Kitobni o'qish: «Урок обольщения»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

«…девки – зло. И ведь как подловила, кобра коварная!»

Это была чистая правда. Подсекли его мастерски, когда окончательно расквасился под жаркими лобзаниями да и растекся по сиденью в кино. Тут-то она, лисица, и вырвала это возмутительное обещание. Он спохватился, попытался ввести поправочку:

– Пивка-то можно.

– Нет.

– Да всего-то кружавчик!

– Нет.

– Да что за?..

– А ты обещал.

«Вот ведьмы! Разведут патоки, а потом – бряк! До конца ведь никогда ничего не выложат, а на́ тебе, уже обещал!»

Потому вот изволь отправляться в командировку, то есть в дальний путь, в Куйбышев¹, – да на сухую! Само собой, в поезде все пили как верблюды, а в Куйбышеве лезли в глаза ларьки да цистерны. Ох, сколько всего вокруг булькало – ни разу не пробованного и наверняка вкусного, – а шиш, обещал!

Он держался, скрипя зубами, зато вся командировка пошла псу под хвост. То есть «пассажиров» своих сдал, бумажки все оформил, но и только. Канцелярские девчата с разочарованным видом вздыхали: ведь были наслышаны про развеселого паренька, ждали с интересом, – а притащилась кислятина какая-то, тухлый типус, злой и неразговорчивый. Приехал, вывалил, бумажки получил, цедил сквозь губу – кому это понравится? И даже, хам, на рюмку чая не напрашивался, тотчас отвалил в общагу, завалился и ухо подушкой закрыл.

Все, в данном учреждении погибла репутация столичных специалистов.

Он проснулся ни свет ни заря, делать было решительно нечего. Выписался из общаги и битых три часа сидел в привокзальном буфете, с отвращением наливаясь чаем. Да еще дура-буфетчица рявкнула:

– Яков! – Он от неожиданности дернулся и раскокал казенный стакан. Выяснилось, что орали на местного грузчика, а за бой посуды пришлось раскошелиться. Тоже, знаете ли, духа не подняло.

Погрузился в поезд. Вот тут повезло с попутчиками, попались развеселые развеселые речные бичи. Сгоняли в буру несколько конов, и он повеселел: в кармане прибавилось, и гардеробчик пополнился шикарным макинтошем.

Проигравший речник, видно, широкой и доброй души, половины зубов нет, глаз подбит, сам напялил ему шкуру на плечи, оправил, глянул издали, как на картину. Сказал:

– Еще вот, – и напялил ему промеж ушей… шляпу! Невероятную шляпу, точь-в-точь ковбойскую, только лучше! Кожаную, с дырочками! – Вот теперь жених.

Если бы булькало что внутри, он бы расчувствовался, а в сухом состоянии окрысился еще больше: «Проиграл и радуется, фингал позорный. Налакался из-под стола…»

Никто не лакал под столом, наоборот, предлагали глотнуть – а он свирепо отказывался, сбегал в тамбур, чтобы не соблазняться. Мысли в голове бурлили революционные: «А чёй-то ее слово – закон?», «Почему я должен делать то, что говорит она?», «Нашлась прынцесса кривоногая…», «Да стоит мне свистнуть!..» и прочее.

Потому так и получилось: на Трех вокзалах он сошел и при деньгах, и при обновках, и готовый хоть сейчас доказать, что на любимой свет не сошелся клином.

И потому первым делом он принарядился, а плащ, хороший, но поношенный, свернул, перевязав бечевкой. Глядясь в стеклянные двери, сдвинул шляпу, чтобы было вперед и чуть набок, покрутился: макинтош – красота, сидит как влитой.

Королем он проследовал в вокзальный ресторан, плюхнулся к бару, но там и рта не дали раскрыть. Красавица – царица, талия в рюмочку, на пышной прическе белая крахмальная корона – кратко предписала:

– Кыш.

Он попытался покачать права:

– Вы что? Вот деньги, вот паспорт.

– Кыш отсюда, молокосос. Иначе выведут.

– Культура обслуживания у вас, – проворчал он и свалил от греха подальше в буфет.

В буфете людно, народ пьет чай, ест бутерброды, кто почище – бисквиты. За стойкой не наливают, но закрывают глаза на то, что у граждан есть с собой, лакают из-под полы. Он оглядел ассамблею – не, такие к себе не пригласят, да и везде комплект, по три человека.

Пригорюнившись, он пил опостылевший чай и зевал зверски, ибо все-таки устал. Казалось, что морды у всех белые и расплывчатые блины, витают приветственные московские ароматы – креозот, жареные пироги, гуталин…

И тут клевавший нос дрогнул, в ноздри проник невиданный запах, и они зашевелились, как у собаки-ищейки.

Духи. Нет, не «Красная Москва», тройной одеколон, ландыш серебристый или что похуже. Сначала показалось, что это кто-то беломорину потушил в розетке с вареньем, которое уже начало бродить. Сладкое, с гнильцой внутри. И вдруг полыхнуло жаром так, что он отпрянул.

– Свободно?

О как. Да уж, та, что душится такими вещами, от которой несет горечью, сладостью и горячим, церемониться не станет. Она просто встала рядом, опершись локотками о столешницу, и смотрела: на него ли, нет ли – неизвестно, потому как лицо прикрыто вуалью. Блондинка. Шляпка обычная, а вуаль нежная, с черными мушками. Носик длинноват, но все равно красивый, а губы – огонь, точно пила что-то горячее и обожглась.

Пока он соображал, к чему это виденье, она подалась вперед и как бы невзначай распахнула свой плащ. Полыхнуло внезапным жаром, он сглотнул – из-под плаща сияла, подмигивая, бутылка.

Ее хозяйка, чуть улыбаясь, спросила:

– Хочешь?

Он, сглотнув, тотчас выдал чистую правду:

– А то.

«Между прочим, все честно. Командировка уже закончилась, я обещал не пить в командировке, так что можно», – а уже спрашивал:

– Сколько денег?

– Фи, как по́шло. Я от души.

И, пока он снова соображал, что к чему, она уже открытым текстом телеграфировала:

– Посидеть под луной. Винца выпить.

И уже по-хозяйски, ни о чем не спрашивая, взяла под руку. А он таким же манером накрыл своей лапой ее пальчики – надо же, и перчатки не нитка галимая, а кожа мягкая – и деловито спросил:

– К тебе?

Она тотчас кокетливо отбрила:

– А вы хам.

– Нет так нет, я на всякий случай. Можно и под луной, кто против. Пошли.

Пошли, само собой, по обоюдному стремлению забирая все дальше от света и людей, и логичным образом оказались в сквере в стороне от вокзала. Темно, тихо, спокойно, ибо поздний вечер, сам скверик на благоустройстве, очень удачно огорожен для интимности заборами. Девица представила скамейку как старую знакомую:

– Отменная лавочка, – а после этого извлекла из-за ароматной пазухи бутылочку и крайне умело откупорила. И потек по вечернему сырому воздуху сказочный, щемящий, слезу выбивающий запах, мешаясь с ее духами.

– Что же вы?

Он с благоговением принял посуду, удержался от того, чтобы сразу не хлебнуть, из вежливости сказал:

– Твое здоровье.

Жгучая жидкость пролилась огненным потоком, полезла с факелом одновременно вниз к желудку и вверх к мозгам. «Эге-гей», – и он, еще раз хлебнув, протянул-таки новой подруге.

Она отведала аккуратно и повела плечами, точно ежась от холода. Он, спохватившись, снял макинтош, накинул на нее, неизбежно приобняв, снова обалдел от запаха духов и кожи, полез руками. Она отстранилась, усмехаясь:

– Некуда спешить.

– Это кому как.

– А что же, женат?

– Не-а.

– Тогда незачем и… торопиться, – сказала она и чуть запнулась, застеснявшись. Картавила она знатно, и эта крохотная особенность вдруг показалась остро знакомой. Он для верности хлебнул еще раз и потянулся к вуальке – отодвинуть. Она не противилась. Ну и глазища! То ли серые, то ли голубые, чуть с прищуром, ледяные – и все равно мечтательные или задумчивые, точно она тоже пытается что-то припомнить.

«Фартит. Забирает не по-детски», – порадовался он, еще раз выпил, потянул к себе.

Она подалась послушно, глядела в упор, лишь на какой-то малюсенький момент взгляд ее метнулся в сторону, ему за спину. Чуть шевельнулись губы, он угадал скорее, чем услышал:

– Нет.

Но поздно. Взорвалось в затылке, земля ушла из-под ног. Нарастающий самолетный гул в голове – и все.

… – Я же сказала – не надо. Остолоп. На, – она скинула с себя макинтош, протянула подельнику, – сверни как следует, чтобы не светиться.

– Успеется.

Тот обирал деловито, сдернул шляпу, часы с запястья, забрал портсигар, выпотрошил бумажник, собрался было выкинуть документы, но девица потребовала:

– Дай.

Он протянул:

– Что, знакомый?

– Не твое дело. – Она изучила паспорт, удостоверение, переворошила бумаги, сказала: «Хм…», приказала: – Посвети на рожу.

– Не налюбовалась?

– Делай, что говорят. Та-а-ак. Все верни обратно.

