Kitobni o'qish: «Опасный привал»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Механик-водитель танка, не отрываясь от перископа, сипел:

– Адский мороз. Кто-нибудь, подышите, мои глаза примерзли. Ни черта не вижу. Метель.

– Мрак и туман, – пробормотал командир, открыл люк, вылез на верх танка, предварительно приказав замолчать.

– Молчу, – отрапортовал механик-водитель и тотчас замычал на мотив популярной сопливой песенки: – Молча ждать – кисло. Молча ждать – грустно… – И толкнул ногой радиста: – Инженер! Как, ты говоришь, называется это, что впереди?

Радист, фон Вельс – Александр Серж, по сути и образованию – инженер, ответил:

– Русские называют это гидроузлом. А конкретно это – водосброс.

Механик, баварец, попробовал выговорить:

– Опять этот ваш водо-…водосброс-… лина! – И сплюнул: – Водозбрызг!

Фон Вельс произнес по слогам, чисто, как на семинаре в Альбертине:

– Во-до-сброс, Кулемский гидроузел, – и продолжил по-русски: – Гидротехнические сооружения – в частности шлюзы, плотины, водосбросы – требуют особого контроля, с тем чтобы избежать подтопления, разрушения объектов и обеспечить безопасное шлюзование по всему маршруту…

Механик, забыв о том, что «примерз», дернулся, глянул с ужасом и недоверием. Впрочем, мужественно попытался повторить:

– Шу… шу-за-ва-ни… шль-ю-цовани! Химмельхеррготт. – Он щелкнул толстыми пальцами, снова толкнул: – Пруссачок, пива.

– Зачем? – спросил Александр.

– Рот прополоскать, от этих звуков. – Поразмыслив, решительно поправился: – Нет, водки! Русской. У тебя есть?

– Нет.

Командир сверху скомандовал:

– Отставить. Ждать сигнала.

Механик, оставив битву с русской фонетикой, переключился на критику немецкого командования:

– Сигнала, сигнала! Околеем тут до сигнала. Сейчас масло замерзнет – и встанем тут, как… Инженер, как это? Снежная могила?

Фон Вельс поправил по-русски:

– Су-гроб.

– Я и говорю. Зугроб. Снежная могила!

«Да сколько можно ждать этого сигнала? Еще немного без движения, под снегопадом и метелью – и будет в точности по его пророчеству».

Сзади остался этот чертов городишко с глупым названием. Куо-ли-маа. Лихо влетели в него, без боя, пронеслись по пустым улицам, да и какие это улицы – сплошные горы и овраги. И тотчас, без перехода, ухнули в низину. И на этом болоте встали, ожидая невесть какого сигнала. Зачем он? Ведь вот он, канал, а за ним почти тотчас, без перехода, нависает господствующая высота. Надо наступать, ведь где-то в тумане – говорят – таится какой-то русский бронепоезд, уже спешат на подмогу свирепые сибирские головорезы, которые не вязнут в снегу и питаются сырым мясом.

А ведь до Москвы – сорок пять километров, камнем добросить можно. «К Рождеству будем там, отогреемся. Как это по-русски: на печи, на полатях. Чтобы было тепло, как под маминой пуховой шалью». Нет! Как у камина в отчем замке в Канальхофе, Восточной Пруссии, – пусть не замок, а охотничий домик, зато уютный, пахнущий пихтой, с окнами на недостроенные шлюзы Мазурского канала. Александр с отцом приходили туда с чертежами, фон Вельс-старший строил воздушные замки, куда грандиознее родового: «Мы пустим воду! Она даст новую жизнь нашей земле!» Остались нетронутыми бетонные громадины, поросшие мхом и сорняком, немой укор мирным планам и мечтам. А работа фон Вельса – давать людям воду, жизнь. Но на войне больше нужны солдаты, чем гидротехники.

«Черт. Стоим. Пусто. Метель, дальше руки ничего не видно. Танк коченеет на морозе, люди коченеют в танке, стынет и масло, и кровь. Вот-вот – и точно зугроб. Отставить». Александр встряхнулся. Он уже размышлял, не ужаснуть ли мехвода фразой «Кругом вьюжные заносы сугробов», но сверху прозвучала наконец команда:

– Марш, марш!

– Ага, ща поехали, – отозвался механик вместо уставного «есть».

Танк с трудом и облегчением тронулся, лязгая подмерзшими траками, помчался по низине, снежной, гладкой, как простыня, – вперед, вперед! Пусть звенят поджилки от мороза, но танк, лихая консервная банка, несется, екая мотором как лошадь селезенкой и поднимая фонтаны грязного снега, то по обледеневшему болоту, то по заливным лугам. Видны сквозь метель какие-то бараки, вышки, постройки – вроде бы какой-то их концлагерь, что обстреливали вчера.

Впереди, где поднималась дамба и виднелся убогий варварский шлюз, треснуло. Странно тихими показались эти взрывы – один, второй, третий. Как если бы кто-то, свихнувшись, вздумал глушить рыбу в декабре.

Разве это может остановить танковую лавину? Но метель распахнулась как занавес – и все увидели: медленно, горбами накатывается навстречу, вздымается вода. Текла, лилась черная вода при минус тридцати, месиво из льда, грязи, обломков деревянных строений. Сначала казалось, что она надвигается еле-еле и сейчас иссякнет, даже не дойдя до них. Но она хлынула в низину, внезапно мощно ударила в борт машины. Танк развернуло как игрушечный, ледяное месиво хлестнуло по смотровым щелям. Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину – и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Вот как чувствует себя белье в стиральной машине. Александр как дурак закрывался руками, боясь хлебнуть ледяной воды (или простыть?!), и… обязательно утонуть прямо… прямо в танке. Но его дернули за шкирку – не вверх, а в преисподнюю. Это механик, добрая душа, волок его через свой аварийный люк в днище.

Они выскочили на поверхность из ледяной воды, отплевывались, и слюна тотчас стыла, раздирая губы. По всему полю барахтались в гибельной жиже танки, из них выскакивали люди, корчась как горящие, мокрая одежда немедленно примерзала к броне, они рвались вперед и падали. Насколько можно было видеть сквозь метель – вмерзшие в землю танки, причудливые, торчащие где как. Кое-где, умирая, бесполезно взревывали двигатели – вой стоял на Кулемских болотах.

– Бежим, бежим, – мычал механик.

– К-куда? – У Александра коченели мышцы челюсти, гортань, но упрямый баварец то ли стонал, то ли сипел и тянул его за собой, и они-таки выбрались из залитой водой низины. Невольно обернулись и чуть не превратились в столпы: комбинезоны замерзали, сковывая движения.

Тут снова закружила метель, и вдруг стало ясно, что городок-то не пустой. Грязная волна шла на дома, из них выскакивали люди, все копошилось как муравейник. Александр видел, как какая-то баба поднимает над головой вопящего ребенка, потом волна накрыла обоих, схлынула – и никого не осталось. Из затопленных сараев выплывали куры, болтались и вмерзали в воду. Выла, захлебываясь, собака – наверное, на цепи, не могла освободиться.

– Потоп, – просипел Александр, – все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло, от человека до скота, и птиц¹…

Механик вдруг захохотал, хрипло, будто каркая:

– И гады, инженер! Мы гады, мы выжившие лягушки! – Он тыкал пальцем туда, где среди льда корчились их товарищи, пока лед не сковывал их окончательно.

Почему-то наступила тишина, лишь издали доносился грохот боя, и за плотной завесой метели снова не было видно ни зги. Последняя истерика истощила механика, он прошел совсем немного, на прямых ногах, и так же, не сгибая колен, прямо, как бревно, рухнул в ноздреватый снег.

Александр, скрежеща комбинезоном, упал на колени, пытался его растормошить, поднять, волочь, но понял, что это бесполезно. Дальше он бежал уже один. Ну как бежал – ему казалось, что бежал, на самом деле еле переставлял ноги, сдирая кожу о заледеневшие штанины. А в голове металось комичное: «Да это просто Кранц!² В июне. Сейчас бы коньяку и под плед…» Мысли путались, ресницы слипались, он брел вслепую, и тут прямо из снега выросли двое. Они копошились с какими-то проводами у насыпи, протягивали, переругиваясь, чиркали спичками. Такие толстые, белые, одетые… «Как это называется? Ту-луп. По-лу-шу-бок. ШУБА».

Тепло!!! Добыть, любой ценой добыть! Терзать зубами, душить руками, сдирать одежду вместе со шкурой!

Он бросился на них – то есть потащился, сгибаясь по режущим ветром. Может, услышав звон льда, которым он оброс, русские обернулись, показали свои свиные хари, красные, распаренные – утрудились, вспотели! Один небрежно поднял автомат, Александр понял, что сейчас все кончится и не видать ему тулупа. С трудом задрав руки, он ревел и пер на них, рискуя нарваться на верную очередь, – но вдруг невесть откуда грянул выстрел, затем второй. Русский упал, упал и второй, и по спинам, по маскхалатам начали расплываться алые пятна.

