 гг. острое недовольство ввиду назревающего кризиса, вдруг сконцентрировало свои негативные эмоции на номенклатуре. В ней все увидели коллективного врага, виновника всех реальных и вымышленных бед, и вся россыпь людей и группок, недовольных разными сторонами жизни, сплотилась в политическую силу, направленную против Советского государства.

Мифические льготы номенклатуры были восприняты как такое нестерпимое зло, которое можно было избыть только свержением власти. Эта ненависть не была рациональной – к олигархам ненависти население не испытывает. Причина в том, что нет влиятельных сил, которые дали бы заказ СМИ создать образ олигархов как зло, канализировать на них все виды недовольства.

Советское государство и советский народ распались, их осколки пережили социальное и культурное бедствие – ясно, что легитимность прежнего государства была утрачена полностью. Государство не смогло обеспечить сохранения страны (СССР) и народа.

Особые проблемы с легитимностью возникают в ситуациях глубоких кризисов и следующих за ними «переходных» периодов. Таков именно случай постсоветской России после краха прежней государственности.

Основные выводы

Легитимность – это убежденность большинства общества в том, что данная власть действует во благо народу и обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности.

Законность (легальность) власти есть ее формальное соответствие законам страны, прежде всего конституции. Легитимность не отражается в законе. Легальность устанавливают сами институты власти (парламент, центральная избирательная комиссия или конституционный суд). Но формально законная власть еще должна приобрести легитимность, обеспечить свою легитимизацию, т.е. «превращение власти в авторитет».

Считается, что традиционная и харизматическая легитимность присущи авторитарным режимам, а в демократических современных государствах власть обеспечивает себе легитимность рационально-правового и бюрократического типа. Но в реальности чистые модели не встречаются. Политика авторитарных режимов бывает в высшей степени рациональной и эффективной, а в общепризнанных демократиях огромную роль играет харизматический лидер. Даже в традиционных монархических режимах есть компонента рационально-легальной легитимности.

Эффективность и легитимность взаимосвязаны, хотя правительства могут быть эффективными, не будучи легитимными, (как это бывает в тоталитарных режимах). Однако и первоначально легитимное, но не эффективное руководство быстро утрачивает легитимность.

Уровень доверия к институтам не следует смешивать с тем количеством людей, которые одобряют или не одобряют то, каким способом правительство решает различные возникающие проблемы: жилья, безработицы, школьного обучения, налогов, социального обеспечения, пенсий и т.д. Большинство граждан может быть неудовлетворено тем, как правительство руководит страной, и считать, что его политика не является справедливой. Но подобные мнения вовсе не предполагают делегитимации существующих институтов власти. Легитимность без доверия – ситуация не просто возможная, но и частая.

Культурная гегемония согласно А. Грамши опирается на «культурное ядро» общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка.

Контрольные вопросы

Охарактеризуйте легальность и легитимность: их основание и взаимодействие.

Каковы механизмы легитимации власти в обществах разного типа?

Каково соотношение легитимности, доверия, популярности и эффективности власти?

Дайте определение легитимности. Что представляет собой учение Антони Грамши о культурной гегемонии?

Дополнительная литература:

Вебер М. Политика как призвание и профессия // Избр. произведения. М., 1990.

Грамши А. Тюремные тетради // Избр. произведения. Т. 3. М., 1959.

Доган М. Легитимность режимов и кризис доверия // Социс. 1992. № 5.

Липсет С.М. Политический человек. Социальные основы политики // Политическая наука. 2011. № 3.

Четвернин В.А. Демократическое конституционное государство: введение в теорию. М., 1993.

Глава 15. Дезинтеграция и консолидация общества

§ 1. Общество как ключевой объект государственной политики и управления

Когда речь идет о государственной политике и управлении, за ними всегда возникает образ общества – и политика и управление организуют и регулируют общественные процессы.

В учебнике Г.В. Атаманчука «Теория государственного управления» сказано о функциях государства: «Прежде всего, это функция обеспечения целостности и сохранности того общества, формой которого выступает данное государство… Конечная цель политики в объективном смысле сводится к созданию условий для спокойного и гармоничного развития общества».

В этом суждении можно усомниться в деталях, но главное верно: государство обязано обеспечить сохранность и целостность общества, это смысл его деятельности. Покой и гармония – это уже как повезет.

Встает, конечно, вопрос: кто кого породил – государство плод усилий общества или наоборот? Многие считают, что первично общество, оно и создает для себя государство. Например, Г.В. Атаманчук пишет в учебнике: «Государство “идет” от общества и призвано обслуживать его потребности, интересы, цели и волю. Следовательно, государственно-правовые институты, по крайней мере в демократическом государстве, являются институтами самого общества и подлежат его ведению». Не будем спорить о генезисе, но это сомнительно. Общество – сложная система (по структуре сложнее нации), а ведь нацию или народ создает именно государство, а не наоборот.

Надо кратко уточнить представление об обществе. Как и в отношении понятия «народ», обыденное представление об обществе проникнуто эссенциализмом. Мы думаем о нем как о вещи – массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. Это представление было воспринято вместе с механицизмом в проекте Просвещения и укреплено в советское время историческим материализмом, в котором общество выглядело как движение масс, организованных в классы, ведущие между собой борьбу.

Это ведет к тому, что социальные группы натурализируются и гипостазируются, наделяются таким же онтологическим статусом, что и «вещи», «субстанции».

Важно!

Современная наука, напротив, рассматривает общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой». Ее надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Общество находится в процессе непрерывного развития, так что в динамическом взаимодействии переплетаются интеграция и дезинтеграция – как отдельных элементов, так и всей системы в целом.

Субъекты политических процессов – не индивиды, а общности, собранные и воспроизводимые на какой-то матрице. Состояние всей системы общностей, соединенных в общество, и политика их воспроизводства – один из главных предметов политологии. Распад общностей и утрата ими общественной и политической дееспособности – одна из угроз, ставших кошмаром социологии.

А. Турен, тогда вице-президент Международной социологической ассоциации, писал:

Цитата

Можно утверждать, что главной проблемой социологического анализа становится изучение исчезновения социальных акторов, потерявших под собой почву или из-за волюнтаризма государств, партий или армий, или из-за экономической политики, пронизывающей все сферы социальной жизни, даже те, что кажутся далекими от экономики и логики рынка. В последние десятилетия в Европе и других частях света самой влиятельной идеей была смерть субъекта.

Ален Турен. Социология без общества

Из истории политической науки

Ален Турен (1925 – н.в.)

Французский социолог, одним из первых ввел в научный оборот термин «постиндустриальное общество».

Основные сочинения: «Социология действия» (1965), «Что такое демократия» (1994), «После кризиса» (2010)

Вывод, трагический для современной цивилизации, – смерть субъекта. Исчезновение социальных акторов, т.е. коллективных субъектов общественных процессов! Это новое состояние социального бытия, мы к этому не готовы ни интеллектуально, ни духовно, а осваивать эту новую реальность политология должна срочно.

Примем, что в наше время население страны существует, организованное в двух взаимосвязанных системах – народа (нации) и общества. И функция государства – сохранить общество (обеспечить его воспроизводство), а если в ходе какой-то катастрофы оно утратило системную целостность, как можно быстрее его снова «собрать» на обновленной и прочной матрице.

§ 2. Дезинтеграция общества как следствие

реформ 1990-х годов

С точки зрения социологии главным следствием реформы 1990-х годов стала дезинтеграция, распад российского общества. Кризис, перешедший в 1991 г. в острую стадию, потряс всю систему общества, все ее элементы и связи. Период относительной стабилизации после 2000 г. сменился в 2008 г. новым обострением. Сейчас диагноз состояния системы общностей (социокультурных групп) стал актуальной и срочной задачей. Можно утверждать, что одна из главных причин продолжительности и глубины кризиса заключается именно в глубине дезинтеграции общества. Ее маховик был раскручен в целях демонтажа советского общества. Но остановить этот маховик после 2000 г. не удалось. Исследователи, изучавшие эту сторону реформы, предложили в 1999 г. определение этого процесса.

Цитата

Социальная дезинтеграция понимается как процесс и состояние распада общественного целого на части, разъединение элементов, некогда бывших объединенными, т.е. процесс, противоположный социальной интеграции. Наиболее частые формы дезинтеграции – распад или исчезновение общих социальных ценностей, общей социальной организации, институтов, норм и чувства общих интересов. …Это также синоним для состояния, когда группа теряет контроль над своими частями. Этим понятием часто обозначается и отступление от норм организации и эффективности, т.е. принятого институционального поведения то ли со стороны индивида, то ли со стороны социальных групп и акторов, стремящихся к переменам. Тогда понятие социальной дезинтеграции по содержанию становится весьма близким к понятию «аномия». Социальная дезинтеграция способствует развитию социальных конфликтов.

З.Т. Голенкова, Е.Д. Игитханян.

Процессы интеграции и дезинтеграции

в социальной структуре российского общества

А. Тойнби писал, что «больное общество» (в состоянии дезинтеграции) ведет войну «против самого себя». Образуются социальные трещины – и «вертикальные» (например, между региональными общностями), и «горизонтальные» (внутри общностей, классов и социальных групп). Это и происходит в России.

Из истории политической науки

Арнольд Тойнби (1889—1975)

Британский историк и культуролог, специалист в области сравнительной истории цивилизаций, один из главных разработчиков цивилизационного подхода.

