Kitobni o'qish: «Ревность»
«Однажды Ангел откроет глаза» Феликс Латунский
Стопки черновиков Майи на столе и подоконнике. Однокомнатная квартира. Старый письменный стол. Печатная машинка.
Феликс Латунский поднялся по ступеням многоквартирного дома. Пятый этаж, квартира под крышей. Помялся. Робость просыпалась на пороге этой квартиры.
Стройная женщина открыла дверь и посмотрела на незваного гостя. Феликс стушевался. Каждый раз, когда она открывала дверь и вот так на него смотрела, ему казалось, что она может не узнать его. Или просто захлопнуть дверь. Что-то внутри съёживалось под первым пронзающим взглядом железной дамы/леди.
– Майя… – то ли позвал, то ли поприветствовал Феликс неуверенно, с надеждой.
Она шагнула внутрь дома, приглашая его за собой:
– Проходи.
Глядя на подтянутую женщину, сложно было понять её возраст: со спины – подросток. Лицо – с мимическими морщинами, неглубокими, делающими лицо мягче, делающими лицо позитивнее.
Отёкший, опухший, с брылями, холёный, с лишним весом. Рядом с хозяйкой квартиры смотрелся старше, мрачнее. Кто бы мог подумать, что она старше Феликса на тринадцать лет. Его железная леди. Майя Девятая. Девятая Майя. Как она любила повторять, фамилия не склоняется.
Феликс чувствовал себя богомолом на спине огромной самки. Чтобы она тобой не отужинала, ей нужно подношение от крохотного мужа.
Ровно тринадцать лет назад, когда Майе было столько лет, сколько ему сейчас, они познакомились. Он – кассир в продуктовом. Его первая смена. Она – покупательница.
Густые сумерки за окнами-витринами. Обшарпанная улочка. Грязь, въевшаяся в оштукатуренные светлым дома.
Писк пробитого на кассе товара. Резко тронувшаяся чёрная лента с продуктами, липкая от разлитого в полдень сока.
Женщина в невзрачном свитере под горло. И в очках с толстой роговой оправе. Она безучастно наблюдала за дрогнувшими бутылками на поехавшей к кассиру ленте. Могло показаться, что в чёрных зрачках мелькнуло злорадство – за бутылки, разбившиеся до кассы, покупатель ответственности не несёт. Или просто её сосредоточенный колючий взгляд не предвещал ничего хорошего. И от этого у случайного зрителя могли появиться мысли о злобном коварстве посетительницы магазина.
Но перед ней стояли три рослых щетинистых подростка. А на кассе девочки-малолетки в рваных чёрных колготках пробивали чипсы и газировку.
Кассир с внешностью пухлощёкого херувима балагурил, метая бисер острот перед робеющими малолетками. Парни-подростки гоготали, подтрунивая девчонок.
– Ещё что-то? – поинтересовался кассир услужливо, отщёлкав товары девиц.
– Эмм… – замялась одна.
– Пачку «Кэмела», – влезла вторая, побойчее.
Женщина поправила очки и переступила с ноги на ногу. Как же долго. Но её лицо продолжало оставаться безучастным, как отлитая маска.
Кассир чекнул одну пачку, а девушкам протянул две и заговорщицки подмигнул:
– В подарок.
И добавил назидательно:
– Курите по две в день. Тогда уже через год никому не придёт в голову спрашивать у вас паспорт, вот как мне не пришлось.
Девочки залились краской, глупо и смущённо хихикая, засеменили к выходу.
Женщина метнула острый взгляд на кассира.
Кассир в этот момент провожал девочек романтическим вздохом.
Двери за юными нимфами в рваных колготках съехались. И кассир посмотрел на парней. Потом на пиво на ленте. Опять на парней. И сказал строго:
– Паспорт.
– Эй, дядь, да у нас права в машине остались. Ты пробивай, а мы метнёмся сейчас.
– Паспорт, – упёрто.
Недолгий диалог, как штрих-пунктиром пробиваемый чеканным «паспорт», и раздосадованные парни ушли.
Лента скрипнула и двинулась вперёд.
Две бутылки вина. Дешёвый портвейн. Плитка горького шоколада. И пакет развесных апельсинов.
– Романтично, – проворковал кассир сладко. – Вечер на одного?
Женщина только вскинула бровь.