– Все?! Часы-то… Швейцария!

Она сжалилась:

– Бери, так и быть.

– Портсигар же! Серебро.

– Надписи есть?

Тот проверил, посветив на крышку, присвистнул:

– «Тов. Канунникову. За мужество, проявленное при операции “Сом”». Во как.

– Оставь.

Он подчинился без звука поперек, уточнив:

– А шмотки?

– Вот это можно.

Пока приятель паковал выигранный у речника макинтош, аккуратно, чтобы без заломов, складывал шляпу, девушка распаковала старый плащ и набросила на лежащего.

Подельник пожал плачами:

– Не майся дурью, и так замерзнет.

– Нет, он привычный.

Они ушли, оставив его лежать на скамье, точь-в-точь похож на подгулявшего пьянчугу. Пальцы свесившейся руки дрогнули, медленно сжались, ощупывая землю. Разжались. И снова сжались.

Глава 1

На дворе уже почти ночь, но в гараже время идет иначе, потому что с пользой. Пахнет бензином, железяками, окалиной, маслом – дышать не передышать тому, кто понимает. Колька, закончив со всеми делами (опять в библиотеке полки вприсядку пошли), проводил Олю и поволок Пельменю давным-давно заказанную им детальку, втулку распредвала. Небось пересажали всех Андрюхиных спекулянтов, неоткуда стало дефицит доставать, вот он и попросил помочь.

Пожарский два вечера после работы старался, потом удалось договориться – предоставили печь для закалки. И теперь Колька с тихой гордостью распахнул рогожку и повернул к свету, чтобы красиво сияло…

Пельмень, неблагодарная укосина, буркнул:

– Не то. Не встанет.

– Что – «не то»?! Что ты нарисовал, то я и выточил.

– Ну будя, будя.

Колькина правда, чертить он не умеет, все норовит разъяснить без книжки, на пальцах – и потому часто получается черт-те что. Андрюха сдал назад:

– Да ладно, притрем сейчас, на пару сотых. Где-то пасты малеха оставалось.

И сделал вид, что ищет. Колька тотчас остыл:

– Хорош обезьянничать. Принес я тебе и пасту, как просил.

– Отлично, – Пельмень, открыв банку, вдохнул резкую вонь, вздохнул гурмански, – ох и отличная штука! Откуда берете только.

– Оформляем отношения-заказики, выделяют как положено.

– Угу. – Пельмень выставил чугунную чушку, тяжеленькую, с проточенными канавками, ровно и любовно, как масло на хлебушек, нанес серо-зеленую пасту.

Колька надел втулку на оправку, прижал, начал вращать, плавно, без рывков, восьмеркой, привычно. И придраться было не к чему, но Андрюха старался:

– Поднажми.

Колька беззлобно огрызнулся, нажимая чуть сильнее:

– Не учи ученого.

Работает паста, вылезает по канавкам кашица с металлической пылью. Колька снял детальку:

– Порядок.

– Ну да, ага, – бубнил Пельмень, а сам ветошкой протер, промыл керосином, вставил в блок, крутанул. И заурчал, как пес, довольный костью.

– Сидит? – спросил Пожарский.

– Сидит!

Чуть позже Пельмень влез в кабину, открыл подсос, нажал пару раз на педаль газа и, пробормотав поповское благословение, повернул ключ зажигания. Полуторка чихнула, но тотчас, как бы спохватившись, зарокотала ровно, будто и не болела никогда.

Андрюха заглушил двигатель, спрыгнул с подножки, хлопнул по плечу:

– Славно, славно. С меня причитается.

– Сочтемся. Так, ну что, чайку на посошок? Завтра на работу.

– Проставляюсь, – Пельмень нарезал хлеба, вскрыл консерву, достал сахар, желтоватый, крупный, выставил кружки. К тому времени, как вода в чайнике вскипела, в дверь просунулась Сонька.

Колька поднял в знак приветствия кружку:

– Софии Викторовне.

– Вольно, – разрешила девчонка.

Пельмень, намазывая тушенку на хлеб, спросил:

– Жрать будешь?

Сонька назидательно заметила:

– Грубо и невоспитанно, – и тем не менее бутерброд приняла, взяла полхарча зараз, – но спасибо.

Третьей кружки не было, поэтому Колька предложил пить из своей. Некоторое время чаевничали с сахаром, вытирая пот, выступающий от горячего, отдувались и цыкали зубами. Потом Пельмень, глянув на часы, спохватился:

– Эй, а ты что тут делаешь-то? Мать твоя голову оторвет.

– Не-а, – успокоила Сонька, грызя уже сахар, – я потихоньку. Так, а что я хотела-то… да! Там Анчутка какой-то стукнутый.

Помолчали. Пельмень подбодрил:

– И в чем новость? Он всегда такой.

– Я в прямом смысле. Лежит, охает. Я ему мамиными вонючками голову смазала, но есть такое мнение, что этого мало. Идите сами посмотрите.

…Яшка лежал на койке, стараясь не шевелиться. Голова при каждом движении так болела, что хотелось взвыть и повиснуть на потолке. Придя в себя, он своим ходом добрался до ДПР, сдал все бумаги, отчитался вполне толково – и, дойдя до койки, упал и принялся умирать.

Там, где череп кончался и начиналась шея, было горячо, липко. Яшка осторожно потрогал – шишка огромная, вроде бы корка запеклась. Глянул на руку – чисто, кровь не течет.

Голова теперь и болела, и гудела, как трансформатор, ровно и тяжело, на одной ноте, а сердце отдавалось через зубы прямо в мозги. В глотке было сухо и стоял медный привкус. Яшка кашлянул – и мир тотчас перевернулся кверху дном, потолок поплыл в сторону, стены накренились, как карточки в домике.

Вот когда пожалеешь, что один в комнате. Пить хотелось зверски, но встать никак, он пробовал уже, когда Сонька сунулась помазать чем-то. Надо просто лежать и терпеть, может, отпустит. Яшка повернулся на бок, осторожно, с трудом, боясь спровоцировать новый приступ боли. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком. Пот стекал по виску, щекотал разбитую губу. Он слизнул его. Соленый, как кровь.

– Твою ж в бога душу… – Он смолк, закрыл глаза, уткнувшись в несвежую подушку. Больно ругаться.

От двери послышался голос:

– Ох ничего себе.

Яшка с трудом продрал глаза, прошелестел сухими губами:

– Дайте воды, черти.

Осмотрев его, Пельмень со знанием дела констатировал:

– Допрыгался. Надо в больничку.

Яшка, испив водицы, воспрял духом, немедленно развыступался:

– Никуда не поеду! Больничный, и все такое, это не надо. Деньги нужны. Мне отлежаться, и все.

– Тошнит тебя, – напомнил Колька, вытирая пол, – и в глазах у тебя двоится, пальцы видишь, которых нет.

Анчутка сварливо заявил:

– Ты жульничаешь! Показываешь два, а потом третий суешь.

Пельмень заметил, обращаясь к Кольке:

– Треснуто-то от души. Удивительно, как на своих двоих добрался. – И обратился уже к другу: – Где тебя так? В поезде?

– Нет, – буркнул тот, пялясь строго в угол.

– Неужто в Куйбышеве?

– Нет!

– Да ладно. Неужто…

– Все! – свирепо прошипел Анчутка. – Отвали! Об угол стола треснулся!

Пельмень не спорил:

– Ну нет так нет. Я ж чисто для себя, чтоб не ходить там, где такие столы стоят…

Он бесцеремонно повернул бедную Яшкину голову, которую самолично как следует пролил зеленкой, и поставил диагноз:

– …с кастетами, что ли?

Колька заметил:

– Да ладно. Если кастетом, то каюк был бы.

Андрюха растолковал, со знанием дела:

– Так это как приноровиться. Есть умельцы, оглушать – оглушат, но без мокрухи. Честно – лиха работа. Яшка…

– У!

– Где подловили-то? На что?

– Ничего не скажу, понял? Тебе ничего не скажу.

Это «тебе» Кольке показалось интересным, он и поторопил:

– В самом деле, Андрюха, позвони, может, неотложка приедет? Раз не хочет мальчик в больничку.

Андрюха отправился в кабинет к директору, там был телефон, Колька, прикрыв за ним дверь, вернулся к койке:

– Мне скажешь, что ли?

Яшка заморгал красными глазами, задергался, пытаясь сесть, Колька остановил:

– Ты что, лежи. Ну, что?

Яшка забормотал:

– Да че, так мне и надо. Колька, сдуру Светке пообещал, что пить не стану, – а как без этого?! Я ж бешеный делаюсь, мысли всякие, идеи, тянет на подвиги. И туда, и там, и обратно – и все всухую, что ты! Озверел я…

Тут он слишком резко уронил покаянную голову – и тотчас чуть не помер. Колька едва успел его подхватить, чтобы он не свалился с койки.

– Каяться потом будешь, дело говори.

– Я и говорю, Никол! Выхожу на вокзале, злой как черт, трубы горят, в ресторане не налили, в буфете ни к кому не присоседиться, а тут она и подваливает: мужчина, мол, не желаете ли…

Он замолчал, Колька поторопил:

– Что за «она»?