Уже на четвереньках фон Вельс ринулся к ним, набросился, снимая тулуп с одного, одновременно выворачиваясь, выползая из собственного ледяного комбинезона-гроба, влезая в чужую теплую одежду.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся – и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, всё взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали. Но автомат у одного мертвеца все-таки забрал, прикинул, откуда стрельба, – и шутя, не глядя, благодушно даже выпустил очередь.

Кто бы спросил его: зачем? Ведь наверняка это свой, раз лупил по русским. Да кто знает. Он просто стрелял в ответ, не целясь, наугад. И попал. Послышались стоны и хныканье, точно ныл подстреленный заяц. Александр заглянул за снежный навал – там корчился мордой вниз какой-то тощий человек, плакал, выл, кусал снег, оставляя кровяные следы. И ругался… по-русски?!

«Русский? Стрелял по своим?!»

И был он не один. За него цеплялась, тонко скулила какая-то укутанная баба, скорее девчонка, платок сбился, торчали смерзшиеся кудряшки, на руках – сверток. Вокруг раненого и бабы, спаявшись как комья в снежной крепости, торчали еще несколько сопляков – не поймешь, мальчишки ли, девчонки, – все в одинаковых разбухших тулупах, в мокрых застывших валенках. Тоже попали в воду, теперь замерзают, иные уже окоченели. Александр сгоряча крикнул:

– Вы кто?

Один из «снежков», мальчишка, глянул на него запорошенными снегом глазами, с видимым и огромным усилием поднялся, выпрямился, даже вытянулся во фрунт. И его хриплый шепот прозвучал как голос пастора за стеной в исповедальне, только в нем были и лед, и смертельная усталость:

– Не стреляйте, мой господин. Побойтесь Бога. Мы сами замерзнем.

И фон Вельс не сразу понял, что мальчишка тоже говорит по-немецки. Чисто, старомодно, с библейской правильностью. Он немец, этот мальчик?

С чего-то вдруг – наверное, от тепла, – его разобрала злость: он разорался, тотчас вспомнил все матерные слова, врезался в этот комок из полусдохших, смерзшихся тел, стал тормошить, заставляя шевелиться. И некоторые даже встали, и пытались поднимать других. Лишь курчавая отпихивалась, мыча:

– Фашист… убийца, – и не отдавала из рук сверток.

Оттуда, из глубины грязного мокрого тряпья, чуть слышно постанывали.

Александр оставил ее в покое, поднял какого-то мелкого, белого и уже твердого человечка, прижимая к себе. И они пошли невесть куда, и шли целую вечность, пока из-за метели не вывалились огромные, как белые медведи, фигуры, и была их тьма-тьмущая. Видать, дошли те самые, сибирские. Люто ругаясь, они скидывали с себя тулупы, закутывали в них детей, некоторые оживали, другие умирали. Один мужик, здоровый, лицо ярко-красное, глаза-щелки, похлопал по плечу:

– Оставь, браток.

Александр понял, о чем он говорит, но ребенка из рук не выпустил. Здоровый снова сказал:

– Амба ему.

Фон Вельс машинально переспросил:

– Was ist «amba»? – Но, по счастью, то ли ветер дул в другую сторону, то ли язык окаменел, сибиряк расслышал только последнее слово и подтвердил:

– Амба. Держись, папаша. Или кто ты им? – и, забрав тельце, протянул Александру флягу. – На вот, глотни.

Осовевший от водки и страха Вельс видел, что не достреленный им человек ожил, да еще как. Его перевязывали, а он бился в бабской истерике и орал:

– Свои! Своих же! Детей!

Наконец тот же краснорожий добряк ухватил его за глотку, насильно влил из фляжки и заставил проглотить. Тот хлебнул, но все выл невнятно:

– Воды, всем воды, все хлебнут!

Кто-то пожалел:

– Бедолага-то, господи. Во накатило-то.

Кучерявая льнула к идиоту. Всех троих – раненого, девчонку и ребенка на ее руках – укрыли одним тулупом. И все-таки Александр видел, как сумасшедший таращится, глядя в упор, глаза черные, одновременно жалобные и злые, как у подстреленной дворняги. И баба его смотрела так же, только глазки из-за щек у нее были еле видны.

Александр, чуть оскалившись, погрозил обоим пальцем. Ему-то что? Он не стрелял по своим. Он вообще ни в кого не хотел стрелять.

Тут что-то ткнулось под бок. Фон Вельс глянул – это был тот самый мальчишка, который говорил с ним по-немецки. Видно, что отогрелся, пришел в себя, переодели его в сухое – он и порозовел. Глаза светлые, острые, умные, смотрит исподлобья, рыжеватые брови домиком состроил. Кривит губы, вот-вот закричит: «Враг, хватайте!»

Мальчишка ничего не сказал. Александр распахнул чужой тулуп, прижал к себе чужого ребенка, принялись греться.

Глава 1

Все-таки бывают чудеса на белом свете, и материализм совершенно напрасно говорит другое.

Отпуску – быть!

Вера Вячеславовна, спустившись на минутку из-под облаков, – она витала там в той связи, что муж будет жить, пусть и без части внутренностей, – заявила:

– Оля, иди-ка в отпуск.

– Как же, а лагерь…

– Управимся без тебя, – заверила мама, растирая какие-то очередные травки.

Их ей по большому секрету от Маргариты Вильгельмовны поставляла Наталья Введенская. Маргарита никакой народной медицины не допускала. А Наталья – соседки не зря называли ее ведьмой – таскала Акимовой разные зверобои, календулы, сабельники, хвою, собранную строго с заветной сосны возле чертова дуба. Палыч из всего этого умильно взирал лишь на жидкую основу – спирт, – но жена была неумолима. Приходилось принимать не рюмками, а по капелькам.

Узнав, что и без нее есть кому выпасать молодняк, Ольга немедленно помчалась с новостью к Кольке. Пожарский возликовал – еще ж целая неделя от отпуска оставалась! – и поскакал к директору Ильичу. Директор в хорошем смысле огорошил:

– Обойдемся без твоей персоны недели две. Минимум.

– Да как же…

– Ты законный отдых потратил на ту же педагогическую деятельность, что и на работе, да еще такого контингента… в общем, за вакации³ это никак не считается.

Порадовались, отправились к мужикам. Пельмень и Анчутка на новом месте еще не наработали на отпуск. Однако Виктор Робертович Эйхе, первым делом выйдя из больницы, вторым прогнал их с глаз долой. Как он выразился: очистить помещение, проветрить мозги и подумать над своим поведением. Ясное дело, они оказали некоторое содействие в поимке преступника, но все равно дураки и сообщники.

Пельмень рад был убраться, пока все не уляжется. Он огорчался лишь тому, что Эйхе наотрез отказался пополнять кассу ДПР его неправедно нажитыми деньгами и заставил их сдать следователю. Яшка же радовался тому, что снова все сошло ему с рук и что не прибили и в этот раз.

Итак, перед почти всей компанией расстилалось несколько дней блаженного ничегонеделания. Посовещались, решили потратить их на то, на что давно собирались: пройти походом вдоль канала Москва – Волга. Анчутка, любитель определенности и лентяй, требовал точности:

– Докуда пойдем?

Мнения разделились. Колька предполагал дойти максимум до Дмитрова и вернуться на поезде в Москву. Ольга веселыми ногами была готова переть до самой Волги. Пельменю пока было все равно, хотя он уже сбегал на Кузнецкий и накупил всех карт тех мест, которые нарыл. Приняли Соломоново решение: идем берегом, пока хватит сил и настроения, а если что – вернуться на поезде обратно.

Пельмень, который свои покупочки уже до дыр изучил, заметил:

– Только там не везде станции есть.

– Отыщем, – уверенно заявила Оля.

Во всем царили радость и свет. Вот только мама Аня Светку не отпускала. И ладно бы просто сказала, как все нормальные люди: нет, и все. Отпрашиваться пошли с Яшкой, и тетка Приходько такие обидные выражения употребила, что завяли и Анчуткины бывалые уши.

Смысл воплей сводился к следующему: если Светка-лахудра собирается мести юбками по дальним странам, ночуя в палатке с «мужиками», то пусть сразу собирает манатки и валит куда угодно и домой более не возвращается. Санька, улучив момент, дополнил:

– Оторву голову, – уточнив, что сначала сестрице, потом и Яшке.

Имело место самое поганое братско-материнское недоверие, а равно и необоснованные сомнения в моральном облике обоих – что Светки (у которой душа была алмаз), что Яшки (а вот это было справедливо – и все равно обидно).

Светка поныла, поплакала, робко попыталась «запретить» Анчутке уходить и была решительно послана. Некоторое время дулись друг на друга, но Светка отошла и смирилась. Даже попыталась изобразить, как она рада, что ребята наконец отдохнут, но лицемерить быстро устала. Теперь она выражала свое недовольство как бы между прочим, крутясь вокруг отпускников и пытаясь испортить им настроение пророчествами разной степени черноты.

– Не дадут вам спокойно по берегу идти! – каркала она, штопая прорез на брезенте.

– Это с чего вдруг? Мы ж не диверсанты какие, – рассеянно парировала Оля, пытаясь сообразить: так сколько в итоге брать тушенки да круп? Наэкономила она на небольшой лабаз. Пожарский, Рубцов и Канунников, пусть крепкие чудо-богатыри, унести всю батарею, выстроившуюся под ее кроватью, не смогут. Рук не хватит.

