Kitobni o'qish: «Лагерь, который убивает»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть 1

Глава 1

Лето. Вторая половина замечательно жаркого, сонного дня. Кошачья братия деловито шныряет между сараями. На стене дома снова расцвело: «С + А =!!!». Тетка Анна Приходько, ругаясь, плевалась и стирала, буквы плыли, но держались стойко. Солнце, сбавив зной, неторопливо собиралось в закат. Свет, заливавший двор, стлался, золотистый, медовый и ленивый. Наползала потихоньку свежесть от листвы тополей и лип.

Пахло нагревшейся за день пылью, цветущим белым шиповником. И грибами. Множеством проклятых грибов!

Ольга, Светка и Настя, оккупировав удобную лавочку у стола, чистили от хвои и земли тонны рыжиков, подберезовиков, сыроежек, подосиновиков, наполняя тазы, которые им же и приходилось таскать на кухню. Как много было этих грибов – жуть брала. Колька Пожарский сгоряча проявил солидарность и даже почистил с десяток, но позорно свалил под смешным предлогом. Правда, для порядка спросил, справятся ли без него.

Ольга, сдув со лба мокрую челку, фыркнула:

– Иди уж, незаменимый!

Свалил. Почистили еще немного. Гладкова вытерла тылом ладони трудовой пот:

– Светка, вас в лес пускать нельзя. Другим что-то оставили?

Вежливая Настя восхитилась:

– Ловко у вас получилось. Я по грибы не хожу, все равно ничего не найду.

Светка призналась:

– Я тоже не очень, если только споткнусь о него. Мама говорит: мечтательность на меня нападает.

– Кто ж это все натащил? – удивилась Оля.

– А вот Яшка, – просветила Приходько, – он прям герой. Сначала такой: не пойду, ну на фиг, отвали, а как вытащила – его как прорвало. То есть нет. Они сами на него лезут, а он и гребет обеими руками.

– Везет, – сказала Настя и замолчала, вернулась к труду.

Светка напомнила:

– Оля, так что там дальше-то?

– Ах да. – И Гладкова продолжила пересказывать намедни виденную пьесу.

Подшефные прислали маме билеты, она, как всегда, занята, и на культуру бросили Кольку. Он, само собой, поартачился, но с Ольгой в культурном смысле не поспоришь. У нее был один, но железный довод:

– Малый театр.

И точка. Под этим соусом заставила выскоблиться до гладкой шкуры, самолично отгладила ему брюки и рубашку. Кольке доверила лишь ботинки начистить и напутствовала: чтобы сияли. Колька, плюнув, поручил это дело Цукеру. Рома не подвел – от блеска глаза резало, прохожие оборачивались, театралы любовались, отвлекаясь от того, что там представляли на сцене.

Исключительно хорошо Оля рассказывала, прям театр у микрофона.

– …и вот он такой стоит на скале, весь в бинтах, а вокруг бушует шторм, – радиовещала она, откладывая в сторону чистенький, крепенький подосиновик, – и командир говорит: «Молодой человек, вы ранены, вам нужна срочная операция!» А он в ответ: «Товарищ майор, пока я вижу хоть один огонек на том берегу, я не имею права уйти с поста!»

Настя слушала, с вежливым видом кивала и продолжала работу. Светка же уши развесила так, что они мешали рукам: те шевелились все медленнее, медленнее, потом совсем опустились. Ольга знала, к чему это вот горестное взирание на ведро с грибами, и напомнила:

– Ты чисти, чисти.

Не на пользу все эти постоянные Анчуткины командировки. Мерк в разлуке светлый образ, колебался пьедестал, а Яшка даже не догадывался. Приезжал веселый, тормошил, таскал по кино, на танцы, кормил мороженым и конфетами – и даже не обращал внимания на то, что Светка обфыркивает каждый его шаг.

Яшка-то не замечал, чуткая Оля – очень даже. Хотя это не скроешь. Вот, снова эта дуреха встряхнула пустой головой так, что треснулись друг о дружку две одинокие мысли:

– Бывают же люди, настоящие! Не то что некоторые.

– Ты кого имеешь в виду? – колко спросила Ольга.

Светка бесчеловечно сшибла грибу шляпу:

– Кого-кого, не то не знаешь.

– Так кого?

– Анчутку хотя бы.