– Да в том-то и дело! – зашипел Анчутка, с поправкой на его состояние это походило на крик – Лидка Лехнович это была, кровь из носу!

Пожарский сначала не понял:

– Лехнович, Лехнович… Что за?.. А, Андрюхина зазноба несчастная. Ты с чего взял, что она?

– Да говорю тебе, она. Я сначала не сообразил, а потом она что-то сказала – слышу: картавит. Вот и сложилось…

– Да быть не может.

– Она.

– Ей в тюряге место, она же…

Анчутка шипел и плевался, как кипящая каша:

– Так у нас же все добренькие! Вот она и шляется!

– Погоди. Что дальше-то было?

Яшка покраснел, но все-таки гражданский долг победил.

– Ну, сговорились выпить при луне, потащились в сквер. Выпили…

Тут он снова замялся, Пожарский поторопил:

– Плевать на твой моральный облик. Дальше.

– А дальше ничего, – буркнул Анчутка, обиженный таким невниманием к самому интересному, – треснули сзади по чайнику, я брык…

– Хреново. Взяли что?

Яшка помялся, сообщил без охоты:

– Деньги-то выгребли, часы тоже забрали. Портсигар, шмотки… ну, мои-то оставили.

– А что, чужие были?

– Да по дороге сгоношил кой-чего… тебе-то что! Остальное все на месте… Ой-ой! – Яшка откинулся на подушку.

Колька подал ему воды:

– Ну почему сразу Лидка-то? Ты толкуешь про раскрасавицу, а я помню – она ж никакая.

– Ну да, – промямлил Яшка, почему-то глядя в сторону, – моль бледная. Только все равно…

Анчутка не успел договорить, по коридору застучал ботинками Андрюха, и Яшка захлопнул рот, намертво.

Пельмень вошел, прислонил к стене носилки из медпункта, доложил:

– Значица, так, старушенция послала к лешему и сказала: нет свободных карет, сами дотащите. Во, достал транспорт.

Яшка начал было снова артачиться, но Андрюха слов не тратил: пошарив по комнате, нашел более или менее свежую одежду, переодел приятеля в чистое. Деликатностью Пельмень никогда не отличался, на стоны и охи не реагировал, поэтому к тому времени, как он закончил переодевание, Анчутка был уже в обмороке.

Колька спросил:

– У Натальи нашатырь спросить?

– А на пса? – флегматично спросил Пельмень. – Меньше шума от него будет. Ну, раз-два, взяли.

И, погрузив бесчувственного Яшку на носилки, они поволокли его в медучреждение.

Глава 2

На следующий день было много работы, после сговорились с Олей сгонять в «Художественный». Вроде бы живи и радуйся, но душу Кольки грыз червяк какой-то, то есть мучило беспокойство за Яшку.

Казалось бы, с чего – мало ли он по чану получал за жизнь свою бестолковую? Да и в больнице сказали: ничего страшного… то есть фельдшер в приемном покое, новенький, пухловатый, в очень сильных очках, добродушный, вот он сказал. А что сказала Маргарита – неизвестно, Кольку прогнали домой, а Пельмень, как его ни гнали, не пошел никуда, остался ждать главврача. У Шор там кто-то пытался от аппендицита загнуться, с программой этой она была не согласна.

В общем, Колька ушел, и что там с Яшкой в итоге, не знал.

Теперь вот сидят они в темном зале, смотрят картину, Ольга как бы невзначай, пользуясь мраком, положила голову на плечо, можно в любой момент повернуться и поцеловать.

А сомнения все гложут.

Запросто можно предположить, что Яшка врет, как ни раз было. Да и невозможно это – получивши по затылку, не окочуриться там же, а приехать домой, отчитаться о командировке. Между прочим, заведующий Эйхе, когда не в настроении, докапывается до малейшей, до самой пустяковой бумажки.

«Да и откуда Лехнович-то взяться?»

Когда в последний раз она мелькала в районе, уже тогда стало известно, что братишка ее – вор, подлец и психопат, что сама – спекулянтка и продает краденое, да чуть не с покойных ребятишек, мамаша их… там вообще такое болтали, что не к ночи вспоминать. И тут, пожалуйста, Лидка запросто гуляет по столице – странно.

Тут выяснилось, что давно пора хохотать, и Оля даже ткнула под ребро: разделяй всеобщую радость. Разделил. Поржал. Снова задумался.

И, дождавшись конца фильма, Колька попросил Ольгу подождать, а сам поскакал к телефонной будке. Там, по счастью, только один калека в шляпе поскрипел с кем-то насчет каких-то «отчетиков» и освободил плацдарм. Пожарский набрал номер телефона больницы, дежурная медсестра, хорошая знакомая, сразу поняла, что к чему, и огорошила:

– На этот раз не шутки, получил Яшка наш как следует. Маргарита Вильгельмовна чуть из операционной вышла, как глянула – и тотчас вызвала скорую из Склифосовского.

– Что, все плохо? – мигом осипнув, спросил он.

– Вот, что знала, все сказала.

Вот, значит, как.

Колька прикинул: отсюда до Колхозной не так уж далеко, не сгонять ли? Но тут Оля постучала в стекло:

– Ты что там, прописался? – И, увидев его физиономию, немедленно всполошилась: – Что? Что?! С мамой? С папой?! Да говори ты!

Пришлось уже ее успокаивать, объяснять, в чем дело, – само собой опустив все, что могло очернить Яшкин светлый облик. В итоге получилось кратко и с юморком. Оля вроде успокоилась, хотя и сомневалась, не рано ли.

– Как легко ты об этом болтаешь. Все-таки не шутка. – Она прищурила глаза: – Или снова кто-то крутит и не договаривает?

– Нет-нет, – открестился опытный Колька и просто сменил тему. Он решил: «Ладно, за несколько часов ничегошеньки не случится, просто… ну да, провожу домой и сразу же на электричку, успею как раз».

Маневр удался, Ольга оттаяла и болтала всю оставшуюся дорогу о кино, работе и прочем вечно интересном.

Добрались до дома, там пришлось еще потерять время, потому что ни мамы, ни Палыча почему-то не было. Потом выкручиваться, выдумывая причины, по которым никак нельзя было посидеть еще, отведать борща. Предложение было заманчивое, но надо было бежать.

Колька спешил на станцию, на ходу соображая, где заночевать в Москве. Ведь пока туда-сюда, последняя электричка уйдет, а к родителям среди ночи не завалишься – сразу выпытают все, начнут нервничать. Ни к чему.

До платформы оставалось всего ничего, пять сотен метров, тут глаз и зацепился за что-то эдакое. За непорядок. На обочине дороги, которая шла на «Летчик-испытатель», под погасшим фонарем стояла незнакомая машина, и в салоне теплился полуобморочный свет.

Одна нога продолжала путь к станции, вторая уже направлялась к автомобилю. Колька, глянув на часы, прекратил раскоряку: «Десять минут до поезда, успею».

Что за машина такая? Просто безумно прекрасна. Довелось видать разное трофейное барахло, бывало и красивое – но эта была именно прекрасна.

Темно-гнедая, «крылья» – обводы вороные, длинная, низкая-пренизкая, как легко представить, как она летит-стелется по дороге. Колька, любуясь, обошел это чудо, удивился, что задних сидений вроде бы нет вовсе, а стекла на небольших окошках с сюрпризом, через них ничего в салоне не видно, только свет пробивается.

Колька, приблизившись к водительскому месту, благоговейно постучал пальцем по покатой крыше:

– Товарищ, непорядочек у вас…

И замолчал, потому и так понял, что порядочком и не пахнет. Пахнет кожей, сыростью, пьяным и прокисшим, каким-то дамским духом.

На передних сиденьях, широких, как тахта, лежал человек. Большой, подумалось сразу: «Как лось такой сюда поместился-то». Хорошо одет, в гражданское, брюки с искрой, белая рубаха, рукава задрались, руки согнуты в локтях и торчат вверх, пальцы скрючены. Колька, обогнув машину, открыл пассажирскую дверь – вывалилась голова, запрокинулась, повисла, болтаясь на длинной шее, челюсть отвалилась. Может, хапнув судорожно воздуха, человек и пришел в себя, начал дрыгаться, постарался повернуть голову – и вскрикнул.

Колька попытался его усадить, но бугай, раз вывалившись, обратно не заталкивался. Пришлось перехватить за под мышки, выволочь и уложить на землю. А тут вдруг фонарь, точно спохватившись, вспыхнул. Человек открыл глаза, кровяно-красные:

– Ты… кто?

– Шел мимо, – кратко доложил Колька.

«Ух ты. И у этого голова разбита, но в другом месте, над ухом. Хороша опухоль, багровая, уже почти черная, и переползает синяком на лицо».

Дядька мучился и от боли, и от любопытства:

– А эта где… – Он попытался осмотреться, пошевелил головой – и снова крикнул.

– Вы бы не дергались, – предложил Колька.

Но тот все жмурился и хрипел:

– Уйди, пацан. Слышь?

– Ага, щаз.

«Так, а что ж делать-то? Пытаться перевязать? Ну как если сломано что? Бежать к телефону, оставить его так – а ну как помрет тут? А если вообще того… придут добивать?» Кто это такой – неведомо, морда незнакомая. Хотя таких полны газеты. Лет сорока, выбрит, кормленый и холеный, даже сейчас от него одеколоном несет, рубашка аж хрустит. Вот только расхристанный: ни запонок, ни часов… Часы.