– Хотите исправить? – промурлыкал. – Будет на двоих, – заговощицки подмигнул.
– Не боитесь, что соглашусь? – женщина усмехнулась и посмотрела поверх очков. Её голос оказался неожиданно низким, а в глазах сверкнули искры холодного веселья.
– Как же в гости и без подарка? – ангельский балагур протянул ей лотерейный билет. Но она не торопилась брать.
– Подарок, – кивнул кассир.
– При покупке, насколько помню, заполняют номер телефона, – возразила она.
– Раскусили, – печально вздохнул он и потянулся за апельсинами, пробил шоколадку. – Алкоголь – только по паспорту, – добавил он строго.
Женщина несколько секунд смотрела на него, что-то обдумывая. А потом протянула паспорт.
– Майя Девятая! – воскликнул кассир, куражась. – Не женщина – победа! Девятая Майя. Мечта филолога! Не ожидал встретить победу на кассе, – затем он внимательно и не торопясь зачитал адрес, поднял глаза и воскликнул, хватаясь рукой с паспортом за сердце. – Майя! Я влюбился! Как и положено содержанцу, в женщину с пропиской, – одной рукой кассовый херувим держался за сердце и паспорт, другой пробивал алкоголь.
– Складно, – тяжёлый взгляд Майи неспешно облизнул его от макушки до пояса и обратно, достала наличные и пачку сигарет. Подцепила одну зубами из пачки и попросила прикурить.
– У нас не курят, – строго сказал он, щёлкая зажигалкой и глядя, как тонкая струя дыма тянется к потолку.
Майя закусила сигарету, подхватила покупки, пошла на выход, но остановилась в разъехавшихся дверях: к ней подлетел один из подростков, тех, что стояли перед ней на кассе.
– Тёть, дай прикурить.
Майя посмотрела на него строго и фыркнула:
– Паспорт.
Подростка как ветром сдуло.
Майя обернулась и кинула через плечо кассиру:
– Составишь компанию на одну сигарету, а то молодёжь проходу не даёт.
И тот просто вышел из-за кассы.
Она курила на углу магазина. Он стоял рядом и перебивался мелкими нервными затяжками. Тишина между ними звенела. Маю этот звон пустоты не смущал. А вот новый знакомый нервничал. Но не мог вытолкать из себя в эту плотную, наполненную звоном тишину, ни звука. И каждый раз затыкал обеззвученный рот сигаретой.
Он смотрел, как тает её сигарета, как облачко за облачком вспархивает дым из её рта.
– Вы мне снились, – выдал он, наконец. – В пещере изо льда. Расправляли кожистые крылья. И пили мою кровь.
С десяток быстрых затяжек.
– Романтично, – процедила Майя, перемешивая слово с дымом. – Не только же кассе из тебя кровь пить. Пусть и прекрасная дама полакомится.
Помолчали.
– Феликс, – она скользнула взглядом по бейджу. – Адрес мой, надеюсь, запомнил. – Кивнула на виднеющуюся меж домов крышу пятиэтажки. – Романтический ужин и вправду лучше проходит в компании.
Майя взяла из его рук сигарету и поцеловала парня. Оторвавшись, посмотрела на него, обескураженного. Развернулась. И ушла. Чтобы в сгустившейся за окнами ночи сбросить шкуру старого свитера и сверкнуть в бледном свете, падающем от уличных фонарей, змеиной кожей, чтобы упругое плотное тело извивалось кольцами под пальцами парня, которому она снилась. Чтобы услышать тонкий, похожий на писк, голос утренних птиц. И уснуть до полудня на липком постельном белье.
***
Грязная сумка с его вещами опустилась на глянцевую поверхность комода вечером того же дня.
Майя смотрела странно, когда Феликс сбивчиво и путано рассказывал печальную историю о потере работы.
Историю, в который его увольняли из-за неё, Майи, по её вине.
Историю, в которой его увольняли из-за их страсти.
Историю, в которой Феликс героически терял работу во имя их неземной любви.
Майя слушала. Внимательно.
Лицо её ничего не выражало. А глаза смотрели сквозь него и силились зацепиться так, как если бы перед ней стоял не человек из плоти и крови, а сгущались в еле различимый силуэт тени. Так, как будто он говорил не ей в лицо, а она вслушивалась в отрывки слов, доносящихся из другого измерения.