Настя удивилась, голову подняла, но ничего не сказала. Ольге экивоки ни к чему, она нагрубила:

– Черт-те что городишь.

– Ничего не черт…

Гладкова на правах старшей оборвала:

– Яшка тебе неровня, героя подавай? Сама-то много подвигов насовершала?

Светкины щеки раскалились, но губы надулись и затряслись. Ольга застыдилась грубости, помягче добавила:

– Светик, героическое – это ж не только кино да тельник на груди рвать. Рядом с нами есть надежные, по-своему героические люди.

Светка, набычившись, спросила:

– Это чем же?

Вообще-то Анчутка и Светку не раз выручал, и благодаря ему Ольга, например, чистила грибы, а не плыла в дохлом виде в рыбьем брюхе. Но сотрясать по этому поводу воздух глупо. Если совесть у Приходько осталась, то сама вспомнит и застыдится. Что до Ольгиного спасения, то если Яшка сам не рассказал, то и не надо. Гладкова педагогически применила округлые формулировки:

– Ну вот, тебя за грибами тетка Анна послала, а Яшка не хотел, да пошел.

– Тоже мне, героизм – оторваться от койки!

Настя со своим тихим плюшевым голоском пришла на выручку:

– Но Яша же после командировки.

– Тоже мне! Туда-сюда сгонять в свое удовольствие!

Но Иванова настаивала:

– Это трудно: заниматься чужими детьми, к тому ж непростыми…

– Да я всю жизнь этим занимаюсь! – закусилась-завралась Светка. Где она тут непростых видела, кроме одной-единственной Соньки? Но Оля не стала ее ловить на враках, а просто похвалила:

– Ты наша надежда и единственная опора. Продолжай героически сражаться с грибами.

Светка снова принялась за дело, но ворчать продолжала:

– Вот-вот, мы тут героически сражайся, а они пусть героически отдыхают. Ой, черт!

Оля вздрогнула. Светка, обычно все-таки спокойная, отбросила нож, нервно задергалась, сворачивалась в штопор, крючилась и пыталась достать через плечо поясницу. Настя заметила:

– Сильно тебя перекосило. Что-то случилось?

Светка продолжала клубиться, плаксиво клянчила:

– Ну девчонки, ну гляньте, что там?

Настя, оттянув ситчик от тощей подружкиной шеи, заглянула за шиворот:

– Там ничего нового.

Оля поинтересовалась:

– А кто там быть должен?

Светка все мялась:

– Да такая мерзота! Переоделась, а все равно мерещится!

– Кто мерещится?

– Клещи! – Приходько передернуло. – Бр-р-р-р, боюсь до чертиков!

– А чего их бояться? – спросила Настя. – Стряхни – и готово дело.

– Ну как цапнет? Мама рассказывала… – Тут Светка осеклась, покосилась на Ольгу, та сделала вид, что ничего не слышит.

Тогда Приходько продолжила, для пущего страху понизив голос:

– Они ж повсюду! Притаятся себе на деревьях и сигают за шкирку, как с парашютом. Мама говорит, что японцы их специально забрасывают к нам, под Москву.

Настя спросила:

– Зачем?

– Ну а как же! Укусит такой мальчика или девочку – и все! Нет человека. А если есть, то инвалид. Или еще…

Оля уточнила:

– То есть это не все еще?

Светка хоть и робела, но заявила твердо:

– Нет! И правда в том, что такие укусы… а они как метка, понимаете?

Гладкова сказала, как бы в сторону:

– Место для посадки.

Светка упрямо продолжила, хотя была уже как свекла:

– И бывает после этих укусов – не сразу, а через какое-то время… Болезнь вроде как отступает, и человек вроде бы здоров. А потом ка-а-а-ак придет ночью!

Ольга поперхнулась:

– Кто придет? Михалыч из ЖЭКа, ставить на разгрузку уголечка?

Светка вспылила:

– Смейся! Ни слова больше не скажу!

Ольга, отсмеявшись и оттерев слезы, отыскала в траве гриб:

– Тьфу. Кажется крепеньким-красивым, а во какая червоточина! – И лишь после этого подбодрила приятельницу: – Да ладно тебе, все равно не смолчишь. Выкладывай.