Светка злорадствовала:

– А вот стратегический объект! Там повсюду местная шпана с перьями да вохря с оружием.

– Мы сами шпана, – молодцевато напомнил Анчутка.

Он под суматоху сборов стащил и вскрыл одну банку сгущенки, теперь скромно занимался ею в уголке, предоставив другим возиться с вещами.

– А ВОХР только у шлюзов и прочих таких объектов, – добавил Колька, пересыпая крупу в мешки с завязками, – что нам там делать? Мы обходить будем.

– А все равно погонят вас, – сва́рилась Светка, – поскольку ходят всякие корабли с важными грузами и потом еще с важными людьми.

– Это какими еще? – поинтересовался Пельмень.

– С важными! – заявила девчонка, перекусывая нитку острыми беличьими зубами. – Я в газете читала: едут разные люди из других стран, любоваться восстановленным хозяйством. Так что будут вас гнать отовсюду, будьте покойны.

Ольга, морщась от ее стрекотания, пообещала, что прямо по берегу не пойдут, а чуть поодаль. Ее всё разбирали сомнения: одна банка тушенки в день на всех или на каждого? И что собрать в аптечку: только зеленки-бинты или на всякий случай что покрепче? У мамы за образа`ми (то есть в потаенном шкафчике) много общеукрепляющего от Натальи скопилось. Решила взять.

– Что ты переживаешь? – встрял Яшка, думая, что Гладкова переживает насчет харчей. – Не хватит – прикупим на месте.

– Каком месте? – тотчас подхватила Светка. – Нет там ничего в магазинах, ясно? Вы ж поодаль пойдете – там еще хуже! И людей нет, сплошные уголовники!

Колька спросил, увязывая еще мешочек:

– Это-то откуда ты взяла? – Сразу же разрешил: – Не отвечай, не надо. Тетка Анна поведала.

Светка показала язык:

– А вовсе и нет! – Но, будучи честной девчонкой, призналась: – Мама Аня говорила, да, но я не слушала. Говорила, что с войны еще шастают, если какие лагеря разорили, вот они и прячутся по лесам, урки, дезертиры да власовцы.

– Хорошо, не пойдем поодаль, – пообещал Пельмень, – пойдем по каналу, будем рыбу ловить.

Тут Светка вообще развеселилась, подняла палец:

– Ага! А там знаешь какие рыбины водятся! Рыбаков на дно пачками утаскивают.

– Иди ты, – не поверив, флегматично сказал Андрюха.

– А вот! Специально их запускали, чтобы если какая диверсия, ни один водолаз не подплыл. Хап – и все.

Пельмень подначил:

– Да ладно. Такие здоровущие?

– Да! – настаивала Приходько. – Туда, к каналу, если хотите знать, вообще лучше не соваться.

Андрюха решил задачу просто:

– Фигня. Надо покидать в канал какую-нибудь собаку. Так можно и сомов отвлечь, а самому подобраться. И вреди сколько требуется.

– Живую собаку?! – ужаснулась Светка.

Кровожадный Андрюха поддал жути:

– Можно уже дохлую, но лучше – живую! Она барахтается, орет, а сом – хап, и все.

– Живодер, – обозвала парня девчонка и собралась припечатать чем похлеще, но не решилась. С Андрюхой шутки плохи, может и высечь. Пельмень же, раскладывая на рогожке свои драгоценные снасти, заметил:

– Но так-то сом – это дело. Вкусный на углях.

Колька подтвердил:

– Или в ухе´. В особенности если на костре.

Анчутка подхватил:

– Да-да-да, и чтобы с дымком! И чтобы дрова березовые! – Он сделал вид, что подбирает текущие слюни, отставил пустую уже консерву и опрокинулся на спину, задрав руки.

Вся его фигура выражала возмутительное предвкушение от похода и не отражала ни малейшей тоски от предстоящей разлуки с любимой. Светка возмутилась, вскочила, крикнула:

– И целуйся со своим сомом! – И вовсе убежала, бросив брезент недочиненным.

Яшка-мерзавец только проныл вслед:

– Ну Светка же. – Сам же с места ни на вот столько не сдвинулся.

Оля исследовала палатку, отброшенную вздорной подружкой. То есть это была не палатка, а огромный кусок брезента, собственность Пельменя. Оно и лучше, чем обычная палатка: скатать проще, а выстроить из него можно что угодно: от маленького шалашика до нескольких комнат.

Ольга любовно провела рукой по ткани, тяжелой, надежной. От брезента заманчиво пахло табаком, костром и чем-то неведомым, против чего совершенно невозможно устоять. В особенности если на дворе знойное лето, с плеч рухнула всякая обязанность нянчиться с чужими вздорными неслухами и с души – камень переживаний.

Уложили всё, если что-то забыли – значит, ненужное. Лично Колька трепетно уложил главное для себя, свой шедевр, самодельный нож рыбака (туриста, охотника) и черт знает еще кого. Сам его мастерил так, чтобы лезвие было строго короче финского, не придерешься, зато форма финская – идеальная «щучка». И заточил, как бритву, не по-шпански, с двух сторон, а как положено, с одной стороны, для дела, не для драки. Не удержался, сделал красивую рукоять, наборную, капролон и березовые пластины, проклеил эпоксидкой. Все получилось красиво, хотя без финтифлюшек.

Устали. Решили заваливаться спать, поскольку разговор был о том, чтобы выдвигаться на станцию к пяти утра. И тут выяснилось, что дружная компания туристов так и не решила основной вопрос с маршрутом. Тогда Колька решил за всех:

– На поезде выбираемся из Москвы, за городом идем по берегу.

Тут снова встряла Ольга – шагать до Волги – и разнылся Анчутка: не забираться в глушь, держаться «культуры» (под ней он разумел магазины). Пельмень, перечитывая на ночь карту, флегматично заметил:

– По мне, так хоть до ближайшего шлюза.

– Почему шлюза? – спросил Анчутка.

– Можно до плотины. Да один хрен, любая гидротехника сойдет.

– Зачем она тебе? – поинтересовалась Оля.

– Там глубины, – пояснил Андрей, которого Светкины басни про сомов задели за живое.

Колька хотел спать, потому взял слово и расставил все точки над «i»:

– Кончаем базар. Выезжаем из Москвы, выходим на Хлебниково, ну плюс-минус, и прем себе по берегу. Будут гонять – отойдем. Курс на Волгу, успеем дойти до конца отпуска – хорошо, не успеем – с ближайшей станции чешем на поезде обратно. Принято?

Принято.

– Провизии берем на пять дней, консервы, крупа, чай-сахар. И все! – Колька со значением глянул на Яшку, небольшого любителя безгрешных напитков. И лишь по дружбе дал слабину: – Остальное покупаем в лабазах.

Яшка начал выступать:

– Да нет там ничего, спички да керосин!

И тотчас был загнан за Можай уже Пельменем:

– Будешь жрать что есть.

– Ну и ничего не будет?!

– Значит, наловишь и будешь жрать что есть.

Колька спросил, какие будут вопросы, таковых не оказалось. Он еще раз спросил, уже Ольгу, но она, с трудом разлепляя веки, заявила:

– Все, все устраивает. Погулять, поспать. И разговаривать как можно меньше, сил на это нет.

Самовольный председатель подвел черту под разговором:

– Вот и порешили. Теперь немедленно на боковую.

Ольге уступили единственное спальное место – на диване, сами расположились на полу. Мужики не подумавши пустили Анчутку к окну и потому глубокой ночью проснулись от того, что он перелезал через них, отдавливая все, что попадалось под коленки и руки. Уже под утро навеселе приперся обратно, довольный, как сытый клоп, напевая под нос.

В итоге в четверть пятого его подняли с домкратом, сонного одели-обули, навьючили рюкзаком и уже на улице, для верности, окатили ледяной водой из-под колонки. Яшка был такой сонный, что даже не возмущался, лишь таращил счастливые глаза и дрых на ходу. Дотащили его до платформы, плюхнули на скамейку – он и захрапел. Пельмень ткнул его в бок:

– Все равно дрыхнешь, отсядь от окна.

Яшка попробовал путь бунта:

– Обойдешься, – был взят под микитки и отсажен насильно.

Андрюха уселся на отвоеванное место и принялся любоваться окрестностями. Он был домосед, носу из ДПР никуда не казал – незачем, в особенности после того, как окончательно расплевался с Тоськой. Поэтому теперь с интересом наблюдал, что делается в мире.

Там все было в порядке, как может быть только летом, если глядеть из умытого, прозрачного окна новенькой электрички, летящей с окраины столицы в центр. Вагон подпрыгивает на стыках, в низинах, под откосами путей висит с ночи туманная дымка – как легко вообразить, что несешься по речным волнам на быстрой моторке.

Серебрятся под летним солнцем аккуратные ряды насаженных молодых березок, за ними видны краны и новехонькие дома. Рано, но народу куча: кто усталый с работы, кто бодрый на работу. Смотреть приятно, в особенности когда тебе самому никуда не надо.

