Kitobni o'qish: «Вход только для мертвых»

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Это было древнее городское кладбище с кривыми старыми ветлами. В их кронах, в густом переплетении толстых ветвей, зловещими наростами топорщились черные гнезда. Там жили многочисленные стаи грачей, беспрестанно загаживающие серым пометом могилы, кресты, надгробия, склепы. Вечно галдящие, каркающие, они как будто накликали беду. Зрелище представлялось жутким даже в солнечный день, свет которого сюда не проникал.

Вокруг кладбища некогда был выкопан глубокий ров, со временем он осыпался, зарос бурьяном и крапивой в человеческий рост. Проезжая дорога, с цветущими по обочине и посередине просвирником¹ и пастушьей сумкой, проходила так близко, что свисавшие через ров сучья деревьев касались голов и плеч прохожих. В сумерках привычные предметы имеют свойства менять свои очертания и становиться зловещими. Было похоже на то, будто кто-то невидимый пытается схватить одинокого путника и утянуть вглубь, где в сырых кущах пребывают лишь тленный дух и безмолвные могилы.

Мимо этого жуткого кладбища и пришлось сейчас идти старшему лейтенанту уголовного розыска Илье Журавлеву. В район старого кладбища его отправил Клим Орлов – его непосредственный начальник. Обойти же кладбище не представлялось возможным: справа сразу начинался глубокий овраг, в котором цвела застоявшаяся вода, росли осока и камыши. Уже на подходе к страшному месту в воздухе ощущалось что-то нехорошее, и ноги сами убыстряли шаг.

Журавлев, конечно, много чего успел повидать на фронте. Но тут обстоятельства были иные, мистические, и ему слегка было не по себе, хотя по-настоящему в такую чепуху, как загробная жизнь, он не верил. И не потому, что был комсомольцем, а в силу своей профессии оперативного сотрудника УГРО по Тамбовской области и по личному опыту знал, что мрачные кущи запущенного кладбища являются самым подходящим местом для преступлений, особенно связанных с жестокими убийствами.

Только он так подумал, как внезапно кусты сирени слева раздвинулись и оттуда выскочил белобрысый мальчишка лет девяти-десяти. Увидев человека в милицейской форме, он понесся ему навстречу с такой прытью, что его линялая, выцветшая до белесого цвета, некогда голубая рубаха на спине надулась пузырем. Мелькая босыми, в цыпках, грязными ногами, ступни которых трогательно выглядывали из-под коротких замызганных штанишек, пацан бежал по зарослям низкорослой жгучей крапивы, не обращая внимания на ожоги.

– Дя-а-аденька ми-лици-и-ионер! – еще издали закричал он, широко разевая рот с двумя отсутствовавшими передними зубами, тараща округлившиеся от испуга глаза. – Там тетя валяется… мертвая!

С разбегу влетев в Журавлева, мальчишка остановился, дыша часто и отрывисто. Снизу вверх заглядывая в суровое лицо милиционера, попеременно почесывая загорелые остреканные голени то одной стопой, то другой, он принялся торопливо рассказывать, глотая от волнения слова, тыча указательным пальцем с обгрызенным ногтем в сторону кладбища:

– Мы, дяденька милиционер, с Кольчой играли в казаков-разбойников возле склепа одного буржуя… Тетикова. А потом я побежал прятаться… в этот самый склеп. Пролез через дырку внутрь, а там… ноги торчат из-под веток. Синюшные такие, холодные… как ледышка. Бр-р-р… Я скорее назад вылезать. Лезу, а сам думаю, вот сейчас этот упокойник схватит меня самого за ногу… Ох и натерпелся я страху. Но вы не думайте, я все равно успел заметить, что эти ноги… тетеньки. Там еще шапка такая… бабья валялась… и волосы длинные торчали… Я Кольче как сказал про мертвую бабу, так он сразу в церковь побежал от страха. Должно быть, молиться, – презрительно усмехнулся мальчишка и с пренебрежением сплюнул. – Он трус еще тот. – Присутствие рядом милиционера с пистолетом, очевидно, придавало мальчишке уверенности. – Пойдемте, я вам покажу место, где эта мертвая тетенька лежит. – Пацан цепко ухватил Журавлева за руку, потянул за собой на кладбище.

Накануне на станции на вагон с сахаром было совершено разбойное нападение. Опломбированный вагон следовал в Ленинград, временно находился на запасном пути, дожидаясь ночного отправления. Охранявший его сторож был оглушен фомкой, которой обычно орудуют опытные воры. Ее обнаружили неподалеку от места преступления сами железнодорожники, проезжавшие мимо на дрезине для ремонта путей на ближнем полустанке. Они-то нечаянно и спугнули расхитителей социалистической собственности. Судя же по тому, что обошлось без выстрелов, налетчики, скорее всего, были не ярыми уркаганами, а местными жителями, из разряда мелкой шпаны. В спешке бросив два мешка с сахаром, они в панике скрылись в ночи. Правда, один из налетчиков, которого успел ухватить за рукав бывший кузнец, а ныне мастер-путеец товарищ Курдюмов, неробкого характера мужчина, порезал ему финкой руку, чтобы вырваться.

Сейчас путейцы находились в мастерской, расположенной в полутора километрах от кладбища. Вот к ним-то Журавлев и направлялся уточнить у пострадавшего железнодорожника кое-какие вопросы, связанные с ночным налетом. В связи же с открывшимися новыми обстоятельствами – обнаруженным трупом неизвестной женщины – теперь приходилось задание майора Орлова временно отодвинуть на второй план.

– Может, нам лучше все же пройти через вход? – заколебался Илья, с неудовольствием оглядывая раскинувшиеся перед ними непроходимые зеленые джунгли. – Еще напорешься на что-нибудь… босиком-то.

– Мы привычные, – солидно отозвался его провожающий, вытер ладошкой под носом и первый решительно полез в чащу глухой крапивы и сухой полыни, бесстрашно раздвигая перед собой упругие толстые стебли. – Здесь неподалеку. А то пока обойдем… Чего время-то зря терять.

– Тебя звать-то как? – спросил Илья, с трудом пробираясь следом за отчаянным мальчишкой через какие-то высокие, в пояс, исходящие желтыми, не иначе как ядовитыми соками травы, густо переплетенные между собой, вдобавок колючие и липкие, как репейник.

– Савка, – не оборачиваясь, ответил мальчишка, отклоняя от лица очередную ветку.

– Савелий, значит.

– Савелий. Только меня так никто не называет. Савка да Савка. А Савелием я буду, когда вырасту. Может даже статься и Савелием Трофимычем… по папке. Он у меня еще на фронте… Но обещал скоро приехать. У него знаете сколько наград? Я на фотке видел…

– Геройский, выходит, у тебя отец?

– А то, – с гордостью отозвался Савелий по отчеству Трофимыч. – Ле-о-отчик.

Под сводами было сумрачно и сыро, пахло тленом, гнилой древесиной. В раскидистых кронах суетились черные грачи, вниз падали кора, сухие ветки, белые с темными прожилками птичьи испражнения. То и дело натыкаясь на спрятанные среди зарослей надгробия и низкие ограды, двое осторожно продвигались по кладбищу. Всюду торчали покосившиеся кресты, полуразрушенные кирпичные изваяния в виде высоких островерхих четырехгранных столбов. К ним были прикреплены медные окислившиеся таблички, на которых надписи о похороненном под надгробиями человеке были исполнены замысловатой старинной вязью.

На кладбище Савка ориентировался довольно хорошо, было видно, что здесь он бывал не один раз.

– Савелий, живешь-то где? В городе или…

– В Покрово-Пригородном… – ответил мальчишка и неожиданно остановился против серого надгробия, спрятавшегося под низко свисавшими ветками ракиты. Кивнув на мутного вида медальон с ликом молодой женщины, который из-за давности лет разглядеть было не так-то просто, сдержанно сказал, невольно приглушая голос: – Тут Розалия похоронена… Бабка Ивеня говорит, что она будто бы цыганкой была… И дюже красивой. Вроде бы она сбежала из табора и поженилась с русским… А он ей потом изменил с какой-то… вертихвосткой. Дюже он этим ее обидел, она и отравилась самым сильным ядом, который бывает на свете. Говорят, что теперь в полнолуние она выходит из могилы и убивает всех женщин, которые ей встретятся. Может, она и кокнула ту тетку? – спросил мальчишка, обернувшись, и мотнул головой куда-то вглубь темного кладбища, откуда веяло холодом и невыносимой печалью, невольно навевая мысли о скоротечности жизни. – Как думаете?

– Враки все это, – убежденно ответил Журавлев. – Пережитки…

– Ну, не знаю, – пожал костлявыми плечами Савка. – Может, и в самом деле брехня это… Мы как-то хотели с Кольчой в полнолуние прийти сюда и проследить за ней… Да что-то боязно… Ну ее к лешему, а вдруг правда.

– Бояться надо живых, а не мертвых, – поучительно сказал Журавлев. – А то, что вы не пошли ночью на кладбище, правильно сделали. Ну, так где, говоришь, тот склеп? – напомнил он.

– Тут неподалеку. – Мальчишка деловито высморкался, поочередно зажимая ноздри большими пальцами, по-хозяйски распорядился: – Пошли.

Пройдя пару десятков шагов по едва приметной песчаной узкой тропинке, которая замысловато виляла среди густой травы, пробравшись через заросли молоденькой ольхи, неимоверно разросшейся в низине, они вышли на вытянутую полянку между деревьями. Когда-то это была широкая аллея, а теперь тут росли лопухи, папоротники, какие-то высокие травы со стреловидными листьями, которые любят произрастать на заболоченных местах. Удивительного в этом ничего не было, потому что здесь земля была перенасыщена влагой, мягким войлоком стелилась под ногами, хлестала по голенищам милицейских сапог, мочила непросыхающей росой невзрачные штанишки Савелия.

– Вот мы и пришли, – неожиданно перешел на шепот провожатый. – Вон он склеп… буржуя Тетикова.

Склеп выглядел как квадратное приземистое сооружение из серого камня, покрытого зеленым, с проплешинами мхом. Вход в вечное упокоение купца первой гильдии буржуя Тетикова состоял из двух створок железных дверей, завершавшихся вверху аркой. На кованом пробое висел огромный ржавый замок, очевидно не отмыкавшийся со дня свершения Октябрьской социалистической революции.

Кто-то из ближних родственников покойника успел своевременно сбежать за границу, другие погибли в сражении с красноармейцами, защищая свои несметные богатства, заработанные на эксплуатации трудового народа. Вот и не осталось людей, кто бы мог навестить этого купчика.

– Дыра там… сзади, – подсказал все тем же шепотом Сава и, звучно сглотнув, настороженно оглянулся по сторонам.

Журавлев решительно вошел в настежь распахнутую калитку в вычурном чугунном ограждении, которая тоже проржавела и не закрывалась. Мягко ступая по сизому влажному мху и густо устилавшей его перепревшей коричневой хвое, прошел на другую сторону. На уровне земли там зияло отверстие, образовавшееся вследствие того, что камни разошлись и нижняя часть стены за долгие годы глубоко ушла в грунт, а верхняя часть осталась на месте. Дыра была овальной, размером с небольшую тыкву, в которую взрослый человек пролезть при всем своем желании не мог, но достаточно просторная для того, чтобы в нее легко проник подросток вроде Савелия.

Илья стал на колени, снял фуражку и, тщательно пригладив волосы, просунул голову внутрь. Из темноты пахнуло ледяной затхлостью и давно слежавшейся сырой землей. Продолжая вглядываться в дегтярную тьму, Журавлев на ощупь вынул из кармана галифе трофейную зажигалку Zippo, звучно щелкнул металлическим колпачком.

Слабый огонек фитиля осветил колеблющимся желтым пятном крошечное пространство мрачного склепа, и он неожиданно увидел прямо перед своим носом зачерствелую пятку воскового цвета. Подвернутая неловко вторая нога, обутая в белую туфлю, виднелась из-под хвороста немного в стороне. Судя по бесстыдно раскинутым ногам, можно было с уверенностью предположить, что перед тем, как убить свою жертву, преступник жестоко ее изнасиловал.