Основные сочинения: «Постижение истории» (1934—1961), «Цивилизации перед судом истории» (1948)

В большой обзорной работе сказано: «В настоящее время в российском социальном пространстве преобладают интенсивные дезинтеграционные процессы, размытость идентичностей и социальных статусов, что способствует аномии в обществе. Трансформационные процессы изменили прежнюю конфигурацию социально-классовой структуры общества, количественное соотношение рабочих, служащих, интеллигенции, крестьян, а также их роль. Судьба прежних высших слоев (политическая и экономическая элита) сложилась по-разному: кто-то сохранил свои позиции, используя имеющиеся привилегии, кто-то утратил. Хуже всех пришлось представителям прежних средних слоев, которые были весьма многочисленны, хотя и гетерогенны: профессионалы с высшим образованием, руководители среднего звена, служащие, высококвалифицированные рабочие. Большая их часть обеднела и стремительно падает вниз, незначительная доля богатеет и уверенно движется к вершине социальной пирамиды… Коренным образом изменились принципы социальной стратификации общества, оно стало структурироваться по новым для России основаниям… Исследования подтверждают, что существует тесная связь между расцветом высшего слоя, “новых русских” с их социокультурной маргинальностью, и репродукцией социальной нищеты, криминала, слабости правового государства».

В 1998 г. А.А. Галкин писал: «Многие социальные группы, которые теоретически должны были бы составить костяк среднего класса (прежде всего, работники нефизического труда, большинство квалифицированных рабочих, ремесленники, часть мелких предпринимателей), в результате издержек трансформации и некомпетентной политики оказались на социальном дне или где-то в его районе. Те, кто с некоторой натяжкой могли бы быть отнесены к среднему классу (основная масса торговых работников и мелких предпринимателей в промышленности и сфере услуг), с трудом держатся на его самой последней, низшей ступени, постоянно подвергаясь опасности соскользнуть вниз … Расчлененность и внутренняя противоречивость интересов свойственна и другим слоям и группам российского общества».

После 2000 года этот процесс не остановился, инерция его велика. Вот как социологи В.А. Иванова и В.Н. Шубкин характеризуют состояние общества, сравнивая ответы респондентов в 1999 и 2003 гг.: «Усиливается ориентация на готовность к социальному выживанию по принципу “каждый за себя, один Бог за всех”. … Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех».

А вот вывод при взгляде на российскую реформу извне, с обобщающей формулировкой. Майкл Буравой отмечает: «Россия поляризуется… Центр интегрируется в передовые сети глобального информационного общества, провинции бредут в противоположном направлении к неофеодализму. Невероятно глубокое разделение общества по имущественному положению повлекло за собой отчужденность. Разрушительной формой протеста стало пренебрежение к социальным нормам».

Из истории политической науки

Майкл Буровой (1947 – н.в.)

Британский социолог-марксист, президент Международной социологической организации (2010—2014).

Основные сочинения: «Создавая согласие: изменения процесса труда в эпоху монопольного капитализма» (1979), «Политика производства: положение на заводах при капитализме и социализме» (1985), «Блестящее прошлое: идеология и реальность на пути Венгрии к капитализму» (1992 – в соавт. с Я. Лукашем)

Важно!

Таким образом, распад структуры общества означает исчезновение той социальной среды, которая и обеспечивает выполнение каждым членом социума нравственных и правовых норм. Люди, не связанные с согражданами социальными, информационными и эмоциональными связями, не получают от окружающих сигналов одобрения или неодобрения и тем более не испытывают на себе моральных санкций своей общности.

§ 3. «Линия раскола» в обществе

Рассмотрим кратко типы разломов, которые разрывают связи между людьми и ведут к дезинтеграции общества.

Первый раскол – между бедными и богатыми. Вывод социологов: «Бедные и богатые в России – два социальных полюса, причем речь идет не просто о естественных для любого общества с рыночной экономикой различных уровнях дохода отдельных социальных страт, источников поступления этого дохода и его структуры, но о таком качественном расслоении общества, при котором на фоне всеобщего обеднения сформировалась когорта сверхбогатых, социальное поведение которых несовместимо с общепризнанными моральными, юридическими и другими нормами».

В.Э. Бойков о задаче консолидации общества по ценностным основаниям (2010): «Достижение ценностного консенсуса между разными социальными слоями и группами является одной из главных задач политического управления в любой стране. Эта задача актуальна и для современного российского общества, так как в нем либерально-консервативная модель государственного управления, судя по материалам социологических исследований, нередко вступает в противоречие с традициями, ценностями и символами, свойственными российской ментальности».

Второй раскол – мировоззренческий. Это массовое разделение проходит по всем группам. Оно даже пересекает пропасти между богатыми и бедными, между русскими и нерусскими, между поколениями.

Л. Радзиховский констатирует в официальной «Российской газете»: «Идеологически страна по-прежнему состоит из “двух Россий”. Одна – за Сталина, русского бога равенства, зависти и садистской жестокости. Другая – за Гайдара, символ неравенства, конкуренции, рыночной жесткости. И договориться этим двум странам никак не возможно… Такая страна – две взаимоисключающие друг друга половинки, с разным прошлым и разными мыслями о будущем».

Исследование социально-политических ориентаций россиян (осень 2009 г.) привело к выводу: «В иерархии ценностных ориентаций ключевое значение имеет “социальная справедливость”. Для большинства опрошенных она по-прежнему означает преимущественно социальное равенство, что проявляется в оценке различий между людьми по принципу получения ими доходов. Во взглядах респондентов на соответствие оплаты труда трудовым усилиям произошел существенный сдвиг в сторону социального равенства… Как показывают данные исследований, распределение мнений о сути социальной справедливости и о несправедливом характере общественных отношений одинаково и в младших, и в старших возрастных группах… Именно несоответствие социальной реальности ментальному представлению большинства о социальной справедливости в наибольшей мере отчуждает население от политического класса, представителей бизнеса и государственной власти».

Третий раскол – территориальный. На разделение по социально-экономическим параметрам накладывается сетка разделения по региональным основаниям и по типам поселений. Вот выводы исследования 2009 г.: «Жители мегаполисов и российская провинция видели совершенно разные “России”. В мегаполисах со знаком плюс оценивают ситуацию в стране 69% респондентов, в российской провинции, районных центрах, поселках городского типа и на селе – от 34 до 38%. Ситуацию катастрофической или кризисной здесь считали свыше половины всех опрошенных, в то время как в мегаполисах – лишь более четверти. Уровень разброса оценок по отдельным городам впечатляет еще больше. Москвичей, довольных жизнью, было свыше 80%, тогда как в Пскове или Рязани – 22 и 26% соответственно».

Четвертый раскол – этнокультурный. Этнонационализм как идеология начал свое наступление уже в СССР, в годы перестройки. А в 1990-е годы произошло важное изменение во всей конструкции межнационального общежития России – массовое сознание нерусских народов сдвинулось от русоцентричного к этноцентричному. В некоторых регионах произошла мобилизация этничности на базе русофобии, т.е. агрессивного этнонационализма.

Пятый раскол – между поколениями. В последние годы перестройки и в 1990-е годы культурная травма, поразив и старшие поколения, и подростков, вызвала резкие конфликты между поколениями, разрушая традиционные отношения и установившуюся в советское время систему норм взаимной ответственности и уважения. В дальнейшем, в ходе углубления дезинтеграции общества, этот раскол лишь углублялся, становился «системным» – происходило расхождение социальных и ценностных установок, структур потребностей и пр.

Исследование отношений между поколениями (2004) показало: «Наиболее экспрессивное и агрессивное противостояние поколений происходит на макроуровне по проблемам идеологии. … Негативное влияние на межпоколенные конфликты оказывают такие явления, как социальное неравенство и социальная несправедливость, конкуренция и безработица, этнические, сословные и религиозные разногласия.

Обострению межпоколенных конфликтов способствуют масштабные и динамические изменения в политической и экономической структурах общества, смена бытовых и культурных стандартов, а также сопутствующие им социальные конфликты, такие как, например, семейные, этнические, классовые, профессиональные».

§ 4. Проблема идентификации общностей

В условиях глубокого кризиса и дезинтеграции общества, когда система расколов, трещин и линий конфликта является многомерной, требуется обновление методологического инструментария для составления «карты общностей» и диагностики их состояния. Идентификация общностей уже не может быть основана только на экономических индикаторах, которые делят общество на слои, страты (собственность, доход, обладание товарами длительного пользования и т.д.). Процессы дезинтеграции протекают с сильными синергическими эффектами экономических, политических и культурных факторов. Политолог должен видеть социокультурные структуры, для чего надо выявлять целые кластеры отношений, соединяющих людей в группы.

Важно!

Нынешние социальные страты в России вовсе не интегрированы общими ценностями. Напротив, по ряду ценностей группы складываются по вертикальной оси, пронизывая все страты. И таких «вертикальных связок» много, и они едва ли не сильнее, чем горизонтальные связи в социальных стратах. Можно сказать, что происходит не слоистое членение общества, а вертикальное.

Так под каким углом зрения мы должны «визуализировать» карту социокультурных общностей России, чтобы она служила полезным инструментом для изучения нашего кризиса? Вот минимальное требование: общность как субъект процессов кризисного общества должна быть выделена с помощью как экономических, так и культурных индикаторов и критериев. Для политологии требуется синтез экономико-социологических и культурологических подходов. Это трудная задача, она потребует времени и методологических усилий.

Для нас также полезно данное Л.Г. Иониным описание процесса дезинтеграции российского общества, рассмотренного через призму социологии культуры. Он пишет: «Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом … Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, то есть на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации. Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип – фигура, характерная и для России настоящего времени».

§ 5. Механизмы «сборки» социокультурных общностей

Наша тема – дезинтеграция общностей, а также выявление и диагностика тех, которые сохранились, хотя бы и в сильно разрыхленном состоянии, и нарождаются в новых условиях.

Мы исходим из умеренного предположения, что российское общество переживает процесс дезинтеграции – происходит разрыв связей между общностями и в то же время разрыв связей между членами каждой общности. То есть идет разрыхление и сокращение в размерах (деградация) самих общностей. Но эти процессы не достигли той глубины, при которой деградация стала необратимой, сопротивление ей сильнее, чем это казалось в 1990-е годы. Более того, идут и процессы интеграции общества – по-новому в новых условиях, иногда в виде «сетей взаимопомощи», нередко в болезненных формах (например, в теневой или даже криминальной экономике, в молодежных сообществах типа фанатов или гопников).

Конечно, динамическое равновесие неустойчиво и может быть резко нарушено, да и деградация, скорее всего, преобладает и ускоряется по мере исчерпания тающего запаса советских ресурсов.

