Kitobni o'qish: «Вера в большом городе. Диалоги о жизни, в которой есть место Богу»

Name: Вера в большом городе. Диалоги о жизни, в которой есть место Богу
ISBN: 978-5-907307-36-0

Shrift:

Николай Бреев. Предисловие

Представление о том, кто такой православный христианин, искажено стереотипами. Часть из них, вероятно, мы унаследовали из советского периода или даже из еще более ранних времен. Это заблуждения трех типов.

Первый миф: православные уходят из мира, как монахи, создавая собственное «гетто», живут в своем замкнутом, непонятном мире, отгороженном от современной жизни.

Второй миф: обычные человеческие эмоции – радость, счастье, тем более наслаждение – греховны и не имеют никакой ценности, это «не для христиан»! Третье заблуждение: православные пассивны. Их ничто не привлекает в этом мире, и здесь им, собственно, нечего делать. Есть храм, куда ты ходишь, молишься, и больше ничего не нужно. Как же иначе, ведь православные – спасаются. И спасаются они… от всего, что их окружает.

Конечно, человек, попав в духовно здоровую христианскую общину, достаточно быстро избавляется от этих стереотипов. «Вера в большом городе» – проект, который призван рассказать о живых, ярких людях, как мирянах, так и священниках, и даже монахах. Людях, которые живут полной, насыщенной жизнью – так, как на самом деле и призывает христианство!

И Youtube-канал, и книга «Вера в большом городе» показывают людей, которые идут своим христианским путем, путем радости, самореализации в Духе Святом. Путем изменения в первую очередь себя (в этом – корень всего), и через это изменяя общественную ситуацию, решая социальные проблемы.

В древнем христианском Патерике есть такой рассказ. У одного старца был ученик, и как-то он спросил авву: «Отче, ты, наверное, получаешь свои знания прямо от ангелов?» – на что подвижник, усмехнувшись, ответил: «Нет, чадо. Запомни: люди учатся у людей. Так угодно Богу».

И действительно, это так.

Для проекта мы выбирали людей совершенно разных занятий. Безусловно, нам важно было поговорить со священниками и монахами – не затворниками, а теми, кто постоянно общается с большим количеством мирян. Мы приглашали общественных деятелей, таких как Нюта Федермессер, удивительных врачей-филантропов, как Виктория Валикова и Фредерика де Грааф, предпринимателей, писателей, поэтов, художников, певцов.

Конечно же тех из них, кто был готов говорить о своем призвании и о своем христианстве открыто. Кто вдохновляется своей верой и своим делом и может вдохновлять других.

Говорят, в Православии одни запреты. Но наша вера, напротив, одна из самых свободных! Разнообразие практик, подходов и взглядов внутри Православия поражает. И это нормально.

В «Вере в большом городе» мы и показываем это разнообразие духовного опыта.

Мир существует одновременно в единстве и непохожести. Никто не может отгородиться от всех, ведь мы – часть чего-то целого, но одновременно и самостоятельные личности. Так же и в Церкви: каждый уникален, у каждого – свой путь, своя харизма, свой опыт, но объединяет нас одна истина – Христос.

В этой пестроте характеров и стилей мы можем реализоваться. Православие похоже на благоухающий луг из тысячи цветов и трав. И каждый найдет в нем нечто, глубоко созвучное себе.

Нюта Федермессер
О работе со смертью в наследство, об умении прощаться и о том, что мы все встретимся

Она называет себя «женщина-работа». И ее работа – делать так, чтобы тяжелобольные люди в России не умирали, мучаясь от боли, в отчаянии и унижении, а уходили, окруженные заботой, поддержкой и любовью.

Проект «Вера в большом городе» пригласил для беседы Нюту Федермессер – учредителя благотворительного фонда помощи хосписам «Вера», руководителя Московского многопрофильного центра паллиативной помощи, автора проекта ОНФ «Регион заботы».

Спасибо, что ты нашла в своем невероятно напряженном графике время, чтобы с нами поговорить. Сегодня, как я понимаю, у тебя обычный день. Я здесь всего час, а у меня уже «мозг кипит» от бурлящей вокруг деятельности, от того, сколько людей приходит и звонит. И так каждый день?

Сегодня первый день после четырехдневного отсутствия в Москве. Но это еще версия «лайт», все умеренно.

Ты давно меня звала к себе в хоспис, а я говорила, что боюсь идти.

Вот чего вы все боитесь? Слова «хоспис»? Происходящего за этими дверями? Или вам страшно оттого, что вы не знаете, что за этими дверями происходит? Здесь умирают люди, и я боюсь этого зрелища. Наверное, это напоминание, что я не вечна и могу оказаться на их месте. И вообще, страшно видеть человека в таком почти «потустороннем» состоянии, когда он очень худой или очень некрасивый и, может быть, мучается.

Худых и некрасивых полно в метро. И мучаются не только в хосписе. Знаешь, от чего страх? От непонимания того, что здесь происходит, и от отсутствия информации. У нас вообще почти не говорят о конце жизни. Мы же общество победителей и общество потребителей; мы должны быть успешными. Кому должны – неизвестно, но это от рождения в нас заложено. Дети должны хорошо себя вести, девушки должны стать хорошими женами; мы должны отучиться: красный диплом – работа – хорошая зарплата. Надо улыбаться. У нас должно быть все «файн». А здесь не «файн». Приходя в хоспис, ты на сто процентов уверен, что у находящихся здесь людей, будь то пациенты или родственники, не все «файн». Они в нашем сознании – проигравшие, а мы не хотим оказаться среди проигравших и иметь к ним какое-то отношение.

Как можно помочь человеку в борьбе с этим страхом?

Я здесь «двуликий игрок»: с одной стороны, представляю фонд «Вера», а с другой – государственную (по крайней мере, московскую) систему здравоохранения в паллиативной помощи. Задача фонда – информировать, информировать, информировать, рассказывать о том, что на самом деле происходящее в конце жизни – естественно. В этот период мы так же беспомощны, как в начале жизни, и нуждаемся в любви и заботе. А дальше страх хосписа можно препарировать: выясняется, что отчасти мы боимся вполне конкретных вещей, с которыми можно легко справиться. А страшно-то – без хосписа, страшно, когда его нет. В старости, в болезни, в беспомощности и одиночестве, оказывается, есть паллиативная помощь. Есть профессиональные медицинские сестры, специально обученные врачи. Есть волонтеры, которые даже одинокого человека могут сделать чуть менее одиноким. Конечно, страх остается. Любой новый опыт пугает. Но в равной степени страшно в первый раз отвести ребенка в сад, в школу, выйти замуж, выйти на первую работу. Поступать в институт, сдавать экзамены, окунуться в прорубь зимой на Крещение. Куча всего – страшно. Но надо разложить это на части, и тогда катастрофа превращается в десяток решаемых задач. И в том числе процесс умирания.

Нестрашная смерть

Родившись в семье медиков, ты, наверное, раньше большинства детей узнала о законах жизни и смерти, о человеческой физиологии и многом другом?

Не думаю, что раньше. Просто по-другому, с другого ракурса. Я очень хорошо помню, как первый раз была на похоронах. У нас в деревне, куда я ездила на лето, умер дедушка из соседнего дома. До момента смерти я его видела каждое утро. Мне, трехлетней, сказали: «Вот, деда Миша умер». А мама (Вера Васильевна Миллионщикова (1942–2010), основательница и главный врач Первого Московского хосписа. – Ред.) потом спрашивает: «Хочешь поехать на кладбище?» Конечно, мне в три года все было интересно! И еще было круто, что предложили поучаствовать во взрослых делах. Мне врезался в память тот очень солнечный день и старушки на похоронах.

В черном?

Нет, в более нарядных платьях. Только платки, которые во время работы они завязывали назад, теперь подвязали под шею. Деревенские похороны не вызывают ужаса. Тем более что хоронили старика за девяносто. Это как раз нормальная жизнь. Ну и, между прочим, своего рода «тусовка». Я помню, как меня подхватывают, сажают в открытый кузов грузовика, и мы едем на кладбище в деревне Талицы. Мама не ездила, она меня отпустила с ними.

Одну? С бабками? В три года?! Ничего себе!

Это знакомые, родные и любимые бабки из деревни. Чем становится для трехлетнего ребенка смерть, когда она так подается? Важным событием. Ты осознаешь себя человеком, тебе интересно. Откуда страх-то?

В три года – да. А в шесть-семь лет ты уже задумываешься: а если я умру? А если умрут мама или папа? Что будет, когда все умрут?

Мы все умрем… Но дело в том, что осознание происходит очень постепенно. Не бывает детей, вокруг которых никто не умирал, когда им было три, четыре, пять лет.

Почему? Бывают! Я впервые оказалась на кладбище лет в двенадцать. Мы хоронили мальчика из нашей школы, который покончил с собой.

Ничего себе первый опыт! Я бы на месте родителей уже не отпустила…

А на похороны бабушки меня не взяли…

Вот именно! Не существует человека, в жизни которого этого опыта нет. Есть люди, которых в детстве к этому опыту не допустили.

То есть чем раньше, тем лучше?

Да, как и многое другое. Важно не упустить момент, когда человек начинает осознанно любить. Трехлетний ребенок прекрасно понимает, что любит маму, папу и бабушку, правда? Он выделяет их среди других. Различает своих и чужих: любящих, честных и искренних по отношению к нему отделяет от нелюбящих и нечестных. И вдруг твоя родная бабушка в один день пропадает из твоей жизни: попала в больницу, ее увезли по скорой с сердечным приступом, и она больше никогда не вернулась. Для тебя это становится не опытом прощания, а первым опытом предательства. Потому что человек, который был рядом с тобой, взял и исчез, не попрощался, ничего тебе не сказал. Он оставил дорогих тебе людей, твоих родителей, в слезах и растерянности. А потом, скажем, в двенадцать лет, тебе – хоп! – сообщают: «Кстати, помнишь, у тебя бабушка была? Вот ее памятник».

Ты спрашивала взрослых, что будет с тобой после смерти?

Думаю, что нет: к тому моменту, когда я стала достаточно сознательной, чтобы задавать такие вопросы, я уже понимала, что будет.

Откуда?

Был дедушка Миша, потом ушла моя няня, баба Маня, когда мне было пять лет. Мама сказала нам с сестрой Машей: «Девочки, пойдемте к бабе Мане, надо прощаться, она умирает». Я была маленькая, но у меня не возникло вопроса, что значит «умирает». Дайте возможность детям самим определять, сколько правды они смогут принять! Когда маленькому ребенку говорят, что умирает бабушка, дедушка или даже мама сильно болеет – да, ему тяжело. Но ребенок и весь его «метаболизм» – это про жизнь, про завтрашний день, про будущее. Он скажет: «Ужас! А что у нас на ужин?» И все! Если моя семья чем-то и отличалась от других, так это тем, что не было вранья, родители говорили правду, не прятали ее. Только так можно воспитать отношение к смерти как к естественному продолжению жизни. В общем, вся эта информация вливалась в меня постепенно, ровно по мере моей возможности ее впитать.

Наследство

Меня и мою сестру крестила бабушка очень рано. А в тринадцать лет я заявила родителям, что хочу ходить в православную воскресную школу. И они согласились. Меня потрясло, насколько мудро папа к этому отнесся. «Это твое решение, и это важно». Воскресная школа была совершенно потрясающая, тогда еще полуподпольная, вера только начинала возрождаться. Я ходила туда до семнадцати лет. Мама была очень деликатна в этих вопросах, а папа (у него еврейские корни) поначалу говорил, что все это «опиум для народа», но постепенно его отношение менялось. При этом он всегда был толерантным к моим желаниям.