Вспомнился Яшка. Колька глянул: время поджимает, вот-вот уйдет последняя электричка. Как поступить-то?

Фонарь проклятый, утомившись, вспыхнул и погас, что не прибавляло ясности.

– А что это вы тут делаете? – неслышно спросил кто-то, чиркая зажигалкой. Колька первым делом узнал это щелканье, потом, с облегчением, – того, кто щелкал:

– Сергей Палыч. Выручайте.

Акимов начал было:

– А что… – но сам все увидел и лишь присвистнул.

– Вот именно. Что делать-то?

– Посвети на лицо.

Колька послушался, Акимов осторожно раскрыл пострадавшему веки, глянул: «Черт. Разные зрачки. Или кажется – а, неважно».

– Туши свет, – сняв плащ, Сергей свернул его в валик, подсунул лежащему под шею, – звони ноль три.

Тут «живой труп» пришел в себя и, странное дело, принялся скандалить, то есть шипел и плевался, будто лопнувший баллон:

– Тише вы! Никаких… нет!

Палыч сказал:

– К врачу надо, товарищ Славин.

– Я дам – «к врачу»! Дичь!

– У вас затылок разбит. Опухоль – во. И что там у вас в голове – простите, неизвестно.

– Акимов, ты… – Тут стукнутый закашлялся, дернулся и снова вскрикнул.

– Владимир Саныч, прекратите. – Палыч повторил, обращаясь к Кольке: – Марш!

– Стоять!

Пожарский деликатно спросил:

– Так что делать-то, граждане? Бежать или стоять?

Славин проговорил, уже без шипений и крайне отчетливо:

– Акимов, Люба узнает – я тебе сам шею сверну.

Палыч, совершенно спокойный, уже шарил по чужой машине в поисках аптечки, рассеянно спросил:

– А она что, разве вернулась?

Славин сменил тон, можно сказать, взмолился:

– Сергей, будь человеком! Еле простила, в распоследний же раз! Завтра приезжает… – Он заскреб пальцами по земле, пытаясь подняться, даже кое-что ему удалось. – Помоги до дома добраться – и тебе проще, и мне будет. Серега, будь человеком.

Колька, откашлявшись, напомнил о себе:

– Сергей Палыч, я не нужен? Мне в центр надо.

– Беги, пацан, – разрешил побитый, но добрый Славин. Он уже восстал из пепла, то есть сел на земле. Здоровенный мужик, даже когда сидит, заметно. Колька глянул на часы – последний поезд через пять минут:

– Сергей Палыч?

Акимов колебался. Славин уже вовсю пытался встать, разве что шею держал с опаской – но держал ведь. Вот разве что когда фонарь вновь очнулся и вспыхнул, Славин машинально глянул вверх – и снова чуть не рухнул, но, применив матерное заклинание, устоял. И уже взмолился чуть слышно:

– Серега. Пощади. – И так отчаянно смотрел глазами с одинаковыми зрачками. Вроде бы с одинаковыми… В общем, Акимов сдался. Или сжалился.

– Иди, Николай, свободен.

«Спасибо, что не “гуляй”», – Колька видел, что не поспевает, но решил попробовать и пустился бежать.

Как только Пожарский скрылся из виду, Славин снова обмяк, повалился на землю, одной рукой поддерживал голову, второй хлопал по штанине, бормоча:

– Грязь, извазюкался весь, ох и попадет мне.

Акимов, вздохнув, закинул его руку себе на плечи, помог подняться.

– Володя, боюсь за тебя.

– А ты не бойся. Что нам… не впервой. Ох.

– Дойдешь?

– Мы пойдем потихоньку, пойдем и обязательно того… доберемся. По чуть-чуть. Серега, дай отдышаться.

Акимов усадил его на кресло в машину, спросил:

– Что стряслось-то?

Славин нырнул вниз всем телом, но удержался и только все тыкал и тыкал рукой:

– Там… Серега… аптечка.

Акимов вынул из аптечки нашатырь, откупорил, поднес, предупредив:

– Головой не тряси.

– О-о-о-ох, не буду, – пообещал, оживая, Славин. – Что случилось… а то сам не видишь.

Он прикоснулся к затылку и тотчас одернул руку, выдал долгое матерное ругательство, помянув некую стерву.

– А, – с пониманием протянул Акимов.

– Не то слово. Любушка с гастролей должна была сегодня вернуться, а там дополнительные концерты, что ли. Проторчал на вокзале, как дурак, злой, ну и завернул в ресторан нервы успокоить. А там одна. Хор-р-роша, стервь! Вот веришь ли…

Он принялся рассказывать, как умел только он, военкор – то есть вкусно и в отвлеченных, неконкретных деталях. Верный муж Сергей перченое пропускал мимо ушей, усвоил лишь то, что блондинка, а к этой разновидности дам он и до брака был равнодушен.

– И главное, понимаешь ли, одета простенько, а детальки – ну перчаточки, вуалька такая, а говорит! Ох. Такое, понимаешь ли, породистое картавенькое «р», как кошка мурлыкает… да.

– Ну-ну.

Славин, ободрившись, подхватил:

– Понимаешь, ага?

Сергей ничего не понял, но заговорщицки «угукнул». Славина он знал давно и хорошо, и не только по публикациям. Глупо было и ожидать от него конкретного словесного портрета той, по чьей вине он оказался с разбитым затылком, в расхристанном виде, без запонок, часов и верхней одежды.

Володя Славин иссяк наконец и горестно завершил свою донжуанскую эпопею:

– …Шампанского выпили, коньячку, ну а как я к ней тут, в машине, туда-сюда, она мне сверху и тюк бутылкой.

– Может, все-таки подашь заявление? От такой всего можно ожидать.

– Ни-ни. Ни за что. Бебехи все эти – да пусть подавится, а если Люба узнает, что я опять… а ведь только простила. Нет, Серега. По-дружески прошу, ни звука!

Акимов все попытался вразумить:

– К врачу бы тебе. Удар сильный.

– Холодного приложить – и само пройдет. Или слу-у-у-шай, – тут красные глаза зажглись от вдохновения, – давай поссоримся с тобой, и ты меня вроде бы того, треснешь… а?

Сергей вежливо отказался.

– Ну нет так нет, а то было бы красиво, по-гусарски.

– Что пропало-то?

– Пес его… бумажник вроде пропал. Черт, ксива… Серега, отвези домой? Что, машину тут бросать?

– Нет. Я и нормальные машины не вожу, а тут такая коробчонка.

Славин обиделся, забормотал что-то о двигателях, клапанах и передачах, но Акимов прервал:

– Пешком. Я помогу.

Они и пошли.

…Ну а Кольке последняя электричка в центр показала красный хвост. Хотя он уже не особо переживал – остыв, он решил, что нечего сепетить. Яшка в любом случае под присмотром, в Склифосовского и не таких откачивали, а что Колька сделает лучше врачей? То-то и оно.

В общем, Колька развернулся и пошел к спуску с платформы. Причалил и отвалил поезд в сторону области, и вдруг сзади застучали каблуки. Какая-то гражданка собиралась куда-то идти одна по темени, ну Колька и глянул – не проводить ли.

Посмотрел – и чуть не подавился. Потому что перед ним маячила бледным мороком Лехнович.

Вот это номер. Идет себе с чемоданчиком. Плащ эдакий, ботиночки, перчаточки, и выступает – ну что твоя фифа на улице Горького, которые в шляпках с вуальками да с дурацкими плоскими зонтиками.

Лехнович без интереса глянула на Кольку, чуть сморщила белый лоб, как бы припоминая, узнав, кивнула и пошла себе. Ну а поскольку дорога одна, пошел и Колька, а поскольку у Кольки шаг шире, то вскоре и они поравнялись. Молчать было невежливо, он и спросил:

– Ты снова к нам?

– Да, на фабрику.

Вот оно что. Колька припомнил: за чаем мама Вера что-то говорила, и Ольга сегодня болтала: на фабрике очередной договор на соцсоревнование, подписать подписали, а работать некому. Очень большая текучка кадров, в райкоме уже был разговор.

– Что Максим, жив-здоров?

Она вежливо спросила:

– Кто это?

Колька напомнил:

– Твой брат, Максим.

Она сухо заявила:

– Я сирота.

– Вот как, – глупо сказал парень и замолчал.

Прошли перекресток с дорогой на «Летчик-испытатель», Колька глянул: машина на месте, но свет уже в салоне не горит, и никого рядом не было.

Шли дальше молча, по сторонам дороги сгущалась поросль, потянуло сыростью. Лидка поежилась, подняла воротник – и Кольке почудилось, что еле-еле, чуть заметно, но несет от нее чем-то не тем. Тянет от нее вроде бы вином и духами. Что за запах странный: горечь, сладость и почему-то чудится гнильца, как от забродивших яблок. Вроде противно должно быть, а хочется еще раз вдохнуть… тут как раз дошли до развилки, где дорога шла на фабрику, и Колька с облегчением распростился.

«Нагрянула, беда бледная. Интересно, каково это Андрюхе будет».