Он говорил.
Майя слушала. И не задавала вопросов.
Наверное, это её могильная беззвучная готовность принимать в себя его слова так сильно нервировала Феликса. Он обвивал её липкими лживыми словами, как щупальцами, как спрут свою добычу. А она смотрела, трезво, не очарованно, не поддаваясь гипнозу плавных речей – гладких слов. И не сопротивлялась. Вот сейчас сожмёт щупальца сильнее – и хрустнут позвонки. Он привык, что уже после первого абзаца его начинали ловить на нестыковках, пытались проверить истинность слов, найти свидетелей… Люди кусали щупальца, жгли их. Щупальца приходилось одёргивать и тянуть вновь. Пока собеседник резал одни, другие обвивали со спины.
Почувствовав сопротивление собеседника, Феликс начал бы хорохориться, возражать, раздувать свою сказку. Переубеждать. В пылу словесной битвы он был неподражаем. В огне спора мог доказать, что земля плоская, а его собеседник лишь сон бабочки, снящейся монаху, который снится бабочке. Тогда бы история сложилась. А тут – тонула в тишине внимательного слушателя и разваливалась.
Мая слушала. Просто. И не возражала.
– Хорошо, – легко сказала она, когда Феликс наконец завершил свою историю и подвёл итог, связанный с временной безработицей, как следствием – безденежьем и потерей жилья. Ответственность за финансы и жильё внутри этой истории возлагались на Майю.
«Хорошо», – сказала Майя врезавшимся под кожу щупальцам, нашёптывающим, что это ради её блага.
Просто согласилась. Без торга. Лишних вопросов. И временных рамок. Майя с жёстким взглядом, кусачая Майя, насмешливая Майя… такие женщины могут заставить подписать контракт кровью. Не стала.
В безучастности Майи Феликсу чудилась маска. Если она не сопротивляется и так легко соглашается заплатить несправедливую цену, то это, может, он чего-то не знает? Может, он вовсе и не на совместную жизнь подписывается, где из него будут пытаться вылепить-выдоить мужика? Может быть, Феликс ошибся и Майя его не как мужчину позвала в свою жизнь? А как кого тогда?
Разорванная щупальцами кожа вместо отторжения и нагноений стала прирастать, впитывая в себя осьминога, вращивая его в свой организм.
Намного позже, когда Феликса начнут признавать, он напишет пост про мелкого мошенника из «Мёртвых душ»:
«Если с тобой не торгуются, жди подвоха. Если ты своим спектаклем не набил себе цену, не убедил, не вырвал согласие из глотки собеседника, то как будто и права не имеешь, как будто не отработал, почти своровал. Не феерично своровал одной рукой показывая фокусы, а другой обшаривая карманы, а по-тупому, то, что плохо лежало. Такой преступник чует ловушку. Он уже надкусил сыр, но ещё не заметил мышеловку».
Майя открыла перед Феликсом дверь в свой дом, как секты открывают двери новым робким адептам. И он вошёл.
Вошёл и провалился в параллельное измерении её квартиры. Майя жила, словно не замечая Феликса, в своём ритме: каждое утро – клацканье клавиш за печатной машинкой. Быстрый завтрак. Если он успевал, то мог разделить с ней молчаливую трапезу. Если нет, она оставляла его порцию на столе. Она уходила на работу. Вечером возвращалась с продуктами: сегодня хлеб и немного сыра, завтра – овощи. И так каждый день по чуть-чуть, не утруждая себя тяжёлыми сумками. Чтение книг. Подолгу могла стоять с глиняной чашкой, делая редкие маленькие глотки и разглядывая вид за окном – дорогу, мост, уходящие возрастающей лестницей дома – как в котловане, как в Колизее.
Старенький патефон и звуки винила. Уборка. Стирка. Она его как будто не замечала, не предлагала помочь – он иногда сам включался, неловко встраивался в её молчаливые ритуалы. Иногда она что-то тихонько напевала-намурлыкивала себе под нос.
Намного позже, уже натравливая толпу троллей на своего менее удачливого коллегу по перу, Феликс сравнит толстокожих людей с тонкокожими, покрытыми адамантиевой плёнкой. Под адамантием никто из читателей не разглядит Майю. И только она сама, читая эти строки с экрана смартфона, улыбнётся одними глазами.