– Твою ж Лексевну, – вполголоса выругался Журавлев, выбираясь назад.

Савка стоял за его спиной и расширенными глазами выжидающе смотрел на милиционера. В темно-синих его зрачках читались одновременно страх и неприкрытое любопытство.

– Ну, брат, ты, к сожалению, прав оказался, мертвая тетенька, – надевая фуражку, нехотя молвил Илья, про себя соображая: догадался ли парнишка о том, что здесь на самом деле произошло или нет?

– Убили?

– В этом следствие, думаю, разберется. Чего заранее гадать-то. Ты вот чего, ты беги домой, а мне еще побыть здесь надо. Спасибо тебе, Савелий, за бдительность, за то, что своевременно сообщил в милицию о своей… находке. – Журавлев по-дружески с необыкновенной теплотой, осторожно пожал мальчишке его непромытую ладошку своей широкой шершавой пятерней. – Только ты пока про это никому не говори. Договорились?

– И Кольче не говорить?

– И Кольче. Скажи, что ты пошутил, чтобы его попугать. Ну, давай беги. Да впредь на кладбище со своим другом не играйте. Не надо, нехорошо это… Обещаешь?

– Обещаю, – заверил Савелий, но, как Журавлеву показалось, не очень-то и охотно, как будто его приневолили. Мальчишка сломал ветку, очистил ее от листьев и убежал, мелькая грязными пятками, лихо размахивая прутом, словно саблей.

Илья беглым взглядом окинул прилегающий к дыре заросший участок в ограде. Следов волочения тела и других каких-либо признаков, явно указывающих на то, что здесь побывал преступник или его жертва, не было. Но главным аргументом того, что все же побывали, для опытного оперативника стал труп незнакомой женщины, которая, судя по ее стопам небольшого размера, имела рост хоть и ниже среднего, все же в злополучное отверстие протиснуться никак не могла.

Тогда он зашел спереди, где находился вход в склеп. Присев на корточки, принялся внимательно разглядывать мощенный камнями подход к дверям. На позеленевших от времени выпуклых камнях в одном месте он заметил подсохшую грязь, оставленную обувью неизвестного человека. По смазанному отпечатку подошвы даже примерно определить, кому принадлежала обувь, было невозможно. Это мог быть мужчина как рослого, так и субтильного вида. Вот если бы отпечаток сохранил более отчетливую форму, то размер обуви многое сказал бы о человеке, его оставившем.

По-гусиному неловко передвигаясь на корточках, осторожно раздвигая лопухи, крапиву, папоротники и другие дикие травы, которые в изобилии произрастали почему-то именно в этом месте, Журавлев все же пытался обнаружить хоть какую-то зацепку, даже самую незначительную, которая дала бы следствию возможность выйти на след преступника. Однако на податливо-влажной земле на глаза ему все время попадались гладкие отпечатки множества босых ступней подростков, как будто здесь играли в казаки-разбойники не его новый знакомый Савелий Трофимыч со своим другом Кольчой, а половина их деревни. Долго же здесь играли мальчишки, пока не наткнулись на спрятанный в склепе труп незнакомки.

– Со следами преступника, по всему видно, у нас выходит самый настоящий пшик, – задумчиво проговорил Илья, не сводя прищуренного взгляда с четкого отпечатка босой ноги, оставленного под широким лопухом. На отпечатке даже была заметна вмятина от большого чуть искривленного пальца, расположенного на значительном расстоянии от других. Это говорило о том, что его обладатель еще недавно ломал палец. – Не повезло тебе, Кольча, – невесело произнес Журавлев, на секунду припомнив грязные, но здоровые ноги Савки.

Все так же продолжая сидеть на корточках, он взглянул на железную дверь с массивным висячим замком.

– Если только отпечатки пальцев не остались на дужке замка. Но это вряд ли, там такой слой ржавчины, что мама не горюй.

Журавлев со вздохом поднялся, подошел к дверям. Не трогая замок, со скрупулезным вниманием исследовал его со всех сторон. На верхнем краю корпуса и нижней части дужки был поврежден слой ржавчины, который из коричнево-бурого стал светло-рыжим. В глаза эта незначительная деталь не бросалась, если пристально не разглядывать. Было очевидным, что неизвестный человек ломом или другим металлическим предметом довольно ловко сломал внутреннее устройство замка, которое за послереволюционные годы основательно проржавело, став очень хлипким. Если принять во внимание, что преступник это сделал заблаговременно, значит, он специально готовился к убийству. Не будет же он постоянно всюду носить с собой ломик или фомку. А может, давно уже знал, что замок не заперт и в склеп можно попасть без особого труда. И это жестокое преступление им было совершено по наитию. Вопросы, вопросы, вопросы…

Узнать же о том, принес ли преступник труп с собой, чтобы надежно спрятать его в старом склепе, куда давно уже не ступала нога человека, или обманом заманил еще живую женщину в это скрытное место, можно было только после того, как будет тщательно осмотрено внутреннее пространство жуткого склепа и, конечно же, сам труп.

Следовало срочно сообщить об обнаруженном трупе начальнику уголовного розыска Климу Орлову, чтобы он с ребятами незамедлительно подъехал на Петропавловское кладбище. Если сейчас метнуться в УВД, расположенное в пяти километрах от кладбища, то пройдет довольно много времени, что, безусловно, скажется на расследовании. Любому мало-мальски сведущему в этом деле человеку известно, что чем меньше времени пройдет с момента обнаружения совершения преступления, тем больше имеется вероятности раскрыть его по горячим следам.

«В мастерской должен быть телефон, оттуда и позвоню. Заодно и с потерпевшим товарищем Курдюмовым побеседую», – решил Журавлев.

Выбравшись на улицу по своим же следам, чтобы ненароком не заблудиться на территории обширного кладбища, на котором он, собственно, и находился-то в первый, но, судя по всему, не в последний раз, Илья почувствовал некоторое облегчение. Здесь, на просторе, светило солнце, беспечно порхали бабочки, неумолчно стрекотали в траве кузнечики, а там, в холодном и сыром склепе, лежал начавший уже синеть труп незнакомой женщины, которой уже никогда не придется пробежаться босиком по теплой траве, вдохнуть свежего, настоянного на душистых цветах медвяного воздуха.

– Паскуда, – вслух произнес Журавлев, имея в виду пока еще неизвестного ему насильника и убийцу, и побежал в сторону мастерской, глухо топая каблуками сапог, держа в одной руке фуражку, другой прижимая к боку офицерский планшет, чтобы не болтался.

Глава 2

Журавлев в мастерской надолго не задержался, помня о том, что надобно встретить товарищей из УГРО. Они хоть и считались большими профессионалами в своем деле, все-таки не обладали парапсихологическими знаниями, а если без выпендрежа – телепатией, чтобы точно определить, в каком месте находится склеп буржуя Тетикова.

Наскоро расспросив пострадавшего товарища Курдюмова, а заодно поинтересовавшись его здоровьем и сделав соответствующие пометки в блокноте, Илья спешно вернулся к кладбищу. Здесь по-прежнему стояла тишина. Но эта обычная для загородной отдаленной местности тишина теперь казалась милиционеру гнетущей, даже зловещей. А тут еще неожиданно в заросшем осокой и камышом глубоком овраге, где цвела застоявшаяся вода, принялась обморочно надрываться лягушка, затаившись где-то среди тины и ряски.

Журавлеву не терпелось поделиться с Орловым мыслями, которые возникли у него после визуального осмотра места преступления. Илья жадно выкурил три папиросы, но того все не было.

– Вот зараза, – сорвал он злость на лягушке, поднял камешек и с великим удовольствием запустил им в то место, откуда раздавался нудный и противный голос мерзкого существа. Послышался глухой всплеск, и наконец-то наступила желаемая тишина. Но и это не помогло.

Илья уже стал проявлять явное неудовольствие, что ребята задерживаются, когда вдалеке появился автобус «ЗИС-8», изготовленный на базе грузовика «ЗИС-5». Дребезжа плохо закрепленными стеклами, гремя просевшими рессорами, он приближался не спеша, переваливаясь с боку на бок на неровной проселочной дороге. За ним так же с ленцой катилось серое облако пыли, поднятое изрядно изношенной старой резиной.

– Не прошло и трех лет, – ничуть не обрадовавшись, а даже с видимой досадой буркнул Журавлев, каблуком растер окурок, беспокоясь, чтобы не загорелась трава, и не в силах дальше сдерживать себя, пошел навстречу автобусу, выискивая глазами за пыльным стеклом смуглое лицо майора.

Клим Орлов выпрыгнул на ходу, пока водитель Ваня Заболотнов искал место, чтобы удобно встать на стоянку. Лелеявший вверенный ему автомобиль, пожалуй, побольше, чем иной парень любимую девушку, сержант, в отличие от Орлова, который бесцеремонно обзывал автобус «драндулетом», иначе как «ласточка» его не называл и не мог бросить посреди дороги, даже находясь на важном задании. Из-за этого между Климом и им часто возникали мимолетные, ничего не значащие ссоры. Орлов перебрехивался с легкой душой, в шутливой форме, а Заболотнов с затаенной обидой, искренне заступаясь за свою «ласточку».

В этот раз Клим тоже не упустил случая подшутить над простодушным парнем. Когда тот взялся было за кривой рычаг, чтобы закрыть за ним дверь, он еще с подножки быстро оглянулся и весело крикнул, сохраняя на лице серьезное выражение:

– Ты, Ваня, особо не суетись. Сегодня тебе придется катафалком поработать. Смогешь?.. Вот и ладно!

Широким уверенным шагом он подошел к Журавлеву, без всяких предисловий распорядился:

– Давай рассказывай, чего там у тебя?

Поджидая, когда подойдут остальные сотрудники, Илья вкратце, но довольно живо пересказал, как получилось, что он узнал о трупе, спрятанном в старинном склепе, о сломанном замке, об отсутствии каких-либо следов преступника и его жертвы, не забыв упомянуть и про Кольчу, и про красноречиво раздвинутые женские ноги; высказал несколько, как ему казалось дельных мыслей.

– На месте разбер-р-ремся, – раскатисто выговаривая «р», ответил Орлов, катая по-над скулами тугие желваки. Его нахмуренные брови дрожали. – Давненько у нас не было слышно об изнасилованиях. А тут сразу два в одном, и убийство, и… – Он крепко-накрепко сжал пальцы левой руки в твердый, словно свинчатка, кулак и коротко выбросил перед собой на уровне выпуклого заслона тугой груди. – Своими бы руками душил таких… мерзлотных людишек. Да какие они, к черту, людишки, – вдруг взъярился он. – Самые что ни есть отбросы, которым дорога в один конец… Лоб зеленкой намазал… и к стенке… Ну чего вы там как неживые! – прикрикнул он, оглянувшись на двух своих сотрудников, которые едва ли не вразвалочку шли от автобуса.

Оперативник Васек Федоров был человеком хотя и скромного роста, но зато обладал довольно ретивым неустрашимым характером. Малость располневший, находившийся уже в почтенном возрасте фотограф Капитоныч был неповоротлив, отчего выглядел довольно солидно. В одной руке он нес увесистый саквояж с фотокамерой, в другой – неудобный штатив для камеры. Гладкая лысина Капитоныча блестела от пота.

– Да шевелите же вы ногами за ради бога!

И вдруг Клим расхохотался. Он смеялся так, что у него выступили слезы. Через минуту он вытер глаза рукавом защитной гимнастерки, внезапно перестав смеяться, как будто себя оборвал.

– Нервы ни к черту. – Он сокрушенно махнул рукой.

Журавлев сразу догадался, над чем он смеялся, и невольная улыбка тоже тронула его по-юношески пухлые губы. Причина была в обуви оперативников. Мелкорослый Васек носил сапоги большого размера, и их просторные голенища болтались. Капитоныч же не расставался со своими пижонскими коричневыми туфлями со стоптанными подметками, которые держались на честном слове.