Например, вскоре после того, как Виктор Цой погиб в автокатастрофе, выпустили «Черный альбом» группы «Кино». Обычные пластинки стоили 3 рубля 45 копеек, а эта – 25 рублей. К ней прилагалась футболка, плакат и желтый пакет с надписью «Кино». Когда мы пришли с папой в магазин «Мелодия», я стала просить: «Папочка, я понимаю, что это чересчур, но, пожалуйста, купи мне „Черный альбом“!» И он ответил: «Конечно!» При том, что папа растил нас на классической музыке. И 25 рублей для него были гигантские деньги. Позже я его спросила: «Почему ты согласился?» А он говорит: «Ну, тебе же это нравится! Значит, это важно!»

Люди получают в наследство разные вещи. Многие мечтают унаследовать деньги или квартиру. А тебе досталась работа со смертью. (Нюта смеется.) Ты могла бы вообще не вступать в «права наследства»?

Да, могла. Я очень хорошо помню, как за пару месяцев до маминой смерти у нас с ней состоялся разговор в ее кабинете. Я в очередной раз говорила, что ей стоит подумать, как мы распределим дела, что так больше нельзя – невыносимо было смотреть на нее на работе, это стало ежедневной пыткой. И она довольно агрессивно отрезала: «Думаешь, ты будешь на моем месте? Думаешь, ты справишься? Нет, Нюта, не справишься!» Предполагалось, что я должна этого всего избежать. К примеру, мама не хотела, чтобы я и моя сестра поступали в мединститут. Она считала, что этим не заработаешь на хлеб. Я работала здесь, в хосписе, в выездной службе и училась в медучилище полутайком, чтобы доказать, что я могу. И когда мама серьезно заболела (хотя она всю жизнь болела), я была на подхвате, как выездной сотрудник или как переводчик на каких-то образовательных мероприятиях. Со временем я стала ее руками – в те годы, когда сформировался фонд «Вера».

Для нее работа была служением?

Да, миссионерством. Она совершеннейший доктор Гааз¹. По прошествии лет я начинаю все лучше понимать невероятный масштаб ее личности. Мне иногда говорят: «Вы столько сделали в Москве!» Знаете, как просто что-то делать, когда тебе есть на чем стоять? Когда есть этот хоспис, где мы сейчас сидим. А она добилась всего в Советском Союзе! Где вообще не было таких понятий, как милосердие, сострадание, милость, достоинство.

Получается, что тебе на роду было написано погрузиться в эту тему?

Я вообще не очень верю в судьбу. На каждой развилке человек принимает решения сам. И развилки могут встречаться сколь угодно часто и быть сколь угодно мелкими или, наоборот, масштабными. Конечно, у меня был шанс сделать другой выбор. Я с успехом работала в школе учителем английского, в международном отделе фестиваля «Золотая маска», в Шахматной академии Каспарова, в «ЮКОСе». И везде могла остаться. Но меня почему-то тянуло сюда. Я всегда хотела быть здесь. Наверное, это какая-то сублимация, своего рода замещение. Я, по-моему, до сих пор не оплакала ни папу, ни маму. По-настоящему я не плакала по ним. При этом я была хорошей дочерью, очень любила родителей и была им предана, и остаюсь предана. Мне было очень важно, чтобы мамино дело продолжало жить.

Надо сказать, что вначале в хосписе я была никому не нужна. Тут был другой главный врач, которому я мешала. И коллектив меня тогда совершенно не воспринимал как самостоятельную личность. Для них я была Вериной дочкой, которая почему-то считает, что у нее есть какие-то права. Они считали: «Фонд „Вера“ – да, неплохо, пускай приносит денежки и катится». И кто мне дал на тот момент право думать, что это вообще-то должно быть по-другому? Мама «оттуда» и дала!

Связь сохраняется?

Уходящие люди остаются с нами, если мы этого хотим, если допускаем для себя продолжение этой любви. Когда человек умирает, его физически нет рядом, а любовь к нему есть. «Любовь не перестает». Значит, он тоже живет. Он тебе помогает, снится. Ты с ним общаешься.

Атеист скажет, что это просто игры твоего разума. Ну, атеист просто еще маленький, он еще не вырос.

А потом, когда окажется на койке в хосписе, его сознание поменяется.

Бог всегда со страждущими

Да, говорят, на поле боя нет атеистов. А в хосписе?

Тоже нет. Правда, есть достаточно упрямые люди, не желающие менять свои убеждения. Для нас, сотрудников, которые осознали, что здесь мы на своем месте, последний вдох (точнее, у умирающего последний выдох) – это очевидный знак перехода. Человек вроде умер, но он тут, он остался твоим пациентом. Ты продолжаешь трудиться, еще какое-то время общаешься с родственниками, продолжаешь работать с телом. Я учу этому медсестер. Мы много говорим, общаемся, учимся прощаться с умирающим.

Москва живет в невероятном темпе, как на конвейере. В роддоме: родился, собрался, запеленали, маме отдали – следующий! Женишься – за тобой очередь, следующий! Умер – тоже очередь, следующий! На отпевании почти так же. А хоспис – это место, где время концентрируется, превращается в густую, насыщенную, очень осязаемую субстанцию. Мы говорим людям: «Вы можете попрощаться», и я понимаю, что они, вероятно, про это и не думали, не рассчитывали. Нигде в нашем городе у них нет другой возможности так попрощаться – даже в церкви. Раньше умерший хотя бы оставался дома до похорон, но сейчас такого почти уже не бывает. А в хосписе иногда получается все обсудить, все проговорить без вранья. И провести рядом с ушедшим родным человеком несколько часов.

Может быть, это и не каждому дано – так уметь прощаться?

Мир, в котором мы живем, часто исключает смерть, потому что смерть – это неуспех: «Вот зараза, умер! Мог еще поработать, карьеру сделать, достроить то, что недостроил…»

Паллиативная помощь в больших городах значительно нужнее, чем, например, в маленьких деревнях, где сохраняется старый уклад, где несколько поколений живут под одной крышей. Дети видят, как мама ухаживает за стареющими родителями, как бабушка досматривает прабабушку, и естественным образом перенимают такой формат отношений. А в городе – что мы видели? Кто здесь будет ходить за больным? Всем надо работать! Нужна сиделка, хоспис, паллиативная помощь. Это не плохо, это нормально. Мы рождаемся, чтобы жить, а не чтобы бесконечно ухаживать и хоронить. Естественные отношения поколений вытеснил прогресс. Хоспис и паллиативная помощь помогают вернуть то человеческое, что мы утрачиваем.

Таким образом мы примиряемся сами с собой, что очень важно!

Тут наша прекрасная общественность воспротивилась появлению в Москве прачечной для бомжей от фонда «Ночлежка». А я со свойственной мне безоглядностью ринулась защищать всех и сразу. Мне говорят: «Что вы лезете? Это наш район (Савеловский, Беговой. – Ред.). К себе в хоспис бомжей кладите!» А я отвечаю: «Мы кладем! И бездомных принимаем, и со СПИДом, и с туберкулезом!» Я ведь прекрасно понимаю, что ты его помыл, постриг, накормил, обезболил, он выспался, и завтра у тебя в палате на одной койке профессор, а на другой – бомж, и они совершенно ничем не отличаются! И могут быть в равной степени счастливы или несчастливы.

Это же очень по-христиански: та самая память смертная, о которой нельзя забывать. Как говорил преподобный Силуан Афонский, «держи ум во аде и не отчаивайся». То есть ты всегда знаешь, что с тобой в любой момент может что-то произойти.

Да, мы не можем планировать, не знаем, что успеем, что не успеем, поэтому нужно жить каждый день так, чтобы была какая-то завершенность в делах. Но и на завершение дел можно смотреть очень по-разному. Вот у нас с тобой сейчас полно забот: надо детей поднять, паллиативную помощь немножко достроить. Но если вдруг окажешься на первом этаже в одной из палат (даже при длительной болезни все всегда происходит неожиданно), то выясняется, что и дел не так много, и планы могут быть совершенно не такими далекоидущими. А счастье вовсе не в том, чтобы увидеть своих внуков, а в том, чтобы увидеть, как солнце садится. А внуков увидят наши дети.

Я бы очень хотела, чтобы моя работа научила меня радости. Человек, осознавший и принявший неизбежность своего скорого ухода, способен радоваться. Он перестает бояться и начинает воспринимать то, что нам недоступно. Чего бояться? Смены власти? Дефолта?

Однажды я рассказывала некоему священнику о человеке, который умер во сне. Я говорила: как же ему повезло, просто заснул и не проснулся! Не мучился, раз – и все. И священник на это сказал: «Самая страшная смерть – внезапная, когда ты к ней не готов».

В моем понимании страшная смерть – это когда остается тяжелейший осадок у тех, кто жив. Когда ты не можешь думать без ужаса об умершем человеке, не можешь жить с собственным чувством вины, чувством невыполненного долга по отношению к тому, кого уже нет рядом. Беслан, Нагорный Карабах – это страшно. А когда во сне – ну кому она страшна?

Наверное, человеку, чья душа не успела подготовиться к этому переходу.

Но мы-то не знаем, подготовилась или нет. И священник не знает. Помрем – узнаем. Страшно, когда человек человеку волк. Я недавно оказалась в школе в Беслане. Была во Владикавказе и не могла не съездить. Есть большая разница между тем, что произошло там, и тем, как мы провожаем детей здесь, как работаем с родителями. Это становится естественным процессом, и во многом невероятным благословением. Когда человек долго болеет и уходит из жизни, окруженный заботой, любовью и профессиональной медицинской помощью, без боли, то смерть перестает быть страшной. И она действительно может быть долгожданной.

А то, что случилось в Беслане… Тому причина не природа, не болезнь, не Провидение, а просто люди. Я будто на другой планете побывала. Вернулась в свой хоспис и думаю: «Как хорошо! Можно я тут останусь? Мне тут все ясно».

Дело не в профдеформации, а как раз наоборот. Здесь есть жизнь, которой мы себя лишаем ежедневно. Мы суетимся в большом городе, строим странные планы, даем себе идиотские установки на то, что надо быть успешными и счастливыми. Забиваем себе голову условностями: семья должна быть такая-то, муж должен зарабатывать больше, любить надо вот так-то, дети должны то-то. Никто ничего не должен! В том пространстве, где мы сидим, все становится ясно. Оно само тобой «рулит». Здесь все по-честному. Стоит только включить здесь вот эти правила – кто, что и кому должен, – и наша профессиональная помощь не сработает.

Есть еще один вопрос, который часто задают неверующие: «Почему ваш Бог такой жестокий и позволяет детям умирать? И вообще, хорошие люди умирают, а плохие живут долго и счастливо! Почему негодяй ходит, коптит землю и портит всем жизнь, а я вот здесь с таким хорошим человеком расстаюсь?»

Негодяи – они заметнее. Поскольку дерьмо не тонет, а держится на поверхности любого водоема, нам кажется, что весь водоем состоит из него. А на самом деле ниже – толща чистой воды.

Хоспис прекрасно подтверждает, что умирают все: дети, взрослые, хорошие люди и плохие. Абсолютно все, без разбору. Наверное, исчерпывающий ответ на поставленный тобой вопрос я нашла у Улицкой в книге «Даниэль Штайн, переводчик». Там есть момент, когда герой спрятался в католическом монастыре в Польше и смотрит оттуда на подожженный сарай, в котором горят десятки людей. Они не могут выбраться, а ему удалось бежать, спрятаться и остаться в живых. Он горячо молится: «Где же Бог? Где Бог?» И тут понимает, что Бог с каждым из погибающих: горит, умирает с каждым в этом сарае! И для меня это ответ: мы – это Он, а Он – это мы. Когда мы умираем, Бог умирает с нами. Нам плохо – и Ему плохо, нам хорошо – Ему хорошо. Он всегда вместе со страждущим, независимо от того, каковы были его земные дела.

«У нее ребенок умер, а она маникюр делает!»