Убедившись, что всё в мире в порядочке, Пельмень соскучился и принялся доканывать Анчутку, который сложился крюком и клевал носом. Это породило у Андрюхи приятные рыбацкие ассоциации. Он гаркнул у Яшки под ухом:

– Граждане пассажиры!

Билет у Анчутки был, но рефлексы никуда не делись. Яшка не проснулся, но дернулся и попытался сбежать, усидел лишь, увидев, что это товарищ шутит. Пельмень, серьезный, как на собрании трудового коллектива, продолжал:

– Краткий курс о речных сомах в условиях социалистического хозяйства.

Яшка попытался отплеваться:

– Отвали!

Андрюха не унимался:

– Сом, товарищ Канунников, не то что какой-либо беспартийный карась. Это стратегически важный объект речного хозяйства! У него, товарищ Яков, много чему можно поучиться.

Работяги в соседнем ряду проснулись и заслушались.

– Во-первых, сом – мастер маскировки. Так зароется в ил, что все решат, что он давно сдох, а то и не было его никогда. Выдумки всё это и лишняя подозрительность.

Яшка безуспешно пытался втянуть голову в воротник, был извлечен за ухо.

– Во-вторых, сом обладает завидной выдержкой, может годами ждать нужного момента. И отличается воздержанием!

– Да ну? – спросили поблизости.

Андрей настаивал:

– Еще как. Может не жрать полгода! И все такое.

– Что такое? – поинтересовался кто-то.

– И это тоже, – подтвердил Пельмень, – и все равно бодр, ясноглаз и готов к свершениям. Что выгодно отличает его, рыбу, от несознательных обезьян.

– Чё ты прилип! – вякнул Яшка.

Андрюха взял его за шкирку и придал ему вертикальное положение:

– И, в-третьих, товарищи, сом разумно активен ночью, когда его добыча обычно дрыхнет. А днем дисциплинированно спит. Подчеркиваю: спит одно время суток, во время второго – не спит. В отличие от некоторых.

Яшка сделал вид, что ничего не слышит, не видит и прочее. Тут как раз кстати поезд резко замедлил ход, Анчутка не чебурахнулся только потому, что Андрюха ухватил его снова за шкирку. И провозгласил:

– Вот, товарищи, типично сомовье поведение – притворяться мирно дохлым, а потом ка-а-а-ак прыгнуть!

Многие поржали. Яшка, осознав, что надо смириться и замолчать, так и сделал. И у Пельменя вал вдохновения отхлынул, он достал набор каких-то крючочков, поводков, грузил и прочей мелочовки, принялся возиться с ним и любоваться на них.

Ольга, посмеявшись над «лекцией», снова увяла. Колька спросил:

– Не выспалась?

– Выспалась. Хотя вы храпели как трактора.

– Так привыкай, целую вечность слушать.

– Да уж придется. – Она привалилась к Пожарскому плечом, узким, прохладным. – Да выспалась, просто так успокоилась, что теперь и в сон клонит.

Колька приобнял ее, чмокнул в висок. Успокоилась, и есть с чего. Освободилась Оля от работы в сумасшедшем доме, сиречь лагере для фабричной детворы. Все делегации с фабрики уехали довольные, как индийские слоны, – мама утихомирилась. Палыч встал на ноги, послушно ест и пьет все снадобья, подносимые женой, вот только курить никак не бросит. В общественной и семейной жизни – полный лад, не грех и раскваситься.

– Так все здорово, что и желать нечего, и делать ничего не хочется.

Добрый Колька разрешил:

– Не делай. Гуляй, дыши воздухом, купайся, спи, ни о чем не думай.

– Так а готовить…

– Без тебя справимся.

– Я тебя за язык не тянула, – подчеркнула Оля и задремала.

Глава 2

С Трех вокзалов на трамвае добрались почти до самого Савеловского, взяли билеты до Хлебниково, доехали, вывалились на платформу – и отпуск начался.

Как замечательно было, пройдя светлым перелеском, очутиться на берегу канала, такого широченного – аж дух захватывает. Жизнь кипит: носятся катера, солидно отдуваясь, шествуют по волнам буксиры с огромными баржами, на которых перемещаются горы угля, песка, щебня – столько стройматериала, на город египетских пирамид хватит.

По берегу идет широкая нахоженная тропа, залитая солнцем, над головой парят белые огромные чайки, по волнам рукотворной реки прыгают яркие «зайцы». Буйно разрослись сосны и березы по берегам – получился лес как на картине. И не подумаешь, что совсем недавно тут были сплошные воронки и окопы.

Припекало, но от канала свежо, что не дает ни вскипеть, ни закиснуть.

В общем, самым замечательным образом компания шла до самого вечера, не испытывая ни капли усталости и как-то позабыв о том, что к ночлегу надо заранее готовиться.

Этот вопрос встал весьма остро, когда резко посвежело, волны стали серовато-медными и комары, предвкушающие скорую трапезу из человеческой крови, начали горланить песни. Тени деревьев ползли к ногам, и сама растительность, при свете дня такая светлая, приветливая, теперь как-то сдвигалась плечом к плечу. В точности как хмурые местные, которые не пускают ни пройти через хутор, ни устроиться на ночлег.

Но это все лирика, а правда жизни в том, что Ольга устала, сникла, еле передвигала ноги, а одну, похоже, вовсе натерла. Колька скомандовал:

– Всё, штык в землю. Давайте обустраиваться.

Как раз попалось подходящее место: углядели рядом с берегом поваленную ветром, но живую иву. Она такая толстая, разлапистая, на ней можно было расположить брезент и назначить все это сооружение палаткой.

Пельмень наметанным рыбацким глазом оценил и пологий спуск к воде, и близость к какой-то гидротехнической махине – вот они, глубины и логово самых Крупных Рыб.

Предоставив мужикам хлопоты по обустройству ночлега, Ольга сползла к воде, стащила матерчатые тапки и со стоном погрузила ноги в воду. Канал нагрелся за день, и даже камни были теплыми. При желании можно было прикрыть глаза и представить себя на неведомом крымском берегу. А что? Волны шумят, галька есть… комары вот только! Оля огрела одного по затылку, но тот только крякнул и улетел. Толстый такой, породистый рыжий бандит.

Мужики сначала пытались втроем обустроить палатку, но Яшка сдулся еще больше Ольги. Давали ему держать край – держал и не думал натягивать, поправлять, стоял как паинька, которому жизнь не мила. Прогнали ни к чему собирать хворост и вдвоем приструнили строптивый брезент. Колька, закатав рукава, уже собирался затягивать наметанные узлы, Пельмень собирался окончательно крепить натянутые края.

Но тут подошел мужик с ружьем на плече, симпатичный такой, круглолицый, улыбчивый. Видно, что общительный и любопытный: посмотрел-посмотрел и встал на якорь. Он ничего не говорил, просто стоял, смотрел, дымя козьей ногой. Ну а если кто-то смотрит под руку, то, само собой, ничегошеньки не ладится! И тут даже спокойный Пельмень, у которого в очередной раз колышек выпрыгнул из рук, потерял терпение и спросил, что гражданину надо. Мужик доброжелательно ответил, что ему-то ничего, и присовокупил:

– И вам тут делать нечего. Охраняемый объект. Сворачивайтесь.

Убедительно у него получилось, даже Андрюхе в голову не пришло возмутиться. Колька спросил:

– Десять минут есть?

– Хоть двадцать, – разрешил добрый мужик и даже отошел, чтобы не стоять над душой, правда, из вида их не выпускал.

Ольга подошла, ни слова не сказав, все поняла, а Анчутка, который вернулся с парой чахлых палочек, сварливо осведомился, какого такого-сякого палатка еще не готова, а то комары зажрали!

– То ли еще будет, – пообещал Пельмень, – собирай манатки.

– Чего вдруг?!

– Шевелись, – посоветовал Колька, – уходим.

Они быстро собрались, пошли дальше. Ольга крепилась, хотя мокрые пятки не шутя молили о пощаде. Пельмень горевал о потерянных глубинах и уцелевших рыбах. Анчутка делился с окружающей атмосферой и комарами мнением о том, насколько приятнее перемещаться на попутках и поездах, нежели на своих двоих.

Долго ли шли, коротко ли, ночь наступала на пятки, а подходящего места все не было. Уже было прямо-таки холодно, туман над водой стоял густой, как снег. Ребята держались, Ольга уже влезла в свитер. В тепле соображалось быстрее, поэтому подходящее место углядела она. Там, где русло делало незаметный для глаза изгиб, вода отступила, освободив песчаный мыс. Небольшой, зато прямо над ним нависала еще одна отменная старая ива, даже лучше прежней. Ветки у нее была длинные, до земли. И без брезента получался отличный шалаш, с брезентом будет еще лучше. Ольга даже в ладоши прихлопнула:

– Красота! Давайте тут остановимся.

Колька тотчас согласился, Пельмень, оценив местность, одобрил:

– Идет. Тебе под ивой будет тепло, а нам – рыбно. – И пообещал: – К утру уху сварганим.

Недоволен был только Яшка. Пиная ботинком песок и барски озираясь, он заявил:

– Фуфло место. Света нет.