Мая жила в своём мире. Феликс жил на её диване. Первое время он пытался встроиться в мир Майи – обнять, встречая на пороге, подтанцевать к ней во время уборки, оставить горячий поцелуй, пока она будет щёлкать пальцами по клавишам старой печатной машинки.
И каждый раз Майя будет изгибаться и шипеть на него, цыкать, как на нашкодившего щенка. И он будет виновато трусить на свой диван, не понимая, в чём провинился и что ему делать. Феликс обиженно лежал на диване, глядя на увлечённую Майю. И каждый раз чувствовал, что уборка, книга, чашка чая и даже грёбаная печатная машинка выше него в списке приоритетов Майи.
Она ныряла под его одеяло ночами. И пару раз он просыпался от её неожиданных ласк. И Феликс откликался. Однажды он решил рискнуть и отказать ей. Она растворилась так же легко и быстро, как и появилась. И следующий день абсолютно ничем не отличался от остальных. А у Феликса родилась фраза, которую впоследствии он вложил в одного из своих героев: «Ей от меня был нужен даже не секс. Обидно. Пугающе обидно».
Феликс почти сдался: неделю он лежал в молчаливой тишине на диване Майи. Он не разговаривал с ней даже у себя в голове. Квартира давила на него звоном пустоты. Квартира выдавливала его из себя, исторгала, душила.
Майя впитывала его в себя ночами, как будто вращивая его тело в своё, как будто сопротивляясь собственному злобному жилищу.
И тогда Феликс ринулся в последний отчаянный бой. Он хотел раскурочить Майю, спровоцировать её, вывести на живые человеческие эмоции. Он стал выдумывать всё более и более фантастические истории: то он встречал знаменитость по пути на собеседование (такое же вымышленное, как и остальная история) и они со знаменитостью сцеплялись языками, как закадычные друзья. То настраивался на волну предков и не мог себе позволить выйти из энергопотока. То его задерживали спецслужбы и он возвращался буквально минут за десять до Майи. И, наконец, жалостливое, почти молящее о разоблачении, рассказанное безнадёжным, бесцветным голосом: «Я видел привидение».
Майя же живой человек! Не может она проглотить эту глупость! Оправдать приходом приведения безработицу, грязный пол и невымытую посуду.
Но Майя просто сказала: «Хорошо».
Тогда Феликс сдался. И замолчал окончательно. Тишина победила. И, кажется, Майе правда от него ничего не было нужно. Ни денег. Ни поддержки. Ни порядка. Даже серпентариевый секс не был чем-то обязательным и действительно важным.
Феликс не зря в своей последней сказке сказал про привидение. Он им и стал. Привидение, которое живёт под крышей старого дома. Не кот. И даже не хомячок. Призрак. Одинокий призрак, наказанный молчанием.
Много лет спустя, когда визиты к Майе станут еженедельными, а дома появится молодая жена, Фил спросит, знала ли он, что он лжёт?
– Знала, – ответит она так же просто, как когда-то кидала «хорошо». – Но тебе важно было выдать свою историю. А мне всегда нравилось, как ты сочиняешь.
Но тогда Феликс замолчал. С его молчания началась их параллельная призрачная жизнь. Майя – в прошлом. Он – в будущем. Пересекаются на изломе времени. Они просто случайно пересеклись внутри одной квартиры. И он подглядывает в прошлое. Феликс, наверное, поверил бы в эту мысль, если бы не жадные ночи.
…Тела пересекались в моменты холодной близости.
Её тело магнит – влечёт. Но сколько он ни подкатывает, холод и непонимание. Только сама идёт к нему в руки, быстро раздевается. Он гладит и целует. Она тихо постанывает, извиваясь ледяной химерой. И рассыпается в пике близости.
***
Феликс пробовал наговориться в магазинах, знакомиться с людьми на улицах, но якорь тянул его в квартиру под крышей. Что-то тягостное и важное ждало его там.
Ему нужно было, жизненно необходимо было разрушить стену тишины между ним и Майей. Фиаско не давало ему упорхнуть из-под крыла любовницы. Фиаско и холодный магнетический секс.
Вскоре он вовсе перестал выходить на улицу. Пух как на дрожжах на её диване. И злился. Майя отбрыкивается от него короткими фразами. Односложными «да» и «нет». Иногда просто вскидыванием руки, требующем немедленной тишины. Погружённая в свои мысли. А он недостоин даже взгляда.