Как «собираются» социокультурные группы?

В последние десятилетия представления об их формировании были развиты ведущими социологами, в частности П. Бурдьё. Общепринятым мнением эти представления воспринимаются болезненно. Мы привыкли «видеть» социальные общности как объективную реальность, хотя это продукт нашего мыслительного конструирования образа реальности, а иногда и сложной теоретической работы.

П. Бурдьё сказал в интервью (1992): «Тот особый случай, который представляет собой проблема социальных классов, считающаяся уже решенной, очевидно, чрезвычайно важен. Конечно, если мы говорим о классе, то это в основном благодаря Марксу. И можно было бы даже сказать, если в реальности и есть что-то вроде классов, то во многом благодаря Марксу, или более точно, благодаря теоретическому эффекту, произведенному трудами Маркса».

Для «сборки» менее крупной, чем классы, общности необходима конструктивная деятельность особой группы, которая выстраивает матрицу когнитивной, информационной и нормативной системы будущей общности (поначалу, перефразируя Маркса, «общности-в-себе»).

Подобные группы, «представляющие» общность (актив), в разных сферах формируются по-разному. Но именно эти группы видны обществу, и их образ – язык, поведение, ценности и интересы, образ действий – приписывается стоящим за их спиной общностям. Если такая группа не образуется, то общность не видна, а значит, ее как социального явления не существует, ибо она не имеет канонического образа «самой себя» и не может обрести самосознание.

Так, например, возникают сообщества, которые на карте науки обозначаются как «научные направления» или «исследовательские области». Эти группы и представляют в социальном мире возникающую и развивающуюся общность (за это представительство чаще всего сразу возникает борьба, нередко приобретающая драматические формы, как, например, в случае борьбы за представительство научного сообщества генетиков в СССР в 1940-е годы).

Отношение между этим активом (субститутом, т.е. «заместителем») и социальной группой подобно отношению между обозначающим и обозначаемым. Об этом отношении Бурдьё писал: «Обозначающее – это не только тот, кто выражает и представляет обозначаемую группу; это тот, благодаря кому группа узнает, что она существует, тот, кто обладает способностью, мобилизуя обозначаемую им группу, обеспечить ей внешнее существование».

Надо уточнить, что эта группа-субститут не представляет собой абстрактной сущности, а возникает на основе существующего в социальной системе материала – того контингента группы-в-себе, который и надо мобилизовать и консолидировать дополнительными связями.

Классический случай: Маркс и его соратники смогли не только обозначить, но и создать класс пролетариата, потому что произошла промышленная революция и появилась масса людей, ставших наемными работниками на заводах и фабриках. Труды Маркса помогли этим людям узнать, что они существуют как класс, как субъект исторического процесса. Более того, во многих случаях группа-в-себе активно выбирает себе группу-субститут путем перебора кандидатов и в большой мере корректирует их доктрины.

Важно!

В целом целенаправленных действий по восстановлению связности прежних больших общностей в общероссийском масштабе пока что не предпринималось ни государством, ни мало-мальски организованными оппозиционными силами. Попытка власти превратить какие-то «поднятые» реформой социокультурные группы в системообразующее ядро «нового» народа успехом не увенчалась. Эту функцию не смогли взять на себя «новые русские», видимо, ядром общества и социальной базой власти не сможет стать и средний класс. Сама доктрина сборки этой гибридной общности еще остается очень сырой, разработка идеологии среднего класса ведется вяло. Попытка взять за основу этой идеологии классический либерализм была ошибкой, философия либерализма, выросшая из Просвещения, давно неадекватна нынешней реальности. Идея гибридизации остатков либерализма с православием и самодержавием также успеха не имела.

«Инсценировка» создания новых общностей путем имитации стиля оставшихся в прошлом сословных групп (типа дворян или казаков) идет с переменным успехом, но не может заменить структуру здорового общества, которая должна обладать динамичностью и разнообразием. Спонтанная консолидация асоциальных или антисоциальных общностей типа кришнаитов, фанатов или гопников – особая тема, чреватая рисками.

Анализ проблемы дезинтеграции социокультурных общностей, составление их изменчивой «карты», поиск альтернатив их сборки и укрепления – важнейшая задача политологии.

§ 6. Взаимосвязь дезинтеграции нации и общества

Мы говорили ранее, что самым первым объектом демонтажа стал народ (нация). Это система, структурно иная, нежели общество, но они взаимопроникают друг в друга, так что повреждение одной сразу сказывается на связях другой. Выполнение политической задачи «разборки» советского народа привело к повреждению или разрушению многих связей, соединявших граждан в народ.

Интенсивные социально обусловленные страхи говорят о том, что люди ощущают себя не защищенными мощной системой народа, что, в свою очередь, заставляет их сплачиваться в малые группы или даже родо-племенные общности. Социологи писали в 2005 г.: «Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех».

Важно!

В результате дезинтеграции народа сразу же началась деградация внутренних связей каждой отдельной общности (профессиональной, культурной, возрастной). Совокупность социальных общностей – структурных элементов российского общества – утратила «внешний скелет», которым для нее служил народ (нация). При демонтаже народа была утрачена скрепляющая его система связей «горизонтального товарищества», которые пронизывали все общности – и как часть их «внутреннего скелета», и как каналы их связей с другими общностями.

Прежде всего, демонтажу были подвергнуты профессиональные общности, игравшие ключевую роль в поддержании политического порядка СССР. Для советского строя таковыми были, например, промышленные рабочие («рабочий класс»), интеллигенция, офицерство. После 1991 г. сразу были ослаблены и во многих случаях ликвидированы многие механизмы, сплачивающие людей в общности, сверху донизу.

Например, были упразднены даже такие простые исторически укорененные социальные формы сплочения общностей, как общее собрание трудового коллектива (аналог сельского схода в городской среде). Были повреждены или ликвидированы инструменты, необходимые для поддержания системной памяти общностей – необходимого средства для их сплочения. Политическим инструментом разрушения самосознания и самоуважения профессиональных общностей стало резкое обеднение населения, которое вызвало культурный шок и привело к сужению сознания людей.

Особо надо отметить важную роль в этом процессе государственной информационной политики в годы перестройки, когда СМИ были еще полностью государственными, а в 1990-е годы – под сильным влиянием государственной власти. В ходе кампании СМИ, которую вполне можно назвать информационно-психологической войной, «культурными» средствами разрушалось самосознание социокультурных общностей. Этой проблеме посвящено большое исследование «направленности дискурсивно-символической трансформации основных социально-профессиональных групп в годы перестройки и постсоветской трансформации».

Цитата

Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе «реформирования» отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи. Родная армия, «на самом деле» – сборище пьяниц, садистов и ворья, наши врачи, по меньшей мере, непрофессионалы, а по большей – просто вредители и убийцы, учителя – ретрограды и садисты, рабочие – пьяницы и лентяи, крестьяне – лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии – парадигмы социального уродства, которая якобы адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий – от эскапизма до группового пафоса.

Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов.

О.А. Кармадонов. Социальная стратификация

в дискурсивно-символическом аспекте

Дезинтеграция общностей – от народа до конкретных профессиональных сообществ, предопределила глубину и продолжительность кризиса, создала ощущение его неизбывности и безвыходности. Отсюда и слабость государства, и отсутствие политики самого общества – нет для нее дееспособных субъектов.

Основные выводы

Современная наука, напротив, рассматривает общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой». Ее надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Общество находится в процессе непрерывного развития, так что в динамическом взаимодействии переплетаются интеграция и дезинтеграция – как отдельных элементов, так и всей системы в целом.

Субъекты политических процессов – не индивиды, а общности, собранные и воспроизводимые на какой-то матрице. Состояние всей системы общностей, соединенных в общество, и политика их воспроизводства – один из главных предметов политологии. Распад общностей и утрата ими общественной и политической дееспособности – одна из угроз, ставших кошмаром социологии.

Распад структуры общества означает исчезновение той социальной среды, которая и обеспечивает выполнение каждым членом социума нравственных и правовых норм. Люди, не связанные с согражданами социальными, информационными и эмоциональными связями, не получают от окружающих сигналов одобрения или неодобрения и тем более не испытывают на себе моральных санкций своей общности.

Нынешние социальные страты в России вовсе не интегрированы общими ценностями. Напротив, по ряду ценностей группы складываются по вертикальной оси, пронизывая все страты. И таких «вертикальных связок» много, и они едва ли не сильнее, чем горизонтальные связи в социальных стратах. Можно сказать, что происходит не слоистое членение общества, а вертикальное.

В целом целенаправленных действий по восстановлению связности прежних больших общностей в общероссийском масштабе пока что не предпринималось ни государством, ни мало-мальски организованными оппозиционными силами. Попытка власти превратить какие-то «поднятые» реформой социокультурные группы в системообразующее ядро «нового» народа успехом не увенчалась. Эту функцию не смогли взять на себя «новые русские», видимо, ядром общества и социальной базой власти не сможет стать и средний класс. Сама доктрина сборки этой гибридной общности еще остается очень сырой, разработка идеологии среднего класса ведется вяло. Попытка взять за основу этой идеологии классический либерализм была ошибкой, философия либерализма, выросшая из Просвещения, давно неадекватна нынешней реальности. Идея гибридизации остатков либерализма с православием и самодержавием также успеха не имела.

В результате дезинтеграции народа сразу же началась деградация внутренних связей каждой отдельной общности (профессиональной, культурной, возрастной). Совокупность социальных общностей – структурных элементов российского общества – утратила «внешний скелет», которым для нее служил народ (нация). При демонтаже народа была утрачена скрепляющая его система связей «горизонтального товарищества», которые пронизывали все общности – и как часть их «внутреннего скелета», и как каналы их связей с другими общностями.

Дезинтеграция общностей – от народа до конкретных профессиональных сообществ, предопределила глубину и продолжительность кризиса, создала ощущение его неизбывности и безвыходности. Отсюда и слабость государства, и отсутствие политики самого общества – нет для нее дееспособных субъектов.