Приходько подулась, подулась, но от характера никуда не денешься. Светку хлебом не корми, дай что-нибудь эдакое поведать.

– А вот приходит!

– Ну кто, кто? – подначила Ольга.

– А вот не знаю, но наутро раз – и лежит себе, язык набок и без дыхания. И накрыт. – И Светка после драматической паузы добавила: – Черной простыней!

– То есть просто бац – и не дышит, – уточнила Гладкова, – неплохо. Тебе срочно в союз писателей надо.

Приходько крикнула:

– Да вон, сходи в больницу, глянь – палат уж не хватает, покусанные в коридорах лежат!

– Успокойся, – посоветовала Оля, – и насчет японских клещей передай, пожалуйста, тетке Анне, чтобы несильно трепыхалась. Иксодовым клещам условия нужны. Если японский клещ, то и живет он себе там, в тайге, а не в баночке диверсанта.

– Откуда ты знаешь? – с вызовом спросила Светка.

– Из биологии. В наших широтах такого не бывает.

Иванова, кивая, спросила:

– Светик, если ты так боишься, зачем в лес ходить?

– А мама Аня как же? И грибы себя сами в корзинку не положат.

Тут появился названный негероический Яшка – вылез из цукеровского подвала, сияя штиблетами. Такой разодетый, причесанный и пахнущий безгрешным шипром:

– Приве-е-ет! А чего это мы все еще не готовы?

Светка огрызнулась:

– Так ты натаскал пол-леса, а чистим только мы, ага?

Опытный Анчутка на задиристый тон и не чихнул, а просто, вздернув руку, глянул на часы:

– Четверть часа на переодевание. Надо поспеть на электричку.

Но сварливая Приходько не унималась:

– Что за новости?

Яшка возмутился:

– Голова садовая, я ж билеты в «Форум» взял! Ты ж ныла.

– На что?!

– Да героическое, на «Дочерей Китая»! Там девчата жару япошкам задали… Пардон, – он крайне интеллигентно извлек у нее из руки ножик, ловко кинул, воткнув в землю, – Оля, забираю у вас эту вот.

Светка попыталась возмутиться:

– Я тебе не эта вот!..

Тут Анчутка по-свойски, как куклу, ловко развернул ее к себе тылом, приказал:

– Замри. – И, продолжая крепко ее удерживать, чуть ли не по плечо влез к ней за шкирку и извлек что-то в щепоти.

– Клещ! – взвизгнула Светка.

– Ты глянь, зараза какая, жирный, и почти вцепился. – Анчутка казнил зверя путем сжигания.

Ольга, собирая губы в гузку, чтобы не расхохотаться, заметила Светке:

– Во, цени! Жизнь тебе спас. А то забралась бы тебе под кровать бездонная утка – и все, наутро от Светки – только круги по воде.

Яшка ничего не понял, но посмеялся, напомнил:

– Время, время! Электричка же. – И погнал сконфуженную Светку переодеваться.

По дороге она ужасно возмущалась:

– Как так можно себя вести! Да еще при всех.

– При всех я себя так и не веду. А вот кое-кто при всех ужасно выпендривается. Дальше будешь ваньку валять – опоздаем к свиньям… Оп-па.

Последнее замечание было в связи с тем, что в подъезд Светкиного дома перлась незапланированная тетка Анна, что означало лишь ненужные встречи, крики и пустую трату времени. Которого, между прочим, и без того было мало!

Яшка запихал Светку в подъезд, та пошла менять одно платье на «то, другое» (и какая разница? Оба штопаные). Она вновь возникла, вся сияющая, пахнущая земляничным мылом, с втянутыми щеками, Яшка сначала залюбовался, но глянул на часы, охнул:

– Ну все. Поезд уходит! – Ухватил за руку и потащил за собой. Осталось только за ним развеваться флагом.

Мчались они на всех парах – и все равно опоздали. Издалека было видно, как подвалил к платформе нужный поезд и что ждать он их не будет.

Так и вышло. Когда они, отдуваясь, заскочили на перрон, электричка уже махнула хвостом да фонариками помигала.

– Знаешь, кто ты? – начал Яшка.

Расстроенная Светка начала блеять и оправдываться, собралась разреветься – и очень кстати на этом фоне прозвучал клаксон.