Глава 3

Помнится, день начинался замечательно – как всегда, когда руководство в отлучке. К тому же Остапчука очередь сидеть на приеме, так что с утра можно было заниматься текучкой.

Сергей уж который раз приступал к этой самой текучке, надеясь, что нагрянет муза и дела отпишутся сами. Не нагрянула, не отписались, а хладнокровно копились. Текучка укоризненно возвышалась на столе, вальяжно развалилась на подоконнике, приходилось стыдливо задвигать занавески. Сергеевна собралась как-то и у них помыть окна, но не решилась, честно признав:

– Боюсь.

– Чего боишься-то?

– Мишки осиротеют, – пояснила Катька, – завалит жену и мать.

Акимов, как честный человек, был готов признать: «Великовата стопка». Все это надо проверить, дописать то, что не дописано, подшить (только не это), увязать для архива… черт, там какой-то новый циркуляр по архивам, что там?

Сергей подогрел чаю для всех, достал упомянутые бумажки, принялся образовываться. «Организация делопроизводства строится на принципах социалистической экономии, единообразия, унификации, упрощения… о-хо-хо». Непросто будет всю эту кипу по правилам отписать.

Когда занят целый день, как-то внимания не обращаешь на всю эту канцелярию, а как голову поднимешь – матушки мои, откуда столько навалилось!

«…Так. “Контроль сроков документов”. Черт», – эти два слова – «контроль» и «сроки», а там еще ниже абзацем что-то про «ответственность».

«Так-с. Труд, труд и труд», – Сергей потер руки и направился перекурить.

Хорошая погодка стоит, необычно теплая, как в июне. Поднимает настроение и навевает игривые мысли, хочется радоваться жизни и беззлобно шутить. Проходя мимо кабинета Введенской, он услыхал за дверью некий гвалт, остановился полюбопытствовать.

Сергеевна со спокойствием, которое предваряет обычно вопли, спрашивала:

– …должна же быть какая-то причина. Если без причины, то это очень плохо.

Ответа нет.

– Мне что же, тебя на учет ставить?

Заговорил мальчишка, уже с ломким голосом:

– Валяйте, ставьте, мне-то что за дело?

– Так в управлении благоустройства так и требуют, чтобы тебя по всей строгости, – втолковывала Введенская, – по твоей вине тут полплощади синие!

Акимов понял: вот оно что, нашли диверсанта. С неделю назад выехал один на поливальной машине, а из нее на центральную площадь пролились синие струи. Все поголубело – и мостовая, и новые побеленные стены, и пол-Ильича по касательной задело. В цистерне оказалось полно синьки. Вымывали цистерну, да так и не вымыли, списали все в утиль. Шоферу впаяли полную матответственность и последнее китайское предупреждение: еще раз подобное случится – и вышвырнут по собачьей статье. Тот потел, блеял, клялся, что невиновен, как новорожденный.

– Ты пойми, Сева, – снова толковала неутомимая Катерина, – ведь если у тебя была какая-то причина так поступить – то это одно, коли не было – то совершенно другое.

Молчание.

– Ведь если без причины, то это злое хулиганство. Это статья уже, Сева!

– Валяйте, – на этот раз он басом сказал, – мне-то что?

– А матери? Ты о матери подумал? Мама уважаемый человек, а сын – уголовник. Ей же будет хуже.

– Мать за сына не отвечает.

«Воспитание идет», – с уважением подумал Сергей и пошел себе на улицу. Перекурил, полюбовался ясным небушком и пошел обратно. Он уже миновал дверь в кабинет несовершеннолеток, как она распахнулась, чуть не огрев по физии, и Сергеевна вывалилась – красная, распаренная, вот-вот из ушей пар рванет. Она прошипела:

– Что за… – Но увидела коллегу, смутилась, благонравно извинилась, тоненько спросила: – Сергей Палыч, ты сильно занят?

– Само собой, – солидно заявил он. – А что?

Катерина, ухватив за рукав, отвела подальше от двери, заговорила быстро, приглушенно:

– Выручай. Севка. Был мальчик как мальчик, а теперь как бес вселился. Ветоши напихал в выхлопную трубу, сахару в бензобак всыпал – ну что это? А теперь того хуже – синька… ну ты знаешь.

– А то.

– Причина же должна быть! А он говорить не хочет. Я уже, видишь, наедине, без матери, пытаюсь поговорить, а он ни в какую, надулся, как жаба, – и молчит. Попробуй ты, а?

Акимов попытался отбрехаться, но не получилось, Сергеевна просто подвела к кабинету и втолкнула, сама держась за дверью, чтобы ее видно не было. Как будто сам товарищ лейтенант вошел.

Ну, он вошел, оглядел кабинет и спросил:

– Что, нет Екатерины Сергеевны?

– Сами видите.

Севка Шебаршин, сын заведующей коммунхозом, лобастый, крепкий, что твой боровик. Сергей припомнил: а ведь и в самом деле, чего он вразнос пошел? Мать его одна растит, да его и растить не надо, сам справляется, серьезный мальчишка, гирями занимается, моделист, что-то вечно клеит, запускает. Чем ему площадь с Ильичом не угодили?

Пока Акимов прикидывал, как бы половчее свалить из кабинета, Севка вдруг сам заговорил:

– Вы, что ли, теперь меня пугать будете?

– Нет.

– Воспитывать?

– Нет.

– Вот и не старайтесь. Ничего не скажу.

– Хорошо, не стану. А о чем ты ничего не скажешь?

Севка прищурился:

– Так-таки не знаете? Про синьку в поливалке?

– А, это да, знаю, – признался Сергей. – Так а ты при чем? Шофер нахулиганил…

Мальчишка обиделся:

– Да прям ща! Куда ему… – Спохватился, замолчал.

Что-то такое царапнуло, Акимов поковырялся в памяти: «Кто за рулем был… так, стоп. Антоша Сладков? Вроде да».

Вот воистину – говорящая фамилия. Вроде бы шоферил на такси, за что-то спустили на окраину. Сам весь белый, круглый, румяный, прямо херувимчик сахарный. Видя тебя, здоровается так, точно всю жизнь ждал, как бы поздороваться, вот-вот растает, как рафинад в чае. Женат, девочка недавно родилась.

Как-то почему-то всплыла в памяти сначала Севкина мамаша – тетка сорока пяти лет, властная, ядреная, про каких говорят – черт-баба. Ну а потом пришла и версия. «Так. Кто ж ее знает? Попробуем». Акимов взял табуретку, поставил прямо перед мальчишкой – тот удивился, но отодвигаться не стал, – уселся. Выдержал паузу. Достал папиросы, протянул Севке. Тот потянулся было, но руку одернул:

– Я не!..

– Это я сплоховал, – «спохватился» Сергей, закурил сам. За дверью, в коридоре, вскипела хозяйка кабинета, но тут ничего не поделаешь. Подымив и помолчав как следует, Акимов наконец спросил: – Из-за Сладкова ты все это устроил?

Вспыхнули толстые щеки, как два помидора, Севка раздулся, упер глаза в пол. Теперь и уши горели сигнальными фонарями.

– Ну же, – подбодрил Акимов, – будь мужиком.

– Я мужик, – буркнул мальчишка, – да.

И тотчас взорвался, зашептал жарко, косясь на дверь:

– А че он! Чуть что – уже ползет к мамке в кабинет, клоп ушастый, чаи гоняет! Дома ждут его, а он до ночи у нас торчит, а мне, – Севка изобразил тараканий сладкий голосок, – «поди за мороженым сгоняй, погуляй еще, Севушка…». Тьфу, пропасть! Ни стыда ни совести! Гнать таких надо, топить, как кутят!..

«Ох и разобрало мальчишку. Хотя какой там, уже мужик. С пониманием, с честью и совестью. Н-да. Все ясно, неясно, что делать?» Акимов аккуратно затушил папиросу, поскреб подбородок.

– Слушай, Севастьян… Фомич, верно?

– Так, – буркнул тот.

– Может, Сладков тебе там, ну… подзатыльник выдал, уши надрал?

Севка чуть не сплюнул, но сдержался:

– Да где ему, каше-размазне.

Акимов настаивал:

– А ты припомни. Может, в шутку?

Мальчишка подумал, протянул:

– Ну-у-у-у, вроде было что-то. Я ему с глазу на глаз сказал пару ласковых, он в крик, но тут маманя пришла, и он так сладенько потрепал по башке, потом в ухо стреляло. Так-то все.

…В коридоре налетела Сергеевна, сияя, расцеловала в обе щеки:

– Золотой человек, спасибо!

Тут получилась неловкая сцена, потому как вернулось руководство и сказало:

– Ай-яй-яй.

Введенская, изобразив страх и раскаяние, канула в свой кабинет закреплять Палычев оперативный успех. Сорокин сунул подчиненному пачку конвертов, газеты оставил себе:

– Совсем почтальоны оборзели. Встретила на пути со станции, всунула, говорит: сами донесете. Глянь, что там из срочного.

Акимов оттащил почту себе на стол, втайне радуясь, что теперь «текучка» не так будет в глаза бросаться, принялся разбирать.