– Тебе читать, что ли? – сонно и мирно спросила Оля.

– Света нет – значит, жилья поблизости нет.

– Жилье к чему тебе?

Яшка забормотал, завираясь то ли насчет молока, то ли сена, то ли хлебца. Оля зевнула:

– Не хнычь, все есть. Сухари.

Анчутка сварливо заявил, что не хочет, а потом и плюхнулся на песок, предоставляя другим обустраиваться. Надо бы ему выдать раза́, но времени тратить не хотелось. Снова Колька с Андрюхой натянули брезент, затащили спальники, Ольга, наскоро умывшись, от еды сонно отказалась и с облегчением уползла в палатку.

Мужики развели костер подымнее, хотели сперва приготовить макароны с тушенкой, но было лень. Поэтому, пользуясь тем, что главная по припасам не видит, просто вскрыли банку и выели ее с хлебом. Колька собирался завалиться спать, Пельмень, к этому виду развлечения равнодушный, расчехлил свой рыбацкий арсенал, Яшка же после пиршества так всех допек, что Колька шепотом разорался:

– Пошел отсюда!

Андрюха посоветовал:

– Скучно – иди в лабаз.

– Где тут?!

– Вон огни, туда и шагай.

Яшка тотчас стал мил, ухмыляясь, соврал:

– Я ненадолго. Ну как это тут, на природе… хорошо же! Я возьму немного денежек, того, на хлебушек?

Колька-казначей, чтобы отделаться, сунул ему рубль. Анчутка начал ныть, что мало.

– Много, – отрезал Пельмень, – и чтобы к утру на ногах был, иначе бросим.

Анчутка дежурно изобразил страх:

– Э, нет. Это не надо, не по-товарищески! – и канул в прохладную темень, только ветки захрустели.

Колька улез в палатку. Пельмень принялся рыбачить и поддерживать костерок. Поплавки тихо качались на воде, колыхая лунную дорожку. Чуть слышно шептались камыши. Как не бывало усталости от долгого дня и пути. Ночь, канал, удочка в руках – что еще надо человеку для счастья?

Но счастье счастьем, а усталость все-таки дала о себе знать, так что Пельмень хоть и бдил, но все-таки принялся клевать носом, а там и задремал. Однако спал он чутко, как положено рыбаку. И потому, когда Анчутка, попутав, принялся шарить по его карманам, Андрюха сцапал его за вороватую клешню и треснул по шее. Тот немедленно заныл:

– Ну че ты, ну?

– Одичал совсем?

Яшка заюлил:

– Андрюх, займи три рубля, а?

Пельмень потянул носом: от приятеля подозрительно сильно несло одеколоном и махрой:

– Прям ща. Зачем тебе?

– Да так… балалайку по дешевке нашел.

В самом деле, болтался у Яшки за спиной названный инструмент. Даже при невнятном костровом свете было заметно, что балалайка бывалая, повидавшая всевозможные виды.

– Спер ведь.

Яшка неискусно возмутился:

– Ничего я не… сама в руки пришла. Почти.

Андрей ответил по сути первого вопроса:

– Денег не дам.

– Как же я без денег? Что я делать буду?!

– Спать.

До Яшки как бы дошло, что и так можно было! Он сказал со значением:

– Ага, – и полез в палатку.

Пельмень, успокоившись и взбодрившись, снова впился глазами в поплавок, но тут Яшка вывалился из палатки – ловко, кувырком, не без посторонней помощи. Потому что если бы он сам выбрался, то вряд ли бы так браво ткнулся всей мордой в траву. Да и полог за ним задернулся без его участия.

Пельмень поднял брови. Уловив все понимающий взгляд друга, Анчутка сделал вид, что просто так валяется, и, бормоча:

– Душно там. Я уж тут уж, – поворочался и затих.

Палатка снова распахнулась, оттуда вылетела балалайка, да так ловко, что плюхнулась прямо на Яшку. Тот вякнул:

– Э! – любовно ее обнял и заснул.

Стихло все, но снова ненадолго. Из-за брезента вылез Колька, злющий, встрепанный, сонный. Проходя мимо валяющегося туловища, кровожадно потянул носом, с трудом удержался, чтобы не пнуть под ребра, и, подойдя к Андрюхе, плюхнулся рядом.

– Паскудник, весь сон спугнул.

– Че там?

– Сперва по рукам-ногам прошелся, потом чую: шарит в рюкзаке.

Пельмень благодушно сплюнул, уточнил:

– Крысятничал, подлюга? То-то он трешник клянчил.

– Глаз да глаз за этим енотом вороватым нужен. Вот так проснемся, а бюджета нет, разве вот, – Колька ткнул ногой в Яшку, – балалайка да телка безрогая.

– Почему телка? – подумав, спросил Андрей.

– А к чему ему балалайка? Вот к тому и телка.

– А.

Помолчали. Пельмень, достав крючок, пересадил наживку, плюнул, закинул снова. Сказал:

– Надо что-то решать. Не станешь же караулом вокруг него ходить, тоже спать надо.

– Ага, – мрачно поддакнул Колька, – а отвлечешься, он, подлец, налижется и всю кассу подтибрит. За милую душу.

Пельмень со знанием дела дополнил:

– Наутро только глазками хлопать будет да душевно каяться: «Я тут, ребят, все профукал, где – бог весть». – Он очень похоже изобразил Яшкин характерный козлетон: – «Че делать-то теперь?»

Колька, посмеявшись, спросил о том же. Пельмень поскреб сперва подбородок, потом затылок и поделился мудростью:

– Когда на него находило, я обычно деньги отбирал и почтой отсылал в город, в который следующим собирались.

– Зачем?

– Да просто все. Во-первых, уже в сторону не вильнет, не будет этого его: пройти мимо своей двери, вместо Киева махнуть в Тетюши и прочее. Во-вторых, и я спал спокойно, не зашивая деньги в портки.

Колька признал:

– Отменная идея. Давай обмозгуем. – И полез в палатку за Андрюхиной картой, мстительно отдавив Анчутке палец. Тот не проснулся, лишь промямлил что-то, убил зазевавшегося комара и перевалился на спину.

Мужики же прикинули по карте маршрут, подсчитали точки, в которых точно должны быть почтовые отделения, и распределили всю кассу поровну. Пельмень сказал:

– К открытию сюда схожу отправить. Иди баиньки, я этого посторожу.

Колька, зверски зевнув, спросил из вежливости:

– А ты что? Ноги таскать не станешь.

– Стану, стану, я, если на рыбалке, по нескольку суток могу не спать. – Но все-таки Андрюха решил подстраховаться и предупредил: – Так, если дашь подрыхнуть пару часов, то и довольно. Да, ножик свой оставь, рыбу почищу.

Колька полез обратно в палатку, Пельмень вернулся к удочке и к рассвету вытащил уже с пяток лещиков. К тому времени, как Колька снова соизволил выбраться на свет, Андрюха уже разворошил костер и запихал в угли потрошеную рыбу, припорошенную солью, перцем, обмазанную глиной, и наказал:

– Следи. Через полчасика переверни, что ли…

– Иди, иди, не дурак.

– Это хорошо. – Андрюха зевнул, потряс по-собачьи головой и уполз под брезент.

Колька, засекши время для рыбы, принялся полоскать ноги в воде. А Яшка все почивал сном праведника, даже выдувая немного пузыри носом и нежно прижимая к груди балалайку. Кстати, на следующий день она куда-то делась. Куда? И откуда вообще появился этот инструмент? Все осталось неведомым.

Пока Пельмень шел до почты, он решил изменить согласованный с Колькой план. Справедливо смекнув, что нет смысла сразу распихивать все деньги по маршруту – мало ли, вдруг придется его изменить, – он просто отправил всю кассу на свое имя в отделение поселка, который предстояло по карте миновать следующим.

Колька новшество одобрил. Яшка, который был помят и капризен, – не особо. Он что-то бормотал насчет «молочка» и «простоквашки», всем надоел. Яшку, с его похмельем, отправили в камыши умываться.

Привели себя в порядок, доели лещей – вкусные получились, белые, рассыпчатые, кости сами отпрыгивали, не надо было их выбирать. Свернув лагерь, отправились дальше по намеченному пути.

По мере отдаления от московского благоустройства места становились всё интереснее. Первыми пропали мощеные набережные, они сменились простыми грунтовками, разбитыми, в глубоких лужах, через которые приходилось натуральным образом переправляться. Натыкались на доты, иные укрепленные огневые точки, искусно скрытые по берегам. Там, где от канала шли отводы, образуя вместе с местными речками то озера, то болота, на мелководье там и сям торчали остовы машин, танков, а глазастый Яшка усмотрел в одном потаенном месте среди ив хвост «мессера», торчащий к небу.

Леса становились гуще, в них помимо земляники и черники можно было найти множество незасыпанных, незаросших воронок, окопы и землянки. В одной, просторной, сухой, как-то собирались устроиться, но Ольга уперлась рогом – нет, и все:

– Я там спать не стану, а вы как хотите.

Пельмень согласился:

– Права Оля. А ну как мины.