Сияющая серая «Победа», выехав с «Летчика-испытателя», сделала шикарный разворот, всеми четырьмя колесами вкопалась в гравий. Выглянула из машины тетя Мура Тихонова.

Красивая, как на выставке! Платье бордо, накидка на голых плечах – как всегда, на голове умопомрачительная шляпка, и стремится на волю из-под вуали выдающийся ее нос. Тетя Мура мастерски свистнула:

– Дети! Айда.

Яшка затолкал Светку на заднее сиденье, сам, предварительно испросив позволения, уселся на переднее. Тихонова позволила:

– Сделай милость, – она повернула ключ, – куда опаздываете?

– Я, Мария Антоновна, билеты достал в «Форум», – сообщил Анчутка. Он развалился на кресле, будто всю жизнь только и катался на «Победах».

– Добытчик, – одобрила Мурочка, выруливая на шоссе. – Что за картина?

– «Дочери Китая».

Тихонова снова одобрила:

– Героически. А что же опаздываете?

– А вот эта, – Яшка небрежно кивнул через плечо, – то платочек, то косынку. Телилась, как на бал.

Ох и хотелось Светке треснуть по этой кудрявой голове. Что же это он возомнил о себе, нахал! Все думает, что она соплячка, что разодолжил он своим вниманием. «Эдакий красавчик, как червончик, всем нравится, поди ж ты!»

Однако Тихонова на этот раз не одобрила и очень серьезно заметила:

– Яков, вы не правы. Настоящая женщина обязана долго собираться.

– Как же, а если не дождутся?

– Ну пропустите журнал, велика печаль. А другие пусть ждут. – Она чуть развернула красивую головку. – Света, слышишь? Не приучай мужчин к свинству, опаздывай минимум на час!

– Спасибо, я запомню, – чопорно отозвалась девчонка, незаметно всовывая сбитые лапки обратно в запыленные сандалии. Хотела незаметно, да Мурка эта подсказала, по-прежнему дружелюбно:

– Утомленные ноги лучше положить повыше.

Светка гордо промолчала. Анчутка, прикинув что-то в уме, откашлялся и спросил:

– Мне просто для общего развития. А если не дождутся?

Тихонова небрежно бросила:

– Куда денутся?

А все-таки замечательно было мчаться на прекрасной машине, оставляя за собой родную и надоевшую окраину. Дороги становятся все шире и оживленнее, фонари – чище и ярче. А дома – все выше, новее, красивее, как на картинках, с колоннами, вазами, мозаиками, закрытыми дворами за высоченными коваными воротами. Яшка спохватился:

– Мария Антоновна, а вам же куда?..

– Неподалеку, – успокоила она, – я в ЦДСА.

– Мероприятие у вас?

– Именно, – Тихонова глянула на золотые часики, – вас у кинотеатра выгрузить? Смотрите, еще сорок минут.

Светка встрепенулась: матушки, а ведь верно, уже приехали! И еще столько времени, погулять бы – в окнах замелькали уютные аллеи, тележки с мороженым. Яшка, уловив затылком ее трепыхание, предложил:

– Мария Антоновна, вы поезжайте на Суворовскую, а мы через парк пробежимся.

– Тоже верно.

Тихонова по-хозяйски въехала в ворота, огороженные от бульвара чугунным литым забором, провела машину по двору, обсаженному густыми липами, вокруг огромной клумбы, посреди которой на столбе был чей-то бюст, причалила к прекрасному подъезду с колоннами.

Светка смотрела огромными глазами и наглядеться не могла. Это был дворец, как в кино: таинственно подсвеченные арки входов, стены цвета чистого сгустившегося неба. Снизу дворец солидный, а чем выше, тем воздушнее – и белые колонны подпирают застывшие облака из мрамора, над которыми парит еще один этаж. И все так таинственно освещают фонари под коваными зонтиками.

А что там за стенами? Тяжелые занавеси закрывают окна, но оттуда льется мягкий, неземной свет – точно там бал, как у Золушки. И уж точно там сплошные настоящие люди и герои, о которых ставят пьесы и крутят кино.

– Выходишь или машину будешь охранять? – Оказалось, Яшка уже открыл ей дверь и ждет.