Остапчук, разобравшись со всеми гражданами, на сладкое оставил правдоруба старьевщика Рокотова. Тот целыми днями сновал с тачкой по району, распевая про старье, во все совал извилистый свой длинный нос и вываливал наблюдения «власти». Очень он уважал кляузы, а писать то ли страсть как не любил, то ли вообще не умел – это же чистое сокровище! Поэтому Иван Саныч, когда время позволяло и не было нормальных дел, калякал с ним о том, что «нет правдыньки на свете». Иной раз очень ценные сведения приносил Рокотов, а когда не приносил, Остапчук позволял себе невинные шалости. Втолковывал теперь:

– …а это ваше святое право – клеветать на милицию.

Рокотов насторожился:

– Это чего это – клеветать? А вот вы баклуши бьете.

– А что делать-то? Научите старика.

– Так я и говорю.

– А вы не говорите, – Иван Саныч пододвинул лист, чернильницу, выложил перо, – вы, гражданин Рокотов, пишите, пишите!

Тот нерешительно взял перо в кулак, повертел, отложил. Саныч заботливо спросил:

– Что, карандашик?

– Да.

– Карандашиком нельзя, недействительно получится. Вы перышком.

Рокотов храбро ухватился за перо, и даже окунул в чернильницу, и еще – ну надо же – занес над бумагой… Саныч шелковым голоском напомнил:

– Вы, главное, не забудьте отразить, как Ваське Терещенке пяти копеек за ветошку недодали.

Ну и пошла у них потеха заново. Пока не появится кто из нормальных посетителей, как раз будет вид, что Саныч работает в поте лица.

Акимов разобрал почту, записал нужное в тетрадку и потащил все в кабинет к Сорокину. Тот перевернул газету (в последнее время не раз был замечен в разгадывании шахматных задач и кроссвордов), принялся просматривать почту, расписываться.

– Почерк у тебя, Сергей Палыч, красивый и аккуратный. Тебе бы применить его по назначению, а то, смотри, понаедет комиссия, по шапке надает…

Николай Николаевич дежурно выговаривал с несколько минут, но вскоре понял, что имеет место непорядок. Он поднял глаза: Акимов, склонив голову набок, уставился в перевернутую газету. Капитан молча перевернул ее, чтобы подчиненному было удобнее, тот пробормотал:

– Спасибо. – А потом почему-то втянул воздух сквозь зубы и уставился в сторону.

Сорокин посмотрел: обличающий материал «Когда отступают от правил», отчетно-перевыборный «Слет отличников учебы», поучительный «Причины неуправляемых разворотов» – вроде ничего такого, что могло бы так расстроить. Разве некролог в рамке? Он бегло просмотрел: «безвременная кончина», «скоропостижно», «последствия боевых ранений».

«Славин. Позвольте, тот самый, военкор наш?»

Акимов все таращился, как зачарованная лягушка, Николай Николаевич спросил, указывая на некролог:

– Знакомы были?

Тот молча кивнул.

– Да, дела. Жить бы да жить.

– Да, – прошелестел Акимов.

Сорокин окончательно убедился в том, что что-то тут нечисто.

– Ну иди, иди. Трудись.

Ушел лейтенант и принялся работать. Брал дела, просматривал, заполнял недостающие бланки, подшивал, раскладывал, как предписывала глупая бумажка на столе. Все это молча, стиснув зубы, не останавливаясь, как автомат. Остапчук, который выпроводил своего любимого посетителя, какое-то время пытался начать разговор. Но сослуживец к разговору был не расположен, и Иван Саныч замолчал.

…Акимов отложил перо, потер руку – не на шутку она затекла и перетрудилась, даже в раненое плечо отдавало, – поднял наконец глаза. Саныч собирался домой, а перед уходом осторожно спросил:

– Серега, случилось что?

– Что? А, – и он бездумно наврал, – нет, Ваня. Нет.

Теперь он сидел один, тупо глядя на пачку отписанных дел. Кончилось все, на столе, на подоконнике чисто, внутри вот… грязюка. Паскудство сплошное. Стыдно до колик. Перед глазами каруселил тот поганый вечер, славинский шепот, жаркий, умоляющий, глаза… зрачки то есть.

Он должен был настоять. Должен был взять его за шкирку, хотя бы в райбольницу оттащить, он же мог, Славин слаб был. Должен был Кольку послать звонить ноль три. Да много чего должен! Теперь-то что.

«И что делать-то? Промолчать? Пожалуй, чего ж нет… никто не узнает, что ты виноват в его смерти. Да почему я-то, черт побери?! Я, что ли, по девкам шлялся, потаскушничал? Поделом получил и…»

Сорокин появился и прервал течение мелких, трусливеньких и пошлых мыслишек. Вышел капитан из кабинета – без мундира, в свитере, на шее полотенце, домашний, усталый и почему-то какой-то очень старый. Лицо оплыло, как свечка, острый глаз прикрыло вялое веко, углы жесткого рта обвисли и голос… ну что твой дед шамкает. Слова, правда, родные, сорокинские, да к тому ж такие, которые никогда не предвещали ничего хорошего:

– Я тут подключился немного, – он откашлялся, – ну, насчет Славина. И, в общем… ничего не хочешь сообщить?

Ощущая себя голоштанным Севкой, Акимов раскололся. И вывалил, и пересказал все позорное происшествие, разговор со Славиным, трусливо наябедничал, передав его просьбы и мольбы.

Сорокин слушал, не перебивая, и смотрел на стол. Только Сергей очень хорошо видел, как ползет у него из-под ворота, заливает шею страшный багрянец, и, не сдержавшись, выпалил очередью:

– Обделался. Обгадился. Не надо!

– Ах, теперь «не надо», – повторил капитан, но капель себе все-таки накапал. Потом еще встал, походил туда-сюда, подышал в приоткрытое окно. Потом спросил: – Боишься, что помру, что самому придется начальствовать?

Молчание.

– А ведь ты, Сергей, знаешь кто?

– Знаю.

Капли, что ли, подействовали. Или переварил капитан суть происшедшего. В общем, заговорил Сорокин уже по-другому, жестко:

– Знаешь ли ты, недоопер, что из-за таких вот вхождений в положение до сих пор на улицу спокойно не выйти? Ты вот тут боевым братством да гуманизмом страдал, покрывал похабника… ну, бог ему судья. Важно то, что по Москве уже несколько эпизодов такого рода хипеса.

Акимов сглотнул, пробормотал:

– Даже так.

Капитан зло заверил:

– Гораздо хуже. Потому что это зарегистрированных случаев пять, а сколько на самом деле – никто не знает. А все почему?

Молчание.

– Все потому, что много вас таких, понимающих, грехи брата своего покрывающих. Жалостливых и неосуждающих. Но так-то это знаешь как называется? Ну?

– Укрывательство…

Сорокин рявкнул:

– Именно! Именно! То, что помер в итоге Славин… от кровоизлияния в мозг, если интересно, – тоже твоя вина. Как жить-то с этим станем, и ты, и я?

Тут из коридора подал голос Остапчук, голос тихий, примиряющий:

– Ну так похолодает скоро, товарищ капитан, Николай Николаевич. Они и уймутся. По холоду похабничать неудобно, не чукчи, непривычные.

Сорокин от неожиданности гаркнул и на него:

– Вам что тут?..

Иван Саныч преспокойно, крайне смиренно соврал:

– Забыл кое-что. – И, пройдя за свой стол, начал в нем шарить.

Николай Николаевич ждал, сержант все шарил и шарил. Наконец капитан, потеряв терпение, отправился туда, куда собирался изначально, – в уборную. Лишь на пороге он повернулся, глянул с отвращением на акимовские останки:

– Выговор. С занесением. Еще раз нечто похожее – пойдете под суд.

Обычно капитан появлялся и исчезал бесшумно, сейчас он шаркал, как настоящий старый хрыч. Остапчук, тотчас найдя то, что не терял, выставил перед Акимовым небольшой штоф:

– Прячь, прячь. Пригодится. А насчет этого, – он указал большим пальцем на дверь в коридор, – не бери в голову. Беспорядочный человек был покойничек, не тем будет помянут. Ну что ты, брось.

Акимов, не отрывая ладоней от лица, глухо проговорил:

– Так ведь шляется где-то эта дрянь, Саныч. И все по моей вине.

– Ну, вина тут не только твоя, – заметил Остапчук, глянул на часы, заторопился и ушел.

Глава 4

И все равно на следующий день после случая со стукнутым пижоном Колька отпросился с работы пораньше и отправился на станцию проведать Яшку. Благоразумно выбрался засветло, чтобы снова не вляпаться во что-нибудь.

Погода была эдакая, игривая. Бабье лето, как старый холостяк перед свадьбой, спешило пожить напоследок – снова жарынь, как в июле, асфальт липкий, поддается под ногой. Воробьи маялись дурью в раскаленной пыли, мудрые Санькины голуби сидели под навесом, распушив перья, рассуждая про себя, что такая погода не к добру.

Колька поспевал на первую электричку после перерыва. Причалил поезд из центра, вышли люди – и среди них Пожарский узрел того, к кому спешил, глотая невидимые слезы. Анчутка шел, чем-то недовольный, щурясь и дуясь, как крот, выдернутый из норы. Колька окликнул, мрачный Яшка буркнул:

– Здорово.