Он невыносимо хотел поговорить с ней – заполнить тишину. Она вскидывала руку, как дрессировщик, отдающий команду: тихо, сидеть, место.
И Феликс покорно кочевал от холодильника на диван.
Она – у печатной машинки, за книгой, с глиняной чашкой у окна. Короткие глубокие глотки. Она подолгу смотрит в окно, всматривается, как будто выглядывает кого-то.
Она может бросить небрежно: «У писателя всегда женская душа».
И Феликс подхватит слова как брошенную кость. Глоток воздуха. Короткий диалог на пять-десять минут. Иногда обмен парой фраз. И он чувствовал жизнь. А потом пальцы Майи возвращались к литерам печатной машинки. И жизнь утекала из него.
Гаснет свет. И Феликс ещё несколько часов лежит без сна. Вслушиваясь в дыхание: сегодня она змеёй к нему? Или уже спать? Сегодня она безразличная? Или животная, жадная, как самка богомола, требующая оставаться в ней до конца? Алчная до плоти, до семени. Почему с её жадностью до тела не родила? Феликс задавался этим вопросом ещё во времена их совместной жизни. Слишком высокомерна для уязвимости?
***
Уже будучи в браке и поглядывая на люльку с сыном, он напишет о своей любовнице: «Она рожала идеи и, может быть, гениев. Плодородная и жестокая».
Однажды Феликс, листая её черновики, стопкой сваленные у печатной машинки, найдёт стихотворение:
«Во льдах не всходят семена,
Зато играет свет».
«Он хотел наследников. Я испытываю отвращение к перспективе беременности. И безразличие к детям. Не люблю суету», – эти строки вытянет из художественной прозы Феликса один исследователь литературы и обоснует на них свой труд об исповедальном характере прозы главного философа своего поколения.
Критик будет много и увлекательно рассуждать о личных, неосознанных проекциях автора. В этих строках, по мнению критика, Феликс будет смотреть на себя глазами любимой женщины, молчаливой и закрытой, за которую приходится додумывать ответы.
Майя прочтёт исследование и на финальных страницах не сможет подавить улыбку. Читать будет, как всегда, делая глотки из глиняной чашки.
А вот Феликс этого исследования так и не увидит.
Его тело опустят в сырую яму и глянцевый гроб вопьётся в грязь задолго до публикации.
***
Холодное молчание: придумай себе смысл жизни и наслаждайся им – одна из строк в черновиках Майи.
Печатная машинка стрекотала клацканьем клавиш по утрам. Она щёлкала Феликса по носу из тишины и с гогочущем смехом шкодливого школьника убегала прятаться под пальцы Майи.
Ежедневно, в будни и по выходным, Майя просыпалась в 5:30 утра. Она вставала сразу, без раскачиваний и перестановок будильника на 5-10 минут.
Как на службе. Как на службу.
Вместо молитвы – горячий кофе. Вместо утреннего ритуала – клацканье клавиш.
Полтора-два часа ежедневной работы. Удовлетворённый выдох. И вздох облегчения Феликса: наконец-то жужжание умолкнет, и он сможет провалиться в сон.
Майя уходила. А Феликс чувствовал насмешливый взгляд антиквариата на своей спине. И звон пустующей квартиры.
Но Феликс не собирался сдаваться. Он не уступит жильё злобной пустоте. И не уступит Майю дурацкому клацканью. И он не поведётся на обманные уловки собственного мозга – не выбросит одержимую демонами печатную машинку в окно, например. Феликс ещё не знал, что сделает. И просто наблюдал из окопов своей депрессии.
Феликс видел, как от прикосновений к раритету на щеках Майи загорается еле заметный румянец застенчивости, как у смущённой девушки на первом свидании.
Феликс заметил, что Майя не просто нажимает на клавиши, она словно танцует пальцами, растягивая прикосновение, как слегка задерживает объятия влюблённая девушка, как чуть дольше держит рукопожатие переполненный чувством человек.
Такие чувственные касания Майя не оставляла на теле Феликса во время их ночных ласк.
Печатная машинка похищала предназначенные ему ласки, предназначенную ему любовь.