Ты сказала как-то очень интересную вещь: возможно, хоспис создан даже не для тех, кто уходит, а для тех, кто остается.

Сто процентов!

Как помочь близким? Ведь тот, кто остается, продолжает страдать, особенно если умер ребенок.

Родные продолжают страдать, если не было качественной помощи, потому что тогда их гложет чувство несправедливости, чувство вины и собственного несовершенства.

Можно же страдать просто от разлуки?

Да, от физической разлуки – от того, что нельзя больше обнять, прижать к себе. Если несчастье не есть плод человеческих рук, человеческой злобы; если была оказана паллиативная хосписная помощь, когда были медики, которые рассказывали маме, папе или близкому человеку, что будет происходить, что примерно ждет впереди и сколько осталось, как будут облегчать страдания больного; если есть помощь в принятии ситуации – тогда родные и близкие будут страдать потом только от физической разлуки. Духовно они ни с кем не расстаются.

Это хорошо видно, когда мы собираем мам умерших детей на Дни памяти. Я очень хорошо помню первый такой день и наблюдаю, как это происходит сейчас. В первый раз мы сами паниковали, не знали, как его провести. Было тяжело, не хотелось устраивать нечто вроде масштабных поминок. А теперь это такие светлые дни! Последний проходил у нас, кажется, летом. В конце мы устроили фейерверк. Вначале я думала: «Наверное, перебор; фейерверк – это неуместно. Как так: вспоминаем ушедших детей – и салют в небо запускаем?» Но к концу дня все родители, мамы и папы, настолько друг с другом сблизились, так расслабились! Когда рядом тот, кто пережил такую же беду, ты перестаешь стесняться; не стыдно не то что плакать, даже смеяться! Вообще народ у нас жестокий: «Чего это она?! У нее ребенок умер, а она смеется! У нее ребенок умер, а она маникюр решила сделать! Ужас, какая бессердечная!» Находясь среди своих, родители понимают, что могут смеяться. В этот раз к нам пришли две семьи, где умерло по два ребенка. Было двое – и оба ушли! Ты вообще не знаешь, как смотреть им в глаза, о чем говорить. И вот мы подходим к столику, где сидит одна из семей. Я заранее надеваю скорбное выражение лица. А они говорят: «Какой вкусный пирог! А мы тут рецептами обмениваемся!..» Мы живем дальше, потому что наши дети с нами. Они не умерли, а остались тут, в сердце. Потому что все было проговорено, разъяснено и паллиативная помощь подоспела вовремя.

Но как же можно такое разъяснить? Одно дело, когда ты провожаешь пожилого человека, а другое дело – ребенка!

Тут мы мало что знаем. Это опыт, который человек проживает сам, если такое выпадает на его долю. Подготовиться к этому невозможно и постичь, глядя со стороны, тоже. Надо сказать, что, работая в хосписе, я поняла (если вообще можно что-то понять), что самое тяжелое – уход супруга. Ведь это единственные люди, которых мы себе осознанно выбираем. Муж (или жена) – это моя рука, нога, кусок меня. Он умер – как будто я умерла. Одиночество и беспомощность оставшегося супруга – ох, это совершенно другая история… И никто не обязан «быть сильным», теряя маму, папу, супруга, ребенка…

Если ты проводил старого человека, прожившего жизнь, ты страдаешь, потому что не можешь больше к нему прикоснуться. Но когда ты провожаешь ребенка, тебя мучает чувство несправедливости, ты задаешься вопросом: «Почему он так рано ушел? Почему я так мало времени провел с ним?» Безусловно, здесь нужны и психологи, и врачи хосписа, которые поработают с родителями. И все же…

Когда уходят дети, это настолько ненормально для нашей культуры, что это вытесняется. Родители не могут принять смерть, так что ребенок остается в их жизни, будто он живой. Те, кто потерял детей, очень щедро отдают неизрасходованную любовь. Они рожают еще, много усыновляют. На Днях памяти у нас невероятное количество мам с малышами, беременных и семей с приемными детьми. Потому и фейерверк оказался уместным. В конце вечера мы выпустили шары в небо, а потом начался салют. Похолодало, все стояли в пледах, обнимая друг друга, – мамы, папы, дети, наши сотрудники, волонтеры. И все вдруг стали кричать в небо имена ушедших детей: «Наташа! Даня!» Это было невероятно, потрясающее торжество любви!

В Москве не очень получается молиться

Ты будто паришь над всеми, больными и их родными. Усаживаешь сына возле умирающего отца, соединяешь их руки, строишь этот мостик. Ты все понимаешь, видишь всю перспективу хосписа, людей в нем. Для этого требуется много сил. Откуда ты их берешь?

Во-первых, у меня ощущение, что я не парю вверху, а нахожусь где-то внизу, и сверху все время что-то падает! (Смеется.) А во-вторых, ты таков, каков есть, сильный или слабый, и другим быть не можешь. Берешь на себя столько, сколько можешь вынести. Крест у каждого – ему по силам. Да, я иногда, вероятно, взваливаю на себя избыточно много. Только что у меня было четыре дня и пять ночей отпуска (это для меня очень много!), и сегодня я чувствую, что могу горы свернуть, даже при том, что во время ночного перелета я не спала.

Но вот недавно у нас была тяжелая ситуация с одним мальчонкой – он еще не уходящий, но, в общем, требует паллиативной помощи. Его мама не принимает болезни ребенка и обвиняет весь мир в происходящем. Она невероятно преданная, только сыном и живет и не понимает, как продолжит существовать, если его не станет. Ей необходима уверенность, что он будет всегда. А сил у нее уже нет. Состояние ребенка ухудшается, у него судороги, вдруг появляется рвота, она не знает, что делать. Мама вызывает скорую, но не доверяет им и ненавидит их. Центр паллиативной помощи и хоспис для нее – катастрофа, ведь тогда надо признать, что приближается конец. Последние два дня я постоянно с ней на связи, она беспрестанно звонит или пишет. Моя задача – «держать» ее, чтобы она не звонила моему помощнику или главному врачу. Хотя бы ночами, чтобы они поспали.

Но ты могла это время провести со своей семьей… Моя семья рядом. Они говорят: «Мама, ну сколько можно?!» А я отвечаю: «Что поделаешь? Пока так». Вот после такого необходимо восстанавливаться. По-настоящему это происходит в деревне Никитино, в доме, который появился у родителей почти пятьдесят лет назад. Я стараюсь туда вырываться хотя бы летом на выходные. Последние годы каждый раз думаю, как бы дотянуть до майских праздников, то есть до первого выезда после зимы. Снова почувствовать запах сырой прелой земли, побывать там, где развеян мамин прах… Просыпаться и видеть каждый день новые листочки, замечать, что их уже больше, они стали зеленее. Вот это заряжает. И для этого мне не нужно очень много времени.

Ты молишься? У тебя есть какая-нибудь ежедневная или просто регулярная духовная практика?

Да. Отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах, куда я хожу, умеет на этот счет давать простые и четкие советы. Но у меня не получается как следует выполнять их. В Москве, среди хлопот и работы, я не могу сосредоточиться только на этом. Мешает телефон, эти эсэмэски, звонки, мысли! А вот на даче, в деревне Никитино, или в Поречье, где находится сельский хоспис, который мы с недавнего времени курируем, складывается такое «молитвенное ощущение», и ты в нем пребываешь. Там другое небо, и ты по-другому себя там чувствуешь.

Мне кажется, в хосписе еще больше чувствуешь присутствие Бога.

Это потому, что ты тут в первый раз. А я замечаю то, что недоделано, недомыто, неубрано!

Но ты же сама говорила, что в тот момент, когда человек делает последний выдох, становится совершенно ясно, что все продолжается уже где-то в другой реальности.

Люди в этом городе умирают каждый день – в метро, в окрестных домах, на улице, в соседней с нами 61-й больнице. Возможно, сейчас кто-то на первом этаже уходит. Разве мы это как-то почувствовали? Почувствовал тот, кто рядом: если нет родственников, то обязательно будет медсестра, индивидуальный пост. У нас так выстроена работа – надо сидеть, держать за руку, чтобы человек был не один, потому что одному, видимо, страшно. А мы с вами просто ощущаем в этих стенах тепло. Здесь работают очень хорошие люди.

Сложно было привыкнуть к повседневности смерти?

Помню, как в первый раз столкнулась с одним парадоксом. Две девочки-близнецы, лет шестнадцати-семнадцати. У обеих была онкология, но одна вылечилась, а другая умерла. И вот вылечившаяся сестра и мама провожали в палате ушедшую. Очень тяжко, когда близнецы расстаются, они как один человек. Мне было трудно находиться рядом. Нечасто бывает такое, но невозможно в данном случае занять профессиональную позицию. Я искренне плакала вместе с ними, а потом оставила их, чтобы они простились окончательно, и сказала: «Я пойду, а у вас есть время, прощайтесь, сколько нужно, а потом позовите персонал». Выхожу в коридор и чувствую, как вкусно пахнет из столовой гороховым супом. Вроде совершенно искренне только что рыдала, потому что видела величайшую трагедию. И тут пошла есть суп. Значит, я бессердечное чучело? Или стала закостенелым профессионалом? На самом деле это просто жизнь – у нее много разных сторон. И смерть является ее частью, продолжением жизни.

Мы увидимся

Но у смерти тоже есть разные стороны, так ведь?

Пару лет назад я была в Питере и в рамках проекта «Открытая библиотека» участвовала в Эрмитаже в публичной беседе на тему смерти с Александром Сокуровым. Я тогда думала: вот сейчас «всех вылечу», всем объясню про радость и торжество… А Александр Николаевич в первые минуты стал говорить о том, как ужасна смерть. Приводил в пример войну: шел человек и подорвался на мине. Только что был живой, здоровый, красивый, и нет его, как не было. Никакого торжества, никакой радости. Сейчас я понимаю, что у Сокурова было знание, которого не было у меня. Переворот в моем сознании произошел после Беслана и Карабаха. Смерть – это всегда трагедия. Она разлучает, а разлучаться тяжело. Однако и разлучаться можно по-разному. Как раньше люди эмигрировали? Все знали – расстаемся навсегда. А сейчас эмиграция другая – не конец света, увидимся. Вот здесь примерно то же самое.

Ты уверена, что увидимся?

Я знаю, что меня там ждут, и, конечно, хочу встретиться с родными. С мамой столько непроговоренного, и в снах не успеваю проговорить. У меня никогда не было сомнений в том, что существует жизнь после смерти. Мы увидимся, и речь не о том, чтобы верить или не верить в это. Мне даже кажется смешным и нелепым, когда говорят «верю в Бога». Почему «верю»? По мне, так в слове «верю» есть элемент некоторого сомнения.

Быть с Богом – это настолько же естественно, как жить и умирать?

Нет, жить и умирать для человека, к сожалению, значительно естественнее, чем быть с Богом. Это больше, чем просто понимать, что человек, умирая, не исчезает совсем.

Быть с Богом – это про доверие. И про понимание того, что ты, во-первых, не всемогущ, во-вторых, не самостоятелен: есть еще Кто-то. И Он, возможно, лучше знает. Вообще-то иногда есть смысл расслабиться и положиться на Него. Лично мне бывает трудно, я упертая и не очень умею расслабляться и доверяться. Каждый раз в сложной жизненной ситуации меня приходится уговаривать: «Стоп! Сейчас не ты рулишь!»

А как ты себе представляешь, что будет, когда придет твое время переходить туда? Лично для тебя, как для христианки, что важно?