За спинами Федорова и Капитоныча маячила согбенная фигура судмедэксперта Емельяна Самойлова. В уголовном розыске он был человек новый и еще не привык к вольным отношениям между оперативниками, которые за годы совместной работы сроднились в силу своей нелегкой профессии душами. А души, как известно, у каждого человека бывают разные: кто-то таит в себе какие-то вещи, как бы ему ни было больно и одиноко, у кого-то, наоборот, душа нараспашку. Но в тесном коллективе Орлова что-либо утаить от товарищей было невозможно, здесь каждый знал, что творится на душе у его коллеги. Так что известная пословица о том, что чужая душа потемки, в коллективе майора Клима Орлова не действовала.

Самойлов торопился, запинаясь тяжелыми башмаками с облезлыми носами о низкорослую мураву, переплетенную не хуже паутины. Фанерный чемоданчик, в котором судмедэксперт хранил необходимые для своей работы инструменты, он бережно прижимал двумя руками к груди, боясь ненароком выронить. Из-за основательно вытертого дерматина этот чемоданчик выглядел как бесхозная вещь, неизвестно где им подобранная. Серая тень от шляпы обрезала его снулое вытянутое лицо наискось. Старенькие очки держались на кончике острого носа с помощью резинки от мужских семейных трусов.

Судя по тому, что Самойлов носил гражданский пиджак на несколько размеров больше его тщедушной фигуры, мешковато обвисавший на его узких покатых плечах, а в придачу еще мятые, топорщившиеся спереди на причинном месте просторные брюки, он мало уделял внимания своей одежде. Одним словом, имел вид человека унылого, которому претили любые шутки, лишенного каких-либо радостей в жизни.

И тем не менее Клим, когда увидел его в первый раз в отделе, тотчас подмигнул товарищам и сказал:

– Наш человек.

И он не ошибся. Судмедэксперт был настоящий дока в своей профессии. К нему обращались уважительно: Емельян Тимофеевич.

Самойлов подошел, близоруко щуря глаза за блестевшими на солнце стеклами очков на Орлова, осуждающе покачал головой, давая понять, что его хохот был совсем не к месту.

– Емельян Тимофеевич, не обращайте внимания, издержки профессии, – ничуть не смутившись, ответил на его взгляд Клим. – Давай, Илья Иванович, веди нас к своему склепу.

С невероятным шумом – так, что все поглядели в ту сторону, – Ваня Заболотнов захлопнул дверь красно-голубого автобуса, на борту которого сохранялась еще не совсем выцветшая, с отстающей местами от жести краской надпись «Милиция». Водитель вытер тылом ладони влажный лоб и, виновато поглядывая из-под насупленных бровей на товарищей, размашисто зашагал к ним.

По уже протоптанной тропинке Журавлев повел оперативную группу к месту преступления. Он слышал, как за спиной приглушенно матерился Орлов, чертыхался Васек Федоров, что-то бурчал себе под нос Капитоныч, даже Заболотников громко сопел, путаясь сапогами в высокой траве, и лишь один Самойлов сохранял невозмутимое спокойствие и за всю дорогу не проронил ни слова.

– Вот он склеп… буржуя Тетикова, – сказал Журавлев, на удивление быстро добравшись до места. – Замок висит для отвода глаз, – пояснил он, видя, с каким изумлением все воззрились на амбарный замок и на кованую массивную дверь.

Орлов бесцеремонно отодвинул Илью рукой, подошел к склепу. Вынув из кармана широких галифе носовой платок, обернул им дужку, аккуратно вынул ржавый замок из пробоя, протянул Федорову.

– Передадим дактилоскопистам, может, эти мудреные ребята смогут на нем пальчики обнаружить. Хотя что-то мне подсказывает, что труд этот напрасный. Тут одной ржавчины килограмма на три. Ну да ладно… Посмотрим, что там в ларчике.

Стали открывать кованые половины двустворчатой двери. Ржавые петли скрипели жутко и протяжно, словно громоздкие двери не желали пускать людей внутрь, к тому, что за ними спрятано. Можно было, конечно, только приоткрыть их, как сделал неизвестный преступник, но Орлов навалился крепким плечом, и двери распахнулись настежь. В ноздри оперативникам ударил зловонный дух вековой пыли, сырости, плесени нежилого помещения, смешанный с чуть внятным запахом чего-то близкого и знакомого. Это оказался запах веток бузины, которыми была укрыта жертва.

При жизни женщина была довольно красива; даже сейчас ее бледное с просинью лицо, уже отмеченное тленом, сохраняло некоторую долю былой красоты. Остекленевшие глаза, обведенные дешевой тушью, смотрели перед собой пустым взором, словно женщина уже свыклась с тем, что через секунду умрет. Но в ее тусклых бледно-голубых глазах все-таки осталось навечно заметное страдание, боль и отчаяние, что все так вот нелепо произошло.

– Судя по трупным пятнам на мягких участках рук, бедер и живота, смерть наступила около полутора суток назад, – стал говорить Самойлов, с пристальным вниманием осматривая труп, едва ли не касаясь его своим крючковатым носом, как делают все люди, страдающие близорукостью. – На верхней губе фиолетовый потек, на нижней – ранка от укуса, уголки губ с левой стороны порваны. По всему видно, убийца пытался зажать женщине ладонью рот, чтобы не кричала. Смерть же наступила от удара неким тяжелым предметом аккурат в височную часть. Удар был настолько сильный, что проломилась кость. Тут уже без вариантов, чтобы выжить после такого сокрушительного удара… Орудие убийства с круглыми гладкими краями… Похоже на камень. Вряд ли камень у насильника находился при себе. Скорее всего, он поднял его, когда овладевал женщиной.

– Федоров, составляй протокол осмотра места происшествия. А ты, Журавлев, пройдись по прилегающей к склепу местности, попробуй разыскать этот куст бузины, – быстро распорядился Орлов. – Где-то возле кустов, может, вдруг и камень найдется. Не с собой же эта падла его забрала. – Он оглянулся, выискивая глазами водителя. – Заболотнов, пройдись по кладбищу, посмотри подъезд к склепу. Да брезент приготовь под труп…

– Трупы мне еще не хватало возить, – заикнулся было водитель, недовольно поморщившись от столь нерадостной перспективы. – Труповозку…

– Труповозку?! – оборвал водителя Орлов, метнув на него недобрый взгляд.

Он хотел еще что-то добавить нелицеприятное, многозначительно сощурив колючие глаза, но предусмотрительный Заболотнов спешно отступил назад и через секунду пропал за кустами сирени. О том, что он только что здесь находился, говорили лишь покачивающиеся ветки.

– Труповозку ему подавай, – раздраженно процедил сквозь зубы Орлов, с состраданием поглядывая на мертвую женщину, на ее длинные, обесцвеченные пергидролем волосы, которые, распушившись, лежали вокруг ее запрокинутой головы, ставшей после смерти вдруг маленькой, похожей на кукольную. От бессилия что-либо предпринять, чтобы воскресить ее, он с силой ударил в стену кулаком. – Такую красоту сволочь загубил.

Клим круто развернулся и вышел из склепа, чтобы не мешать Капитонычу заниматься своими делами. В сосредоточенной по углам темноте, куда не доходил тусклый свет снаружи, яркие вспышки электронной импульсной лампы на секунду выхватывали свисавшую с потолка густую паутину, ржавые потеки от сочившейся сверху дождевой воды, высокий потолок, на котором еще сохранились мутные краски, оставшиеся от картины на религиозную тему. Сама же убитая в синих всполохах выглядела настолько неестественно, как будто это лежал не человек, а женский манекен, выкрашенный в синий холодный цвет. Бесстыдно раздвинутые ноги с рыхлыми бедрами, неловко вывернутые в суставах руки со скрюченными пальцами – все это смотрелось отталкивающе и страшно, противилось логике нормального человека.

Капитоныч же привычно выискивал нужный ему ракурс и, казалось, ничего вокруг не замечал. Под ногами криминалиста-фотографа мерно хрустела отвалившаяся серая штукатурка.

Вернулся запыхавшийся Журавлев. Галифе его выше голенищ были мокрые, с приставшими к ним мелкими листиками какой-то колючей травы.

– Клим, разыскал я бузину… Видно, что ломали недавно, – бойко заговорил он. – Только там тоже нет никаких следов. Дело в том, что прямо впритык к этому чертову кусту проходит вымощенная из камня дорожка. Чуть ли не на коленях около куста все излазил. Камня тоже не нашел. По всему видно, насиловал он ее где-то в другом месте, а потом сюда принес. Уже убитую. По-быстрому закидал ветками, далеко и не уходил, наломал, и все дела.

– Тут без вопросов, – согласился Орлов, кивнув в знак согласия. – Другое меня интересует, это самое место… Разыскная собака тоже вряд ли поможет, дождь ночью прошел. Он хоть и не ахти какой был… – не договорив, Клим безнадежно махнул рукой. – Ежели понос пристиг, то и штаны снять не успеешь.

– А если наших курсантов привлечь?

Ворочая крепкой шеей в тугом воротнике с серым от пота подворотничком, Орлов огляделся по сторонам. Вокруг, как в дикой природе, буйно курчавилась зелень, занимая все пространство между крестами, надгробиями, склепами, в некоторых местах длинные плети травы ползли даже по столам высоких деревьев, добравшись до сучьев, а в оградах заброшенных могил трава вымахала уже в человеческий рост.

– Разве здесь найдешь? Гиблое дело.

– Орлов, – окликнул Клима судмедэксперт, и когда тот оглянулся, помахал ему ладонью, приглашая подойти. – У женщины кольцо пропало с безымянного пальца… А вот серебряные сережки остались… Странно как-то.

– Чего ж тут странного, – возразил Орлов, внимательно разглядывая сломанный палец жертвы, на котором осталась незагорелая светлая полоска от обручального кольца. – Должно быть, золотое кольцо было, вот насильник и позарился… – Майор стоял, нагнувшись, опираясь ладонями о колени.

– Тебе виднее. Только серьги он тоже мог прихватить, минутное дело их снять. А вот с тесным колечком ему пришлось изрядно повозиться… Не просто же так он ей палец сломал?

– Согласен. Нескладно получается. На местную шпану тут не похоже. Да и сумочки при ней нет. А без нее нынче женщина не женщина. Странно все это. Ну-ка, подай мне ее берет.

С любопытством повертев в руках берет из твердого фетра, Орлов со знанием дела обмолвился:

– Такие шляпки в тридцатые годы называли «предел мечтаний фабричной девчонки с Уралвагонстроя». – И по слогам, что смог разобрать, с трудом прочитал с изнанки полустертую надпись на линялом ярлыке: – «Ва-ляльно-вой-лоч-на-я фаб-рика “Восход”». – С видимым облегчением произнес он последнее слово: – «Восход». Только нам это, собственно, ничего не дает.

– Клим, я закончил, – обратился к нему Капитоныч, убирая в потертый саквояж фотокамеру.

– Добро.

Из кустов вышел Ваня Заболотнов. Вид у него был недовольным. Не глядя в глаза Орлову, как видно, еще не отойдя от нанесенной ему глубокой обиды, нехотя доложил:

– Карета подана. В метрах в ста отсюда стоит… Ближе не смог проехать. Там заросли такие… Пожалуй, почище будет, чем в африканских джунглях. А я, между прочим, за машину в ответе… в отличие от некоторых, – пожаловался он дрожащими губами.

– Хочешь, чтоб пожалел? – ухмыльнулся Орлов, от острого взгляда которого ничего не ускользало. – Не будет такого. Приказы вышестоящего начальства не обсуждаются. – Он многозначительно поднял указательный палец. – Заруби себе это на носу, Ваня Заболотнов. Да и, насколько мне известно, в Африке ты не был ни р-разу. Так что чепуху не городи. Кстати, ты брезент принес? – поинтересовался Клим и с ехидцей уставился на заметно растерявшегося при его словах водителя. – Непор-р-рядок!