После этого открытия Феликс не мог сдержать раздражения: он не упускал возможности задеть печатную машинку, пнуть письменный стол, на котором она расположилась. Как-то даже рискнул пролить на неё сладкий чай.
Ответом стали убийственный взгляд Майи и её вмиг побледневшее лицо. У Феликса мелькнула мысль, что, будь у неё в руках в этот момент нож, разлитый чай мог бы стать его последним подвигом в этой жизни.
После чайного инцидента мысли сломать или выбросить машинку покинули голову Феликса. И он испытывал почти физическую боль, глядя на то, как Майя выхаживает свою неодушевлённую любимицу: разложенная на детали машинка займёт всю кухню. Майя будет протирать и любовно смазывать каждую деталь, пока, наконец, спустя несколько дней возни, машинка, обновлённая и посвежевшая, как пенсионерка, вернувшаяся из санатория, не встанет на своё место.
Феликс посмотрел на неё как на пережившую ядерную зиму тёщу. А машинка самодовольно клацкнула и заластилась под истосковавшимися пальцами Майи. Ночь напролёт, до рассвета, квартира наполнялась сверчковым стрекотом клавиш, лишая Феликса сна, вытягивая из него жизнь. А на утро усталая, но удовлетворённая Майя ушла на работу. Она предпочла провести ночь с печатной машинкой, а не с ним. Феликс понял, что в иерархии этого дома его статус оказался ниже статуса неодушевлённого куска пластика.
Нежный румянец Майи. Её смущение. Ласковые прикосновения. Звон пустой квартиры раскручивал, подпитывал образы внутри головы Феликса.
Однажды Майе позвонили и попросили выйти на работу в выходной.
Феликс, лёжа на диване, слышал обрывки фраз звонящего и жёсткий голос Майи. Звонивший упрекал Майю, что она подставляла коллектив. Майя предлагала повестить табличку с фразой: «закрыто» или «карантин», предлагала выйти звонящему или директору, предлагала задействовать других, более преданных делу сотрудников.
И холодный разговор обернулся войной, когда на чашу весов этого спора лёг аргумент о бездетности Майи. Феликс почувствовал, как в комнате резко повисло напряжение, а Майя превратилась в столп ледяного пламени.
Губы Феликса тронула самодовольная улыбка. Честолюбивая струна, задетая собеседником Майи, была и у самого Феликса. Майю обвинили не в бездетности. Майю обвинили в никчёмности. Нет детей – ты второй сорт, ты не в приоритете, вопросы могут решаться за счёт тебя.
Феликс метнул мстительный взгляд на печатную машинку. И неожиданно та самая струна в его душе смягчилась, напряжение спало.
Майя, защищающая своё право стоять в одном ряду с матерями. Майя, растягивающая тихий, бессловесный лозунг «Моя жизнь может быть наполнена не менее значимыми вещами, чем забота о детях.
И он, человек, стремящийся попасть в один ряд с печатной машинкой и растягивающий молчаливый лозунг «Я не менее значим, чем станок по набору букв, обслужите меня».
– Работаешь только ради денег! – разнёсся гневный выкрик из телефонной трубки.
– Именно, – самодовольно ответила Майя.
Через неделю ей пришлось искать новую работу.
Но и на ней Майя надолго не задержалась. Просто однажды утром она не завершила свой печатный ритуал через полтора часа. Она продолжила печатать и не остановилась ни в восемь утра, ни в десять, ни в одиннадцать.
Шнур разрывающегося от звонков телефона, Майя просто выдернула из розетки. Она печатала до полуночи, что-то бормоча себе под нос, периодически комкая листы. И отвлекаясь на пополнение глиняной чашки. Кофе сменялся молоком. Молоко – чаем. Чай – ромом.
А на следующее утро Майя сообщила Феликсу, что её уволили. Спокойно, как всегда, без эмоций.
– Из-за машинки… – Феликс кивнул на самодовольный агрегат на письменном столе.
– Из-за прогула.
– Ты печатала вместо работы… – протянул Феликс, так и не подобрав верной интонации для прописной истины.
– Я работаю ради того, чтобы печатать, – спокойно поправила его Майя.
И тут что-то в голове у Феликса надломилось. Звон квартиры разом стих. Феликса как будто выдавило-выкинуло в пространство свободного космического полёта. Недоумение сменилось восхищением. И таким сильным, что Феликс подхватил Майю и закружил её по комнате.