Этого добра, по счастью, пока не попадалось. Хотя Анчутка, который пошныривал по окрестностям, приволок вместе с ягодами годную противопехотную гранату. Пельмень потребовал:

– Выбрось.

Анчутка соврал, что выкинет.

И все равно Светкины карканья не сбывались. Удавалось шагать прямо по берегу. Только там, где канал раздваивался на рукава – один для подачи воды в Москву, второй – для кораблей, приходилось быть начеку.

Обязательно появлялись канальские стражи – кто построже, кто попроще, но все с винтовками и одинаковыми требованиями: идти подальше, подобру-поздорову. Иногда встречи были неожиданными, поскольку никак нельзя было эти развалины принять за гидротехнику. Пельмень как-то настоял на обустройстве лагеря у отменно глубокого омута. Но как только начали обустраиваться, откуда ни возьмись возник еще один канальский страж, с винтовкой и усами, достойными фотографирования для доски почета. И этот толстый тонким голосом возмутился:

– Снова вы?! Было же говорено!

Этого старого хрена никто из них ни до, ни после не видывал. Однако, чтобы не вступать в разговоры с ненормальным человеком с ружьем, они заверили, что уже уходят. По всему видать, и омут тоже оказался каким-то нужным сооружением, хотя был не похож.

Был еще более вопиющий случай: берег, по которому они шли, вдруг оторвался от большой земли и потащился куда-то по третьему пути, так что в итоге они оказались на узкой, метра два шириной, полосе земли прямо посреди канала. Впереди был тупик, а в тупике стояла сторожка в полоску – некоторые были наведены краской, некоторые образовались от выбитых досок. Из сторожки вышел такой шкаф, куда там Илье Муромцу. Ружье в его лапах казалось спичкой или древком от швабры. Дядька уставил дуло и сказал:

– Вы… вы…

Ольга быстро отрапортовала:

– Мы ничего. Уходим.

Сторож кивнул:

– Ага. Точно, – и завершил мысль: – Идите. И чтоб я вас больше не видел.

Ребята исполнили поворот «все вдруг», и лишь Анчутка, которому было скучно, вдруг спросил:

– А с чего это?

Но Муромец оказался не промах, тотчас нашелся:

– Потому что в мою смену ни-ни. – И ушел в сторожку, невесть как поместившись там весь.

За исключением нескольких таких казусов, удалось целых пять дней идти спокойно, ночуя неподалеку от берега. На шестой день Пельмень взбунтовался и заявил:

– Ну, граждане, хорош. Сколько можно шагать как верблюды.

– У нас поход, – напомнила Ольга, – или нет?

– Поход, – поддакнул Яшка, намыливая самому себе шею (грязь толще сантиметра никак не хотела отваливаться сама собой), – но можно было бы уже отдохнуть.

– А мы чем занимаемся? – поинтересовался Колька, вешая над огнем чайник.

– Я ничего, – невнятно и немедленно открестился Анчутка, но Пельмень настаивал:

– Давайте уже где-нибудь осядем хотя бы дня на два. Зачем я все это рыболовецкое барахло с собой пру?

Ольга хотела идти дальше, Пельмень с Анчуткой – осесть, Кольке было все равно, но от него явно ожидали какого-то решения. И потому Пожарский предложил: пройти до следующего пункта, куда на почту должны прийти деньги, и если там понравится, то встать лагерем. Ольга спросила, что за пункт, Пельмень почему-то обозвал ее кулемой. Гладкова удивилась, Колька спросил:

– А по шее?

Пельмень спокойно объяснил:

– Можно и по шее, но вообще-то не за что. Кулема. Поселок так называется, в который я следующую порцию денег отправил.

Анчутка, от которого скрывали эти финансовые операции, тотчас сообразил, для чего все это было сделано. Обиделся, хотя виду не показал.

Глава 3

До поселка с ругательным названием Кулема добрались к вечеру. На Андрюхиной карте это место было обозначено бодрой точкой с обозначением «рп»⁴, но, кажется, просто дыра дырой. Да и дорога, которая должна идти по берегу канала, снова потащилась куда-то в сторону – с одной стороны канал, неумолимо удаляющийся, с другой – густые заросли ивняка, деревьев и водохранилище за ними, что ли? Но по карте оно должно было начаться куда позже. Ребята шли по навалу, то ли дамбе, то ли насыпи – не поймешь. Ольга ворчала:

– Уползем сейчас к черту на куличики.

Пельмень мстительно напомнил:

– Так гуляем же. – Но в сонных глазках снова возникло оживление, какое испытывает рыбак в предвкушении ловли жирных рыб.

Анчутка, который возлагал на Кулему надежды, приуныл: его от цивилизации будет отделять полоса глубокой воды, да еще вдали замаячил очередной постылый гидрообъект. Яшка аж сплюнул:

– Еще один чертов шлюз. Понатыкали.

– Да ну, дрянь какая-то, – успокоил Колька, – он небось и не работает.

В отличие от всех ранее виденных и уже поднадоевших шлюзов, этот отдельно взятый выглядел заброшенным: вокруг ни ограды, ни сторожей, вид у будки был необитаемым. Не было даже перехода между строениями шлюза на противоположных берегах.

– Дерьмо сооружение, – ворчал Яшка, – как они туда-сюда перебираются?

– Тебе-то что за дело? – спросил Андрюха, хотя про себя и сам удивлялся: как это обслуга работает, без прохода между строениями?

Колька предположил:

– Может, какой наплавной мостик тут.

А Ольга нашла плюсы:

– Зато охраны нет. И можно спокойно вернуться обратно на перекресток, – она махнула рукой назад, где вдалеке сходился берег канала и насыпь, по которой они шли, – вернулся и иди себе.

– Да ну еще, бегать, – пробормотал Анчутка, но видно было, что взял на заметку и в головенке уже терлась мысль: ага, мол, вариантик.

Итак, канал отошел в сторону, по левую руку. По правую точно началось водохранилище, отделенное от основного русла бесспорной теперь дамбой. На этой стороне не было опостылевших сторожек и вохрей не пахло.

Шлюз, правда, был виден, он оказался прямо напротив. Но это ерунда, сто́ит спуститься к воде, его и не видно. Водохранилище было очень большим и красиво вдавалось в лес.

Андрюха, окинув его взором, крякнул и облизнулся, почуяв глубины. Он любовался поочередно то водоемом справа, то каналом слева. И Оле понравились виды.

Стали располагаться. И что интересно, все ладилось. Они за время похода друг другу порядком надоели, а сейчас как-то получилось, что всех все устраивало. Натянули брезент, оборудовали кострище. Ольга, полазив по закромам, объявила, что провизии на сегодня хватит. Пельмень решительно заявил, что на почту сегодня не пойдет.

– Так она и закрыта, – напомнил Колька, – да и есть она там, почта-то?

Пельмень пожал плечами:

– Должна быть.

– А все равно поздно! – почему-то радостно подтвердил Яшка, и было неясно, чего это он такой развеселый. – Я того, на разведку сгоняю?

Колька предупредил:

– Денег не дадим.

Анчутка запальчиво заявил:

– Я и не прошу! Я ж по-хорошему! Чтобы, значит, завтра с утра по знакомой дороге идти, а вы… как эти самые!

Оля внезапно защитила Яшку:

– Коля, ну что? Человек отдыхает, как и ты. И денег не просит – что плохого?

Колька, поняв шифровку «Пусть чешет на все четыре стороны, далеко без копейки все равно не денется», спохватился, подобрел, согласился:

– А ну и правда, что нет.

Пельмень раскладывал на берегу снасти, придирчиво выбирая оптимальные, только сплюнул:

– Обратно ногами иди, не вздумай вплавь.

– Так далеко, – промямлил Анчутка.

– Тогда лучше сразу камень на шею и сигай, – предложил Андрюха, – башкой вниз.

– Чего так?

– Убьешься сразу, чтоб не мучиться самому и нас не будить.

– Типун те… – начал было Яшка, но Пельмень пояснил мысль:

– Тонуть начнешь – орать будешь, мне всю рыбу распугаешь, а Ольга не выспится.

– Не высплюсь, – подтвердила Гладкова.

– …и все в итоге огребут, – завершил Колька, – так что, Яшка, ножками.

Анчутка в считаные минуты собрался, откуда ни возьмись достав и белую рубаху, и приличные брюки, нацепил кепку – и как ветром его сдуло. Даже от своей порции макарон с тушенкой отказался.

Поели, уставшая Оля полезла в палатку спать. Андрюха расположился удить.

Колька пошел поразнюхать и шлюз осмотреть. Ставни закрыты, зеленые, заросшие бородами, вообще непохоже, что он работает. Тишина. Да и не это главное, а ощущение высоты, неподвижности и одновременно глубины.

Все уже виденные шлюзы – это была высота, вздыбленная вода, взлет бетонных стен, поднимающиеся из пучины корабли – короче, жизнь. Тут все было застывшее, вода в камере стояла тяжелая, мертвая, не отражала небо, а поглощала свет, и от этого глубина казалась бесконечной, до дна мира. Колька бросил камешек, и никакого звука не услышал.

– Ничего себе, – сказал он вслух и пошел восвояси.