Заболотнов не нашелся что ответить на справедливое замечание, круто развернулся и нырнул в кусты, не проронив ни единого слова. Было слышно, как, убегая, он давил тяжелыми сапогами сочные стебли трав, шуршал листьями. Вскоре топот его ног стих.

Клим прислушался и удовлетворенно кивнул, из-под сурово сдвинутых разлатых бровей выразительно обвел глазами собравшихся оперативников. Раздумчиво покатал на скулах тугие желваки, затем, разомкнув плотно сжатые сухие губы, веско сказал:

– Я так понимаю, что все закончили свои насущные дела, остались лишь насущные вопросы. Кто есть эта женщина и как она попала на кладбище? Никаких документов, по которым можно было бы ее опознать, при ней обнаружено не было. Нам повезет, если вдруг выяснится, что она была прихожанкой местной церкви. А вот если она приходила к кому-то на могилу, или шла через кладбище домой, или возвращалась откуда-то, нам придется сильно напрячь серое вещество, чтобы выстроить версию, как в наикратчайший срок определить ее фамилию, имя, отчество, место проживания. А сейчас грузим труп в автобус и везем к церкви. Пускай богомольные старушки да и сам поп-расстрига посмотрят на ее личность. Вдруг опознают. Чем черт не шутит.

Вернулся Заболотнов, держа под мышкой свернутый кусок брезента.

– Вот, – сказал он, часто дыша, и на его багровом от бега лице появилась виноватая улыбка, он ждал похвалы.

– Давно бы так, – не стал в этот раз огорчать его Орлов и мотнул головой вбок. – Пошли.

Несмотря на то что все это время двери в склепе были распахнуты настежь, запах не выветрился, внутри все так же устойчиво пахло тленом и сырой землей. Расстелив брезент рядом с окоченевшим трупом, оперативники, все бывшие фронтовики, осторожно, но без лишних церемоний перенесли на него мертвое тело женщины. Взяв брезент с четырех концов за углы, Федоров, Орлов, Журавлев и Заболотнов в стесненных условиях заросшего растительностью кладбища, заставленного плотными рядами памятников, оград, крестов и могил, донесли труп до автобуса и погрузили в салон через широкую заднюю дверь.

– Теперь куда? – спросил чуть повеселевшим голосом Заболотнов. – В морг?

– Бери выше, – ухмыльнулся Орлов, донельзя довольный тем, что опять подловил доверчивого водителя, который отсутствовал в те минуты, когда он высказывал свои мысли по поводу опознания. – В церковь. На отпевание.

– Товарищ майор, я вот никак не могу понять, когда вы шутите, а когда говорите правду, – с обидой выговорил ему Заболотнов.

– А кто сказал, что я шучу? – беззлобно хохотнул Клим. – Это вполне серьезно.

Заболотнов со вздохом нажал педаль стартера, автобус судорожно затрясся, заскрипел, выпустил клубы сизо-черного дыма и наконец тронулся с места.

* * *

Церковь находилась в конце центральной аллеи. От главного входа к ней вела некогда вымощенная серым камнем широкая дорога. В стародавние времена, должно быть, это обстоятельство подразумевало то, что зажиточные господа к церкви могли прибывать на личной карете или в крайнем случае на извозчике. В отличие от господ, которые берегли ноги для приятных пеших прогулок по парку, простолюдины добирались сюда пешком. Но и тогда им дозволялось идти в своих растоптанных лаптях по пыльной обочине, ломая шапку перед каждым поравнявшимся с ними на рысаке «толстомордым упырем».

Нынче же аллея густо заросла чертополохом, лопухами, крапивой и другими неприхотливыми травами. Правда, судя по тому, что узкая полоска была тщательно ухожена, кто-то все-таки за дорогой приглядывал. Оно и неудивительно: прихожанами в основном были древние, выжившие из ума старушки, которые хотя и продолжали крепко верить в своего Бога, все же вряд ли бы поперлись через бурьян выше себя ростом.

Церковь была единственным богоугодным заведением в этом отдаленном районе. Срубленная из толстых бревен еще в XVII веке, она за более чем два столетия грузно осела в землю и выглядела теперь как небольшая часовня с православным крестом на маковке в виде луковицы. Приземистая, с черными потрескавшимися стенами, под сводами тесно окружавших ее деревьев церковь смотрелась мрачно и пугающе. Все эти годы после революции она была закрыта, стояла с наглухо забитыми крест-накрест досками окнами, узкими, как бойницы. И лишь в 43-м году, когда товарищ Сталин встретился в Кремле с иерархами Православной церкви и была официально образована Русская Православная Церковь, здесь разрешили вести службы, не забывая молиться за победу русского оружия.

– Заболотнов, тормози, – рыкнул Орлов, видя, что тот намеревается въехать в тесное пространство между чугунными оградами. – Ничего, не развалятся, подойдут. А то небось уже ноги затекли от долгого моления. Пора им и размяться.

Водитель с облегчением выдохнул. Пока сюда добирались, он тысячу раз успел мысленно обругать Орлова, переживая, что пострадает обшивка от раскоряченных толстых сучков или наедет колесом на какой-нибудь металлический шкворень, который в траве разглядеть при всем желании невозможно.

– Кур воровал? – с ехидцей поинтересовался Орлов, заметив, как подрагивают пальцы у Заболотнова, когда он распахивал перед ним дверь. И, не дождавшись ответа, впрочем, в нем и не нуждаясь, неожиданно одобрительно похлопал его по плечу, прежде чем покинуть салон: – Все же ты ас от Бога… Ваня. Что б мы без тебя делали.

Они с Журавлевым прошли к церкви. Неподалеку от входа в ограде высились холмики заросших лебедой могил. Здесь были похоронены какие-то важные попы, судя по их фотографиям на медальонах. Там они сидели с суровыми лицами, с окладистыми седыми и черными бородами, выставив на обозрение свою грудь, где посреди иконостаса еще царских орденов висел массивный серебряный крест. Высокое положение пастырей, их ученость и особую стать подтверждали также дорогущие очки в металлической оправе.

Как Журавлев и предвидел, Орлов молча не смог пройти мимо таких колоритных религиозных личностей.

– Ты смотри, как вырядились. Людей облапошивают, а им за это еще и ордена дают, – сказал он неприязненно. – В который раз убеждаюсь, религия – обман народа. Верное слово.

Они ступили на паперть, вошли в притвор. Под каблуками сапог скрипели рассохшиеся старые доски пола. В церкви только что закончилась служба, остро пахло ладаном, плавленым воском, сизый смог от свечей перистыми облаками висел посреди зала. Потянувшиеся было к выходу несколько присутствующих на службе богомольных старушек, увидев перед собой входивших милиционеров, застыли, испуганно уставившись на двух рослых мужиков. Опасливо косясь на висевшую сбоку кобуру с пистолем на ремне у Журавлева, одна из старушек поспешно осенила себя крестом.

– Здравствуйте, божьи одуванчики, – поприветствовал их Орлов, проявив к пожилым прихожанкам немыслимую для него душевную теплоту, всем своим видом давая понять, что человек он доброжелательный и бояться его не стоит.

– И тебе не хворать, добрый человек.

Старушки поклонились ему в пояс, и лишь одна, очевидно самая сварливая, негодующе сверкнула в его сторону глазами. Обойдя прихожанок, Орлов направился к попу, отцу Гавриилу, старому и немощному с виду старику, обросшему седыми космами и белой лопатообразной бородой. Тот тоже не ожидал увидеть в церкви милиционеров и растерянно мигал маленькими слезящимися глазами, не сводя зачарованного взгляда с подходившего к нему чернявого офицера в звании майора.

– Что будет вам угодно? – наконец спросил он слегка взволнованным голосом, взяв себя в руки.

– Отец… – начал было Орлов и осекся, должно быть не зная, как к нему обращаться, чтобы, с одной стороны, не обидеть, с другой стороны, расположить к себе.

– Гавриил… Отец Гавриил, – подсказал священник.

– Отец, – уже более уверенно продолжил Клим, проигнорировав его подсказку, – дело у нас к вам имеется государственной важности. На вверенной вам территории кладбища сегодня нами обнаружен труп неизвестной женщины. – В его голосе появились металлические нотки. – Очень нам хотелось бы, чтобы вы со своими прихожанками, – он кивнул себе за спину, – поглядели на мертвую для опознания ее личности. Попрошу. – Орлов деликатно повел рукой в сторону выхода.

Отец Гавриил суетливо потоптался на месте, словно сразу хотел перейти на рысь, и заторопился к двери, с шумом двигая подошвами разношенных ботинок по некрашеному полу. Звуки его старческих шагов звонким эхом отдавались под сводами, усиливаясь во много раз. Приостановившись на минуту около своей паствы, которая продолжала стоять посреди храма, с откровенным любопытством прислушиваясь к разговору милиционера и батюшки, он тихим вкрадчивым голосом обратился к ним:

– Дети мои, возлюбленные, надо помочь нашим доблестным органам власти в опознании одной жертвенной овечки… Это наша с вами гражданская обязанность… Будьте снисходительны к просьбе товарища… э-э… милиционера, – нашелся он, не дождавшись подсказки от сурового мужчины.

Они нестройной группой вышли из храма. Впереди по дорожке упруго шел Клим Орлов, следом семенил отец Гавриил с развевающейся на ветру полой черной рясы, теребя на груди серебряный крест, за ними едва поспевали четыре старушки, замыкал же это необычное шествие Журавлев. В какой-то момент ему даже пришла крамольная мысль: «Со стороны поглядеть, мы арестантов ведем».

Проходя мимо покосившегося дровяного сарая, Орлов заметил сидевшего на березовом пеньке привалившегося спиной к стене молодого мужчину в военной форме, но без погон. На вид ему было лет тридцать пять – тридцать восемь. У человека вместо правой ноги торчал обрубок с подвернутой на культе штаниной облезлого выцветшего галифе. На ладони правой руки не хватало четырех пальцев, сохранился лишь большой. Также у фронтовика, опять-таки с правой стороны, было обезображено худое, обросшее жесткой щетиной мрачное лицо, а на месте глаза под хмурыми бровями, прячась за отсутствующими ресницами внутри глазной впадины, зияла страшная черная пустота.

– Это кто? – спросил Клим у попа.

– Лука. Одноногий инвалид.

– Фронтовик?

– Он самый. Прибился к нам. Не выгонять же, – стал горячо оправдываться отец Гавриил, заметно нервничая из-за того, что ему не поверят. – Что с него взять с убогого. Помогает нам по силе своих возможностей. Дорожку окосить, дров наколоть. Да мало ли найдется дел у бедного храма. Питается, чем Бог пошлет. Не-ет, он нам не в тягость… вот если бы…

– Скажите ему, чтобы он тоже на опознание шел, – перебил поток его красноречия Орлов. – Потом перекур себе устроит.

– Конечно, конечно, – торопливо ответил священник и, махнув инвалиду рукой, приглашая следовать за ними, пробормотал: – Лука, не обессудь…

Парень аккуратно загасил цигарку, сунул ее за ухо под пилотку и, опираясь на костыли, ловко запрыгал следом за ними к автобусу. Там уже стоял Заболотнов, услужливо распахнув заднюю дверь. Отец Гавриил, как только взглянул в лицо лежавшей на полу мертвой женщине, так сразу с облегчением замотал своей косматой головой:

– Не-е, это не наша прихожанка. Первый раз ее вижу.

Вперед бесцеремонно протиснулась та самая старушка, которая с ненавистью смотрела на Орлова и Журавлева. Вытягивая старческую дряблую шею, она внимательно оглядела распластанное на брезенте тело, прикрывая рот концом головного платка, потрясенно произнесла:

– Бедная, угораздило же ее…

– Вы ее знаете? – подался к ней Журавлев.