– Ты не только горячее, но и умнее, чем я мог подумать, – сказал Феликс вместо того, чтобы выдать пошлое «ты – идеальная женщина».
Феликс искренне ненавидел все места работы, на которые поступал. Не успев подписать трудовой договор, он начинал бунтовать против системы, в которую добровольно самозаключился. И вдвойне ненавидел систему за то, что у него нет других вариантов не сдохнуть с голода. Феликс чувствовал себя заложником в рабской системе. Наёмный труд – обманка без перспектив. Клетка для рабов. Их мотивируют и кормят иллюзиями. Несбыточными. Жестокими. Подстрой свою жизнь под работодателя, под его расписание, раздели его идеи и ценности. Получи деньги, медицинское обслуживание, дорогие вещи. Но даже не думай жить по-своему и вне системы. Даже не думай организовывать жизнь по иным правилам. Не нравятся идеи работодателя – реализуй свои, запиши их на лист, прочекай внутри устаканившегося порядка вещей, зарегистрируй организацию и пей жизни уже тех, кто захочет работать на тебя.
И не успев заступить на службу, Феликс начинал свой бунт в стиле солдата Швейка. Он искал лазейки внутри правил. И следовал формальной стороне вопроса. Вот он на кассе, но он не кассир, а клоун. И попробуйте ему возразить. А ещё хуже – уволить. Уволите – и он как по часам будет таскаться по судебным заседаниям. В суды – как на работу, вместо работы.
Работа грузчиком? Отлично – от товаров внутри коробок ничего не останется. Кто запретит грузчику быть жонглёром?
Работа на конвейере – рост брака.
Аниматор и промоутер – и жалобы прекрасных дам на использование личной информации, непристойные звонки в непристойное время.
Каждое своё место работы Феликс оборачивал против себя. Каждый раз он то ли мстил системе через работу, то ли наказывал себя за компромисс и вынужденное трудоустройство.
И вот она, Майя, серая мышь, просыпающаяся по будильнику и живущая по часам. Раб системы, со спрятанной под бесформенный свитер горячей плотью? Нет, Майя провела всех. Она не искала работу – она искала удобную попутку. Майя не обольщалась и не брала в долг, не испытывала благодарности за выданную зарплату и сострадания к временным хозяевам. И не сбивала свои собственные приоритеты. Расплата за свой образ жизни потеря работы? Хорошо. Как всегда у Майи, холодное и безразличное «хорошо». Она заплатит эту цену.
Может быть, поэтому Майя не обращала внимания на его диванную оккупацию и лень? Не опровергала дешёвые отмазки? Не разоблачала ложь? Она просто защищала возможность прожить жизнь хреново, но так, как ему хочется, потому что сама проживала похожую жизнь.
Она принимала это. Не мирилась, не терпела – принимала и понимала. Есть крыша, еда, деньги – ну и ладно, ну и будет.
«Мы с тобой одной крови», – подумал Феликс.
Майя не работала – она использовала работу.
Спустя неделю запойной печати Майя отправилась на собеседование. А Феликс неожиданно для себя увидел печатную машинку в новом свете. Она не занимала его место. Она была продолжением Майи.
Её страстью – да. Но страстью к самой себе, страстью с которой она погружалась в книгу. Страстью, с которой она проваливалась в себя и наслаждалась уединением собственного общества.
И Феликс подумал, что за все те месяцы, проведённые в её доме, он жил от вспышек ночной страсти между ними. Но так и не соприкоснулся с внутренним огнём. Страсть, что питала Майю, была ему не знакома. Его огонь рождался только в соприкосновение с другими людьми.
И внутри такого видения печатная машинка стала для Феликса ключом к тому счастью, которое, как ему казалось раньше, печатная машинка крала у него.
***
В отсутствие Майи Феликс стал усаживаться за печатную машинку. Иногда протирать пыль. Иногда ставить на письменный стол чашку горячего шоколада или чая. Несколько раз он пытался печатать, но неловкие пальцы путались, жали не на те клавиши, пропускали буквы.
Майя нашла новую работу быстро – не прошло и недели.
И теперь Феликс ежедневно от её ухода и до возвращения охаживал печатную машинку. Однако перебирание клавиш завораживало только первые минуты. Страсть не разгоралась, приходила тоска.