На голове у него вполне сносно сидела кепка, череп не стягивали бинты да скобы – что там обычно применяют, чтобы собрать треснутую тыкву? Анчутка выглядел вполне здоровым членом общества. Колька отметил:

– Что, порядок?

Яшка точно ожидал такого вот легкомысленного вопроса и возмутился:

– Да, блин! Это что, врачи? Сами укатали на скорой, всю голову просветили, аж из ушей мозги потекли. А потом – на́ тебе. – И изобразил чей-то гнусавый голос: – «Нет у вас никаких повреждений, разве что мягкотканная гематома. Вы, простите, здоровы как бык, не скажу – симулянт!» – И уже своим голосом завершил: – Я, значит, виноват в том, что ничего не увидели? Я ж с самого начала долдонил: не надо меня трогать, сам отлежусь. Больничный в зубы сунули и выпроводили, даже пообедать не дали.

Колька, вспомнив другого такого же пострадавшего, заметил:

– Все равно хорошо, что проверили. Голова – предмет темный, вроде бы кажется, что ничего страшного, а потом обязательно что-то всплывет.

– Типун тебе! – пожелал Анчутка и сплюнул. – А ты куда теперь?

– А никуда, – весело ответил Колька, понимая, что есть еще уйма свободного времени, чем не подарок судьбы?

– Ну так пошли к нам. – И Яшка, дежурно дряхлея, пояснил: – Заодно и проводишь болящего.

Пошли к ДПР. По дороге Анчутка, позабыв, что он болящий, стрельнул папироску, излагал свои ядовитые взгляды на современную медицину и «порядочки» в больницах. Колька с трудом влез в перерыв между суждениями:

– Слушай, я что спросить хочу. Насчет этой Лехнович. Ты прям уверен, что это, ну, – он постучал себе по лбу, – что она тебе хипес устроила?

Колька был почти уверен в том, что Яшка накинется на него с воплями: «Ты че?!», «Че я, слепой?» и прочее. Тем более было удивительно то, что Анчутка сморщил личность и принялся мямлить:

– Ну-у-у-у… как тебе сказать. Сейчас вот, как мозг на место поставили, вроде и не готов утверждать. Ну картавые, мало ли. Лидка форменная преснятина, а та-то, которая…

Колька заверил, что понял.

– Та прям чертовка. То есть, понимаешь, ни кожи ни рожи, хотя… – Яшка хмыкнул, дернул подбородком, – кожица-то как раз ну что у твоей куклы, ни веснушечки. Страсть как не люблю, когда веснушки.

– Ты ближе к делу.

– Так я и говорю – чистенькая такая. И волосы тоже – не желтые, как у меня, не серые какие-то, как у Светки, а прямо волна снежная. И духи.

– Что «духи»? – спросил, помедлив, Колька.

– Неслыханные! Сладость и горечь. Я такие ни разу не нюхал.

– Что, много нюхал?

Яшка с гордой обидчивостью заявил:

– Доводилось!

Оторжавшись, Колька заметил:

– А ты бы все-таки завязывал путаться абы с какими. А то в следующий раз, глядишь, меньше фартанет. Тут было дело. – И вкратце пересказал свое приключение у «Летчика-испытателя».

– Ничего себе, – пробормотал Яшка, – и ты, значит, ее тотчас и встретил?

– Кого?

– Лидку эту поганую.

– А. Ну да. А что?

– Ничего, – со значением протянул Анчутка, – небось, обобрала этого вашего в машине, вещички скинула кому-то и вернулась примерной.

До ДПР оставалось недалеко, пройти скверик, где двое пацанят пытались с помощью каши заманить воробья в ловушку из ящика и палки. Воробей насчет каши не возражал, но не поспевал. Голуби – Санькины и их дикие сородичи, – толкаясь и наверняка матерясь по-птичьи, набивались в ящик, сбивали палку, но так их было много, что ловушка не падала.

Яшка, устав строить из себя сурового молчальника, спросил:

– А куда перлась-то она, со станции?

– Говорит: на фабрику, устраиваться.

– Чёй-то?

– Вот и я к тому же, – сказал Колька. – Если бы она была такая бандитская мама, как ты расписываешь, зачем вкалывать на производстве? Чтобы трудкнижку для стажа положить?

– Ну так-то да…

Глупо и думать, чтобы пристроиться на фабрику «для вида», у Акимовой шиш пофилонишь – это Яшка на своем опыте знал.

– Да и черт с ней-то, на самом деле? – предложил Пожарский.

– Это я согласен, – поддержал Анчутка, – вот только Пельменя надо предупредить, чтобы ни-ни.

– Он обижен был, – напомнил Колька, – очень. Андрюха злопамятный.

Анчутка ухмыльнулся, хрюкнул, почесал за ухом:

– Да тут, видишь ли. Они мастерицы извиняться. Тем более такая.

– Ты ж сам сказал – преснятина.

– Это да, только что-то такое есть в ней. Эдакое. Понимаешь?

– Нет, – соврал Колька, – но Пельменя подготовить надо.

– Обязательно. Вот сейчас и приступим.

…На территории ДПР царил развеселый кавардак: пара воспиталок – только вчера из педучилища – пытались провести веселые старты с недавно поступившим контингентом. Контингент не желал. Более того, был недоволен: ребята были уверены, что попали в рай, где отмоют, подлечат, переоденут и где ничего не надо делать – спи да жри. А тут еще бегать. Девчата-педагоги думали иначе, Эйхе тоже. Он вышел из гаража, вытирая черные от мазута руки, вслушался и все мигом растолковал товарищам воспитуемым:

– …не хотите в волейбол – кто ж заставит? Но физическая активность нужна, так что или в мячик, или уголь на территорию перетаскивать.

Гул негодования немедленно сменила тишина, потом что-то вроде «Ай» – и в считаные секунды пошла игра, бодро, с огоньком. Виктор Робертович направился было обратно в гараж, но, увидев Анчутку с Колькой, передумал. Приоткрыв дверь, сообщил:

– Подмога к тебе, Рубцов. Вот ему и компостируй мозги. – И, отойдя в сторону, сделал Кольке приглашающий жест.

Яшку же Эйхе поманил за собой.

– Слабак, – пробормотал Пельмень, поздоровавшись, – всего-то попросил пару раз стартер крутануть – а он и спекся.

Колька прекрасно понимал сбежавшего директора. «Пара раз» в Андрюхином мире – это минимум на час-полтора.

– Анчутку выписали.

Пельмень, который в очередной раз за друга перетрухнул до икоты, буркнул:

– Да пошел он. Не мое дело.

И тут-то как раз таилась ошибочка.

Глава 5

Тов. Рубцова вызвал к себе тов. Эйхе и отыгрался за гаражное издевательство над руководством. Он зашел с козырей:

– Понимаю, что у тебя завтра выходной. – И замолчал.

Андрюха, подождав из уважения, заверил, что да, все верно, и он помнит.

– Во-о-о-от. А у нас тут Иванов и Макарчук пересиживают. Третья неделя пошла.

Рубцов согласился и с этим: да, непорядок, когда дольше двух недель проедают казенный корм, пролеживают казенные матрацы… ну и все такое.

– Распределение им в Калинин, Канунников у нас нетрудоспособен, так что тебе их и везти.

Андрей возмутился:

– Да че такое-то?! Он, значит, валяется в свое удовольствие, а я паши за него?

– Ты не переживай, – успокоил парня Эйхе. – Ты получишь по голове – он за тебя поработает.

– Ни за что. Близко его не подпускайте! И я не получу, я не по этой части.

– По какой? – помедлив, спросил директор.

Андрюха отмолчался.

– Ну, ладно. Вот тебе командировочные, вот сопроводительные. Не потеряй никого. И перед отъездом по списку проверь, все ли взяли и чтобы не прихватили лишнего, не напасешься на них.

В общем, с утра в свой собственный законный выходной Пельмень потащился на станцию, обвешанный двумя «воспитанниками» – пацанятами восьми и десяти лет. Их пришлось чуть не лебедкой выдергивать из палат. Они обжились тут, пустили корни, и им не улыбалось тащиться в детдом на край географии. Ныл Иванов:

– Ну дядя Андрей, ну на фига нам туда?

– Нам и тут неплохо, – утверждал рассудительный Макарчук.

– Всем тут неплохо, – соглашался Пельмень, – всех вас тут держать – никаких денег-шмотья не напасешься. Один одно прихватит как свое, второй второе – вот и убыток.

И Андрюха выдернул у них из вещмешков подтибренные куски мыла и пару полотенец.

Все шло гладко и без приключений даже до тех пор, как погрузились в вагон. Машинист замешкался, что-то проверяя, и Пельмень решил по-быстрому перекурить. Мелкие попытались увязаться за ним, Андрюха приказал сидеть ровно, вышел в тамбур, прикурил, пуская дым в открытую дверь, – а тут как раз и тронулись. Пельмень дисциплинированно выкинул почти целую папироску, принялся закрывать дверь. С платформы заверещали:

– Батюшки! Стойте! – И какая-то девица кинулась догонять электричку.