А к Тихоновой спешил уже незнакомый человек. Маршал, не иначе! Правда, что за форма – не разберешь, и на широкой груди ни одной награды, но видно: непростой гражданин. Лицо как с картины… нет, не картины! С вот этого столба посреди клумбы. Или точно Александр Невский из кино: высокий лоб, белый, как мраморный, и весь в резких заломах, даже складка от носа к краю рта смотрелась как прокорябанная резцом. Виски серые, но волосы темные, густые. Глаза темные тоже, острые и ужас какие внимательные. Нос не как у тети Муры, но выдающийся.

И не задавака: повернулся, поздоровался первым, протянув Яшке руку. И лишь после этого обратился к Тихоновой:

– Что же вы? Все заждались вас.

Она высокомерно соврала:

– Торопилась как могла. – И пожаловала ему руку как высочайшую награду. Он принял ее ладошку как ценность, какую долго искал, и теперь расставаться не собирался.

Правда, потом все-таки повесил эту руку на свой локоть и поволок Тихонову внутрь сияющего дворца – быстро, она лишь успела помахать на прощание.

Анчутка поторопил:

– Чего зря глазеть, насмотришься в кино. Пошли.

Светка шла по прохладной аллее, под августовскими листьями, к тому же обычным, негероическим Яшкой. И понятия не имела о том, что из окна, светившегося неземным светом, смотрела ей вслед Мария Антоновна и завидовала. Кавалер приобнял ее за плечи, она стряхнула его руки, притворившись, что скидывает легкую шаль:

– Пойдемте, Олег Янович.

Глава 2

Расстроила Мурочку эта картинка: двое юных голодранцев, бредущих на глупую киношку. Почему – неясно. У нее самой все прекрасно! Издательство совершенно неожиданно приняло ее сборник. Именно по этому поводу заказан банкет в ЦДСА. Томно, жарко. Густая атмосфера праздника, замешанная на «Красной Москве», «Казбеке», коньяке и дичи. Насыщенно, уже не продохнуть.

– Вы довольны? – спросил кавалер. – Или пригорюнились?

Мурочка глянула на него через острое голое плечо, ничего не ответила. Олег Янович Знаменский, чего-то подполковник, поклонник, вдохновитель и вообще финансирующее лицо праздника, тотчас предложил:

– Немедленно шампанского?

Она приказала:

– Шампанского. Если есть – ледяное. Нет – заморозьте.

Он склонил голову:

– Есть. – И, проводив во главу стола, пропал и возник снова, но уже с ледяной бутылкой. Мурочка залпом употребила бокал шампанского, прислушалась к ощущениям: грусть-тоска не прошла. «Что ж, не все сразу». Да и Олег Янович не допускал сухости в бокале. Тихонова спросила:

– Напоить хотите?

– Отнюдь. Спасти от преждевременного увядания.

– Каким же образом?

– Знаете ли вы, как прекрасны розы в бокале шампанского?

– Фу, какая банальщина.

– Все радости жизни банальны.

Мурочка холодно просветила:

– Прекрасны лишь вначале. От спиртного они быстро увядают и дохнут.

Он улыбнулся, произнес с ужасной, прямо-таки плотоядной нежностью:

– Злюка вы. Злюка.

Тут почему-то у Мурочки ком к горлу подкатил. Давненько с ней так не разговаривали.

Спору нет, обаятелен он, до чертиков. У него такое лицо, что на нем читаются и власть, и абсолютно все регалии, которых нет на плечах, на груди. И всесилие. Похоже, он всесилен. Захотела – издали сборник, пожелала – и нате вам банкет там, куда иные генералы ступить не смеют, скажет слово – и переедет она со своей дачи на дачу куда угодно, хоть в Кунцево.

Вот как раз в дачном вопросе – его самый большой минус. Он просто помешан на том, чтобы куда-то ее сдернуть с места.

А Мурочке неохота. Ей и сейчас хотелось домой – растопить печку, натолкать дров побольше, согреть ледяные руки. Потом еще выпить… что там дома есть? Наверное, кроме коньяка – ничего. Постоять на балконе. Покурить. Поплакать, благо никто не увидит.

– Что это? Слезы?!

Господи, снова он. Как же окружает заботой, даже дышится через раз. Обволакивает вниманием, как жаркое одеяло душной ночью.