Несколько раз Феликс бросал печатную машинку. Пытался спрятаться в книгах. Даже нашёл пару собеседований, которые посетил. И, к его ужасу, его даже пригласили продавцом в мебельный магазин. Феликс, конечно, не сказал об этом Майе. И быстро поставил зарвавшегося работодателя тем, что эта работа ему, Феликсу, не подходит.
Машинка манила. В голове поселилась одержимая Майя. Феликсу хотелось испытать то, что испытывала она. Что-то же она чувствует наедине с этими клавишами. Что-то, что важнее работы, важнее его – Феликса. Вся жизнь Майи сосредоточена и крутится вокруг клавиш. Остальное – фон, с которым не жалко расстаться.
После очередного фиаско Феликс решил сменить подход. Он стал читать её заумные тексты, стопками лежащие в ящиках письменного стола, на полках и даже на подоконнике. Аккуратно подшитые. Набранные на чистовую. Феликс ни черта не понял. Майя в его мире поселилась между Кантом и Гегелем. Сложные конструкции из слов. Неуловимый смысл. Ноль сюжета. И отрицательное значение в поле интриги.
Феликс то печатал, то слонялся по квартире, то выезжал на собеседования. Квартира перестала звенеть. Утренний клёкот клавиш стал складываться в мелодию приятного пробуждения. А Майя, заполняющая листы буквами, стала вызывать вместо раздражения лёгкое возбуждение. Феликс даже стал фантазировать об утренней близости, во время которой Майя не отрывается от текста, нашёптывает что-то себе под нос, погружена в печать, а Феликс погружается в неё. Может быть, талант и одержимость передаются половым путём?
Феликс пребывал в состоянии приятной озадаченности. Постепенно его пальцы привыкли к клавишам. Больше не нужно было искать буквы. Пальцы сам бежали за мыслью, отражая её на бумаге.
Однажды он сочинит рассказ. Совсем короткий. Про демона печатной машинки. И его верную жрицу. И оставит лист на письменном столе.
Заняв выжидательную позицию на диване, Феликс будет украдкой поглядывать, ждать, когда Майя заметит. Любовница возьмёт лист, пробежится по нему глазами. Улыбнётся. Посмотрит на Феликса лучисто. И спрячет лист в сумку.
Через пару месяцев он обнаружит на кухонном столе газету с обведённой красным маркером публикацией. Майя оставила, уходя на работу.
Бутон внутренней грандиозности распахнулся внутри Феликса тяжёлым соцветием влажных лепестков.
Молодой писатель впервые в жизни почувствовал себя на своём месте.
***
Много лет спустя Фил смотрел, как Майя напевает, разглядывая прохожих за окном.
Фил думал, почему он у неё дома? Не с женой? Не в закрытом мужском клубе интеллектуалов? Что за связь между ними? Он, который так ловко манипулировал другими, не мог просчитать маршрут собственной души. А Майя вообще казалась китайской коробкой: отправь вопрос и получишь заранее запрограммированный ответ. Почему она выцепила его из-за кассы магазина? Почему терпела годы его безделья? Почему не отреклась, а, кажется, даже обрадовалась, когда он променял её на молодую?
– Ты любишь меня? – спросил он устало.
– Ты мой любимый писатель, – ответила она не задумываясь. Щёлк – и выдала китайская коробочка бездумный, чёткий, давно кем-то сформулированный ответ.
Фил хотел спросить: «Майя, у тебя есть душа?», но побоялся честного, давно заготовленного ответа.
послесловие от автора
Феликс и Майя – одни из самых противоречивых и любимых героев романа «Спящий Ангел» – романа о крушении иллюзий. О них чаще всего приходят вопросы читателей. И их я неизменно вижу в рецензия.
Изначально Фил должен был быть героем третьего плана, но амбициозный черт прорвался на первый. Майя вообще не предполагалась – но Фил вытащил её из мира теней и холодных страстей и подарил своим читателям. Майя родилась, когда один знакомый писатель сказал:
«У писателя всегда женская душа».
А ещё слова, иногда, рождают жизнь. По крайней мере жизнь Майи.
Прочитанная повесть – две главы из романа «Спящий Ангел» – предлагаю встретиться на его страницах. Ведь и у Фила, и у Майи есть иллюзии. Что останется, когда иллюзии рухнут?