Мне будет тяжело, и, думаю, я буду чувствовать себя несчастной. Говорят, бывает женщина-мама, женщина-жена. А я женщина-работа. Я живу с постоянным чувством вины перед детьми и мужем и все время ищу себе оправдания, думаю, что «это временно», «это у меня такой период». И потом, я, как многие сильные личности с лидерскими задатками, категорически не способна принять свою болезнь и слабость. Я болела и знаю, насколько становлюсь невыносима, когда не могу все делать сама. В таком состоянии не получается быть смиренной, улыбаться и дарить тепло тем, кто рядом. Наверное, все вздохнут с большим облегчением, когда это испытание закончится.

Ты сказала в одном из интервью, что не думаешь, что встретишься с Богом. И добавила: «Мне бы пониже…» Почему ты считаешь, что тебя не возьмут в самое «высокое высоко»? Мне кажется, встреча с Ним – самое главное. Конечно, и со всеми близкими тоже, но это – важнее.

Есть такой анекдот про пьяницу, который пришел в церковь просить у Бога на выпивку. Он молится: «Господи, пожалуйста, ну не могу просто, пошли мне или денег, или бутылку, или чтобы в гости пригласили, а то сил нет!» В это время заходит новый русский, слышит эту молитву, достает деньги и говорит: «Поди купи себе выпить и не отвлекай Бога такими мелочами!» Так вот: мне кажется, у Него есть дела посерьезнее, чем я. (Смеется.)

Разве ты не хочешь с Ним Самим встретиться?

Нет, мне страшно!

Тебе страшно?!

Ну, каждый за собой что-то знает… Мне, наверное, нужно раз восемь умереть, чтобы до Бога добраться. Увидеть бы родителей, и то спасибо.

Виктория Валикова
Об экстремальной любви к профессии, недобровольном вегетарианстве и обретенной вдали от дома любви

Она просто русская красавица. Взрослые гватемальцы рядом с врачом-инфекционистом, соосновательницей проекта Health&Help Викторией Валиковой кажутся подростками. В далеко не самую благополучную страну Центральной Америки ее привела… страсть. Страсть к собственной профессии. Откуда же было ей знать, что в джунглях она обретет Бога, в католической стране – станет православной. И мужа, православного американца (!), кстати, тоже найдет здесь.

Я почему-то думала, что увижу очень загорелую девушку, с выгоревшими волосами…

…в купальнике? (Смеется.)

Ну, может, в каком-нибудь худи или в олимпийке с надписью «Врачи без границ». И вдруг такое строгое длинное платье! Возникает ощущение, что ты сейчас подойдешь к роялю и сыграешь полонез.

Я могу, в принципе.

Это твои «городские латы»? Или ты просто сегодня так нарядно оделась?

Я прилетела без багажа. И ребята, с которыми я живу здесь, в Москве, поделились своим гардеробом. Когда они узнали, что разговор будет про веру и религию, то подумали, что, наверное, подойдет классическое платье.

Оно очень красивое. Для тебя это играет роль?

Мне достаточно безразлично – все это поверхностное!

Тут есть скрытая проблема: когда люди слышат про веру и религию, они сразу представляют себе тургеневскую девушку в юбке в пол.

Я часто слышала о том, что в церковь не пускают в короткой юбке или с татуировками. Думаю, надо быть проще: если человек захотел прийти в храм, то неправильно было бы ему препятствовать и навязывать какую-то определенную одежду.

А ты ходишь в церковь?

Хожу.

В Гватемале?

В стране всего один православный храм, точнее, монастырь, и он находится в столице. Это в семи часах езды на автобусе от места, где мы находимся. Ехать надо, кажется, с шестью пересадками. И поэтому мы посещаем службы лишь тогда, когда по какому-то поводу бываем в Гватемала-сити².

А там есть какой-то особый дресс-код?

Это женский монастырь, и монахини достаточно строгие. Но они нас знают и хорошо к нам относятся. И потом, я не особенно люблю носить мини-юбки, поэтому мне нетрудно соответствовать их требованиям.

Чем больше выбор, тем сложнее жизнь

Ты прилетела в Москву с тремя килограммами ручной клади…

Да у меня вообще мало имущества. Пожалуй, килограммов десять. И выбрать из них три килограмма не сложно.

Вот это самое интересное: как ты определяешь, что в твоей жизни важно? Что тебе необходимо, а без чего можно обойтись?

Мне кажется, что материальное в целом не особо важно. Это касается и еды. Мы с волонтерами, которые приезжают к нам в Гватемалу на проект, редко едим мясо. И не потому, что мы все вегетарианцы, или любим животных, или спасаем таким образом мир. Мясо стоит дорого, а наша работа финансируется за счет частных пожертвований. Мне лично совесть не позволяет купить, скажем, килограмм мяса, зная, что этой суммы хватило бы на лечение двоих детей. Получается, что мы постоянно постимся, но не по своей воле. И я заметила, что людей это нисколько не делает несчастными, не расстраивает. Наверное, с другими вещами происходит абсолютно так же: чем больше у тебя выбор, тем сложнее жизнь. И в этой сложной жизни не хватает времени, чтобы думать и оценивать – хороший ты человек или не очень и какие люди-то рядом – хорошие или так себе.

Назови три вещи (или, может быть, несколько вещей), без которых ты все-таки не можешь обойтись?

Я недавно обнаружила, что мне очень нравится иметь в своем чемодане тапочки для душа. Меня недавно укусил скорпион, и я подумала, что неплохо всегда иметь под рукой такую обувь. Кроме того, хорошо, когда с собой компьютер для работы.

А стетоскоп?

Стетоскоп у нас в клинике, слава Богу, уже есть. Мы не возим с собой ни униформу, ни шприцы, ни инструменты. Из ценных вещей у меня есть икона, которую подарила бабушка. Но она хранится у моего молодого человека, Эндрю. Из сентиментальных предметов я еще очень люблю фотографии.

А всякие женские радости, типа кремов для ухода за кожей, какого-нибудь вкусно пахнущего шампуня?

По поводу шампуня мне даже стыдно признаться: при мне всегда шампунь от вшей. Когда детям надо сделать укол, я, будучи довольно крепкой физически, держу их, чтобы не брыкались и не пинали медсестер. И вот ребенок лежит в моих крепких объятиях, и я вижу – что-то по нему ползет. И ко мне по распущенным волосам может приползти. Что тут скажешь – профессиональная вредность! Поэтому мне нужен не ароматный шампунь, а специальный.

Ты делаешь маникюр, педикюр?

Маникюр я сделала вчера, позаимствовав лак у девочки, у которой остановилась.

Приезжая в Москву, немножко отрываешься?

Мне все это нравится. Я бы регулярно красилась, косички себе заплетала. Но у нас на это нет времени и возможностей. В Никарагуа, где мы сейчас строим клинику, вообще нет проточной воды. Без нее тяжело, но тоже не критично.

Может быть, ты сознательно избавляешься от любых материальных привязанностей, чтобы они тебя не отвлекали? Или чтобы не о чем было жалеть? Я прочитала в твоем блоге фразу: «Особый кайф быть бедным». Ты написала это после того, как неделю питалась одним обезжиренным творогом и при этом много работала – недосыпая, недоедая, без отдыха и удовольствий!

Я получаю огромное удовольствие от того, чем я занимаюсь. Никто больше меня не любит осматривать экскременты, кожную сыпь, изучать жучков, пауков и змей. То, что другим противно, мне нравится, причем очень нравится. И мне приятно, что я в этом разбираюсь.

Огромное количество людей чересчур озабочены тем, что они едят, на чем они спят…

Сон – актуальный вопрос. Ребята из американской благотворительной организации, которая сотрудничает с нами в Гватемале, в какой-то момент выкинули все кровати и оставили только стеганые матрасы четырехсантиметровой толщины. Они считают, что неправильно было бы отдыхать на шикарном ложе королевского размера, когда местные жители спят на деревянных лежаках.

Ты тоже следуешь аскетическому пути? Я слышала историю про то, как у вас в матрасах завелись клопы. Это же почти… мученичество!

Это не единственный казус с насекомыми. Когда мы строили клинику, нам не хватало денег даже на еду. Мы ели почти один только рис. А потом пришло огромное пожертвование, нам отдали целую тонну продуктов, но все были просроченными. А в муке завелись жуки. Ее приходилось просеивать, прежде чем использовать. Помню, приехала к нам девушка, чтобы работать учительницей. Первым ее заданием было просеять 200–250 килограммов муки через ситечко, выкинуть всех насекомых и приготовить лепешки.

Девушка не сбежала?

Никто не сбежал. В этом вся прелесть. Мне кажется, настоящее благословение работать с потрясающими людьми, которые под нашим с Кариной началом делают очень важное дело³.

Среднее пожертвование – десять долларов

Начнем, как говорится, от корней. Откуда ты родом?

Я родилась в Уфе. В семье было двое детей – я и брат.

Насколько я понимаю, у тебя было довольно свободное детство: умные, демократичные родители, которые ничего не запрещали?

Мне очень повезло: родители никогда не говорили «нет». При этом у меня очень рано внутри сформировалось что-то вроде самоконтроля. Я пошла в школу в пять лет (так вышло, меня не с кем было оставить, бабушка была старенькая). Так вот, в детстве я сама себя наказывала, ставила в угол, если уроки не сделала. Мама меня не ругала: она могла расспросить, что и как я делала, выясняла, почему я так поступила, и в ходе такого разговора ко мне приходило осознание, что я поступила неправильно.

Откуда у ребенка берется идея – самому встать в угол?

Может, я это в сказках вычитала. Со мной много занималась бабушка, она была очень великодушным человеком. Наказывать меня она не могла, для нее самой это было бы болезненно.

Инфекционист, особенно тропиколог, – достаточно редкая профессия. Как случилось, что ты пошла именно по этой дорожке?

Инфекционист – не только редкая, но и не очень прибыльная специальность. Но мне она нравится: тому, кто изучает инфекционные болезни, приходится много думать и рассуждать. В этой специальности большая доля дифференциальной диагностики⁴, а также нужно хорошо знать медицинскую географию, то есть понимать, какая болезнь для какой части света характерна. Разбираться в насекомых и животных – переносчиках заболеваний и знать медицинскую антропологию: в каких племенах какие традиции, где, скажем, едят мозги обезьян, а где питаются крокодилами. Одним словом, нужно иметь широкий кругозор и постоянно его расширять.

И ты все это знаешь?

Конечно, не все. Но я стараюсь много читать. При этом никогда не заявляю, что знаю абсолютно все об инфекционных болезнях.

Похоже, ты человек не брезгливый?

Да.

Изучая тропическую медицину, ты, наверное, понимала: чтобы всерьез развиваться в этой области, придется ехать в страны третьего мира со всеми их ужасами. Одно дело узнавать обо всем из учебника, а другое дело видеть своими глазами. Неужели не было страшно?

Не то чтобы не было страшно. Когда все начиналось, я не думала, что так сильно завязну во всем этом. Я считала, что немножко поработаю, наберусь опыта, потом вернусь, устроюсь в какую-нибудь частную клинику тропикологом, буду консультировать тех, кто приезжает из далеких стран или уезжает туда. Думала, буду таким уникальным специалистом. Но так вышло, что я не смогла покинуть Гватемалу.

Как складывался твой путь? Как ты из Уфы попала в Бельгию, а затем в Латинскую Америку?

Изначально я просто хотела попутешествовать. В то время я работала в приемном покое рядовым инфекционистом, и все у меня в жизни было прекрасно. Но я немного устала и уехала странствовать по Азии. Так делают многие, у кого не особо много денег, но кто хочет посмотреть мир.

Я побывала в Таиланде, в Камбодже, на Филиппинах. Увидела там страшную бедность: многие люди спят на картонных коробках, просят милостыню, по улицам ходят дети – все поголовно с раздутыми от голода животами.

Обычные туристы любуются пальмами и белым песочком, делают селфи на фоне заката!