Старуха звучно высморкалась в платок; часто мигая редкими белесыми ресницами, с горестным сочувствием ответила, поджимая выцветшие от старости губы:

– И-и, милай… Рази я бы отказалась, ежели бы ее знала? Нетушки, чужая она нам… У нас в Покрово-Пригородном сроду таких не было… Дормидонтовна, – обернулась она к сухонькой маленькой прихожанке в белом платочке, которая тихо стояла в сторонке, крутя от волнения стеклянную пуговку на кофте, – ты-то ее не признаешь?

Старушка эта проживала в отдаленной деревеньке Сырая Падва. От искреннего желания помочь милиции она, подслеповато щурясь, долго с открытым от напряжения ртом рассматривала мертвую, выказывая свои сточенные годами коренья темных зубов.

– Не-ка, не признаю, – вынесла наконец она свой вердикт. – До сего дня и знать об ней не знала.

Другие старушки тоже подтвердили, что никогда не видели, даже мельком, убитую женщину.

Тем временем Лука поверх голов прихожанок тоже заглянул в салон. Увидев там женский труп, он качнулся, как будто не смог устоять на одной ноге. Из-под низко надвинутой на глаза выцветшей пилотки на его переносицу, а потом и на нос с горбинкой мучительно медленно сползла заметная бледность. Она постепенно опускалась на впалые небритые щеки, губы, щетинистый подбородок, перешла на морщинистую кожу шеи. Через короткое время его бурое осунувшееся лицо стало бледным как полотно.

На скулах появились бугристые желваки. В его уцелевшем левом глазу вспыхнул тревожный огонек. Опираясь подмышкой на костыль, Лука растопыренной пятерней провел сверху вниз по лицу. Потом круто развернулся на одной ноге и спешно запрыгал в сторону сарая. При каждом шаге его плечи высоко приподнимались, как у коршуна.

– Товарищ! – громко окликнул его Орлов. – Случайно, барышню эту не встречали?

– Нет, не знакомы, – отрицательно мотнул он головой и зашагал проворнее.

Глава 3

– Клим, это не дело. Пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что! Это все равно как искать иголку в стоге сена. Но там ты хоть знаешь, что ищешь, а тут…

Журавлев с досадой махнул рукой, в волнении прошел к столу, где стоял графин с водой. Размашистым жестом налил полный стакан и с жадностью, как будто его мучила жажда, выпил. Со стуком вернув стакан на место, он ладонью обтер влажные губы и подбородок с капельками воды. Раздраженно топая каблуками сапог по скрипучему полу, в два шага пересек помещение уголовного розыска и, повалившись на стул, устало откинулся на спинку. Снять с себя офицерский планшет у него уже не осталось сил.

– Этак мы настоящего преступника только спугнем. Прознает, что разыскиваем его, и затаится.

– Что ж ты предлагаешь? – въедливо поинтересовался Орлов, глядя злыми глазами на Журавлева. – Говори… я весь внимание.

Он только что вернулся от начальника Управления МВД по Тамбовской области генерал-майора Преснякова Климента Петровича и тоже находился не в лучшем настроении. Тот вставил ему по первое число, обосновывая свое недовольство тем, что со дня преступления прошло уже более трех суток, «а у вас, как всегда, ни кобылы, ни возу». Самым обидным для Клима было слышать его вопиюще несправедливые слова: «как всегда». Они резанули его слух, пожалуй, почище, чем если бы он просто накричал. Как будто они специально тянут резину, а не прикладывают все усилия по розыску преступника. Он и оправдываться не стал. Генерал, хотя и сам начинал оперативником, но и слушать не будет, что они пока не могут идентифицировать личность жертвы. А вот как только узнают установочные данные: имя, отчество, фамилию, место проживания, тогда начнут отрабатывать ее близких, друзей, знакомых, шапочных знакомых и так далее. И тогда, возможно, быстро выйдут на преступника.

– Так что ты предлагаешь? – повторил вопрос Орлов уже более спокойным голосом, видя, что с Журавлева сошел первоначальный запал. – Конкретно что-то можешь сказать?

– Есть кое-какие мысли, – оживился Журавлев, порывисто поднялся со стула. – Обошел я вокруг кладбища все дома, мастерскую, разыскал других людей, которые в то время могли находиться рядом. Никто по фотографии не смог опознать женщину. Все уверяют, что никто ее не видел. Поэтому рассчитывать на то, что с ней мог быть спутник, думаю, преждевременно… Хотя такие предположения имеются. Но мне удалось отследить одну точку… точнее, район. – Он торопливо подошел к столу, вынул из своего планшета блокнот и, раскрыв его на нужной странице, положил перед Орловым. – Смотри, Клим. – Журавлев принялся водить указательным пальцем по листу, разрисованному какими-то замысловатыми схемами. – Это вот кладбище…

– Ну-ну? – Орлов, заинтересовавшись, навалился грудью на стол, с величайшим любопытством воззрился на серый лист с жирными следами грифельного карандаша.

– Тут находится вход… Я несколько раз обошел вокруг кладбища, но не нашел ни одной даже самой пустячной тропинки, чтобы с другой стороны войти на ее территорию. Ни одного примятого листика не обнаружил. А это означает, что наша жертва никак не могла идти куда-то через кладбище. И уж тем более возвращаться откуда-то. Для этого ей было нужно просто пройти по дороге рядом с кладбищем. Но если, как уверяют жители двух сел, расположенных рядом, они такую женщину не видели, то выходит, что она приходила специально на кладбище. Но поп ее в церкви тоже ни разу не видел, значит, она приходила на чью-то могилу. Это может быть могила как ее родственника, так и просто знакомого человека. А теперь самое интересное… Женщина вошла отсюда… А нашли ее убитой в склепе вот здесь… Уверен, что в своих открытых туфлях она не рискнула пойти по зарослям травы, тем более влажной от росы… Она шла или здесь, – он провел пальцем по нарисованным им дорожкам, ногтем глубоко отмечая ее путь по кладбищу, – или здесь, или здесь… Значит, где-то вот в этом районе ее и изнасиловали. – Илья несколько раз обвел пальцем жирные круги, оставленные ранее карандашом. – Если хорошенько поискать в этом районе, то, думаю, можно обнаружить и точное место преступления, где ее изнасиловали и убили. А там ведь могут остаться и следы, и другие вещдоки, и улики.

– Занимательно, занимательно, – раздумчиво проговорил Орлов, взяв карандаш и постукивая им по лежащему на столе листу. – Значит, говоришь, здесь?

– Ну да.

В коридоре послышались торопливые шаги. Звуки их гулко отдавались под высокими сводами старинного здания бывшего епархиального женского училища. Через минуту в отдел стремительно ворвался Васек Федоров. Своим взъерошенным видом он был похож на молодого драчливого воробья. Не обращая ни на кого внимания, он с насупленным выражением на расстроенном лице прошел к своему столу, сердито бросил на него милицейскую фуражку. Затем вынул из кармана серого цвета несвежий платок и торопливыми движениями тщательно обтер лоб, щеки, бурую загорелую шею; раздраженно скомкав напитавшуюся потом влажную тряпицу, небрежно сунул ее в карман галифе.

– Укатали сивку крутые горки, – обронил он, падая на облезлый, в паутинных разводах мелких трещинок старый кожаный диван. – Всю округу с Заболотниковым объехали!.. – вдруг запальчиво выкрикнул он. – Пустые хлопоты!

– Кончай лить слезы. А то этак все помещение зальешь, – дружелюбно ухмыльнулся Орлов, исподлобья наблюдавший за его порывистыми движениями. – Сейчас поедем на кладбище… Тут Журавлев дюже занимательную схему разработал, как найти место, где насильник свою жертву оприходовал… Так что давай, поднимайся, нечего расхолаживаться… Капитоныч, тебя тоже касается.

Капитоныч свою жизнь без дел, связанных с его профессией криминалиста-фотографа, не мыслил. «Деятельный до неприличия» – как любил выражаться по этому поводу Орлов, находясь в отличном расположении духа. Вот и сейчас старик сидел за столом, деловито разложив на газете перед собой части разобранной фотокамеры; привычно ковырялся в них крошечной отверткой, как маленький, от усердия высунув кончик языка. К тому, что происходило в отделе, он внимательно прислушивался, но сам в разговоры не вступал, считая себя в уголовных делах человеком не совсем компетентным.

Пока Капитоныч надежно не затянул последний винтик, он и ухом не повел. Когда же убедился, что винтик встал, как и положено, на свое место, он приподнял голову и, очевидно испытывая удовольствие от проделанной работы, по-пионерски бодро ответил:

– Всегда готов! – И даже в шутку поднял перед собой над головой руку, жестом отдав салют.

– Учись, Федоров, – хохотнул Орлов, глазами указав на фотографа. – Вот это я понимаю!

– Да-а… – неопределенно протянул тот, но послушно поднялся с проваленного дивана и направился следом за товарищами к выходу.

* * *

На месте выяснилось, что площадь, которую им следовало тщательно осмотреть на предмет наличия здесь улик и вещдоков, более чем обширна. Но чтобы быть уверенными наверняка, что они ничего не упустили, пришлось увеличить периметр еще на пару десятков шагов. Разделив район на сектора, оперативники принялись тщательно его осматривать: ворошить травы, заглядывать под широкие листья лопухов, протискиваться сквозь бесхозно разросшиеся кусты сирени, колючего шиповника, остро пахнущей клопами бузины, другие дикие кустарники, запущенные до такого состояния, что в некоторых местах сотрудникам приходилось буквально продираться, рискуя ободрать кожу до крови или порвать милицейское обмундирование.

– На ветки, на ветки над головой поглядывать не забывайте! – время от времени придирчиво покрикивал Орлов. – Мало ли? Может, сумочка повисла, может, выдранный клок от одежды преступника остался.

Журавлев, Федоров и Капитоныч воспринимали его слова как должное и только Заболотнов обидчиво сопел, но молчал, недовольно закусив нижнюю губу широкими зубами. В народе же бытует мнение, что у кого зубы широкие, тот характером добрый. Исполнительный сержант-водитель мечтал стать сыщиком и осенью вместе с Журавлевым собирался поступать в юршколу. Его желание отличиться, очевидно, и сыграло свою роль…

Там, где у Заболотнова возникала хоть капелька сомнения, он без промедления садился на корточки и, щуря глаза, чтобы зрение становилось острее в густой тени деревьев, долго, едва ли не под лупой, исследовал подозрительное место. Он безуспешно осмотрел большую часть своего сектора, оставался небольшой участок из трех могил, огороженных ржавыми железными оградками. Заболотнов мог войти в ограду последней могилы через распахнутую калитку, но он почему-то для себя решил, что лучше перелезет через нее сверху. И интуиция его не подвела: около дубовой темной скамейки, над которой низко нависали рябиновые ветки, он вдруг увидел сломанный многолетний цветок фиолетового люпина. При более скрупулезном изучении он обнаружил на узких листьях травы бурые пятна. Это, несомненно, была кровь. Вокруг каменного надгробия было также вымощено камнями, как и на главной аллее. Со стороны, даже на расстоянии метра-полтора, это место не было заметно.

– Наше-о-ол! Наше-о-ол! – обрадованно закричал Заболотнов. – Товарищ майор, наше-о-ол!

В угрюмой кладбищенской тишине его взволнованный, по-мальчишески звонкий голос прозвучал неожиданно оглушающе громко как гром среди ясного неба. Ломая ветки, топча цветы, беспардонно наступая прямо на могилы, оперативники с охватившим их чувством воодушевления, что теперь хоть что-то сдвинется с места в расследовании жестокого убийства, бросились на его ликующие крики.