Контрольные вопросы

Охарактеризуйте общество как систему. Какова структура общества? Назовите функции государства по сохранению и развитию общества. Что представляют собой процессы интеграции и дезинтеграции общества?

Охарактеризуйте кризис советского общества как системы в 1980-е годы и дизентеграцию советского общества в 1990-е. Что происходит при дезинтеграции системообразующих общностей?

Каковы механизмы консолидации социокультурных общностей? Что необходимо предпринять для восстановления целостности общества?

Дополнительная литература

Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д. Процессы интеграции и дезинтеграции в социальной структуре российского общества // Социс. 1999. № 9.

Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка (к теории социокультурных изменений) // Социс. 1995. № 4.

Кара-Мурза С.Г. Кризисное обществоведение. Т. 2. М., 2011.

Кармадонов О.А. Социальная стратификация в дискурсивно-символическом аспекте // Социс. 2010. № 6.

Турен А. Социология без общества // Социс. 2004. № 7.

Глава 16 . Постиндустриализм как реальность и как идеология

§ 1. Кризис индустриализма и зарождение постиндустриализма

Новое время (модерн) – это эпоха индустриальной цивилизации, «вторая волна», оттеснившая аграрную цивилизацию и присущие ей мировоззренческие, хозяйственные и политические структуры. Словом «индустриализм» обозначают и цивилизационные признаки этой эпохи, и уклад (экономический и технологический), господствующий в странах, прошедших индустриализацию, и тип общества и быта людей, и разные идеологии, легитимирующие индустриальное общество.

С начала ХХ в. индустриальная цивилизация стала втягиваться в глубокий кризис. Выражением его стала череда революций, не предусмотренных в социальных учениях индустриализма. Затем произошла Первая мировая война, за которой последовал экономический кризис и «припадок» фашизма в индустриальной Европе, приведший к еще более тяжелой мировой войне.

Важно!

Во второй половине ХХ в. кризис индустриализма приобрел черты системного, что побудило философов к интенсивным изысканиям. Была выдвинута идея исчерпания потенциала индустриализма и наступления «третьей волны» цивилизации. Основания кризиса были изначально заложены в мировоззренческую структуру индустриализма: биосфера Земли, развитие которой ограничено условиями планеты, с появлением человека сосуществует с техносферой, развитие которой считалось ничем не ограниченным. Идеи свободы и прогресса приобрели религиозный характер, и мощность техносферы очень быстро достигла критического уровня, при котором техногенная нагрузка на биосферу стала приближаться к пределу возможностей ее регенерации.

Капитализм оказался неадекватен ограничениям – в нем отсутствовал механизм, гармонизирующий обе необходимые для жизни сферы. Это и побудило ставить вопрос о переходе к «постиндустриальному» обществу. В.И. Вернадский предвидел это как неизбежный «переход техносферы в ноосферу». Запад с его «обществом потребления» раньше осознал неизбежность перестройки своего уклада и прежде всего отказался от универсализма Просвещения и демократического идеала ввиду невозможности распространить западный образ жизни на все человечество. Именно там начались дебаты о том, что будет после индустриализма.

Из истории политической науки

В.И. Вернадский (1863—1945)

Российский ученый, мыслитель и естествоиспытатель. Ввел в научный оборот термин «ноосфера».

Основные сочинения: «Биосфера и ноосфера» (1926), «Научная мысль как планетное явление» (1936—1938)

В терминах, обозначавших будущее общество, была приставка пост. Общество ХХI в. называли постбуржуазным, постэкономическим, постмодернистским. Принят был термин «постиндустриальное». В обзоре терминов отмечается: «Общая приставка отдает каким-то осенним чувством увядания, свойственным нашему веку, – ощущением конца. Действительно, ни Белл, ни другие футурологи не смогли дать сколько-нибудь убедительной картины будущего».

Из истории политической науки

Дэниел Белл (1919—2011)

Американский социолог, создатель теории постиндустриального общества.

Основные сочинения: «Конец идеологии: об исчерпании политических идей пятидесятых годов» (1965), «Грядущее индустриальное общество» (1973), «Культурные противоречия капитализма» (1976)

Понятие «постиндустриализм» получило имя и вошло во все языки. Игнорировать его нельзя, даже если бы мы не видели изменений в мировоззрении и образе жизни Запада. А мы их не просто видим, а и чувствуем на себе. Возникла целая сеть организаций, занятых разработкой этого «образа будущего». Пример – Римский клуб, заказывающий системным аналитикам доклады со сценариями развития в среднесрочной перспективе. В 1970 г. Римский клуб заказал группе в Массачусетском технологическом институте провести исследование, «чтобы выявить катастрофические последствия существующих тенденций и стимулировать политические изменения, которые помогли бы их избежать». В 1972 г. вышел доклад Д. Медоуза (США) «Пределы роста». Вывод был таков: «Необходима передислокация промышленности в пределах планеты». Так началась современная глобализация.

Раньше всего постиндустриализм обнаружился в культуре. Следует вспомнить, что интенсивным поискам нового проекта цивилизации предшествовала мощная атака разных вариаций постмодерна – и в виде «Красного мая-1968» в Париже, и в виде вспышки «социалистического идеализма» Пражской весны.

В обоих случаях главным мотивом были вовсе не социальные противоречия индустриализма, а кризис сознания элитарной части городского общества независимо от его экономической формации. Под какими лозунгами разыгрывались эти постмодернистские спектакли, не так важно.

Важно!

Сама постановка вопроса о переходе цивилизации к ее постиндустриальной фазе служит симптомом кризиса западного общества, не сводящегося к кризису технологического и экономического уклада. Речь идет о кризисе мировоззренческой матрицы, на которой было собрано и в течение четырех веков воспроизводилось западное общество.

Этот кризис захватил и Россию – и как индустриальное общество, и потому, что смута последних 25 лет привела страну в состояние деиндустриализации и демодернизации. Этот провал должен быть закрыт форсированной программой восстановления и развития. Нам необходимо понимать состояние и проекты Запада – не для того, чтобы их имитировать, а чтобы разумно и с наименьшими издержками и рисками продолжать модернизацию России, т.е. освоение некоторых технологий и институтов, порождаемых Западом в его развитии.

Никакое общество не развивается без интенсивных обменов элементами культуры с другими обществами и цивилизациями. В становлении постиндустриального общества за 30 лет Запад уже прошел несколько этапов, им уже сформулированы, обсуждены и изучены на опыте общезначимые проблемы. Освоение этого запаса знаний и умений будет для России большим подспорьем.

В России отношение к проблематике постиндустриализма поляризовалось. Есть влиятельная группа политиков, которая транслирует идеи апологетики «третьей волны», которая преобладала на Западе в 1970—1980-е годы. Ей противостоят те, кто учитывают предупреждения западных аналитиков, согласно которым с начала 1990-х годов эволюция нарождающихся структур постиндустриализма пошла явно не по той траектории, которую прогнозировали энтузиасты доктрины нового общества.

§ 2. Постиндустриализм как новая реальность и как идеологический симулякр

Концепцию постиндустриализма Запада нельзя брать в отрыве от всей доктрины глобализации, которая протекает в духе неолиберализма. Из нее исключен тот универсалистский смысл, который был присущ проекту Просвещения, но категорически противоречит замыслу глобализации как Нового мирового порядка. Эта доктрина приобрела конфронтационный характер и вступает в конфликт с интересами и идеалами большинства человечества. Поэтому некоторые авторы в России вообще предлагают считать концепцию постиндустриализма симулякром, выполняющим идеологическую функцию и не имеющим реального содержания.

Но предмет более сложен. Как и в случае индустриализма, надо различать в нем и систему реальных социальных и культурных форм, набирающих силу в жизнеустройстве современного общества во всем мире (и прежде всего на самом Западе), и систему идеологических конструкций, интенсивно используемых в политической практике – как внутри западного общества, так и в программе глобализации.

Те, кто отрицает познавательное значение концепции постиндустриализма, считая ее инструментом пропаганды, обычно ссылаются на то, что вес тех структур, которые считаются порождением этого нового цивилизационного уклада, еще невелик даже на Западе. С этим доводом трудно согласиться – в любой системе значение ее элементов не определяется их весом. Нога у человека в тысячу раз массивнее гипофиза, но вес не служит индикатором их относительной важности. Так же было и с индустриальным обществом в его инкубационном периоде – роль первых паровых машин была ничтожной по сравнению с овцеводством или пиратством. Но ведь именно прецизионные машины предопределили перспективы индустриального уклада.

Да и не так уж мал вес постиндустриальной экономики. Из данных межотраслевого баланса США следует, что за 1987—1998 гг. доля инвестиций в продукцию «новой экономики» увеличилась с 15 до 25% общего объема государственных и частных инвестиций в основной капитал. А доля продукции этой экономики в ВВП выросла с 17% в 1987 г. до 19% в 1998 г. Это большие величины.

И дело не в прибыли, постиндустриальные технологии необходимы нынешнему обществу как условие его существования: например, как условие получения ренты разного рода со всех частей мира, которые отстали в разработке, производстве и продвижении этих технологий, в частности компьютера и Интернета. Да и само промышленное производство претерпело огромные изменения благодаря постиндустриальным технологиям, которые позволили Западу вывезти очень большую часть трудоемких и «грязных» производств в «новые индустриальные страны».

О торговле и финансовой сфере и говорить нечего. Сети супер– и гипермаркетов не могли бы возникнуть без такой мелочи, как сканирование штрихкода, компьютеризированная организация складской работы и др. Современные банк и биржа немыслимы без новых информационных технологий, нравится это нам или нет. Уже в 1999 г. около 40% розничных продаж ценных бумаг осуществлялось через Интернет. Это реальность, которой надо овладевать, если мы не хотим раз за разом терять свои стабилизационные фонды в кризисах, организованных постиндустриальной финансовой мафией.

Важно!

Можно сказать, что апологеты постиндустриализма преувеличивают отличия нового этапа от индустриального периода. Но стоит ли сейчас спорить об этом? Одни преувеличивают, другие их поправляют – это нормальное отношение к новому явлению.