Со мной, наверное, что-то не так, раз я все это замечала. После путешествия по разным странам я не собиралась куда-то ехать учиться, а хотела работать по специальности. Мне казалось, что как инфекционист, в принципе, знаю достаточно, чтобы вылечить пациента от поноса. И тогда я стала подавать резюме в разные организации – благотворительные и не только. А потом наткнулась в интернете на Институт тропической медицины в Антверпене, в Бельгии. Написала туда, и меня взяли.

После Бельгии ты планировала отправиться далеко в третий мир или все-таки вернуться в Россию с хорошим европейским образованием?

В тот момент я мечтала вступить в борьбу с лихорадкой Эбо́ла. Тогда как раз началась эпидемия, кажется, в Сьерра-Леоне, и я собиралась геройствовать на передовой. Подала заявку, но меня не взяли: сказали, что берут только тех, кто уже работал в эпидемии. Отправляйся, мол, в более спокойное место.

У тебя совсем нет страха? Даже если ты ученый, который хочет расширить свои знания, или действительно человек большой души, который знает, как помочь людям, это же, черт возьми, опасно для жизни!

Но кто-то должен это делать! Если все скажут «я боюсь», «лучше дома посижу» – кто будет лечить людей?

Почему ты в итоге выбрала именно Гватемалу?

Тут сложилась целая череда случайностей, все события были вне моего контроля. Некая бельгийская организация послала меня в Гватемалу. Мне нравится работать врачом – без разницы, где и на кого. Но тут меня совершенно не устроила организация: она была очень бедная, мне постоянно приходилось отправлять людей умирать, потому что не было лекарств, чтобы их лечить. Для врача это мучительно! Я решила, что можно все устроить лучше, действительно лечить людей и не ставить врачей в такую ситуацию, когда они должны небезнадежного пациента отправлять на смерть.

Вообще-то моя специальность называется «тропическая медицина и организация здравоохранения в странах третьего мира». Меня всегда привлекала возможность сделать медицину доступнее там, где у государства и людей ресурсы очень ограниченны. Так появилась некоммерческая организация Health&Help⁵, которая постоянно борется за то, чтобы люди не умирали от излечимых болезней. Это несправедливо, так не должно быть!

Я правильно понимаю, что ты сдаешь квартиру, и это единственный стабильный доход, который у тебя есть?

К сожалению, да. Я не могу взять себе в качестве зарплаты, скажем, тысячу долларов из пожертвований, которые мы собираем на лекарства. Если бы у нас были миллионы и миллиарды… Многие думают, что это так, но нет, мы до сих пор собираем необходимые средства по крупицам. Среднее пожертвование составляет около десяти долларов.

За что любить гватемальцев

Кто-то скажет, что гватемальцы «сами виноваты», что оказались в такой ситуации…

Огромное количество людей утверждают, что не стоит лечить «черных» или «туземцев», чтобы не плодить нищету. Я для себя решила, что буду помогать всем, вне зависимости от того, какой они веры, какого пола, сексуальной ориентации, политических взглядов. Перед тобой пациент. Делай свое дело, и все.

Да, но ведь и сам больной может мешать тебе делать свое дело. Скажем, не следовать советам по профилактике, а потом прийти с какими-то жуткими и запущенными проблемами. Или, скажем, избегать вакцинации. Ты злишься на такие вещи?

Да, такое бывает. Но я скажу вот что: кто приходит в благотворительность с идеей вылечить всех хороших, достойных и красивых, со стопроцентной вероятностью разочаруется. Потому что пациенты будут у тебя красть, лгать, обижать тебя, издеваться. Это происходит постоянно! Не дождешься, чтобы все падали тебе в ноги. При этом многие волонтеры (почти все) едут с идеей, что сейчас спасут весь мир. Им кажется, что их встретят радостные улыбки детей, благодарные старики! На самом деле ты не разочаруешься, только если ставишь целью самосовершенствование, то есть просто пытаешься стать чуть лучшей версией самого себя.

С 2015 года ты бьешься за свое дело, живешь экстремальной жизнью. Ты не устала? Никогда не хотелось махнуть на все рукой и сбежать?

Хотелось, конечно. Я понимаю, что все люди заменимы, без меня то, что создано, не рухнет. Но всем будет тяжело. Прежде всего жителям гватемальских деревень. Но и мне тоже: и организация, и пациенты, они нам как дети. Ведь родившей ребенка матери тоже бывает непросто: она уже не может, когда ей вздумается, сходить на маникюр или педикюр, ей приходится на время оставить работу, отменить развлечения, скажем, какие-нибудь походы на танцы.

С ребенком у тебя биологическая связь, привязанность, любовь, общая генетика. А тут не просто чужие люди, но представители другой культуры, другой религии.

Это не мешает нам любить их.

За что любить гватемальцев?

Просто так! Любовь не всегда можно объяснить. Но у нас бывают и приятные моменты. Как раньше говорилось, «хорошего врача народ прокормит». Иногда местные жители приносят нам авокадо, сыр, еще какую-то еду. Но это один случай на пятьсот или тысячу пациентов, которых ты посмотрел. При этом часто происходит и то, о чем мы говорили ранее: больные не выполняют предписаний врача, не приходят вовремя, а потом поступают к нам в критическом состоянии из-за собственной неорганизованности и ошибок. Что остается? Сделать вдох и выдох и продолжать любить бескорыстно и порой безответно.

Как ты поддерживаешь в себе эту неугасающую любовь? Ты любишь людей или ты нравишься себе как врач, излечивающий болезни? А может, тебе по душе сама экстремальная ситуация, в которую тебя забросили Господь и твоя судьба?

Тут все нелинейно. В разные промежутки времени по-разному: то чувствуешь себя героем; то учишься чему-то новому; иногда находишь себе друга на проекте. У нас с ребятами-волонтерами быстро завязывается крепкая дружба. Они остаются в Гватемале надолго не потому, что им очень нравится каждый день вычесывать вшей или лечить чесотку. Их удерживает желание работать в команде с интересными людьми, делать важное дело, менять мир – хотя это, наверное, слишком громко сказано. Но чувство, что ты можешь что-то изменить, пусть и на своем небольшом участке, вдохновляет. Мотивы и цели у всех разные, и со временем они могут меняться. Было бы неправильно утверждать, что все волонтеры – бескорыстные герои-спасатели или все приехали только ради саморазвития.

Чему не учат в мединституте

Ты как-то написала, что у тебя есть «личное детское кладбище». Как ты справляешься с этим душевным бременем? Если я правильно понимаю, это дети, которые умерли не от каких-то неизлечимых заболеваний, а именно оттого, что не хватило ресурсов, чтобы им помочь.

С этим можно справиться только одним способом – помогать тем, кому ты можешь помочь здесь и сейчас. Любой врач так к этому подходит. Ясное дело, если хочешь спасти весь мир, нужно не маленькие клиники открывать, как делаем мы, а создавать глобальные программы, изобретать вакцины и так далее. Я очень уважаю тех, кто этим занят, они делают большое, важное дело. Но мы трудимся «в поле», не решаем глобальные задачи, а работаем индивидуально с каждым конкретным случаем. Одного ребенка за день спасли – уже хорошо.

Я знаю многих врачей, отличных специалистов, которые совсем не религиозны и даже довольно циничны. Мне кажется, они отрицают веру, потому что она может сделать их более уязвимыми.

Думаю, многие сильные люди достаточно уязвимы. Уязвимость не равна слабости. Допустим, когда ты в личной жизни открываешься человеку, то снимаешь панцирь. Ты абсолютно незащищен, но только так можешь стать настоящим. То же самое в общении с больными. Когда ставишь барьер, люди это замечают. Говоришь пациенту: «Я все понял, сейчас тебя послушаю, сдашь вот такие анализы, все, иди!» При этом имеется в виду: «вас тут много, на всех души не хватит». Я считаю, что это преступление.

Моя пока еще небольшая практика показывает: иногда пациентам вообще не нужно никакого лекарства. С ними надо поговорить, выслушать. К нам приходят женщины, которые жалуются: голова болит, спина болит. Конечно, у них все будет болеть! У них по десять детей, и они за всеми стирают – вручную, в холодной воде, с утра до вечера. Кормят всю семью. Муж пришел, взял ее, не спросив, и она опять беременна. Для них единственная отдушина – прийти в клинику и полчаса посидеть на приеме, чтобы просто услышать доброе слово. Когда я разговариваю с этими людьми по душам, очень многие начинают плакать (уж не знаю, ставить ли себе это в заслугу или нет). Потому что никто их никогда в жизни не пытался выслушать. А это важно. Врач – все-таки не аптекарь, который выдает микстуру, берет деньги, и все. Здесь требуется немного больше участия.

Я не устаю говорить нашим ребятам, а также студентам, если удается с ними пообщаться, что обязанности медика куда шире, чем программа медицинского института. Это тяжелая профессия не только потому, что ты должен много знать, но ты должен себя отдавать. Однако если ты к этому не готов, то всегда есть выбор – займись чем-то другим.

Мы нашли друг друга в глуши

Каким был твой путь к вере?

Бабушка была православной, она меня крестила, когда мне было года два-три. Родители состояли в партии, в церковь не ходили, Библии дома не было. Нас не воспитывали в христианстве. Но все международные организации, с которыми я работала после учебы, так или иначе были связаны с разными религиями. К примеру, на Гаити я жила в католическом монастыре. А деревня в Гватемале, в которой мы устроили клинику, основана мормонами. Контакт с гватемальскими православными у меня наладился случайно. В том самом православном монастыре в Гватемала-сити, о котором я говорила ранее, каким-то образом узнали про нашу деятельность и позвали нас в гости. Настоятельница, матушка (мадре) Инес – очень интересная женщина. Она пригласила меня на службу, и я честно ответила: «Конечно, я приду, хотя я и не особо верующий человек».

Приезжаю, вхожу на территорию, и ворота за мной закрываются – ты внутри и уже никуда не сбежишь. Среди прихожан храма я заметила человека, не похожего на индейца. Мы разговорились. Оказалось, что он – американец, один из сотрудников православной американской организации. Поразительно, но такие бывают! Я рассказала о том, чем мы занимаемся. Он сообщил, что скоро к ним приедет еще один парень, Эндрю, который собирается заниматься социальной работой. А мы как раз искали учителя в нашу начальную школу. Я и говорю: присылайте его к нам, мы его будем кормить, а он у нас будет детишек учить английскому. И мы договорились. Так в моей жизни появился Эндрю, мой любимый человек. И он – православный американец!

Потрясающе! Ты одновременно обрела и веру, и парня. Можно сказать, что он тебя воцерковляет?

Я поначалу не знала, что он настолько религиозен, да и вообще не понимала, верующий он или нет. В клинике мы не говорим о политике, религии, меньшинствах и не затрагиваем другие противоречивые темы. Они могут вызывать конфликты, поэтому мы стараемся держаться в стороне от всего этого. Эндрю приходил, учил детишек, обедал, уходил. Хороший парень. Попросишь что-нибудь – всегда сделает. Когда машина сломалась, починил. Унитаз потек, попросила Эндрю – все наладил. Мне он очень понравился именно как человек, а как мужчина – намного позже.

До того, как мы начали встречаться, я никогда не думала, что именно вера делает его таким. А потом поняла, что Энрю – христианин, и это по большей части и определяет его поведение. Для себя я долго решала, хорошо или плохо, если я буду не просто врачом, а православным врачом. На самом деле тут есть свои трудности. Но в конечном итоге благодаря примеру Эндрю я решила, что это всем пойдет на пользу. Из твоего блога я поняла, что вы строите отношения целомудренно – никакого секса до брака.

Изначально это было его решение. Меня оно немного шокировало… Он такой красивый! Мне он кажется эталоном мужской красоты: прорисованные мускулы, накачанный пресс, благородные черты лица. Мне представлялось, что женщины должны на нем «висеть гроздьями»! Но оказалось, он совсем другой. Теперь я считаю, что воздержание было правильным выбором – и для меня, и для него, и для наших отношений в целом. Пока что он – самое лучшее, что случилось со мной в жизни. Я ни о чем не жалею.