Гости эти глупые, точнее, гостьи смотрят, кривясь, шушукаются: цену себе набивает, вдова соломенная. И чего ей надо? Это же Знаменский, лучше его не надо – видный, щедрый, неженатый – или все-таки… Помнится, когда их познакомили, с ним была Валя Белых, давняя приятельница, актриса из Моссовета. Но с тех пор как она покатилась под горочку в запой, ее видно не было. Да и нам-то что за дело?

Мужчины – товар дефицитный, тут каждый сам за себя. К тому же такой шикарный Олег Янович, всего-то подполковник, а размах генеральский. И делает то, о чем не просят. Ведь Мурочка просто мимоходом намекнула: не берут стихи по причине звучащих в них беззубой вертинщины и декаданса. А он раз – и в печать протащил, причем сперва в журнал, потом отдельной книжкой, и банкет этот вот организовал, и даже – да-да! – самолично исполнил пригласительные афиши. Да как красиво, командирским почерком, разными чернилами.

И чуткий какой человек. Безошибочно уловил, что́ ей будет приятнее всего, преподнес экземпляр книжки, умоляя об автографе. Только Мурочка подумала: «Да ни страницы не открыл, не прочел», как он тотчас процитировал что-то из середины книжки и выдал с видом знатока:

– И ведь тонко и неизбито: «Строчка фронтовая, небесная».

Мурочка тотчас поддела:

– А ведь казались честным человеком, Олег Янович.

– В чем же я согрешил перед вами?

«В том, что врун», – чуть не брякнула она.

Толсто это! И избито, как свиной бифштекс. Вот чует Мурочка, что он врун и ничего просто так не делает.

Кто он вообще такой? Утверждает, что хорошо знал Евгения, супруга, – когда знал, откуда? Где они могли столкнуться, ведь он не летчик и не фронтовик, хотя общеизвестно, что подполковник (чего именно, черт возьми?!). На прямые вопросы он не отвечает, но на правах «друга семьи» норовит то приобнять, то пожать руку, то локоток, а то и вовсе… Тихонову передернуло:

– Прекратите!

– Я исключительно по-отцовски.

Она припечатала с отвращением:

– Врете опять, папуля!

Он с отчаянием сложил руки (удивительно неприятные, узловатые, короткопалые, и какие сбитые костяшки – жуть):

– За что казните?

– Да между нами лет шесть разницы!

Знаменский сориентировался:

– Тогда по-братски.

«Интересный. Обаятельный. Целеустремленный. Настойчивый. Глухой. Действующий на нервы!» И снова Тихонова скинула ласковую руку:

– Хватит.

– Хорошо. А почему?

– И без вас тошно.

Знаменский, по-военному равнодушный к чувствам дам, подтащил к лицу ее ладонь, облобызал каждый палец – и тот, что с обручальным кольцом, тоже.

– Предлагаю сбежать со своей дачи.

– Куда?

– Куда угодно. Хотите – в Серебряный Бор, желаете – на Николину Гору, а то и… слушайте! Хотите в Куоккалу? Ну то есть в Репино.

Тихонова даже головой потрясла, выбивая чушь из ушка:

– Не в себе вы, что ли?

Это становится невыносимым. Он напросился на знакомство тут же, на банкете, с полгода, что ли, назад? Он только вернулся с Дальнего Востока, отделался от Вальки – и почти тотчас принялся ухаживать… только вот за кем? За Мурочкой или за ее дачей? О чем бы ни говорили, все сползало на то, что есть места лучше, чем ее дача, удобнее, и он, Знаменский, немедленно готов это доказать.

– Только слово скажите. Сегодня скажете – завтра переедете…

– Что?!

– …нет-нет, перенесетесь! Как на облаке.

Сначала это забавляло: «Ай-ай. Постарела, подурнела. Раньше сулили Ялту и на край света, теперь всего-то дачку где угодно». Далее – начало утомлять и утомило окончательно.

До выхода книги, до банкета приходилось терпеть и улыбаться, теперь незачем. И Мурочка с ядовитым, как каустик, кокетством брякнула:

– Вам что, так нужна дачка в нашей деревне?

– Почему деревне, у вас прекрасные места.

– И что же, никак вам не выделят?

– Вопрос решается, хотя дело непростое. К тому же я не летчик, не испытатель.

– А кто же вы, Олег Янович?

Он сделал вид, что не расслышал вопроса, и принялся заново:

– А между прочим, знаете ли вы, какие рассветы над Финским заливом?