– Ну-ка, ну-ка, – ошалело бормотал Орлов, отодвигая подрагивающей рукой Заболотнова в сторону, присаживаясь на корточки над крошечным пятачком примятой низкорослой травы, под которой зеленый упругий мох уже поднялся, скрыв следы ожесточенной борьбы жертвы и ее насильника. – Та-а-ак… Кровь… Опять кровь… Это надо отдать в лабораторию… вдруг здесь осталась кровь и самого преступника… А этот грязный нечеткий отпечаток… кажется, левого носка… или сапога, или ботинка… Черт его разберет… Значит, вот так лежала на спине женщина, этот гад на ней… Она сопротивлялась, он правой рукой нашарил камень… Точно! Здесь даже осталось углубление от камня… с краю дорожки. Э-э, да они тут уже и не держатся… – Клим потрогал один из камней, который легко подался, но поднимать его не стал. – Шандарахнул бабу со всей дури в висок, а потом… потом… потом отбросил орудие убийства в сторону. Лежа на бабе, он далеко не мог кинуть увесистый камень… Ну-ка, Журавлев, посмотри вон там за кустами… Пошарь…

Орлов провел руками по траве, на листьях которой все еще сохранялась поздняя роса, поднялся с корточек и вытер влажные ладони о галифе. Затем вдруг резко сделал движение, как будто он взваливает что-то невидимое на спину, пригнулся, потоптавшись на месте, убежденно сказал:

– Этот подонок сделал свое дело, закинул труп на плечи и отнес в склеп. Склеп, по всему видно, он заранее присмотрел для этой цели. Сто лет в нем никто не бывал. Рассчитывал, что все будет шито-крыто… А то, что мальчишки на кладбище часто играют в казаков-разбойников, ему и в голову не пришло… Должно быть, до этого он их здесь ни разу не видел…

– Клим, нет тут никакого камня, – громко сказал Журавлев. – Все обшарил.

– Как нет? – не поверил Орлов, с удивлением глядя в его сторону.

– Так. Нет и все.

– Да не может такого быть. Ну-ка, все ищите, – приказал он.

Битый час оперативники провозились в поисках орудия убийства, основательно вытоптав огромный участок кладбищенской территории, но злополучный камень так и не нашли.

– Пустые хлопоты, – подал усталый голос Федоров, присел на скамейку и, избоченившись, полез в карман за папиросами. – Хрен знает, куда он мог его запулить.

Орлов в последний раз окинул хмурым взглядом местность, как будто ожидал, что его наметанный глаз именно в эту минуту случайно наткнется на спокойненько лежащий где-то в укромном месте под лопухом камень. Но взор его не зацепился ни за одну существенную деталь и уж тем более на глаза камень не попался, и тогда он вернулся к могиле. Облокотившись на ограду, Клим с задумчивым видом наблюдал за тем, как Капитоныч без суеты, со знанием дела фотографировал с разных ракурсов место преступления. Когда фотограф нагнулся, чтобы с близкого расстояния запечатлеть углубление, где до недавнего времени находился столетний камень, его вдруг осенило.

– Судя по отпечатку, камень довольно тяжелый, далеко его не закинешь, – принялся он громко рассуждать, чтобы его слова слышали все. – Выходит, что преступник вернулся на место преступления и хладнокровно уничтожил улики, чтобы скрыть убийство. Можно допустить, что и сумочка при жертве находилась. Положил он камень в сумочку и…

– …и сбросил в овраг с водой, – подхватил Журавлев, догадавшись о ходе его мыслей. – А там глубина будь здоров. И тина… И лежит он теперь на дне, а мы тут свои головы ломаем, куда он делся.

– Предусмотрительным человеком преступник оказался. Опасным. Нет, ребята, убийца не из разряда местной шпаны, а человек битый… и жестокий. Это может быть уркаган или даже… кто-нибудь из бывших фронтовиков.

* * *

В отдел оперативники вернулись, испытывая в душе двойственные чувства. Расстроены они были оттого, что хоть и удалось им найти место преступления, все-таки ничего существенного так и не смогли там обнаружить. А обнадеженные тем, что перед ними наконец-то стала более отчетливо и выпукло вырисовываться характерная особенность пока неизвестного им преступника. Единственное, что в данный момент их безмерно волновало, – это отсутствие установочных данных самой жертвы.

– Проголодался я, – простодушно признался Федоров, как только переступил порог кабинета, – кишка с кишкой скоро драться начнут.

– Водички попей, – мимоходом посоветовал Орлов, и непонятно было: сказал он это в шутку или всерьез.

Федоров звучно сглотнул слюну, но спорить с ним не стал; очевидно, от голода и вправду не осталось сил после хождения по кладбищу.

– Нет, парни, у меня тоже что-то живот сводит. Который день как белка в колесе… по-человечески и поесть-то некогда, – поддержал проголодавшегося товарища Журавлев и, следуя совету Орлова, налил из графина в стакан, разом выпил и сейчас же поморщился. – Нет, организм воду уже не принимает. Может, смотаемся в райисполкомовскую столовую, пожуем чего-нибудь?

– Это можно, – неожиданно согласился Орлов, очевидно и сам к этому времени успевший изрядно проголодаться. – Только, это самое, парни… без излишеств. Наскоро порубали и назад… Дел невпроворот.

Повеселевшие оперативники спешно направились к выходу, предвкушая сытный ужин. Но тут дверь перед ними приоткрылась, и в узкую щель невзрачным темным силуэтом протиснулся Самойлов. В левой руке судмедэксперт держал некий лист бумаги, исписанный его аккуратным почерком. Окинув хмурым взглядом оперативников, которые в нехорошем предчувствии безмолвно застыли на полпути, смутно догадываясь, что ужин снова откладывается на неопределенный срок, он молча обошел их стороной. Приблизившись к Орлову тихой и, как всем в эту минуту показалось, вкрадчивой поступью, он непринужденно взял майора за плечи и едва ли не насильно усадил на стул, с которого тот только что поднялся.

Заинтригованные необычным поведением всегда тактичного судмедэксперта, ранее не замеченного в подобной вольности, оперативники вернулись на свои места, не сводя изумленных глаз с Самойлова.

А тот, не обращая на них внимания, стал против Орлова и, блестя стеклами очков с отражавшимися в них светлыми оконными рамами, в волнении перебирая кончиками пальцев край листа, держа его у груди, начал монотонно говорить своим глухим, каким-то прямо замогильным голосом:

– Всю ночь я не спал… все думал о той женщине. И вы знаете, товарищ майор, все-таки я решил еще раз осмотреть ее платье. Все надеялся на то, что насильник тоже оставил свою кровь… И тогда мы хоть будем знать его группу крови… Осмотрел я буквально каждый сантиметр платья, каждый шовчик… И вдруг заметил бурое пятнышко… Ма-а-ахонькое такое. Но для крови нехарактерное. И что же, вы думаете, это было?..

Оперативники непроизвольно затаили дыхание, а Орлов подался вперед, с нетерпением ожидая, когда он наконец-то произнесет заветное слово.

– Да не тяните вы, Емельян Тимофеевич, – взмолился Журавлев, не в силах уже совладать с собой.

Но Самойлов даже не взглянул в его сторону; он картинно вскинул руку вверх, как все теперь поняли, с листком заключения медицинской экспертизы и воскликнул:

– Йод! Понимаете? Йод!

– Ну и что? – не понял Федоров. – Может, она палец себе порезала или коленку оцарапала?

– Да в том-то и дело, что не было у нее никаких царапин… до насильника!

– Вы хотите сказать, что женщина работает… точнее, работала в одном из учреждений здравоохранения? – осторожно осведомился Орлов, все еще не веря в удачу, в то, что это может быть ключик, а точнее, кончик нити, потянув за который они распутают весь клубок и найдут того, кто убил женщину. – Я вас правильно понял?

– Ну конечно же, конечно! Женщина нечаянно капнула на платье, когда проводила медицинские процедуры. – Самойлов положил на стол перед Климом листок, прихлопнул его узкой ладонью. – Можете ознакомиться.

Пробежав глазами по заключению судебно-медицинской экспертизы, Орлов несказанно оживился, напрочь забыв, что они только что собирались идти в столовую. Его щеки, скулы охватил заметный румянец, зрачки увеличились в размерах, казалось, что они заполнили все пространство глазного яблока, отдающего синевой с красными прожилками капилляров.

– Насколько я знаю, до недавнего времени у нас в городе было немногим более двадцати госпиталей, – взволнованно заговорил он, опьяненный надеждой в скором времени установить данные погибшей от руки насильника и убийцы женщины. – После расформирования в марте сорок пятого их осталось что-то около восьми, если мне не изменяет память… Журавлев, Федоров, в срочном порядке свяжитесь с отделом здравоохранения, разузнайте все поточнее. Выпишите госпитали, акушерские пункты, аптеки и другие лечебные учреждения, поделите между собой, и чтобы не позднее завтрашнего утра мы установили достоверные данные этой женщины. – Он ткнул пальцем в серую бумажку. – Одна нога здесь, другая там.

– Клим, а если убитая никакая не медсестра, а просто смазывала… не знаю, ну, например, соседу по коммунальной квартире рану на пальце или… – начал было совсем не ко времени проявлять сомнения Федоров, но Орлов так на него зыркнул, что Васек посчитал для себя лучшим с ним не связываться. Они с Журавлевым круто развернулись и, громко топая сапогами, поспешно вышли. – Заболотнов поступает в ваше распоряжение! – уже в закрытую дверь крикнул майор.

Продолжая находиться в разгоряченном состоянии, Орлов полез в карман за папиросами, но их там не оказалось. Он принялся ощупывать другие карманы – так же безрезультатно.

– Самойлов, у тебя курево есть? – спросил он, неожиданно обратившись к судмедэксперту по фамилии, забыв, что тот не курит, – настолько в эти минуты был поглощен своими мыслями.

– Не курю я… – не сразу ответил Самойлов, растерянно мигая от его столь неуместного вопроса.

– А, ну да. Тогда иди, – махнул он рукой.

Глава 4

Журавлев на ходу спрыгнул с подножки автобуса, придерживая рукой планшет, размашисто зашагал в сторону трехэтажного здания из красного кирпича. До войны там размещалась школа, теперь находился госпиталь.

Полчаса назад они с Федоровым покинули облздравотдел, имея на руках списки лечебных учреждений. Журавлев с Федоровым договорились полюбовно: Васек едет на автобусе с Заболотновым отрабатывать отдаленные учреждения, а Журавлев своим ходом отправляется проверять ближние, которые в основном были сосредоточены в центре.

На город пали сизые сумерки, горели редкие фонари на столбах. Тусклого их света хватало лишь на то, чтобы осветить вокруг себя небольшой участок серого, в многочисленных ямах и выбоинах, старого, довоенного асфальта. Там, куда свет не доходил, сумерки постепенно сгущались, и вскоре уже стоял густой мрак, в котором что-либо разглядеть было затруднительно, а то и просто невозможно.

Журавлев вышел к площади Ленина, где в окружении цветников и гранитных скамеек высилась монументальная фигура основателя советского социалистического государства. Здесь хотя и горели сразу четыре фонаря, но и они со своими обязанностями также не справлялись: простертую вдоль улицы Интернациональной в сторону железнодорожного вокзала гранитную руку и лобастую голову Владимира Ильича скрывала темнота.

У подножия величественного памятника Журавлев невольно почувствовал себя ничего не значащим пигмеем. Придерживая фуражку, он запрокинул голову, вглядываясь в знакомые очертания скульптуры. Человечище! Над головой Ленина, в бесконечном и холодном небесном пространстве, сияла далекая звезда. Она периодически вспыхивала алым неземным светом, словно подмигивала, маня к себе, где свободно и просторно и нет насущных забот, а главное, нет мерзких людишек, способных ради собственного удовольствия пойти на самые жестокие преступления, как это бывает на грешной земле, где только что закончилась самая кровавая в истории человечества война.

«Ничего, у нас тоже со временем жизнь наладится, – сказал себе Журавлев, смаргивая выступившую от напряжения слезливую муть, стараясь лучше разглядеть таинственную звезду. – Пройдет этак лет пять-десять, искореним эту проклятую нечисть, которая мешает законопослушным людям жить, вот тогда и наступит небесный рай на земле. Не будет ни убийц, ни воров, ни других плохих людей, останутся одни хорошие люди. И вырастут такие Савки да Кольчи, станут большими учеными, а может, и военачальниками. Одним словом, полезными для своей советской страны людьми. Победили же мы под чутким руководством верного ученика Ленина товарища Сталина фашистских захватчиков, справимся и с этими… которые не желают жить по справедливости».