Некоторые пары не хотят хранить целомудрие до брака, потому что боятся потом выяснить, что они несовместимы. Ты не опасаешься, что твой партнер тебе не подойдет, вам не будет хорошо вместе?

Вот этого я нисколько не боюсь. (Смеется.) Я почему-то уверена – все будет хорошо. Слишком много всего совпало: мы нашли друг друга в глуши, в далекой стране. Что-то свело нас вместе только для того, чтобы впоследствии у нас возникли какие-то интимные проблемы? Я не верю в это! Думаю, что сексуальная жизнь – это нечто большее, чем принято сегодня считать. Ведь мы не животные. Качество физических отношений зависит в большей степени от того, насколько люди совместимы на психологическом и духовном уровне.

Твой избранник не только целомудренный человек, но еще бо́льший аскет, чем ты. Ты владеешь десятью килограммами имущества, а у него, похоже, вполовину меньше. Как ты себе представляешь семейную жизнь двух таких людей, как вы?

Пока не знаю. Наша жизнь осложняется многочисленными разъездами. Но она очень интересная! У нас схожая жизненная философия, и характер работы схожий. Мне кажется, все будет хорошо. Что касается детей… Мы собираемся усыновлять, так что мне, как минимум, не придется ходить беременной в странах, где распространены вирус Зика⁶ и малярия.

Ты не хочешь рожать сама?

Не то чтобы не хочу. Я очень бы хотела родить ребенка. Но мы так много видим бездомных, брошенных детей или тех, у кого есть семья, но они все равно лишены заботы. Так что я бы сказала, что для меня усыновление скорее моральный долг. Наверное, мы попробуем сначала взять приемных, а потом родить своих детей.

Получается, что даже на свою личную жизнь вы смотрите через призму социального служения. Ты не боишься, что не останется никакого уголка, который принадлежал бы лично тебе?

Мне такой уголок не нужен, я к этому не стремлюсь. На мой взгляд, само таинство брака не в том, чтобы сделать свою жизнь легче, комфортнее или отделиться, закрыться, создав какую-то ячейку, где обитаешь только ты и он…

Как же без этого? Я представляю себе брак как сакральное пространство, в котором есть только я, мой муж и Господь. Совершенно необходимо, чтобы у нас с мужем была возможность побыть вдвоем, пусть и редко. Иначе отношения развалятся, нас поглотит быт, заботы о детях, работа, в том числе и социальная.

Не знаю. Мне кажется, в отношениях очень важно взаимное развитие. Сейчас я нахожусь в новом для себя периоде: мы с Эндрю часто разговариваем о Боге, ставим для себя личные цели именно в духовной сфере.

У вас есть общие для вашей пары цели?

Конечно. Моя цель – помогать любимому человеку развиваться. Его цель – делать мою жизнь немножко легче. Иногда я прошу его: можешь крышу подлатать? И для меня, и для клиники. Или волонтеров встретить. Не важно, для кого он это делает – для меня или для других, – но мне от этого становится лучше, светлее. Мог бы полежать на диване, а делает что-то полезное.

Я так понимаю, что твой Андрей – человек очень интенсивной духовной жизни, высоконравственный. А тебе не бывает рядом с ним не по себе от того, что ты более земная? От того, что он слишком высоко и до него трудно дотянуться?

У меня часто бывает ощущение, что он выше меня. Но, думаю, до него можно дотянуться, если интенсивно работать над собой. Вместе с ним я многому учусь, и это хорошо. Если приходишь в отношения с установкой «я такой, какой есть, и ничего менять не хочу и не буду; и ты такая, как есть, так и будем жить» – это тупик. Точнее, такая ситуация приведет к тому, что все либо сидят по разным комнатам, либо ругаются.

Стараюсь никого не судить

Ты рассказывала, что с детства у тебя была потребность оправдать ожидания педагогов, старших товарищей, коллег. А с Богом у тебя похожие отношения? Тебе иногда хочется «поставить себя в угол» за то, что ты не «отличница» христианской жизни?

Я постоянно жалуюсь Эндрю: «Слушай, мне кажется, я недостаточно хорошо себя веду, я должна делать все лучше». Был такой период, когда я постоянно задавалась вопросом: как люди могут называть себя христианами, если они, скажем, что-то украли, взяли что-то без спроса? На что он мне спокойно отвечает: это долгий путь, ты не дойдешь до идеала, никогда не станешь Иисусом Христом, но главное – искренне к этому стремиться, стараться по-настоящему, а не просто что-то изображать.

Для тебя Господь – «профессор», который дал тебе задание, и ты должна достаточно хорошо выполнить его?

Скорее, для меня это основа, ориентир, звезда, которая светит и направляет в пути. Если передо мной встают какие-то дилеммы и я не знаю, что выбрать, то принимаю решение так, как было бы правильно с точки зрения православной веры.

Чувствовала ли ты присутствие Бога в своей жизни до того, как встретила Эндрю, оказалась в храме, начала молиться и читать Евангелие?

Всегда чувствовала!

Мне кажется, в твоей сфере невозможно работать, не ощущая Божьего присутствия, не веря в Его чудеса. Иначе останется только заплакать и убежать куда-нибудь подальше.

То, что со мной все время происходит хорошее, – это чудо. Я всегда верила в закон воздаяния: если делаешь добро, оно к тебе вернется. Это действительно работает, хотя бы в моем случае. Я старалась не делать чего-то критически плохого, и мне всегда везло. Я очень везучий человек.

Не могу не спросить тебя – как врача и как христианку. Очень часто слышишь от неверующих: «Ваш Бог допускает страшные вещи: смерть детей, существование беднейших стран, где человеческая жизнь ничего не стоит. Откуда такая несправедливость?» Ты сталкиваешься с этой несправедливостью ежедневно. Как ты для себя отвечаешь на эти вопросы?

Я не знаю, почему и зачем страшные вещи происходят на земле… Но стараюсь никого не судить. Мы сталкиваемся с разными ужасами: кто-то убивает, кто- то ворует, кто-то бьет детей или женщин. У меня на приеме недавно была восьмилетняя девочка, изнасилованная собственным отцом. И никто про это не говорит, все предпочитают молчать. В этот момент я думаю: люди это или звери, а может, и того хуже? Но даже их я стараюсь не осуждать, потому что никогда не знаешь, что на самом деле творится в чужой семье, в чужой душе. Тем более я не могу взять на себя ответственность, чтобы судить Бога и Его волю.

Что в тебе самой изменилось благодаря вере?

Я перестаю думать, что я такая молодец и всего добилась сама, собственным тяжким трудом. Гордыня отступает, и я прихожу к выводу, что мне не просто везет, а Кто-то меня направляет, помогает мне. Так намного легче и жить, и работать. Не задирать нос, а просто выполнять свою миссию.

Ты человек амбициозный, хочешь изменить мир к лучшему, а потому готова работать даже в ужасных условиях. Это классная амбиция! При этом ты осознала необходимость смирения. Это не мешает тебе гореть своим делом и двигаться дальше?

Думаю, отказ от гордыни делает меня по-человечески лучше. А это самое главное.

Фредерика де Грааф
О досаде на Достоевского, редком умении молчать и об удивлении перед жизнью

«Ты не знакома с Фреки? Обязательно познакомься, она прекрасна!» Так говорят очень многие, кто знают ее. Фреки, Фредерика – строгая и трогательно-простая одновременно, голландка по происхождению, москвичка по месту жительства. Рефлексотерапевт и волонтер Первого Московского хосписа. Ее задача – быть с умирающими здесь людьми, чтобы они не остались в страхе и одиночестве перед смертью. Чтобы ушли спокойно и достойно.

Христос – это Бог, который близко

В своих выступлениях и интервью вы часто говорите о встрече как о важнейшем опыте. Меня поразило, как в одной из лекций для медперсонала о том, как надо вести себя с умирающими людьми, вы сказали, что должна обязательно произойти встреча с этим больным. Не могли бы вы чуть подробнее объяснить, что имеется в виду?

Если человек серьезно болеет, а врачи и медсестры лишь делают ему необходимые процедуры и назначения и если на этом всё – встречи не происходит, больной может чувствовать себя оставленным, одиноким. А это имеет серьезные последствия – не только физические, но и душевные, и духовные. Очень важно, чтобы человек знал, что его увидели, что есть хотя бы один человек, с кем можно разделить свое горе, свои страхи.

Но для того, чтобы произошла эта встреча, нам надо работать над собой. Ведь мы часто защищаемся, не хотим глубокой встречи с человеком, потому что это ответственность: раз увидев кого-либо по-настоящему, ты его «несешь» до конца жизни. Это навсегда.

Кроме того, мы обычно слишком заняты собой, чтобы заметить другого. Часто нам хватает поверхностного взгляда: она брюнетка, она блондинка, она глупая, она умная, но речь идет о чем-то более глубоком, чем внешние проявления. Чтобы встреча была возможна, нужно почти исчезнуть, замолчать, чтобы все лишние эмоции, мысли и даже движения тела улеглись, и тогда человек в твоем присутствии сможет стать самим собой. Он почувствует, что ты его принимаешь, каким бы он ни был. Иначе он боится открыться и замыкается.

Но ведь такая встреча часто не происходит даже в браке: люди могут годами жить друг с другом, рожать детей, говорить о любви, но так и не увидеть один другого!

Владыка Антоний Сурожский (здесь и далее Фредерика говорит о митрополите Сурожском Антонии (Блуме) (1914–2003), своем духовном отце. «Владыка» – это обращение к епископу в Православной Церкви. – Ред.) про любовь, включая любовь в браке, говорит следующее: настоящая любовь стремится к тому, чтобы любимый человек мог стать самим собой, чтобы он мог стать тем, кем его замыслил Господь.

И это, по словам владыки Антония, возможно только во Христе и с Ним, так как Сам Христос в Своем Воплощении дал нам пример настоящего Человека и показал наше высокое призвание следовать за Ним.

Какого же духовного уровня должен быть врач, чтобы так относиться к своим пациентам, ведь у него их сотни в год? Где черпать эту волю, силу, эту любовь к человеку?

Я думаю, что это вопрос сердца, вопрос сочувствия. Ты видишь перед собой страдающего человека, а не очередного пациента. И если сердце открыто, если хотя бы какая-то эмпатия есть, тогда есть и возможность встречи. Пусть даже она не будет глубокой, но больной человек почувствует, что ты хочешь ему помочь, и это уже хорошо. Да, по-настоящему глубокая встреча случается редко, но она как раз более вероятна, если сам врач открыт. Когда человек серьезно болеет, тогда его защиты и маски падают, он становится таким, какой он есть, и встреча двух сторон может произойти.

Но ведь если о каждом человеке я буду болеть душой, то что же останется от меня? Недаром говорят, что цинизм медицинских работников – это естественная защитная реакция.

Я могу говорить только про себя, не про других. Мне кажется, без Христа это трудно. Я помню, владыка давал такой пример. Вместо того чтобы брать всех страдающих «на себя», можно их образно «усадить в тачку» и привезти их ко Христу и сказать: «Господи, вот Твои дети, они болеют, мучаются. Помоги, исцели!» Без связи со Христом, наверное, будет так, как вы говорите. Потому что слишком тяжело постоянно сознательно нести не только физическую и душевную боль, но и депрессию людей, их чувство вины. Чтобы не быть втянутым в этот туннель, где темные силы тоже играют свою роль, нам надо осознать, что без Его помощи невозможно поднять и нести этот груз.