Исторический анализ действительно не позволяет принять утверждение ряда философов «третьей волны», согласно которым «постиндустриальное общество» есть рожденная в ходе кризиса второй половины ХХ в. качественно новая система, преодолевшая ограничения проекта Просвещения. Смена парадигм в науке и технике, являясь в некоторых смыслах разрывом непрерывности (революцией), пока что в главном не изменила мировоззренческой основы западного общества. Из хаоса кризиса новый порядок еще не кристаллизовался.

Техносфера индустриального общества состоит из «системных множеств», в которых современные и наследуемые системы находятся в многообразных связях между собой, и за последние три-четыре десятилетия это состояние не изменилось. Разрыва непрерывности не произошло.

Технический базис и его культурно-исторический контекст быстро меняются, это несомненно. Однако становления нового типа общества и тем более цивилизации еще не произошло, новые типы еще не затвердели, не определились. Значит, понятие «постиндустриализм» определяет, скорее, процесс с целым рядом возможных траекторий. Это процесс, ведущий к фундаментальным сдвигам, к нему надо относиться с уважением и внимательно изучать – без апологетики, но и без консервативных утопий.

Важно, что тип техники постиндустриализма был задан уже первыми шагами научной революции. И дело не в изделиях, а в самой постановке вопросов. «Машиной» была сама наука, сама ее интеллектуальная структура. Хайдеггер заметил в 1951 г.: «Атомная бомба взорвалась, когда Декарт сказал: "Cogito ergo sum"» («Я мыслю, значит, я существую»). В другом месте он писал: «К сущностным явлениям Нового времени относится его наука. Равное по рангу явление – машинная техника. Последнюю было бы неверно истолковывать просто как применение новоевропейского математического естествознания на практике. Сама машинная техника есть такое самостоятельное видоизменение практики, когда практика начинает требовать применения математического естествознания».

Техника Нового времени – не продукт, а вторая ипостась науки. В этом смысле ничего не изменилось. Сказанное Хайдеггером об атомной бомбе справедливо и в отношении компьютера. Человек Возрождения не умел считать, а в Новое время создание счетной машины стало предметом мечтаний и множества усилий. Постиндустриализм лишь усиливает, а не отменяет этой сущности техники Нового времени.

§ 3. Противоречия постиндустриализма

Устарели и методологические установки футурологической литературы 1970-х годов. В ней термин «постиндустриализм» в большой мере выражал формационные черты предвосхищаемого образа Запада, делал акцент на организации производства, социальной структуре общества и производственных отношениях. В этом родство концепции постиндустриализма с неолиберализмом как фундаменталистской доктриной Запада, представляющей историю как смену экономических формаций.

Но если говорим о формационном статусе постиндустриализма, то надо учесть его «пострыночные» тенденции, которые отмечены и в практике неолиберализма, нарушающего рыночные принципы эквивалентного обмена и возрождающего сословные отношения. Это же наблюдается и в постиндустриальном промышленном производстве. Социологи обращают внимание на такое явление, возникшее в 1980-е годы: реальная заработная плата рабочих упала в США на 13%, а соотношение средней заработной платы топ-менеджера и рабочего в американских корпорациях выросло с 30:1 до 500:1. Топ-менеджеры в постиндустриальной системе превратились в особую касту, доходы которой определяются самой принадлежностью к этой касте, а не успехом предприятия.

В 1992 г. типичная крупная компания с доходом 400 млн долл. выплачивала своим менеджерам высшего звена в среднем 1,04 млн долл. в год, а компания, терпящая убытки на ту же сумму в 400 млн долл., платила своим руководителям в среднем 800 тыс. долл. Это возрождение сословных отношений, «кормление» члена господствующей группы.

Неверен и тезис, что постиндустриализм делает более доступным образование и тем самым выравнивает социальные возможности разных слоев. Напротив, идущая в странах Запада реформа в области образования усиливает разделение общества на касты. Президент Международной ассоциацией социологов

А. Турен специально обращал внимание на то, что информационное общество «воплощает собой процесс радикальной дезинституционализации, наиболее очевидной жертвой которого является система образования. Поскольку эта система выполняет функцию социализации через передачу культурного наследия, она сегодня лишена всякого смысла».

Важно!

Таким образом, концепция постиндустриализма вырабатывалась как ответ на кризис западного общества как метрополии мировой капиталистической системы, а в реальности новые социальные формы в сочетании с неолиберальной волной этот кризис усугубляют. Можно сказать, что западное общество пока что ищет способы справиться со сложностью нового этапа технического прогресса.

Надвигающийся кризис с самого начала воспринимался как системный, его нельзя было предотвратить починкой или заменой какой-то одной структуры или технического средства.

А. Турен пишет: «Привыкшие быть в достатке, наши общества пресыщены и раздражительны, озабочены самосохранением и обладанием и, возможно, скатываются к будущему вырождению подобно Восточной Римской империи».

В результате кризисов ХХ в. неолиберальная утопия приобрела мистические черты и пророчит «золотой век», причем не всему человечеству, а его небольшой части – «золотому миллиарду». Более того, этот милленаризм концепции «общества знания» особенно присущ именно американской ветви западного мировоззрения, он унаследован от мироощущения «отцов нации», которые строили в Америке «сияющий город на холме».

В докладе Римского клуба «Первая глобальная революция» (1991) будущее к середине ХХI в. видится в мрачном свете: «Сценарий, вытекающий из современных тенденций развития, не предвещает ничего хорошего… Розовые перспективы стран Севера не являются столь же радужными для стран Юга… Технологические нововведения дают преимущества передовым странам в ущерб тем, которые находятся на более ранней стадии экономического развития».

Таким образом, новая волна технизации, ведущая к образованию в богатых странах постиндустриального уклада, должна повести, по мнению видных философов, к следующим сдвигам в человеческой цивилизации:

к дальнейшей дегуманизации общества;

использованию новой технологии как средства нового витка империализма (вестернизации);

расширению масштабов изъятия ресурсов из бедных стран и абсолютному ухудшению качества жизни их народов;

усилению военной конфронтации между Севером и Югом;

сдвигу политического порядка в богатых странах от технократизма к тоталитаризму.

Важно!

Опыт последних двух десятилетий показал, что социальные потенции постиндустриализма оказались подавлены целями неолиберальной глобализации. В доктрине постиндустриального общества изначально присутствовал зародыш иррационального антигуманизма, но развился он гораздо быстрее, чем созрела атомная бомба в обществе индустриальном.

В 70-е годы ХХ в. иррациональный страх стали вызывать «голодные орды с Юга», которые якобы наступали на цивилизацию, как варвары на Рим. В 1995 г. новый президент Римского клуба Р. Диц-Хохляйтнер заявил, что ситуация стала хуже, чем 20 лет назад, и жители Запада «все более превращаются в некое гетто, которое окружают возмущенные, готовые к бунту орды голодных, неграмотных и безработных… В своей нынешней форме демократия вряд ли пригодна для решения предстоящих задач».

После краха коммунизма «информационное общество», неспособное существовать без врага, на время оказалось в мировоззренческом вакууме. В этот период мы видим небывалый всплеск производства фильмов, в которых на «цивилизацию» наступают самые различные фантастические враги – ящеры, инопланетяне, вампиры, пауки и пр. Схема наступления зла «из-за фронтира» не меняется от фильма к фильму, но в совокупности вся эта культурная продукция отражает потребность общества во враждебном ином.

Можно провести аналогию с той парадигмой, которую выразил роман Уэллса «Война миров». Но разница между двумя случаями существенна. Марсиане Уэллса были явно Иными – могучими, но хорошо обозначенными и в этом смысле понятными. Террористы начала ХХI в., скорее, воспринимаются как Тень, которая нападает на своего хозяина. Она невидима и неразличима, что внушает особый страх. Уэллс внушал оптимизм – марсиане погибли от бактерий, которые были безопасны для людей. Сейчас положение другое – цивилизации угрожают ее же «бактерии», с которыми произошла мутация. Ведь бен Ладен и талибы – создание самих США. А. Турен писал об изменении типов конфликта в постиндустриальном обществе (он называл его «программированным»):

Цитата

В индустриальную эру общая основа называлась справедливостью, будучи связана с возвратом рабочим плодов их труда и индустриализации. В программированном обществе единой основой как протеста, так и контрнаступления является счастье, т.е. всеохватывающее понятие организации социальной жизни, основанной на учете потребностей индивидов и групп в обществе.

Это значит, что арена социальной борьбы в программированном обществе определяется уже не так, как в предшествующих: в аграрных обществах все, очевидно, было связано с землей; в торговых обществах горожанин, житель был главным «актером»; в индустриальном обществе таковым был рабочий. Но в программированном обществе это уже социальный «актер» в любой из многих своих ролей, можно даже сказать – просто живое существо.

Вот почему движения протеста действуют во имя коллективного целого, будь то индивид, рассматриваемый в понятиях его телесной природы и его планов, или же само сообщество. Вместе с тем все различные аспекты, которые придают социальным конфликтам в программированном обществе исключительную жизненность и широкое распространение, являются одновременно и причиной их слабости, поскольку обобщенная природа этих конфликтов в данном случае лишает их общей основы. Пользуясь грубой аналогией, пламя может вспыхнуть в любом вместе, но обществу меньше, чем прежде, угрожает огромный пожар.

А. Турен. От обмена к коммуникации:

рождение программированного общества

Кризис углубился, но стал прозрачнее. За последние десять лет о нем накоплено принципиально новое знание, в значительной мере создан методологический аппарат для систематизации и объяснения главных воздействий постиндустриализма на социальную, культурную и экономическую сторону жизнеустройства.

Это знание совершенно необходимо при разработке программы модернизации, которую предполагается предпринять в России. Имитация социальных форм западного постиндустриального общества, переживающего ряд тяжелых болезней, таит в себе опасные угрозы для России.