Пельмень, с которым он поделился открытиями, покосился в сторону палатки и лишь потом поведал:

– А я тебе более того скажу: судя по карте, мы с вами вообще чуть не на площади этой самой Кулемы.

– Разве?

– А вот так. На вот, – Андрюха кивнул на карту, – сам глянь.

– Верю, – сказал было Пожарский, но все-таки посмотрел.

Ни пса не понятно, но вроде бы Андрюха был прав.

– Что, дрянь карта?

Пельмень заступился:

– Хорошая карта. Я ее с рук на Кузнецком мосту взял и отвалил жирно – потому как она двадцать пять, инженерная⁵, к тому же от руки пометки по глубинам и кто где клюет.

– Ну да. – Колька повнимательнее присмотрелся.

Карта не просто подробная, но вся в рукописных пометках, которые показывали, что ее прежний хозяин был заядлый рыбак и обошел ногами все водоемы Московской области. Тут Пожарский кое-что увидел и хмыкнул:

– А ну-ка… – Он чиркнул спичкой, присмотрелся. – Пельмень, а Пельмень. Ты год-то видел?

Внизу мелким шрифтом было набрано: «Составитель О. Швейхгеймер, надзор: НКВД № 478/м, печать: Москва, типография № 14, масштаб 1: 25 000».

И главное: карта была довоенная, аж 1935 года.

– Фу ты, а я-то что только не передумал. – Колька по-новому, с интересом оглядел водоем. – Что там на дне-то?

– Ты, главное, не ори, – шикнул Андрюха, снова глянув на палатку, – а то твоя услышит, крик подымет до небес, потребует тотчас сниматься с якоря. Как с землянкой.

– Чего вдруг?

– И чего не ясно-то? Раз водохранилище, по одну сторону канала – полпоселка, по карте мы в его центре. Стало быть, вторые полпоселка вон там, – Пельмень указал рукой на уже потемневшую воду, – а то и что еще покруче.

Колька, паренек не особо тонкокожий, поежился, осмотрелся по-новому. Теперь казалось, что вода в водохранилище не просто темная, а прям чернильная. Солнце садилось, а его блики как бы скользили по поверхности, но не проникали в темную толщу.

Мороз прошел по хребту, но Колька, изображая равнодушие, поднял камень и зашвырнул его подальше от Андрюхиных поплавков. Круги разошлись медленно, нехотя, и снова, как у шлюза, звука будто и не было. На том месте что-то поднялось ближе к поверхности, бурое, толстое. Показалось.

– А я вот думаю – искупаться, что ли? – нарочито позевывая, сказал Колька, и Пельмень таким же манером отозвался:

– Не хочу купаться.

Было тихо, только поплескивала рыба, не особо спеша на Андрюхину удочку, и с той стороны канала доносились какие-то праздные звуки, обычные для конца рабочего дня: гармошка, свист и вроде бы уже ругань.

А тут было тихо, и на воде постепенно вспыхивали одна за другой звезды. И Кольке показалось, что вот, отражаются и звезды, и деревья, и тонкий, полусъеденный диск луны – а его самого нет. Он потряс головой, вытряхивая из мозгов глупый туман, и улез в палатку баиньки.

Андрюха остался караулить рыбу и ждать Яшку.

Было неспокойно. Способности приятеля встревать в неприятности он отлично знал. Анчуткино это «пойду осмотреться» может означать что угодно, а закончится наверняка дракой.

Шли часы, минуты, лещики пошли ловиться, было не до сна. Потом наступило затишье, поплавки застыли. Пельмень мало-помалу начал клевать носом и, чтобы сохранить бодрость, принялся обдумывать, как бы смастерить плот. Если уж удалось тут осесть, можно было бы сплавать туда-сюда, поразведать.

Разного рода мистика уже выветрилась из головы, и Андрюха соображал, что если тут под водой хаты, то наверняка можно наловить дерево, бревна там, доски. «Завтра можно поискать. Только чем крепить-то между собой плот?»

Не факт, что в кулемских лабазах есть гвозди – дефицит. Да и денег жалко, тратиться для временного судна неохота.

Пельмень вспомнил о веревке, ее был прихвачен из дома целый моток. «Куда его задевали? Есть или нет?» – решив немедленно выяснить этот вопрос, он полез в палатку, вытянул свой «сидор», чтобы не шуршать у спящих ребят над ухом.

И тут он услышал шум. Да еще такого рода, что немедленно и с удовлетворением подумал: «Началось».

Поскольку вопли, матерная ругань и свист доносились явно со стороны канала, то туда он и припустился, и веревку прихватил, поскольку веревка – вещь нужная в любой обстановке. Еще бы Колькин ножик. Но его искать надо, да, может, и рано. Или в самый раз?

На той стороне шлюза шел бой. Или просто гульбарий. Сразу и не поймешь. Пельмень услышал, как в воду плюхнулось нечто тяжелое, припустился со всех ног.

И вовремя! По ту сторону канала бесились, сквернословили и метались какие-то пацаны, человека три – мельтешили в темноте, было не видно, сколько точно, – но все в лоскуты пьяные. Внизу же, в камере, барахтался Анчутка, пуская пузыри белой рубашкой. Андрюха оценил беду и свое отношение к ней:

– Твою ж в бога душу! – быстро сделал петлю, набросил на чугунную бабищу, на втором, свободном конце навязал петлю бегущую, свистнул и крикнул: – Лови!

Анчутка отменный пловец, но он бултыхался давно, беспомощно скрежеща пальцами по бетону. Сумел, впрочем, нащупать какие-то железные скобы в стене, но они были склизкие, ржавые, торчали через одну и шатались – тьфу, а не лестница! В общем, он находился в полудохлом состоянии. Потому на радостях перестал грести, ухнул под воду, вынырнул пробкой и ухватился за брошенный конец. Прохрипел:

– Тяни! Ну тебя к лешему.

Пельмень принялся вытаскивать. Веревка вреза`лась в плечи, шла трудно, тощий Яшка в мокром виде был тяжел, как мешок с кирпичами. А те еще, с другого берега, орали:

– Эй, кудрявый, плыви топором!

– Рыбачок, брось лягушку, иди хряпнем!

– Кидай конец сюда, черт побери, сами вытянем!

И швырялись чем под руку попадалось. Мимо Пельменя и по нему прилетали кирпичи, палки, почему-то обглоданная кость – Андрюха удивился, – бутылки полная, пустая, целая, разбитая.

Кряхтя и крякая, Пельмень тянул, тянул. И наконец уцепилась за край одна разбитая Яшкина пятерня, потом вторая, сама его глупая голова появилась. Андрюха ухватил его под микитки, помог взобраться, потащил подальше от края, а тот лишь хрипел, хватался руками и сучил ногами. Вывеска у него была попорчена капитально, из носа кровило, один глаз смотрел в сторону, второй заплыл до полной невидимости. Пельмень спросил:

– Жив?

– Ы-ы-ы, – подтвердил Анчутка, едва сладив с опухшими губами.

– Так и шевелись! – рявкнул уставший Андрюха. – Подымись уже, тюфяк помойный, тащить тебя!

И кинул его на землю, но тотчас сжалился, поднял обратно, потащил, а Анчутка, томно повиснув у него на плечах, чирикал ботинками по пыли, даже не утруждаясь шагать, – и так до самого лагеря.

Пельмень, избавившись от бремени, ополоснулся и думал было вернуться к удочкам. Однако Анчутка сначала долго полоскался, отмывая побитую физию, потом, ругаясь, пытался застирать белую рубаху в том же озере, так что в итоге поднял тарарам, распугал рыбу и рубаху испортил.

– Красиво, – признал Андрюха, оценив серо-буро-малиновые разводы по всему гардеробу, – только теперь самое оно – выкрасить и выбросить. Не отскребешь уж. Как тебя угораздило-то?

Но Яшка вины в происшедшем не признавал:

– Ничего меня не… я ничего! Погулял, заскочил в райпо…

– То есть еще открыто было?

– Было закрыто, ага. Но я попросил. А ничего себе там блондинка, Аглаей зовут. Тетей.

– Тетей?

Анчутка стоял насмерть:

– А вот тетей. Ароматная, как роза. Прям цветок душистых прерий.

– Все Светке скажу.

– …и настойка у нее ох и вкусная. Правда, рыжий кум еще там был.

– Кум. Поздно вечером?

Яшка сокрушенно заметил:

– Вот такой полуночник. Пришлось валить.

– И кто ж кум, из тех, что на шлюзе?

– Не. Эти не касаются, эти потом вылезли.

– Натурально сами?

– В точности сами! На танцах. Только я вышел на пятак, дать жару, а тут эти дураки.

Андрюха оборвал:

– Сам дурак. Хорош на сегодня, без твоих соплей ясно.

– Че сразу?

– А то. Теперь из-за твоего кобеляжа придется срываться с хорошего места.

– Че это?

– То, что завтра придут разбираться – впервой, что ль? Гад ты.

– Ничего я не… – начал было Анчутка, но заткнулся, с глупым видом скребя подмышкой. – Ну так-то да… наверное, придется. Их там полпоселка.

– Кого?

– Да пацанвы, кого. Девчат пригожих нет, а козлов этих полно стадо. Так что да, наверное, припрутся.