Я помню, как однажды спросила: «Владыка, как ты можешь пятнадцать часов в день встречаться с людьми, которые приносят тебе свое горе?» И он ответил: «Ты знаешь, бо́льшую часть тяжести я перекладываю на Христа». Христос – это не Бог отдаленный, но прежде всего Друг. Он был Человеком, как и мы, и с Ним можно разделить ту боль, которая есть: «Исцели, Ты врач, Ты все можешь, помоги!» И тогда не будет проблемы выгорания или механического подхода к людям.

Наше сердце слишком маленькое, чтобы всех вместить, но с Ним это возможно.

Досада на Достоевского и одна настоящая встреча

Вы были духовным чадом митрополита Антония в течение двадцати с лишним лет. В центре проповеди владыки всегда стояла тема личной встречи со Христом, без которой невозможно стать христианином – сколько бы лет ты ни ходил в церковь, как бы истово ни молился. Расскажите, как произошла ваша встреча. Правда ли, что она началась с Достоевского?

Да, с романа «Братья Карамазовы». Я была в отчаянии, потому что он открыл мне, что есть другой мир, я прикоснулась к миру, где есть глубина и высота, которые мне были неведомы… А как дальше? Я не знала, куда двигаться дальше. Через некоторое время я встретилась с владыкой Антонием в университете. В нем было что-то, чего я не встречала в других верующих людях. Я искала Бога, но не могла найти: все, что я находила, было как-то неубедительно. А владыка был другим, настоящим.

У нас в маленьком православном приходе в Гронингене, в Голландии, проходило говение⁷, и когда я там встретилась с владыкой, он предложил мне при ехать на такое же говение в Лондон. Я приехала, и он говорит: «Мы с тобой должны отдельно встретиться». – «Владыка, но у меня нет вопросов». – «Все равно, нам нужно поговорить». И мы встретились. Владыка начал разговор: «Ну что, как вы?» Я говорю: «У меня все хорошо. Только есть один- единственный вопрос: как можно найти путь к сердцу?» Он помолчал немножко, посмотрел на меня (у него такие глубокие карие глаза) и говорит: «Что ж, найдем вместе». Это была первая встреча, настоящая встреча с ним. С нее все и началось.

Я не знала, что он епископ, ничего не знала про него. Но мне истово хотелось учиться у него: что значит молиться, что значит молчать, как это – быть православной (на тот момент я не была даже крещена). Владыка чаще всего не словами, а примером показывал, что значит стоять перед Богом – с трепетом, с любовью и с доверием, стоять телом и душой. Он всегда был внутри себя и тому же учил нас. Он часто говорил мне: «Стань самой собой (не психологически), во Христе и со Христом. Стань такой, какой тебя задумал Бог». А это возможно только через молитву, через молчание, и особенно важно читать Евангелие и научиться жить по нему. Молитва была центром жизни владыки, он говорил, что для него без молитвы нет жизни, т. е. тогда нет постоянного общения и хождения перед Богом.

Когда в твоей жизни появляется такой человек, а потом ты его лишаешься, наверное, это очень тяжело?

Во-первых, владыки нет с нами физически, но он тем не менее очень явственно рядом. Конечно, иногда я тоскую оттого, что не могу посмотреть ему в глаза. Но мне столько было дано за эти годы и так много дается сейчас, что я говорю себе: «Иди вперед! Передавай то, что он дал тебе». Даже стыдно, что за эти годы не все я сумела воплотить и передать не словами, а своей личностью.

Нужен ли христианам Христос

Очень многие люди ищут такого духовника, как владыка Антоний, который бы открыл им глубины веры, привел за руку ко Христу, помог бы пережить подлинное покаяние, перемену ума. Что делать, если не удается найти такого человека?

Я думаю, что не надо искать духовника. Если нужно, Господь даст – и по своему опыту могу сказать, что Он всегда дает, что необходимо. Есть Евангелие, есть молитва, есть молчание.

Вы же говорите не о тех молитвах, которые в молитвослове?

Молитва должна проходить через сердце. Владыка однажды сказал: «Богу не нужны наши утренние или вечерние правила, Он тысячи раз их слышал. Если это вам не помогает приблизиться к Нему, тогда молитесь по-другому». Феофан Затворник говорил о том же: можно прочесть пять молитв, но – пропуская их через свою душу.

Я думаю, что владыка очень печалился, что мы легкомысленно живем как христиане, и считал, что самый большой наш грех именно в том, что мы живем так поверхностно. Он говорит: «Почему христианство так вяло, так неубедительно для людей? Потому что у тех, кто называет себя христианами, так часто нет личной встречи со Христом».

Мы говорим про Бога, а не бываем с Ним. Встреча возможна, только если мы даем Ему время. В обыденной жизни, если у нас есть друг, который для нас важен, мы прикладываем усилия, чтобы узнать его: мы молчим и слушаем, чтобы понять, что он любит, какой у него вкус, кем он был, как жил. А мы-то даже на чтение Евангелия, где Сам Христос говорит с нами, не находим времени в течение суток!

По словам владыки Антония, Христос для нас – это прежде всего Друг, а потом и Судья. А в дружбе не может быть никакого «надо»! Вопрос состоит в том, важен для нас Сам Христос или мы просто хотим что-то получить от Него? Владыка Антоний болел сердцем за то, что у христиан нет стремления именно быть со Христом.

Можно ли встретить Христа, как друга, как любимого, близкого тебе, вне Церкви?

Трудный вопрос. Думаю, до какой-то степени – да. Я знаю, что Он был рядом со мной и до того, как я крестилась, это для меня явно. Но глубоко знать Его, какой Он есть, вне таинств, вне чтения Евангелия – вне всего, что дано в Церкви, нельзя. Будет не хватать глубины. Хотя я уверена, что Дух Святой может действовать, где угодно.

И вот удивительно: вы родились в стране с глубокими протестантскими традициями, при этом выбрали своей верой Православие. Как так получилось? Это оттого, что владыка Антоний, которого вы встретили, был православным митрополитом? Или вы сравнивали протестантизм, католичество и Православие и осознанно выбрали одну из конфессий?

Верно и то, и другое. Во владыке, как я уже сказала, я увидела что-то настоящее, чего не видела в других людях – протестантах, католиках. Я не говорю, что там нет настоящего, просто в нем это было настолько ярко – его очень личное и очень серьезное отношение к Христу, к Богу.

Православной я становилась постепенно. Сначала просто бывала у владыки в храме, и потом как-то естественно все пошло… Православие – это познание Бога. Это не просто внешние атрибуты, это действительно путь ко Христу и воплощение Его пути в своей жизни. Это владыка очень ярко показывал. Он всегда говорил: не укрывайтесь в вашей уютной общине, идите в мир, в мир, где темно, где страдания, где нет света. Потому что мир жаждет Христа, жаждет найти смысл. Ведь наше общество – не самое благополучное. Если мы не очнемся, не поймем, что у каждого из нас есть призвание как у человека, тогда мы потеряем себя совершенно. Нам грозят одиночество, депрессия, потеря смысла жизни. И поэтому христиане могли бы дать очень много современному миру, они по опыту знают, что существует третье измерение и глубина в Боге.

Доверие Христу как другу

Вы говорили, что Господь каждому человеку дал свой уникальный дар, который нужно реализовать. Но как понять, чего ждет от тебя Бог? Как найти себя и свое место в жизни?

Я думаю, прежде всего, надо быть честным. И принимать себя таким, какой ты есть, не играть. Это трудно, ведь у нас есть разные маски: с одним человеком мы такие, с другим – другие. Владыка дает пример: когда случается что-то страшное или неожиданно радостное, мы забываем играть, мы становимся такими, какие мы есть, в ужасе или в большой радости. Если вспомнить, каким я был в такие моменты, можно узнать себя настоящего. Владыка говорил: не стоит все время рыться в своей душе, как в мусорном баке, чтобы только узнать, что в нас плохого. Надо найти прежде всего светлое, пусть и незначительное, но то, что у меня общего со Христом. И жить этим. Владыка советует в Евангелии найти те немногие, может быть, фразы или места, от которых наше сердце ликует, вдохновляется. Именно, говорит он, эти места показывают, что мы в них со Христом, это наша святость в Нем, наше не поверхностное, а настоящее, глубокое «я». И тогда, по словам владыки Антония, мы сможем жить с вдохновением, а не с натугой, жить так, чтобы никогда не поступать против своей святости, иначе это было бы самоубийством.

Большинство из нас, мне кажется, боится быть наедине с самими собой, безо всякого развлечения, без гаджетов, из-за которых мы постоянно находимся «вне» себя. Но без этого не будет встречи ни с Богом, ни с другими людьми. Ведь если тебя нет, если ты не владеешь собой, как ты можешь встретиться с человеком? Мне кажется, сегодня каждый замкнут в своем личном пространстве. Это очень заметно, например, когда едешь в метро, где люди словно не видят друг друга. И эта разобщенность грозит человеку глубокой депрессией, ведь общение, реальное, не виртуальное, – это суть жизни.

Как понять, для чего ты, собственно, призван в мир?

Я думаю, что ответ не в том, что ты делаешь, но в том, кем ты являешься. Когда ты растешь в общении со Христом, что – не так уж и важно. Мне легче говорить, у меня хорошая работа. (Улыбается.) Но даже если ты трудишься на заводе или подрабатываешь, подметая улицы, ты можешь стать святым человеком. Сейчас ценно зарабатывать много денег и быть успешным, но для христианина это не так важно. Важно быть со Христом. И я уверена, что Он даст тебе то единственное, что для тебя ценно и нужно, через что ты можешь расти. Конечно, не без твоего согласия. Можно быть и успешным, но оставаясь самим собой, прежде всего. И тогда все приложится. По крайней мере, в моей жизни так.

Важно, чтобы было доверие. Доверять человеку можно, только если знаешь его, и то же самое относится ко Христу. Доверять Ему можно, только если знаешь Его. Суть именно в этом. И тогда, встречаясь с житейской трагедией, которую ты не можешь постичь, можно вслед за владыкой Антонием сказать с болью: «Господи, я Тебя не понимаю, но я Тебе доверяю».

На заводе труднее молиться

Вы сказали: «У меня хорошая работа». Но думаю, что огромное количество людей никогда в жизни не посчитали бы работу в хосписе хорошей. Каждый день видеть страдания, мучения, горе, провожать умирающих людей на тот свет… В ваших старых интервью вы говорили, что поначалу даже не получали зарплату, жили на пожертвования каких-то людей, узнавших вашу историю. Почему эта работа стала для вас хорошей?

Во-первых, смерть – не каждый день. Горе, страдание – да. Моя работа действительно не проста. Но она хороша в том смысле, что рядом с тобой происходит что-то настоящее, и это дает возможность развивать сердце и душу. И для меня это важно. Иначе в хосписе работать невозможно.

Удивительно: когда люди, больные и их родственники, приходят в хоспис, поначалу они боятся, для них это «дом смерти». Но потом они видят и ощущают, как тут относятся к жизни, сколько бывает радости, несмотря на то что и горя много. Если бы я работала на заводе, мне было бы намного труднее быть собранной и молиться. Там, где есть настоящая трагедия, боль, бунт, волей-неволей внутренне обращаешься ко Христу: «Будь здесь, помоги!» Для меня в хосписе быть без постоянного внутреннего обращения ко Христу невозможно – иначе все становится поверхностно и не выдержать.

Владыка Антоний рассказывал: когда он был врачом, то в какие-то моменты чувствовал, что потерял внутреннюю связь с собой и с Богом. Тогда он оставлял больных, вставал на колени на две-три минуты, молился и только потом мог снова работать. Такую потерю действительно чувствуешь. Работая в больнице в Англии, я в такие минуты заходила в туалет, чтобы побыть одной, с Богом, и после этого снова выйти к людям (я даже спрашивала владыку, можно ли в туалете молиться? Он захохотал и сказал: «Да, можно»). Очень важно – не терять себя, особенно когда постоянно происходят встречи с людьми. Когда я работала в хирургии, это был просто конвейер. Намного труднее, чем в хосписе. Здесь же, кроме прочего, происходит тайна. Это действительно милость Божия – быть с человеком, который переходит в вечность. Умирающие дают нам очень много: возможность осознать реальность жизни, включая смерть, которая нам всем предстоит.