Основные выводы

Во второй половине ХХ в. кризис индустриализма приобрел черты системного, что побудило философов к интенсивным изысканиям. Была выдвинута идея исчерпания потенциала индустриализма и наступления «третьей волны» цивилизации. Основания кризиса были изначально заложены в мировоззренческую структуру индустриализма: биосфера Земли, развитие которой ограничено условиями планеты, с появлением человека сосуществует с техносферой, развитие которой считалось ничем не ограниченным. Идеи свободы и прогресса приобрели религиозный характер, и мощность техносферы очень быстро достигла критического уровня, при котором техногенная нагрузка на биосферу стала приближаться к пределу возможностей ее регенерации.

Сама постановка вопроса о переходе цивилизации к ее постиндустриальной фазе служит симптомом кризиса западного общества, не сводящегося к кризису технологического и экономического уклада. Речь идет о кризисе мировоззренческой матрицы, на которой было собрано и в течение четырех веков воспроизводилось западное общество.

Можно сказать, что апологеты постиндустриализма преувеличивают отличия нового этапа от индустриального периода, но стоит ли сейчас спорить об этом. Одни преувеличивают, другие их поправляют – это нормальное отношение к новому явлению.

Концепция постиндустриализма вырабатывалась как ответ на кризис западного общества как метрополии мировой капиталистической системы, а в реальности новые социальные формы в сочетании с неолиберальной волной этот кризис усугубляют. Можно сказать, что западное общество пока что ищет способы справиться со сложностью нового этапа технического прогресса.

Опыт последних двух десятилетий показал, что социальные потенции постиндустриализма оказались подавлены целями неолиберальной глобализации. В доктрине постиндустриального общества изначально присутствовал зародыш иррационального антигуманизма, но развился он гораздо быстрее, чем созрела атомная бомба в обществе индустриальном.

Контрольные вопросы

Почему постиндустриализм рассматривается как проявление мировоззренческого кризиса западного общества?

Каким образом постиндуриализм и постмодерн оказывают влияние на Россию?

Объясните различия между постиндустриализмом как реальным изменением общественных отношений и его проявлениями в качестве идеологического симкуляра. Приведите примеры.

Каковы основные противоречия футурологии постиндустриализма?

Дополнительная литература

Кинг А., Шнайдер Б. Первая глобальная революция. М., 1991.

Новая постиндутриальная волна на Западе: Антология. М, 1990.

Новая технократическая волна на Западе: Антология. М., 1986.

Осипов Г.В., Кара-Мурза С.Г. Общество знания: История модернизации на Западе и в СССР. М., 2012.

Рыклин М. Деконструкция и деструкция. Беседы с философами. М., 2002.

Глава 17. Россия как цивилизация

§ 1. Цивилизация как категория политической науки

Как и большинство понятий политологии, понятие «цивилизация» взято из словаря западной общественной мысли. В античности оно означало оппозицию «цивилизация – природа» и «цивилизация – дикость» (или варварство). В Новое время вновь стало актуальным различение двух образов жизни человека – цивилизованного и дикого. В ХVIII в. вновь вошло в обиход слово «цивилизация». Этим словом стали обозначать стадию развития общества, следующую за дикостью и варварством.

Важно!

Цивилизация – понятие, выработанное с определенными целями, когда в Западной Европе сложилось общество, резко отличавшееся от обществ других культурных ареалов, – с новой картиной мира и типом сознания, новым представлением о человеке, народах, государстве, собственности. Возникла энергичная социальная и культурная система, осознавшая себя как цивилизацию, противостоящую варварству других стран и народов.

В Средние века эти различия выражались на языке религии, теперь для них были выработаны светские понятия – культура и цивилизация, нация и государство. После Реформации и религиозных войн понятие «христианский мир» утратило свою эффективность и исчезло из международных договоров. На смену ему пришло понятие «Европа». Сложился цивилизационный подход к взгляду на историю.

Сразу возник конфликт между двумя представлениями об истории. Из оппозиции цивилизации и варварства вышла идея о «столбовой дороге цивилизации» – об истории как движении по этой дороге или отклонении от нее. Эта идея легла в основу евроцентризма – метаидеологии Запада Нового времени. На этой основе был развит и формационный подход, согласно которому существует единый для всего человечества «правильный» путь развития. Впереди всех по этому пути идет Запад, а другие культуры или по каким-то причинам уклоняются от него, или отстают.

Представление о человечестве как системе разных культур и цивилизаций отвергало евроцентризм, исходило из идеи разнообразия форм жизнеустройства в разных культурах. О. Шпенглер писал, что идея единой для всего человечества модели развития отражает «необузданное никаким скепсисом тщеславие западноевропейского человека. Этому тщеславию и обязаны мы с давних пор вошедшим в привычку чудовищным оптическим обманом, силою которого история тысячелетий, скажем, китайская и индийская, сморщивается на расстоянии до эпизодических случаев, тогда как приближенные к нам десятилетия, начиная с Лютера и особенно с Наполеона, принимают призрачно-раздутый вид».

Из истории политической науки

Освальд Шпенглер (1880—1936)

Немецкий философ и историк, специалист в области сравнительного изучения цивилизаций.

Основные сочинения: «Закат Европы» (1918—1922), «Человек и техника» (1931), «Годы решений» (1933)

А. Тойнби в своем труде «Постижение истории» писал: «Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории приводит к грубейшим искажениям фактов и поразительному сужению исторического кругозора». Он говорил о приверженцах евроцентризма, что они «самовольно назначают себя главными исполнителями реализующегося в мире провиденциального плана или – в секулярную эпоху – Прогресса». В этом отношении интересно и замечание немецкого просветителя Г. Форстера, который писал: «Чего же стоит изумительное, но безвкусное и неспособное ни на какое движение вперед прилежание азиатских народов при их бессердечной и безнравственной религии, устремленной в мрачную мечтательность, при каменной неподвижности их обычаев и нравов, при их уме, детском и неуклюжем?”».

Важно!

Однако евроцентризм был очень влиятельной идеологией, и хотя понятие цивилизации сложилось на Западе, это понятие были вынуждены освоить и другие культуры. Игнорировать это понятие странам, вовлеченным в мировую политику, было невыгодно. Таково было и есть положение России. Разумно не убегать от наступления чужих понятий, а понимать их смысл и значение, стараясь влиять на этот смысл, уточняя его в своих национальных интересах. Интерпретация понятий – важный тип власти и влияния.

И самосознание народов, и стратегии государств стали исходить из цивилизационных представлений о своей стране. Все понятия принимают или не принимают исходя из целесообразности. Укореняются понятия, сообразные многим целям. Они полезны как познавательный инструмент, отражающий достаточно определенно существенную сторону реальности, служат средством коммуникации и политики.

В современном мире понятие цивилизации работает. Производные от него понятия (как, например, конфликт цивилизаций или диалог цивилизаций) воспринимаются достаточно определенно – и в то же время обладают гибкостью, чтобы быть содержательными в разных контекстах. Это видно из того, что в этих понятиях мыслят философы и политики, исповедующие абстрактные формационные подходы (включая Маркса). Это измерение истории было для нас столь актуально, что сам цивилизационный подход начал интенсивно разрабатываться именно в России (Н.Я. Данилевский).

Из истории политической науки

Н.Я. Данилевский (1822—1885)

Российский культуролог и историк, один из основателей цивилизационного подхода к постижению истории.

Основные сочинения: «О движении народонаселения в России» (1851), «Россия и Европа» (1869)

Важно!

В ХХ в. было уже нельзя представить себе дискурс власти большой страны без ссылки на ее цивилизационную принадлежность. В России начала ХХ в. западники и славянофилы, монархисты и либералы, большевики и меньшевики выдвигали программы, направленные на разрешение социальных и политических противоречий, которые на деле представляли собой разные цивилизационные проекты. Результатом их сопоставлений, столкновений и синтеза стал советский проект. Игнорируя цивилизационный подход, мы упускаем многие стороны реальности. Мы исходим из того, что Россия – одна из больших локальных цивилизаций со всеми необходимыми атрибутами. Это большая и устойчивая система, собравшая на общей мировоззренческой матрице большое число культурных и этнических общностей вокруг общего ядра – русского народа и русской культуры.

Для политологии важно, что системы цивилизации могут быть ослаблены, взломаны или даже разрушены, что приводит к социальным и культурным бедствиям всех составляющих цивилизацию народов. Признаки деградации структур цивилизации появляются раньше, чем у систем более низкого уровня сложности (например, стран). Так, уже в 70-е годы ХХ в. проявились системные признаки кризиса индустриализма. Тогда и возникла концепция «третьей волны» цивилизации, постиндустриализма. Глубокого кризиса отдельных стран еще не чувствовалось.

Точно так же в 1970—1980-е годы и экономика, и военная мощь СССР были на подъеме, но мировоззренческая основа советского проекта входила в кризис. Его было трудно описать в терминах формационного подхода, и давали неадекватные объяснения вроде «крах экономики» или «отсутствие многопартийности».

В обыденное сознание вошел образ гибели цивилизации. Так обозначают некоторые события: гибель Древнего Рима, цивилизаций майя и ацтеков уже на заре Нового времени. Иногда пророчат и гибель России.

Это метафоры. На деле происходит смешение культур и населения, которое не воспринимается как гибель цивилизации. Древний Рим «погибал» четыре века, а затем стал Священной Римской империей с латынью как общим языком церкви, культуры и образования, с философией Аристотеля, римским правом и множеством других унаследованных от Рима ценностей. А цивилизация ацтеков и до сих пор активно «участвует» в жизни Мексики.

Даже страшное нашествие или ядерная война не могут «уничтожить» Россию или ее население, но могут настолько изменить тип бытия, что в короткое по историческим меркам время Россия будет так «переформатирована», что наши предки, «взглянув с небес», ее не узнали бы. «Гибель России» – это уничтожение ее мировоззренческой матрицы и ценностной шкалы. Такая катастрофа маловероятна, но в принципе возможна.

Важно!