Тут Журавлев некстати вспомнил, как на недавнем политзанятии приезжий лектор из Москвы рассказывал им о том, что гораздо опаснее явного внешнего врага внутренний, который, затаившись, только и ждет, когда можно спихнуть советскую власть и снова восстановить капиталистический строй.

«Да нет, не может такого быть, чтобы наш народ дал себя облапошить, – уверенно подытожил Журавлев. – Таких деятелей он сразу раскусит и к ногтю прижмет».

С такими обнадеживающими мыслями он и добрался до госпиталя. Уличная дверь была настежь распахнута. Лампочка над входом горела вполнакала, освещая скупым желтым светом дверной проем и небольшую часть лестницы за ним. Возле подъезда, привалившись спинами к прохладным кирпичам, курили молоденькая медсестра и одетый в полосатую пижаму парень с правой рукой на перевязи. Они о чем-то негромко разговаривали, слышался сдавленный смех девушки и легкое покашливание парня. Над ними, колеблясь, висело белесое облако папиросного дыма.

Поздоровавшись, Журавлев спросил, обращаясь к медсестре:

– Кто-нибудь из начальства есть на месте?

Девушка с интересом окинула явившегося на ночь глядя милиционера своими большими ласковыми глазами. У нее было симпатичное личико с пухлыми щечками. Кокетливо заправляя мягкими движениями полной руки выбившийся светлый локон под косынку, она ответила грудным голосом:

– Зоя Ивановна, старшая медсестра. У нее кабинет на втором этаже. Там табличка на дверях.

Журавлев не успел войти в подъезд, как услышал за своей спиной девичий приглушенный смех и сдержанный смешок раненого бойца. «Неужели надо мной? Или просто смешинка в рот попала?» – сокрушенно подумал Илья и, хмыкнув, легко взбежал по ступенькам на второй этаж.

Зою Ивановну он разыскал в пятой палате, где лежали тяжелораненые солдаты. Остро пахло камфарой, формалином, фенолом, другими лекарствами. Высокая женщина сидела на кровати у совсем юного бойца, чье лицо было туго замотано бинтами. Сквозь марлевую повязку проступало розовое пятно крови. Женщина держала его за руку и что-то внушительно, но ласково говорила, поглаживая другой ладонью его по-девичьи бледную с голубыми прожилками кисть.

– … образуется, милок, – расслышал он, пробравшись к ней между тесно стоявшими кроватями. Старшая медсестра была в военной форме с наспех накинутым на плечи халатом.

Осторожно тронув ее плечо, Илья негромко произнес:

– Товарищ старший лейтенант медицинской службы, нам бы поговорить с вами. Всего лишь минутку уделите мне… Я в коридоре подожду…

Женщина кивнула, и Журавлев покинул палату. Ждать ему пришлось недолго. Он даже не успел толком оглядеться. По коридорам, словно серые тени, перемещались увечные люди: они хромали, подсобляя себе тростью, прыгали на одной ноге, опираясь на костыли, безногих везли на инвалидных колясках, другие просто бесцельно бродили, не находя себе места от невыносимой боли. Были и такие, кто медленно передвигался на ощупь вдоль стены…

Журавлев непроизвольно вздрогнул, когда его локтя неожиданно коснулась рука старшей медсестры. Рука у нее оказалась не по-женски крепкой, да и сама она ростом была едва ли не вровень с Ильей. Была она намного старше его, глубокие морщины перерезали вдоль ее высокий загорелый лоб, а мелкие, похожие на меха от гармошки складки собрались вокруг ее жестко сжатых бесцветных губ.

– Что вы хотели? – спросила она хриплым прокуренным голосом, глядя в его глаза своими серыми в рыжую крапинку зрачками.

Было заметно, что старшая медсестра в бытность своей нелегкой профессии за войну повидала многое, успела настрадаться душой. От этого глаза ее имели взгляд колючий, прожигающий насквозь.

– Так что же вы хотели? – повторила она.

И Журавлев неожиданно для себя как-то суетливо вынул из планшета фотографию, показал ей.

– Вам эта женщина знакома?

– А что, должна? – спросила с холодком старшая медсестра, беря из его рук карточку.

– Могла работать у вас.

Несколько секунд женщина внимательно всматривалась в искаженное мучениями лицо покойницы, потом отрицательно качнула коротко стриженной головой.

– Нет, впервые вижу.

– Вы не торопитесь, – посоветовал оперативник. – Получше поглядите.

– Я своих сотрудников всех помню, – уверенно ответила старшая медсестра. – Поэтому напрасно свое и мое время не тратьте. До свидания.

Она круто развернулась и опять скрылась в палате. Журавлев уже догадался, что парень с забинтованным лицом, на чьей кровати он застал старшую медсестру, навсегда ослеп и, не в силах смириться с новым своим состоянием, хотел покончить с собой.

Проникнувшись невольным уважением к старшему лейтенанту медицинской службы, Илья подумал: «Крепкая женщина! Пускай у нее получится отговорить парня от необдуманного поступка. Жизнь одна. А его небось родители ждут, любимая девушка. Если по-настоящему любит, все у него в жизни сложится хорошо».

Журавлев вышел на улицу. Целовавшиеся у подъезда медсестра и раненый боец отпрянули друг от друга. Девушка торопливо вытерла губы ладонью, стеснительный румянец опалил ее щеки. Пряча глаза, она низко опустила голову и растерянно спросила:

– Нашли… Зою Ивановну?

– Нашел, – весело ответил Журавлев. – Спасибо.

– Не за что.

Уже отойдя на пару десятков шагов, Илья не утерпел и оглянулся: влюбленные опять целовались. Он одобрительно качнул головой, невольно проникнувшись белой завистью к расторопному пареньку, и ускорил шаги. С его лица не сходила добродушная улыбка.

С реки Цны тянуло холодком, пресным запахом воды. Собравшись было закурить Журавлев сразу же и передумал. Подставляя распаренное лицо под свежие струи легкого ветерка, полной грудью вдыхая ночной воздух, стараясь быстрее отделаться от удушливого запаха госпиталя, которым, как ему казалось, он успел пропитаться за то короткое время, пока находился внутри, Илья свернул по направлению к другому госпиталю, расположенному километрах в двух.

За четыре часа оперативник успел обойти практически все лечебные учреждения в заданном районе, все было напрасно. Где бы он ни показывал фотографию убитой для опознания, никто ее не узнавал. Люди долго и добросовестно вглядывались в лицо неизвестной женщины, отмеченное посмертной страдальческой мимикой. Ее окровавленное лицо, рваные губы и синие потеки от ушибов у них вызывали несказанную жалость и сострадание к ней, всей душой они желали оказать помощь следствию, но в конце концов отрицательно качали головой. Относились с сочувствием, и не более.

Чем меньше оставалось впереди лечебных учреждений, где еще не успел побывать Журавлев, тем быстрее таяла надежда на положительный результат. Правда, теплилась еще надежда на то, что верткий и смекалистый Васек Федоров уже смог раздобыть нужные сведения. Но если рассудить по правде, тогда за Ильей давно бы уже приехал Заболотнов, чтобы сообщить эту добрую весть.

Занятый своими мыслями, перспектива которых не радовала, а, наоборот, огорчала, вгоняла в беспросветную печаль, Журавлев не сразу услыхал приглушенный расстоянием слабый вскрик. Было похоже на то, что вскрикнула женщина, а потом ей кто-то быстро зажал рот. Илья настороженно стал на месте, навострив слух. Вскоре до него опять донесся нечленораздельный звук, но это уже было скорее похоже на коровье мычанье.

Оперативник непроизвольно подобрался, как всегда происходило с ним, когда его подстерегала близкая опасность. Бесшумно ступая на носки офицерских хромовых сапог, словно он находился на фронте в дозоре, бывший полковой разведчик, а нынче оперативный сотрудник уголовного розыска старший лейтенант милиции Илья Журавлев большими скачками понесся в ту сторону.

Выскочив из-за угла, он увидел в темноте ведущей во двор тесной арки копошащийся серый клубок. Там кто-то шумно сопел, шуршали ноги по асфальту. В какой-то момент ночную тишину резанул пронзительный женский крик о помощи и мигом оборвался на высокой ноте. А потом грубый мужской голос угрожающе произнес:

– Заткись, курва. Не то чичас твою симпотную рожу лезвием распишу.

– Падла, за руку укусила, – пожаловался другой мужской голос, и раздался звук пощечины, усиленный стенами и арочным перекрытием.

Женщина от удара упала на колени и уже потухшим голосом жалобно попросила:

– Я все отдам. Только не убивайте… мальчики… дорогие мои. У меня трое деток дома остались…

– А как насчет отжарить? – нахраписто поинтересовался еще один. Судя по его хрипоте, это был третий участник грабежа. – Булки-то у тебя ништяк.

– Стоять, милиция! – громко крикнул Журавлев, быстро приближаясь к преступникам, держа перед собой двумя руками пистолет. – Ну-ка, отпустите женщину, – грозно приказал он. – Или стреляю.

В темноте разглядеть его серую, сливающуюся с обшарпанными стенами фигуру было невозможно, и грабители в его слова не поверили. Стрелять же он не хотел. Эти люди хоть и разговаривали на блатном жаргоне и с напускной интонацией меняли свои голоса на грубые, стараясь выглядеть отпетыми урками, все ж по их ломким голосам оперативник без труда определил в них мелкую городскую шантрапу. «Смена заклятым уголовничкам подрастает», – с болью подумал он.

– Ты че, дядя, рамсы попутал? – По-блатному растягивая слова, на него двинулся невысокого роста человек с широко раскинутыми руками. – Я ведь и ножичком могу тебя почикать. За мной не заржавеет. Сдриснул. Быстро. Ну-у! – надрывно заорал он, желая жутким своим воем вынудить постороннего человека убежать сломя голову.

Очевидно, раньше столь наглое поведение сходило ему с рук, но не в этот раз. Человек, назвавшийся милиционером, продолжал неумолимо надвигаться, как моторный асфальтовый каток, и бандит заколебался.

– Атас, легавый! – внезапно взвизгнул он, обретя настоящий свой голос, разглядев на фоне далекого уличного фонаря милицейскую фуражку на голове Журавлева, когда тот ступил в узкую полоску мутного света.

Парень мгновенно развернулся, первый кинулся бежать во дворы. Через секунду за ним ломанулись его дружки. Прислушиваясь к нестройному топоту, Илья не стал их преследовать, а кинулся на помощь женщине. Она плакала навзрыд, закрыв ладонями лицо.

– Не бойтесь. Все позади, – сказал Илья как можно доброжелательнее, хотя внутри у него все кипело. – Поднимайтесь.

От перенесенного ужаса ноги у женщины подгибались, она не могла стоять. Тогда Журавлев прислонил ее к стене, заботливо поддерживая под руку. Увидев валявшуюся в ногах сумочку, впопыхах оставленную юными грабителями при бегстве, когда стало вдруг не до ее содержимого, он поднял сумочку и вложил женщине в руку.

– Держите. Думаю, здесь все в целости и сохранности.

– Спа… спасибо вам, – всхлипывая, с трудом ворочая непослушным языком, ответила насмерть перепуганная женщина. Она трясущейся рукой вынула из сумочки носовой платок, вытерла мокрые глаза, затем с шумом высморкалась в него и, скомкав дрожащими пальцами, спрятала в карман старенькой вязаной кофты. – Если бы не вы… – Голос у нее дрогнул, и горькие слезы снова побежали по щекам.

– Ну-ну… Хватит… Теперь вы в безопасности, – как умел, неловко успокаивал женщину оперативник. – Как же вы ночью-то здесь оказались? – спросил он, вытерев рукавом гимнастерки ее заплаканное лицо.