Как понять, что ты потерял себя?

Владыка Антоний приводит в пример… осминога, который раскинул свои щупальца во все стороны: хочу вот это, вот то, это мне интересно, и это мне любопытно, и то. Такими бываем и мы. Но если посмотреть на ребенка, который чем-то увлечен, – он весь внутри себя, его ничто не отвлекает. Или другой пример. Однажды я наблюдала цаплю, которая поразила меня своей собранностью. Она долго стояла на одной ноге безо всякого движения, сосредоточенная на единственной цели – схватить рыбку. Это был удивительный образец внутренней собранности, той самой, к которой нужно стремиться.

Или, когда любишь человека, тогда действительно присутствуешь здесь и сейчас. Ты сидишь с ним и не думаешь о том, как бы съесть кусочек вон той шоколадки или что бы купить вечером в магазине. Если ты начинаешь об этом думать – ты уже не с ним и не с собой тоже.

«Я не знаю Бога, который наказывает»

В нашем обществе смерть – это табуированная тема. Мы готовы говорить о сексе, об убийствах, о жутких катастрофах, но совсем не думаем о том, что нас – не других – однажды не станет. Вы ведь тоже ежедневно сталкиваетесь с этим «заговором молчания»?

Очень часто. Я только что была на конференции для врачей в Твери, мы впервые говорили там о паллиативной помощи. И для большинства присутствующих это был шок. Они делали доклады про необходимость раннего скрининга, который даст возможность спасать людей. А я подумала: «Это не сработает. Никто не станет искать у себя рак, потому что люди боятся, боятся диагноза, врачей, чаще всего они ничего не хотят знать. И у вас тоже есть этот страх». Цитировала владыку, который говорит, что, пока у каждого из нас нет своего сознательного отношения к страданию, к смерти, нет понимания, что я тоже умру, я, не другой, мы никогда не сможем по-настоящему помочь своим пациентам. Без солидарности и сострадания не может быть настоящей медицины.

Очень многие из гостей конференции потом плакали. Ведь они рассуждали абстрактно об опухоли груди, желудка и т. д., а я говорила: «За этим стоит человек. Почему вы не говорите о человеке?» Рассказывала про молодую женщину, которая недавно у нас умерла. Она была врачом, только что закончила медицинский факультет, и у нее нашли опухоль кишечника. И первое, что эта женщина мне сказала: «Мне так стыдно, что я, врач, заболела раком». Словно врачи и больные – разные люди! И так они и вели себя на этой конференции: есть «мы» и есть «они». Но если это так, то нет места состраданию, не будет и той встречи, о которой мы уже говорили.

Человек – не объект, и тело – это не оболочка, тело – это я. Это важно. Ведь свою ласку, свое внимание мы выражаем через тело. Чувствуя прикосновение, больной в состоянии понять, что думает и переживает человек, который к нему прикасается. Это передается без слов. И пока есть этот страх смерти и у врачей, и у медсестер, больной будет чувствовать именно этот страх и замыкаться. Он будет оставаться один – один со своим переживанием и своим страхом.

Но ведь все время помнить о смерти – такая тяжкая ноша…

Нет. Я думаю, помнить о смерти – значит помнить о жизни. Принимать реальность смерти не как угрозу, а как возможность жить глубиной, жить в настоящем. Благодарить за то, что есть, полностью отдаваться тому, кому ты сейчас нужен. Ведь мы не знаем, что будет завтра.

Очень часто мы живем так, как будто настоящая жизнь будет завтра. Но можно жить по-настоящему только сегодня. И кроме того, я вижу людей, которые потеряли своих близких, детей. Через несколько лет они говорят: «Мы переосмыслили многое, мы совсем по-другому начали жить». Смерть, потеря – это не только трагедия, часто она дает возможность как раз войти внутрь, стать настоящими и оценить жизнь и ее смысл.

Вы упомянули о смерти детей. А ведь это одно из главных обвинений неверующих людей в адрес христиан: «Почему ваш Бог позволяет, чтобы умирали дети? Он жесток, Он несправедлив». Есть ли у вас ответ на этот вопрос?

Ответа нет. Я помню, как у нас в хосписе умер подросток и его мама сказала: «Я больше не верю в Бога. Он дал страдать моему ребенку». Во-первых, владыка Антоний говорил, что такие слова – не столько отрицание Бога, сколько крик души, когда тебе так больно, что ты не можешь этого терпеть. И Бог такой крик принимает.

Во-вторых, когда человек говорит: «Бог жесток», я думаю, он как раз не знает Бога, не знает, каков Он. Мать той молодой женщины, врача, о которой я говорила, считает смерть дочери несправедливой. Это состояние аффекта и в каком-то смысле перекладывание ответственности на Бога или на хирурга. Но сама больная сказала мне другое: «Я впервые понимаю, почему я заболела». У нее была удивительно дружная семья, очень радостная, все родственники и близкие каждое воскресенье собирались вместе, на шашлык или что-то еще. Но они даже не видели, что есть страдания вокруг. Эта женщина сказала мне: «Мы жили так узко, только для себя. Сейчас я понимаю, что так нельзя. Если я вылечусь, то буду жить по-другому». Но Господь взял ее чистую душу к Себе.

Думаю, у человека всегда есть выбор: быть жертвой, бесконечно спрашивать «зачем?», «почему?», восклицать «несправедливо!» или сказать: «Да, это трагедия, я не понимаю, почему это произошло, но чему я могу научиться из этого?» И есть люди, которые понимают – почему.

Ко мне на беседу ходит молодая женщина, которая потеряла своих детей: они сгорели заживо. Впервые она отпустила их к своему бывшему мужу, и там случился пожар. Уже на второй встрече она сказала мне: «Я понимаю, почему это произошло. Я жила так, как нельзя было жить (подробности я не могу раскрывать). Это должно было случиться». Но это редкость, когда человек в такой трагедии может посмотреть на себя и сказать: «Я до какой-то степени сам ответственен». Но если он не может увидеть никакого смысла в происшедшем, тогда будет всю жизнь бунтовать, винить Бога и людей. Он забывает, что Сам Христос умер на кресте, чтобы мы могли жить с Ним и друг с другом неразлучно – именно в этом смысле смерти нет.

Но если понимать трагедию как наказание за то, что ты неправильно жил, Бог может показаться слишком жестоким учителем…

Да, и такое представление опять говорит о том, что человек не знает Бога и не доверяет Ему. Обычно так говорят люди, никогда не искавшие Бога. И я могу ответить на это так: я не знаю такого Бога, который наказывает. Я вижу трагедию, но не наказание. Виктор Франкл⁸ говорит: если есть смысл в жизни, тогда должен быть смысл и в страдании. Смысл есть всегда. Но мы не можем «подсказать» этот смысл человеку, только он сам в состоянии увидеть его. При этом признать трагедию как трагедию, горе как горе – надо. Нельзя вести себя так, будто «все хорошо». Это не так, это не работает, и это фальшь.

Осмысление страдания

Как вы относитесь к эвтаназии?

Я думаю, что это прежде всего крик души – крик о помощи. Человек, особенно здесь в России, очень боится стать обузой. Здесь лишь крошечные пособия для тяжелобольных людей, на которые не выживешь, надо кому-то работать; родные сильно устают, и больной это видит… Это большая проблема.

Я всегда даю очень яркий пример. У нас лежал больной, скажем, Иван. Сорок девять лет, опухоль позвоночника. Его жена приходила после работы, они очень радостно и хорошо проводили время. И вдруг в один день он мне говорит: «Фредерика, я хочу покончить с собой». – «Зачем?» – «Я больше не хочу терпеть». – «Иван, но это не решение проблемы», – ответила я и вышла. Через некоторое время я снова зашла, и Иван говорит: «Я больше не хочу покончить с собой». – «А что случилось, Иван?» И он отвечает (не будучи очень верующим человеком): «Бог мне показал, что у меня есть задача. Я буду жить ради жены и других родных и друзей, которые после меня придут в иной мир. Я стану для них проводником». Ему этого было достаточно, чтобы перестать думать о самоубийстве: это яркий пример о важности осмысления страдания.

Если человек находит смысл в том, что происходит, если есть осмысление страдания, тогда, может быть, вопрос эвтаназии и не встанет. Часто к эвтаназии толкает неопределенность «срока» – сколько еще я буду страдать? Если я вижу, что недолго осталось, и я хорошо знаю этого человека, то иногда говорю: «Ну потерпите еще немножечко, не так уже много осталось». И бывает, что тогда человек может просто перетерпеть. Можно воззвать к чувству собственного достоинства: «Неужели ты не будешь мужественно принимать то, что дано тебе?» Франкл говорит: только ты можешь своим особым образом переживать страдания, это твоя уникальная задача – стать примером для других людей.

У нас в трехместной палате лежал Николай, обычный рабочий. Я его не знала, но он почему-то знал мое имя. Говорит: «Фредерика, я хочу, чтобы вы сделали мне укол». – «Укол, чтобы убить тебя?» – «Да, я больше не могу, не хочу…» Я говорю: «А вы знаете, Николай, своего покровителя, Николая Чудотворца?» – «Знаю», – отвечает рабочий. «Ну, тогда, если не только ваше тело, но и ваша душа действительно готова к тому, чтобы перейти в вечность, попросите святителя Николая быть вашим заступником. Ему виднее. И я тоже буду просить». Он обрадовался: «Во!» (И показывает поднятый вверх большой палец.) И через несколько дней он умер своей смертью. Это был прекрасный пример того, что человек в любой ситуации может найти свою задачу. Но сделать это может только он сам.

1.Федор Петрович Гааз (1780–1853) – московский доктор немецкого происхождения, главный врач московских тюрем. Фактически посвятил свою жизнь облегчению участи заключенных и ссыльных. На благотворительность ушли все его сбережения. Еще при жизни Гааза называли «святой доктор».

2.Столица государства тоже называется Гватемала, но иногда ее именуют Гватемала-сити, чтобы отличить от названия государства. По-испански это звучит как Сьюдад де Гватемала – Гватемальский Город.

3.Карина Башарова – коллега Виктории и соосновательница организации Health&Help.

4.Дифференциальная диагностика – аналитический процесс, позволяющий, в частности, различать болезни со схожей симптоматикой.

5.Health&Help – некоммерческая организация, основанная в 2015 году для предоставления бесплатной и доступной медицинской помощи людям в беднейших странах планеты. Сейчас ведет работу в труднодоступных сельских областях Гватемалы (в 2017 году там была открыта клиника) и Никарагуа (клиника строится). Финансируется за счет пожертвований. Все сотрудники работают на волонтерских началах.
Помимо медицинской помощи, Health&Help вместе с другими благотворительными организациями ремонтирует дороги для более удобного подъезда к клиникам, внедряет системы очистки питьевой воды, организует начальное образование.

6.Вирус Зика – инфекционное заболевание, распространенное в Африке и Азии; его переносчиком является определенный вид комаров.

7.Говение – время уединения, размышления, поста. Владыка Антоний устраивал такие встречи, считал их необходимыми, чтобы вырваться из суеты, побыть в тишине с самим собой и с Богом.

8.Виктор Франкл (1905–1997) – австрийский психиатр, психолог, прошедший нацистские концентрационные лагеря. Разработал особое направление в психотерапии – логотерапию, или «лечение смыслом». Утверждал, что желание найти смысл в своей жизни – одна из важнейших потребностей человека.

Bepul matn qismi tugad.