Именно в контексте угроз для России понятие цивилизации актуально. Мир вступил в длительный переходный период, когда возрастает угроза информационно-психологических войн. Одной из их целей является убедить весь мир, что страна-противник не является цивилизацией. Если не удается, то внушают, что враждебная страна или является цивилизацией с дефектными ценностями (типа «ацтеки практиковали человеческие жертвоприношения»), или является вырожденной частью (версией) другой цивилизации.

В обычном праве страна, лишенная статуса цивилизации, практически перестает быть субъектом права. До сих пор действует разработанная Локком презумпция естественного права цивилизованного государства («гражданского общества») вести войну с варварской страной, захватывать ее территорию, экспроприировать достояние (в уплату за военные расходы) и обращать в рабство ее жителей. Так были легитимированы рабовладение и работорговля в ХVI—ХIХ вв.

Тогда требовалась идеология, выводящая туземных иных за рамки принятых в западном обществе представлений о человеке и его правах. Одновременно свои повязывались круговой порукой солидарности цивилизованного человека. Идеологи были призваны «рационально» подтвердить представления о «варварах» как не вполне людях.

§ 2. Цивилизационная идентичность России

Как с этим обстоит дело в постсоветской России?

Среди прозападных идеологов бытовали три версии.

Первая из них гласила, что Россия не является ни самостоятельной цивилизацией, ни частью иной большой цивилизации, она выпала из мирового цивилизационного развития и осталась в состоянии варварства.

Влиятельные политики говорили: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность – материя и дух цивилизации… На Руси никогда не было нормальной частной собственности, и поэтому здесь всегда правили люди, а не законы».

Вторая версия гласила, что Россия представляет собой цивилизацию, но изуверскую и тоталитарную, что патологическая жестокость якобы была изначально присущим, примордиальным качеством России . В этой версии реформа видится не как переход из варварства в цивилизацию, а как смена типа цивилизации, «вступление в Запад».

Цитата

Надо говорить не об отсутствии цивилизации, не о бесправии, не об отсутствии правосознания, не о незаконности репрессивного механизма во времена Грозного, Петра, Николая I или Сталина, но о том, что сами законы были репрессивными, что конституции были античеловечными, что нормы, эталоны, правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов в других современных европейских цивилизациях.

А.И. Ракитов. Цивилизация, культура, технология и рынок

Третья версия сводилась к тому, что Россия была и есть часть Запада. Она лишь отклонилась от «столбовой дороги» из-за советского эксперимента, и теперь надо прилежно учиться у Запада. Эта версия была сформулирована уже в 1960-е годы, во время «оттепели». В начале 1990-х предлагался ряд вариаций этой идеи.

В совокупности все три версии с конца 1980-х присутствуют в гуманитарном дискурсе нынешней России и постоянно подпитываются заявлениями видных интеллектуалов, а основная масса интеллигенции «безмолвствует».

Российская власть долго избегала делать декларации о цивилизационном статусе России. Однако в Послании В.В. Путина Федеральному Собранию (2007) было сказано: «Мы должны и будем опираться на базовые морально-нравственные ценности, выработанные народом России за более чем тысячелетнюю свою историю».

«Базовые ценности» – это и есть мировоззренческая матрица, на которой собрана цивилизация. От этого заявления еще было далеко до того, чтобы назвать наши «базовые ценности» и начать на них «опираться», но шаг был сделан важный. За 20 лет смысл этого шага стал очевидным.

Философ К. Ясперс писал: «Западный мир с самого начала – со времен греков – конституировался в рамках внутренней полярности Запада и Востока. Со времен Геродота противоречие между Западным и Восточным миром осознается как исконная и вечная противоположность, являющая себя во все новых образах. … И таким шифром, проходящим сквозь всю историю Запада, является противопоставление: Азия – Европа».

Из истории политической науки

Карл Ясперс (1883—1969)

Немецкий философ и психолог, представитель экзистенциализма.

Основные сочинения: «Психология мировоззрения» (1919), «Проблемы немецкой вины» (1946), «Философия и мир» (1958)

В России и началась мировая революция крестьянских стран, пытавшихся избежать втягивания их в периферию западного капитализма. Это было всемирно-историческим событием, как бы к нему ни относиться. Литературовед В.В. Кожинов, исходя из мировоззренческой основы русской классической литературы ХIХ в., показал в серии книг, какую роль сыграла в русской революции цивилизационная составляющая.

Из истории политической науки

В.В. Кожинов (1930—2001)

Советский и российский литературовед, историк и философ.

Основные сочинения: «Россия век ХХ. От начала столетия до «загадочного» 1937 года» (1999), «Россия век XX. 1939—1964» (1999), «Победы и беды России» (2002)

Надежно установлено, что в ХХ в. подавляющее большинство русских не считали себя принадлежащими к западной цивилизации, в их самосознании Святая Русь была сама по себе. Так же считали и на Западе, в том числе и те мыслители, которые испытывали уважение к России как цивилизации.

За последние 20 лет не произошло слома тех устоев нашей культурной идентичности и восприятия Запада как иной цивилизации. В 2006 г. Левада-центр провел опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос «Является ли Россия частью западной цивилизации?» положительно ответили 15%. Большинство (70%) опрошенных выбрали ответ: «Россия принадлежит особой («евразийской» или «православно-славянской») цивилизации, и поэтому западный путь развития ей не подходит». Затруднились ответить 15%.

15% населения, чувствующих себя «людьми западной цивилизации», – немало, но и затянуть остальных в иную цивилизацию им не под силу. Здесь есть латентный конфликт.

Перейдем к другой стороне этого дела. Чтобы быть членом «европейской семьи народов», надо, чтобы эта самая семья тебя признала своим. Тут нельзя заплатить нефтью или деньгами и купить билет. Запад не желает и никогда не желал появления у него такого «pодственника», как Россия. Он отгоpожен от нас занавесом, гоpаздо более железным, чем сталинский. И это независимо от симпатий или антипатий к России. Это хорошо объяснил Шпенглер.

Цитата

Я до сих пор умалчивал о России; намеренно, так как здесь есть различие не двух народов, но двух миров… Разницу между русским и западным духом необходимо подчеркивать самым решительным образом. Как бы глубоко ни было душевное и, следовательно, религиозное, политическое и хозяйственное противоречие между англичанами, немцами, американцами и французами, но перед русским началом они немедленно смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманывает впечатление от некоторых, принявших западную окраску, жителей русских городов. Настоящий русский нам внутренне столь же чужд, как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго до Конфуция, если бы они внезапно появились среди нас. Он сам это всегда сознавал, проводя разграничительную черту между «матушкой Россией» и «Европой».

Для нас русская душа – за грязью, музыкой, водкой, смирением и своеобразной грустью – остается чем-то непостижимым… Тем не менее некоторым, быть может, доступно едва выразимое словами впечатление об этой душе. Оно, по крайней мере, не заставляет сомневаться в той неизмеримой пропасти, которая лежит между нами и ими.

О. Шпенглер. Пруссачество и социализм

Даже официальный идеолог войны цивилизаций Хантингтон проводит «культурную границу Европы, которая в Европе после холодной войны является также политической и экономической границей Европы и Запада», по линии, «веками отделявшей западнохристианские народы от мусульман и православных».

Важно!

Россия по главным вопросам бытия постоянно предлагала человечеству иные решения, нежели Запад, и стала его экзистенциальным оппонентом – как ни пытались государство и элита России избежать такого положения.

Неопределенное или западническое представление элиты о цивилизационной матрице России и упорное нежелание пойти на общественный диалог по этому вопросу и скорректировать свои установки вели и ведут общество к стратегическим ошибкам. Эти ошибки касаются истории и всех сфер жизнеустройства российского общества. Их надо трезво и рационально изучать.

Важно!

Проблема цивилизационной идентичности стала для нас чрезвычайно актуальной в последние 20 лет. Ядром этой проблемы пока что является тема «Россия и Запад». Она была важна для наших предков с момента становления Руси и принятия христианства в Х в., но сейчас она стала остро необходимой нам для осознания того, что с нами происходит, перед какими историческими выборами и вызовами мы оказались и каковы варианты нашего возможного будущего как страны и народа. Эта тема непосредственно вошла в судьбу каждого человека в России и на всем «постсоветском» пространстве.

Причиной этого стали два события.

Во-первых, СССР, в формах которого была воплощена Россия на протяжении почти всего ХХ в., потерпел поражение в холодной войне с Западом. В таком положении для народа любой страны необходимо понять себя и победителя в их взаимном отражении «в другом, как в зеркале». Запад, победивший Россию, «проник» в нее, овладел ее невралгическими центрами, оказывает непосредственное влияние на нашу судьбу и долго еще будет оказывать. Нам надо знать и по возможности понимать Запад, это условие нашего выживания.

Во-вторых, в конце 1980-х в России началась реформа, которая ставила целью переделку жизнеустройства России по западным образцам. Это программа имитации западных общественных институтов, типа хозяйства и социальных отношений.

Уже в начале перестройки чувствовалось, что речь идет о выборе двух альтернативных типов жизнеустройства. Реформы в России стали огромной программой замены тех институтов и систем, которые были созданы и построены в собственной культуре, на институты и системы чужой цивилизации, в данном случае – Запада.

К. Леви-Стросс, изучавший контакты Запада с иными культурами, писал в «Структурной антропологии»: «Трудно представить себе, как одна цивилизация могла бы воспользоваться образом жизни другой, кроме как отказаться быть самой собою. На деле попытки такого переустройства могут повести лишь к двум результатам: либо дезорганизация и крах одной системы – или оригинальный синтез, который ведет, однако, к возникновению третьей системы, не сводимой к двум другим».

Такой синтез мы видели и в России (СССР), и в Японии, и в Китае. Такую дезорганизацию и крах мы видели в Российской Федерации в 1990-е годы. А. Безансон пишет об этом безвыходном с его точки зрения, положении: «Есть всего один разумный путь, по которому русским следует идти, – европеизироваться, реформироваться на западный лад. Однако цель эта кажется почти недостижимой. Если всего богатства ФРГ не хватило на то, чтобы за десять лет поднять до нормального уровня жизнь в Восточной Германии, территория которой не так уж велика, всего богатства мира не хватит на то, чтобы преобразовать Россию».