«Ничего так, шустрая», – одобрил Пельмень и раскрыл дверь. Когда поравнялись с бегуньей, он ухватил ее за под мышки одной рукой, втащил в тамбур – и тотчас пожалел. Сталкивать с поезда – не дело, к тому же платформа уже кончилась. Но не вовремя он проявил бытовой героизм, пришел на выручку. Андрюха в очередной раз выручил Тоську Латышеву.

– Спасибо! – пискнула она, отводя лицо, красное то ли от бега, то ли от вечной признательности до очередного гроба.

Пока она приводила себя в порядок, поправляла косынку, подкручивала юбку куда надо, Пельмень сбежал. Была робкая надежда на то, что беда пройдет мимо, но нет. Тося, проникнув в вагон, немедленно пристроилась на краешек его скамейки. И тотчас принялась лепетать слова благодарности, при этом так умильно смотрела на конвоируемых бездельников, что становилось неловко. Явно совершенно эта блаженная воображала себя счастливой мамой, Андрюху – такого же рода папой. И плевать, что по законам биологии никак не могли эти болваны быть их чадами (здоровы́ больно!).

Никто ее не спрашивал, но она отрапортовала:

– А я вот в райком еду советоваться. На фабрике никак не решается вопрос с охраной порядка. Сорокин занят, Вера Вячеславовна сразу про соцсоревнование, а я разве спорю? Но и порядок охранять тоже надо, в нашем же районе мы должны быть хозяева…

Ну, пошла-поехала. Говорит Тоська, как радио на кухне, убедительно и невесть о чем. Пацаны заслушались, Пельмень тосковал, глаза сами шарили по вагону как бы в поисках выхода. Как так получается, что девица таких бесспорных выдающихся достоинств может так смертельно надоесть? А ведь разошлись давно, да и не было ничего особо… ну почти.

Тут еще Андрюхе почудилось, что кто-то уставился в затылок, да еще так пристально – аж до чесотки. Сделав вид, что любуется видом из окон, а заодно проверяет, не падает ли багаж с верхней полки, Пельмень глянул назад. И обомлел.

Лида. Лидка. Лидочка.

Много времени прошло, и неутомимый Яшка постоянно талдычил о том, что она неблагодарная дура и уродина, и Колька намекал-намекал, потом открытым текстом назвал ее спекулянткой и воровкой. Да, наверное, справедливо. Много было сказано и передумано, Андрюха уверился в том, что сердечные раны зарубцевались. Получается, нет.

Она сидела у входа, рассеянно беседовала с каким-то пассажиром и при этом не сводила глаз с него, Андрюхи. Он по глазам-то и понял, что это она. Было непросто узнать в этой даме Лидку-ударницу. Та была в ситчике и платочке, эта – в красивом платье, и плащ у нее прекрасный, сумочка и шляпка с какой-то красивой ерундой, вроде куска тюля. И все равно – глаза видать. Глазища голубые, холодные, а смотрят так, будто всю душу насквозь видят.

Ну а поскольку в душе у Андрюхи началось такое, он немедленно отвернулся и даже уши зажал – они горели от стыда. Тоська, почуяв непорядок, замолчала и завертела головой, как воробей. Но как раз она ничего эдакого не увидела и продолжила щебетать.

Не доезжая пары остановок до конечной, Лида пошла к выходу, но не к тому, который у нее был рядом, а к дальнему, через вагон, нарочно мимо них. Поравнявшись, она поздоровалась, и Андрюха со свистом вдохнул – этот голос, мягкий, как у кошки, и кошачье же картавое «р-р-р»…

Как хорошо, что она просто сказала:

– Добрый день. – И недоумок Латышева решила, что обращаются к ней. Немедленно ухватив Пельменя под руку, она затараторила:

– Ой, здравствуй, Лида! Тебя не узнать. – Наверное, она много всего хотела сказать, но Лидии уже след простыл.

Пельмень потянул носом, как гончий пес, – да, и запах тот же… Тоська продолжала болтать, он буркал что-то, потом она спросила:

– Знаешь ее?

Пельмень издал звук, который мог означать что угодно. Тоська объяснила:

– Лехнович, Лида. Толковая работяга. Хотя против моей бригады уже не тянет.

– Она что, снова на фабрике? – не подумав, спросил Андрей.

Латышева, настороженно глянув на него, уточнила:

– Так ты ее знаешь все-таки? Мне не показалось?

Пельмень нагрубил:

– Казалось – показалось! Креститься надо, если кажется.

Тоська неуклюже изобразила беспечность, заговорила о другом, Пельмень отключился – и пришел в себя, лишь услышав:

– Андрей, а если снова бригадмил получится собрать – тебя записывать?

Он сдержал мат только из педагогических соображений – лопоухие рядом подслушивали – и ответил предельно вежливо:

– Нет, Тосенька, я не пойду записываться в бригадмил.

– А почему-у-у?

– А у меня своих дел по ж… то есть хватает.

…До Калинина не ближний свет, добрались уже ближе к вечеру. Пельмень сдал спиногрызов с рук на руки, отказался от предложения остаться на ночь и двинулся обратно. Так было ему мутно и неспокойно, что, стоило услышать пронзительный девчачий голос, тотчас вздрагивал и крутил головой. До такой Андрюха степени утомился от этого дерганья, что на Трех вокзалах решил зайти успокоить нервы. Спросил в ларьке пару «Жигулевского», нашлась и таранька, сухая, как доска. Обсасывая тешу, Пельмень смотрел на прохожих и рассуждал о жизни. Вот так, стоит утратить бдительность – и, оказывается, тебя уже куда-то записали, и сам себе ты уже не принадлежишь.

Ох уж эта Тоська. Ведь открытым текстом было сказано отвалить и больше никогда не липнуть – так ведь нет. И весь человек умный, правильный, честнейший. Такая, понимаешь, ходячая честь и совесть, такие везде нужны. Только стоит ему, Рубцову, хоть на вот столько проявить обычную человеческую вежливость – и эта изголодавшаяся уже строит планы на всю оставшуюся жизнь.

Так ведь любит! Ох как любит. Смотрит, как на красный угол, и в глазах такое, что хочется бежать без оглядки или на коленках каяться – признаваться, что не такой и никогда таким не будет. Много бы он дал, чтобы так на него смотрели другие глаза, не Тоськины карие, как у доброй телушки, а голубые, острые, мечтательно-насмешливые, Лидкины то есть…

От неловкости он вслух помянул черта, допил то, что оставалось, пошел к выходу. До электрички еще было около двадцати минут, Пельмень и отошел ото всех подальше, к концу платформы. И вдруг увидел, как среди сумеречных уже деревьев, туда, где кончались фонари, где что-то вроде сквера, где деревья были зашиты досками, а вместо дорожек – сплошная грязь, в общем, скользит по темени… ну да, ошибки не могло быть. Тот самый светлый плащ, и светлое платье, та самая Лидка, а рядом с ней, как-то криво, неуверенно чесал какой-то тип. Она шла, как всегда, кошечкой невесомой, а тот перся медведем и почему-то было ясно: пьян он в стельку.

Андрюха аж захлебнулся желчью, мысли запрыгали жгучими мячами: «Вот оно как… вот оно что. Так, значит… Теперь этим вот промышляет… Да уж, неплохо!» Он вдруг понял, что сейчас разрыдается, как баба. И самому стало смешно: что ж это он, нюни распустил из-за вот этой? Шкуры привокзальной? «Ха!» – со злостью мазнув рукавом по глазам, Пельмень развернулся, плечи расправил и пошел прочь.

Тут как раз прибыла электричка, он влез в нее, наплевав на женщин, детей и стариков, занял место у окна – совершенно случайно то, которое выходило на этот чертов сквер… Что там? С кем она? Пельмень скрестил намертво руки на груди, как бы пытаясь самого себя удержать, приказал глазам закрыться. Они, сволочи такие, не хотели, так и норовили открыться…

И удивительное дело! Она появилась. Плыла по проходу, чуть раскрасневшаяся от спешки, свежая, только чуть сильнее стал аромат духов. Она его не заметила, прошла и села у другого входа. И, как ни жмурился Пельмень, как ни отворачивался, строптивые глаза желали ее видеть – и все тут.

Само собой, на их общей платформе они столкнулись, поскольку дорога в жилые кварталы одна, то и пошли в одну сторону. Она даже замедлила шаг, позволяя себя нагнать, Андрюха и нагнал с независимым видом – вот еще, станет он тащиться нарочно. Лида, глянув через плечо, спросила ласково:

– Вы все шпионите, Рубцов?

Бесы завывали в мозгах: «Да скажи ей: “Путайся с кем хочешь”, обругай так, чтобы продрало ее, как наждаком!» Но Пельмень, услышав свою фамилию с чудесной «р», расплылся и потек, аки ручеек.

Лидка продолжила:

– А эта корова безрогая – супруга вам? Одобряю, вам по мерке.

Андрюха шел, стиснув зубы, впитывал каждый звук, прикрыв от наслаждения глаза – и спотыкаясь о каждый корень на пути. Близилась развилка, а с ней и расставание. Лидка, чтобы окончательно добить, еще и приказала:

– Держитесь на расстоянии.

И Андрюха, взвыв от восторга (мысленно, само собой), беззвучно и безропотно отстал.

Ей направо, к фабрике, ему к ДПР, налево. Разошлись до времени.