Он повел нос в сторону чайника, с восторгом пьяницы сказал:

– О, чаек!

Пельмень, не сдержавшись, дал ему пинка – легкого, чтобы не свалился побитой головой в костер, и приказал:

– Юшку замо́й и спать. С утра Ольга устроит тебе танцы у озера.

Глава 4

С утра никто не пришел разбираться. И когда Ольга самым интеллигентным образом осуществляла водные процедуры и когда вылез Колька, зевая и почесываясь, вокруг никого посторонних еще не было. Гладкова поприветствовала и заметила:

– Плохая была идея – брать брезента только на одну палатку.

Колька напомнил:

– Так больше нет.

– Ну да. Только всю ночь Анчутка хлюпал носом и бормотал чушь.

– Не всю ночь, – поправил Пожарский, влезая в теплую с утра воду и жмурясь от удовольствия, – они вместе влезли около двух или трех часов.

Ольга, критически оглядывая закопченную сковороду, рассеянно удивилась:

– Что, и Пельмень гулял?

– Этого не знаю, – признал любимый человек, – но сначала по мне Яшка пролез, потом и Андрюха.

Ольга, вздохнув, принялась стряпать. Когда завтрак был готов, она отправила будить этих двух, не сразу успешно.

Колька, увидев попорченный Анчуткин внешний вид, уверился в том, что этот гулял точно. Что до второго, который Пельмень, то тут ожидаемо все было чисто. Правда, у Андрюхи руки и плечи были исполосованы жирными ссадинами, точно его сначала кто-то связал, а он полночи из пут выковыривался.

– Что? – проворчал Андрей и натянул рубаху.

Колька по-мужски не стал задавать вопросы, вернулся к костру, Оля спросила:

– Не идут?

Пожарский, приняв миску с яичницей, салом и такенным куском хлеба, ответил:

– Не.

– Пусть дрыхнут. Хлеба все равно на всех не хватит.

– Ничего, сходим сегодня с Пельменем на почту и хлеба притараним.

Поели, чаю выпили, и тут проснулся исполосованный Андрюха. И первым делом, еще до умывания, заявил:

– На почту сегодня сам зайду. Оль, будь другом, дай что-нибудь пожевать.

– Нет хлеба, – отозвалась Ольга.

Пельмень только и сказал:

– Ну так и хлеба куплю, а вы тут сидите, – после чего-то пожевал, ушел на мелководье, стянул рубаху, принялся принимать водные процедуры.

Ольга глянула и ужаснулась:

– Андрей! Это что такое?

– Чего?

– Тебя какая кошка драла, весь в полосах! Фу, пакость какая! Стой! – И полезла в палатку за медикаментами.

Пельмень ни зеленки, ни перекиси не жаловал. Он немедленно натянул рубаху, ботинки в зубы – и задал стрекача. Крикнул уже издалека:

– Я скоро!

Ольга, которая появилась на свет уже с целебным пузырьком – и, как на грех, с травками, не зеленкой, – увидела лишь легкое покачивание листвы и ощутила свист ветра.

– Сбежал, подлец? Ну и ну.

Но тут представился случай утолить медицинский зуд. Ибо на свет божий вылез Анчутка. И был он прекрасен. Выполз из палатки, потер морду – и тотчас одернул руки как от чужого лица. Оля, разглядев его, всплеснула руками, закатила глаза, не в силах перенести восхищения:

– Палитра! Какая палитра!

– Ничего не пол-литра, – проворчал Яшка, – всего-то пара рюмок настойки и пивка сверху, для запаха.

Колька, оторжавшись, пояснил:

– Краски, Оля говорит, красочные. Полный минор!

Красив был Анчутка, но в грустных тонах. Левый вспухший глаз был окружен кольцом цвета перезревшей малины, правый с любопытством выглядывал из-за синеватого бруствера-опухоли. Бордовый длинный нос съехал на сторону. Вспухла черная нижняя губа, верхняя – красная – развалилась.

– Че? – с подозрением спросил Яшка, достал общественное зеркало, по частям осмотрел свою новую внешность. Убедившись в том, что все зубы целы, он окончательно решил, что погулял хорошо и все было не зря.

Ольга же, перед тем как допустить Яшку к снеди, принялась заливать его боевые раны снадобьями, которые приготовила для сбежавшего Пельменя. Анчутка шипел, но терпел, к тому же добрая Оля не забывала дуть на царапины.

А Андрюха был уже далеко. Он обулся и привел себя в порядок на ходу и на люди вышел уже вполне приличным молодым человеком. Людей, правда, не особо-то было видно, и это было некстати. Пусть Андрюха заранее на карте отыскал почту на улице Овражной, доверия составителю Швейхгеймеру уже не было.

Где была эта Овражная: все еще на поверхности, а может, уже на дне? Сомнения мучали. К тому же другие видимые улицы начинались на таких странных номерах: например, не с первого дома, а прям с двадцать первого, и обрывались ни с того ни с сего, что поневоле поверишь в то, что от поселка отрубили половину.

Битый час Андрюха блуждал в поисках нужной улицы, удивляясь, что спросить было некого. Положим, взрослые могут быть на работе – только что за работа? Не видно ни полей, ни заводов, ничего. Мелкота имеет место, шмыгает под ногами. Сверстников не видно – может, после танцев отсыпаются. А где ж старики-старухи?

Между тем солнце разогрело улицы, туман развеялся, стало повеселее. Тут стало ясно, что от Кулемы со времен войны немного осталось, много развалин, домов заброшенных, но немало и жилых, пусть и наполовину. То есть половина домов уже кустами заросла, а вторая – выбеленная, на окнах – герани-занавески, под окнами – палисадники с цветами и картошкой. Огороды тоже были, и уже кое-где смородина алела. Повылезали коты, шныряли со значительным видом по своим делам, собаки дрыхли в будках, не интересуясь чужим человеком.

Пельмень уже решил пойти в райпо, познакомиться с Аглаей, – райпо-то всегда найдешь, нужно лишь выбрать самую натоптанную дорогу. Но тут случилось происшествие: из бурьяна, из развалин какого-то кирпичного дома, выползли мрачные персоны. Лет по тринадцать-четырнадцать, морды наглые, на темечках малокопеечки – в общем, весь фарш. Один, поздоровее, напружинил тощую грудку и двинулся наперерез:

– Кто такой?

Андрюха, дружелюбно глянув сверху вниз, ответил:

– А ты?

Дальше все было предсказуемо: «Ты кто такой», «Не попутал» и прочее в том же духе. Пельмень в долгие дискуссии решил не пускаться, ухватил (не без труда) за курносый носишко пацана. Мелкий орал, сопел и пытался драться, но до Андрюхи не доставал, руки коротки. Другие же аборигены, увидев такое дело, вступать в разговор не решались, они были не такие крупные. Пельмень, продолжая удерживать пятак негостеприимного хозяина, представился:

– Зовут меня Гад, Натан Натаныч.

– Кто-кто? – квакнул один, причем первое «ква» было басом, второе – фальцетом.

Андрюха охотно повторил:

– Гад. Натан Натаныч. Шпион разных разведок.

И, поскольку держать сопливого надоело, Пельмень аккуратно, но пребольно поднадавил так, чтобы тот заныл:

– Пусти, гад! Больно.

– Скажи: «Пожалуйста, дяденька».

Мелкий бандит подчинился, Пельмень отпустил, а мальчишка, потеряв равновесие, попытался плюхнуться на него.

– Давай без объятий, – предложил Андрюха и, заботливо осведомившись о самочувствии, спросил заодно: – Почта где у вас?

Самый маленький шпанюк, лет восьми, не в малокопеечке, а в бескрайней кепище, вдруг подскочил, ухватил Андрюхину освободившуюся руку, принялся горячо трясти и пищать:

– Так вы гость наш! Добро, добро пожаловать, ждем вас. – И от избытка гостеприимных чувств даже пару раз шлепнул по Андрюхе.

Пельмень заглянул под козырек, хмыкнул:

– Вижу, как ждете. Девка, что ль?

Та улыбнулась большим ртом:

– Ага!

Смешная. Кепка едва держалась на зарослях волос-пружинок, глазища черные – во! Андрюха спросил:

– Мелочь, почта где?

– Недалеко, сейчас совсем недалеко. – Она ухватила палку, принялась чертить на пыли: – Вот сюда сейчас пойдете – будет один овраг, через него хода нет, ручей внизу. Берите правее, тут в горочку, на третьем повороте сразу поверните направо и потом опять направо, мимо колонки вверх…

Она калякала да калякала, мелькнула мысль – не врет ли? Но на выходе получился годный план, и Андрюха даже что-то смекнул, спросил, указав:

– А так не короче?

Та затрясла кепкой:

– Не-е-е-е, дяденька! Если так пойти, то там еще овраг. – И пошла по второму кругу объяснять.

По всему выходило, что Кулема вся в оврагах, несмотря на то что сама в болоте. Интересно. Андрюха еще раз посмотрел на план, запомнил, сказал:

– Спасибо. – И, пожав игрушечную лапку, пошел, куда следовало из объяснений.

Перевоспитанные шпанюки махали вослед руками и кепками.