Из истории политической науки

Ален Безансон (1932 – н.в.)

Французский философ, историк и культуролог, специалист по истории России и СССР.

Основные сочинения: «Интеллектуальные истоки ленинизма» (1977), «Русское прошлое и советское настоящее» (1980),  «Бедствие века. Коммунизм, нацизм и уникальность Катастрофы» (1998)

В наших интересах понять, по каким шаблонам будут переделывать наш культурный тип. Первые 20 лет этой реформы были периодом «бури и натиска», нам было не до того, чтобы вглядываться в себя и изучать Запад. Теперь хаос разрушения несколько упорядочился. Надо оформить наше знание о России и Западе в свете полученных уроков.

На Западе также есть потребность в этом знании. В 1999 г. вышла книга американского историка М. Малиа «Россия глазами Запада» – итог всей его жизни. В рецензии ведущий французский историк России А. Безансон пишет: «Россия рассматривается здесь извне, с западной точки зрения. Однако поскольку все эти различные оценки неразрывно связаны с историей того самого Запада, которому они принадлежат, книга Малиа оказывается в конечном счете историей не только России, но и всего западного мира».

Важно!

Цивилизация – категория сопоставительная. Мы понимаем ее как систему отличий нашей цивилизации от иных цивилизаций, а схожие черты (которые, разумеется, составляют большинство черт образа всех культур) воспринимаются как фон, о них практически не говорят. Сравнение «Россия–Запад» ведется как оппозиция образов, а часто представляется как «конфликт».

В трудах Н.Я. Данилевского были предложены признаки различения «локальных» цивилизаций, введены представления о культурно-историческом типе как носителе главных черт той или иной цивилизации. Эти идеи затем, в ХХ в., развивались в трудах Шпенглера, Тойнби и Сорокина.

Как увидеть «сверху» Россию и Запад на цивилизационной карте мира как различные целостности (при наличии многих сходных черт)? Через сравнение их структур, выявляя принципиальную несхожесть главных элементов и связей. Трудов по систематическому сравнительному анализу России и Запада пока нет. Но отдельных «мазков» этой картины в литературе много. Например, А. Безансон пишет: «Европа как целое – постепенно вызревший плод уникального исторического опыта. Но можно ли в таком случае сказать, что Россия – часть Европы? Пройдемся по списку главных признаков “европейскости”: средневековая церковь и империя? Нет, ничего подобного Россия не знала. Феодализм и рыцарство? Нет. Возрождение и Реформация? Нет. Таким образом, нет никаких оснований считать Россию частью Европы».

Это убогий перечень элементов для сравнения. Но важна суть подхода – прочитав этот перечень, человек задумается. Разве в России не было «средневековой церкви и империи»? Да, в западном понимании не было, потому что и церковь и империя России были настолько иными, чем на Западе, что вся конструкция оказывалась иной. Мы вспомним, какую роль сыграли в судьбе Европы религиозные ордены – тамплиеры и госпитальеры, францисканцы и иезуиты. Они создавали финансовую систему Запада, всепроникающую инквизицию, всемирную тайную политическую сеть и систему образования элиты.

Не было этого в России, как не было и многолетних внутриимперских войн европейского типа. Столетняя война, Тридцатилетняя война – можно себе представить такое в России? Не было походов Карла Великого, превративших Европу в «кладбище народов», не было и Крестовых походов. Не было феодализма и рыцарства, а быстро установилось самодержавие.

В России было немыслимо, чтобы какой-то рыцарский орден, вроде Ливонского, владел половиной Сибири как независимым государством. Поэтому России и не требовалось «Возрождения» от темного Средневековья, не надо было искать образцов в греческой античности. И такого «национального несчастья», как Реформация, у нас не случилось – православие не породило в России религиозных войн, уносящих до двух третей населения. Не было и костров, на которых в Европе сожгли около миллиона «ведьм».

Не было варфоломеевских ночей, не было алхимии и масонства (если не считать мимолетных увлечений элиты). Не было «огораживаний», превративших большинство населения в пролетариев и бродяг. Не было очистки целых континентов от местного населения и работорговли, опустошившей западную Африку, опиумных войн, поставивших на грань вымирания Китай. Не было и русского фашизма – колоссального по мощности «припадка» Запада.

А ведь все это – конституирующие элементы становления современного Запада. Системное описание того, чего не было, еще предстоит, и это большая и важная работа. Но надо говорить и о тех необходимых элементах, которые есть и на Западе, и в России, но устроены по-разному.

Назовем несколько главных элементов.

Картина мира. В той мировоззренческой матрице, на которой собираются цивилизации, центральное место занимает «картина мира». Человек видит мир не как хаотический поток образов, этот поток упорядочен как система понятий и символов. Ту информацию, которая не предусмотрена этой системой, она не пропускает. Картина мира – это фильтр, который отбрасывает незначительное и выделяет важное.

Фундаментальные различия цивилизаций проявляются уже в том, как человек воспринимает пространство и время. Их восприятие относится не только к рациональной сфере, с ними тесно связано мироощущение. В западном обществе мир десакрализован, лишен святости. Шопенгауэр сравнивал человечество с налетом плесени на одной из планет одного из бесчисленных миров Вселенной. Человек был выведен за пределы этого мира и противопоставлен ему как исследователь и покоритель. В России видят мир как космос, упорядоченное целое, с каждой частицей которого человек связан мириадами невидимых нитей, струн. Он не изолирован и не противопоставлен миру, а отвечает за него.

Антропологическая модель. Главное различие между Западом и Россией как цивилизациями заключается в представлении о человеке, в ответе на вопрос «Что есть человек?».

Модель западного человека включает в себя несколько мифов. Из метафоры человека как атома возникла концепция индивида. Затем был длительный период биологизации, когда люди представлялись животными, борющимися за существование, причём механизмом естественного отбора была конкуренция.

В кальвинизме, который дал религиозное оправдание рыночной экономике, люди изначально разделены на избранных и отверженных. Людей соединяет не любовь и сострадание, а ненависть и стыд. У Гоббса «равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе».

В России четкой модели выработано не было, а складывалось принимающее разные формы представление о человеке как соборной личности, которая есть средоточие множества человеческих связей. В русском мироощущении этому представлению соответствовала идея всеединства, выраженная в концепции мира – как космоса, так и общины. В России разрыва общинных связей и стоящих за ними связей религиозного братства не произошло, несмотря на воздействие капитализма. Здесь человек всегда включен в солидарные группы (семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива и пр.).

Таким образом, на всех уровнях сознания господствующие в России представления о человеке принципиально отличались от тех, которые сложились в гражданском обществе Запада.

Хозяйство. Уже Аристотель сформулировал понятия двух типов хозяйства. Одно из них – экономия (натуральное хозяйство), что означает «ведение дома», обеспечение экоса (дома) или полиса (города), производство в целях удовлетворения потребностей. Эта деятельность не обязательно сопряжена с движением денег. Другой способ он назвал хрематистикой (рыночной экономикой). Это такой вид производственной и коммерческой деятельности, который нацелен на накопление богатства вне зависимости от его использования, т.е. накопление, превращенное в высшую цель деятельности. Каждой цивилизации присущи разные конфигурации соотношений и типов взаимодействия между этими двумя «чистыми» типами хозяйства.

Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления не могли быть товаром: деньги, земля и свободный человек (рабочая сила). Это глубокий переворот в типе рациональности, в мышлении и даже религии, а отнюдь не только в экономике. Силой, которая скрепляет Запад через хозяйство, является обмен, контракт купли-продажи, свободный от этических ценностей и выражаемый количественной мерой цены. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится рынок.

Совместная хозяйственная деятельность и общежитие людей могут быть организованы и без купли-продажи – она вообще возникла относительно недавно. Существуют разные способы предоставления друг другу и материальных ценностей, и труда (дарение, услуга, предоставление в пользование, совместная работа, прямой продуктообмен и т.д.). Существуют и типы хозяйства, причем весьма сложно организованного, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым.

К такому типу относится семейное хозяйство, экономически исключительно эффективное (при достижении определенного класса целей). В России акты обмена по большей части не приобретали характера свободной и эквивалентной купли-продажи – рынок регулировал лишь небольшую часть общественных отношений. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится в таком обществе семья.

Надо отметить и еще одно отличие хозяйства России (и царской, и советской, и нынешней) от западного капитализма. Оно состоит в длительном изъятии Западом огромных ресурсов из колоний, что было необходимым условием для возникновения и развития современного Запада. Историк Ф. Бродель, изучавший потоки ресурсов на Западе, писал: «Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики… Он вовсе не смог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда».

Из истории политической науки

Фернан Бродель (1902—1985)

Французский историк, представитель школы анналов.

Основные сочинения: «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» (1949), «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв.» (1979), «Что такое Франция?» (1986)

«Услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания Запада. Перед нами факт: «Хозяйство России (и СССР) могло развиваться без услужливой помощи чужого труда». Значит, в условиях, когда страна не получает услужливой помощи чужого труда, цивилизационный тип хозяйства России эффективнее западного. Ни СССР, ни нынешняя Россия источников чужого труда не имели, не имеют и, скорее всего, не будут иметь. Место занято!

Общежитие народов. Одной из важных особенностей России как цивилизации является созданный в ней за несколько веков способ совместной жизни множества народов – в одном государстве и на огромной территории. Россия сложилась как страна многих народов, которые собрались вокруг русского ядра. Она принципиально отказалась от политики планомерной ассимиляции нерусских народов с ликвидацией этнического разнообразия. Здесь не было этнических чисток (и тем более геноцида народов), подобных тем, что проводились в Северной Америке. Здесь не создавался «этнический тигель», сплавлявший многонациональные потоки иммигрантов в новую нацию, не было и апартеида в разных его формах, закрепляющего части общества в разных цивилизационных нишах. В России не было самого понятия метрополии и юридически господствующей нации.