Всхлипывая и содрогаясь всем своим худосочным телом, женщина стала рассказывать:

– На работу шла… Я живу тут неподалеку… У меня сегодня ночное дежурство… Только я свернула с той улицы, как вдруг эти… неизвестно откуда появились. Пристроились за мной и идут, насвистывают… А когда поняли, что я одна-одинешенька… они и озверели. Зарезать обещали… А что я им сделаю… Ведь и зарезали бы… А этот хрипатый даже пригрозился изнасиловать… И ведь не откажешь, дети у меня. – Женщина завыла надрывным голосом, причитая, словно по покойнику. – А как же они… дорогие мои, любимые, без своей матери выживут?.. Ой, я как подумала про них, так на все была согласна-а-ая!..

– Работаете-то где? – спросил Журавлев, желая сменить неприятную для нее тему разговора.

– В госпитале.

– В госпитале – это хорошо, – оживился Илья. – Я как раз туда и направляюсь.

– Правда? – Женщина впервые открыто посмотрела на него. Вытерла ладонью покрасневший нос и неожиданно улыбнулась. – Повезло мне. Только я все равно опоздала, теперь выговор будет.

– Не волнуйтесь, я перед вашим начальством слово за вас замолвлю, – пообещал Журавлев. – Вы тут ни при чем.

– Спасибо.

Все так же продолжая опираться на его руку, женщина нерешительно сделала шаг, другой и дальше пошла уже более уверенно, хотя во всем ее теле ощущалась слабость от пережитого. Они шли неторопливой походкой, словно двое влюбленных прогуливались по ночным безлюдным улицам.

Илья незаметно косился на женщину, пытаясь разглядеть ее лицо. Но фонари здесь отсутствовали, а при слабом голубом свете далекого ущербного месяца, который поминутно закрывали плывшие с востока пепельного цвета облака, сделать это было не так-то просто. И только когда они вошли подъезд, где горела электрическая лампочка, он смог ее хорошо рассмотреть. Находясь в темноте арки, Илья представлял себе женщину в возрасте, ориентируясь по ее тусклому голосу и наличию у нее троих детей. На самом же деле женщина оказалась довольно молодой, ей не было, наверное, и тридцати пяти. Чуть грустный затуманенный взгляд прищуренных глаз с опухшими от слез синими мешками под ними, прямой, с горбинкой, узкий нос с трепетными крыльями, как будто обрезанными наискось, что придавало ее лицу восточные черты, явно выраженные скулы и маленький рот с собранными в куриную гузку губами. Алая помада стерлась и размазалась по щекам, покрасив их в неровный неестественный румянец. Однако это в глазах Журавлева ее личико нисколько не портило, как будто они уже сроднились.

– Начальство у вас где обретается? – спросил он, сдерживая невольную улыбку.

– Начальник госпиталя будет только завтра… А сейчас дежурная медсестра и старшая по отделению… Ну и само собой, санитарки… нянечки. Может, я могу чем-то помочь?.. – чуть помедлив, спросила она. – Кстати, меня Ирина зовут. – Женщина решительно протянула руку.

Журавлев бережно пожал ее хрупкую, с синими прожилками узкую кисть.

– Илья…

– Вот и познакомились, – улыбнулась Ирина и тяжко, с протяжным всхлипом вздохнула. – Все никак не могу прийти в себя, – призналась она.

Журавлев заколебался, видя ее состояние. Но профессия сыскаря обязывала, и он, молча вынув из планшета фотографию, подал ей.

– Ой! – не смогла она сдержать горестного восклицания и торопливо прикрыла раскрытый в ужасе рот ладонью, увидев знакомое, но изуродованное лицо; потом дрожащим, осекавшимся от волнения голосом негромко произнесла: – Это же Филатова Ольга Владимировна. Наша операционная медсестра. Как же так произошло?

– Убили вашу… коллегу, – глухо ответил Журавлев. – После того как изнасиловали, – не стал он кривить душой. – Можете что-то о ней рассказать? – Он осторожно, по одному разжал ее тонкие пальцы, взял фото и снова спрятал его в планшет. Оглядевшись, предложил: – Давайте присядем на кушетку.

Они прошли по коридору. Ирина обессиленно опустилась на кушетку, застеленную зеленой клеенкой. Испачканное алой помадой ее лицо покрылось смертельной бледностью, по нему пробегали судороги, а губы прыгали, как будто она специально гримасничала. Судя по состоянию, в котором женщина находилась в эту минуту, она мысленно представила себя на месте убитой гражданки Филатовой.

– Да мы как-то с ней не особо общались, – начала она тихо, с заметной заторможенностью рассказывать. – Все больше по работе. Знаю только, что муж у нее в сорок втором без вести пропал на фронте. Потом она сошлась с другим мужчиной, девочку родила. Ну и в общем-то и все. Этого мало, да?

– Знаете, где она проживала?

– Где-то в Октябрьском районе. Точного адреса не скажу. Это вам нужно к старшей по отделению обратиться, Надежде Капитоновне, у них часто дежурства совпадали, она должна знать.

– Где ее разыскать? – деловито осведомился Журавлев, окрыленный успехом, что наконец-то уголовное дело сдвинулось с мертвой точки.

Ирина вялым движением руки указала вдоль длинного, как кишка, коридора.

– А здесь, на первом этаже. По коридору пройдете, и за поворотом сразу же первая дверь и будет в ее кабинет.

Журавлев поднялся, недолго постоял, глядя сверху вниз на склоненную голову новой своей знакомой, как будто хотел что-то сказать, затем вздохнул, должно быть передумав, и торопливо зашагал в указанном направлении. Повернув за угол, он увидел длинный ряд расставленных вдоль левой стены кроватей с лежащими на них ранеными бойцами. Невольно замедлив шаги, чтобы не потревожить спящих пациентов, Илья тихо приблизился к открытой двери, заглянул внутрь.

За столом сидела пожилая женщина в белом халате, концы повязанной на ее голове косынки были туго завязаны на затылке. Хмуря чернявые брови, женщина что-то писала в журнале, шурша пером по листу. Время от времени она задумчиво покусывала кончик ручки и снова принималась писать.

– Разрешите?

Не отрывая пера от бумаги, женщина исподлобья взглянула на милиционера и кивнула. Она не спеша дописала и только тогда отложила ручку, устало откинулась на спинку стула, уронив натруженные руки на колени, и сказала:

– Я вас слушаю.

– Надежда Капитоновна вы? – спросил Журавлев.

– Совершенно верно.

Илья прошел к столу, вынул из планшета фотографию, положил ее перед старшей по отделению. Он еще ничего не успел сказать, как брови женщины изумленно взметнулись вверх, а еще через секунду ее темные глаза в окружении мелких морщинок, не мигая, уставились на оперативника. У нее заметно дрожали веки, в глазах блестели слезы.

– Вашу коллегу убили, – ответил на ее невысказанный вопрос Журавлев. – Мы расследуем это дело. Мне хотелось бы узнать все, что вам о ней известно. Абсолютно все. Говорят, что вы близко знались…

Надежда Капитоновна переместила руки на стол, сложила их перед собой, как примерный ученик, и, сочувственно поглядывая то на фотографию, то на милиционера, стала неспешно рассказывать:

– Не знались мы близко… неправда. Да и не могли в силу большой разницы в возрасте. К тому же Ольга Владимировна была женщиной скрытной, особо о себе никому не рассказывала. Не знаю, почему так? Должно быть, оттого, что жизнь у нее изначально не сложилась. Знаю о ней только то, что она сама рассказывала, когда вдруг на нее что-то находило… Трудно, наверное, все время в себе копить, вот и делилась со мной, когда уж совсем находило. Вместе мы дежурили часто, это правда. Ну что я могу рассказать о ней? С первым мужем детей они не нажили, а как началась война, то его сразу забрали на фронт. Уж не знаю, как он воевал там, только пропал он в сорок втором без вести… Сказать, что она сильно печалилась о нем, не могу. Отношения у них были, как она признавалась, натянутые. Сильно он ее ревновал… Хотя я бы не сказала, что она уж такой красавицей была… Так, симпатичная, таких много. А вот он, по ее словам, очень даже красивый… Высокий, статный… Но вот пробежала между ними черная кошка, и все тут… Одной тяжело, особенно в войну, она и приняла потом на жительство одного офицера интендантской службы. Он в тылу служил. Года три они сожительствовали, ребеночка она родила… Верунчика. А потом у нее что-то и с этим мужчиной не заладилось. Кто уж там виноват у них… не могу сказать. Вроде бы с чужой бабой его видели, а там кто знает… Видела я его, не сказать, что внешне видный человек, так… сытый… А что вы хотели – интендант. Но они вместе продолжали жить… помирились. А может, и не ругались. Влюбленные ссорятся – только тешатся… Не нами придумано. А когда, говорите, она погибла?

– Пять суток прошло. И вы что же, за то время, что гражданка Филатова на работе не появлялась, даже и не всполошились? Как же такое возможно?

– Я же говорю вам, у нее дочь была… Маленькая. А дети имеют привычку часто болеть… Поэтому к Ольге Владимировне начальник госпиталя относился снисходительно. Кто-то должен с ребенком находиться?

– А муж?

– У него своих дел полно. Да и не мужское это дело с ребенком сидеть. У всех дети болеют, терпели… Да и потом, она наверстывала пропущенные дни, сутками с работы не уходила. Поэтому никто в накладе не был… Слышала, что собирались домой к ней идти… из-за того, что долго не выходит на работу. Может, что-то серьезное случилось, может, помощь какая требуется… А оно вон какое дело… – Старшая по отделению глазами указала на фотографию, губы у нее дрогнули, она тяжко вздохнула.

– Адрес ее знаете? – поинтересовался Журавлев, тщательно записывая в блокнот откровения сердобольной женщины.

– Нет, – покачала она головой. – Чего не знаю, того не знаю. Это можно узнать у кадровика. Только он утром будет. Подождать придется. Кстати, в тот день она была с девочкой… с Верунчиком.

– С девочкой? – переспросил Журавлев, пристально вглядываясь в ее лицо, чувствуя, как необъяснимое беспокойство скользким холодным змеем вползает в его горячее сердце. – Вы точно помните? Может, она была с дочерью в другой день? Перед этим?

– Нет, в этот день. Это я очень хорошо запомнила. Потому что она тогда куда-то очень спешила, даже себе платье испачкала йодом, когда я попросила ее сделать укол раненому. Правда, там было небольшое пятнышко, но все-таки неприятно… Вам, мужчинам, этого не понять.

Надежда Капитоновна подняла глаза от фотографии и неожиданно встретилась с взволнованным взглядом оперативника, который тотчас отвел свои глаза в сторону.

– Она что… пропала? – встревоженно спросила женщина.

– Пока не знаем, – быстро ответил Журавлев, нервно крутя карандаш в пальцах. – Может, она осталась дома с отцом. По крайней мере, на это надеюсь. Я от вас позвонить могу?

– Конечно. Мне выйти?

Илья жестом показал ей оставаться на месте, торопливо набрал номер телефона отдела и, отвернувшись, прикрывая широкой ладонью черную эбонитовую трубку, тихим шепотом наскоро ввел Орлова в курс дела.

– Журавлев, дождись кадровика, разузнай адрес, а утром я за тобой заеду, – сквозь шипение, треск, другие помехи, где даже слышна была некая бравурная музыка, донесся до него глуховатый далекий голос Орлова. И связь оборвалась.

Со словами «Извините, мне работать надо» Надежда Капитоновна поднялась из-за стола, выжидательно глядя на милиционера.

– Да, конечно, – спохватился Журавлев, и, на ходу пряча блокнот в планшет, направился к выходу. – До свидания.

Выйдя из подъезда, Илья вдруг вспомнил, что давно не курил. Огонек трофейной зажигалки на миг осветил его взволнованное, покрытое бисеринками пота красное лицо. Он с жадностью сделал пару глубоких затяжек. После этого, как будто насытившись горьковатым табачным дымом, удобно облокотился одной рукой на кирпичный выступ в стене и дальше уже курил не так рьяно, наслаждаясь самим процессом курения.