– Упаси боже, – поморщилась она, – ненавижу сырость.

– А Пахра? Пахра вам нравится? Там сейчас такие дома, окна во всю стену, гостиные с камином, комнаты для прислуги…

– Олег Янович.

– Мария Антоновна, ведь ваша стихия – поэзия, воздушность. Как можно управляться с тяжелым хозяйством, да одной? А у вас и места-то нет.

– Хватает у меня места, – прервала Мурочка, – завидуйте молча. Когда нужна будет сельхозпомощь – найму шабашников.

Но подполковник как бы выборочно оглох:

– А еще, говорят, у вас в доме кто-то застрелился.

– Да, у меня дом с привидениями.

– Не страшно? Совершенно не понимаю, как вы там, в пустом темном доме, одна.

– Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

– И что же?

– Мы вам отказываем.

– Обе?

– Абсолютно. – Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама – то ли жена, то ли подруга – дернула ноздрями, фыркнула.

– Что ж, – Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, – вызову вам такси.

– Не нужно.

– Вы выпили.

– Не ваше дело.

– Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

– У вас стучит не меньше. – И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

– Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

Глава 3

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

– Да ладно тебе, – возмутилась Мурочка, – до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени – а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» – по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела – ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой – и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

– Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше – лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа – частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что – не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть – опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон – и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком – хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро – и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» – Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали – натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло – он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

– Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами – огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

– Ко мне, Николай Николаевич?

– К вам, само собой.

– Чем могу, что случилось?

– А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

– Как у вас – не знаю, – призналась Мурочка, – у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

– Глушителем, – повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа – чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться – они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

– Приглашаю к себе на суаре¹.

– Чего вдруг к вам? – удивилась Мурочка.

– Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

– Вроде бы да. – Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. – Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

– Довольно дурака валять.

– Умеете уговаривать, – заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего:

– Идите, отмойтесь и переоденьтесь. Сегодня остаетесь тут.

– Все мною помыкают, – вяло возмутилась Мурочка, но пошла.

…К тому времени, как она вернулась – смешная без краски на лице, с подвернутыми рукавами и штанинами, на голове чалма из вафельного полотенца, – вода в чайнике уже вскипела, и ее ждало одеяло, шерстяное, жесткое, как наждак.

– Этого не надо… – начала было Мурочка, но капитан без разговоров укутал.

– Не будьте дурой, детка.

– Спасибо.

– Теперь поговорим, – распорядился Сорокин, наливая чаю. – Что произошло?

– Ничего.

– В кого палили?

– Не было ничего.

– Не врите, некрасиво. Я вас отлично знаю. Единство вас и звука выстрела означает лишь одно: стреляли вы.

Проще всего рассказать все честно, но тогда это была бы не Мария Антоновна. Она сначала выдала двусмысленный комплимент:

– И откуда вы такой умный в таком возрасте? – и тотчас перескочила на другую тему: – Николай Николаевич, решила пренебречь вашим советом.

– Каким именно?

– Я возвращаюсь на службу.

– И что же, звали?

– Да. Был разговор насчет западного сектора Берлина.

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете, – нагрубила она, но немедленно извинилась: – Простите, дорогой. Устала. Кругом дураки, подполковники…

Сорокин удивился:

– Неужто от Знаменского отстреливались?

Тихонова прыснула, как девчонка:

– Вы невыносимы. Этого-то откуда знаете?

– Слухами земля полнится.

– Все верно. Впился, как клещ.

– Каков нахал. В вас?

– В дачу мою. Все пытается выжить меня то на Николину, то аж в Репино.

– Неужели?

– Именно. Так глянулась она ему, проходу ей не дает. В моем лице.

Николай Николаевич помешал ложечкой в стакане, проговорил:

– Странно, странно, странно. Но, знаете ли, ему уже выделяют у нас дачку.

– Где? – удивилась Мурочка. – Он разве летчик?

– Нет. Но выделяют, и даже бывшую кузнецовскую, смежную с вами.

– Интересный нонсенс…

Помолчали. Мурочка признала:

– У него масштаб, с размахом. Евгению ее предлагали – он отказался.

– Почему?

– А вы не знаете?

– Меня туда не приглашали.

– Позволите? – Тихонова, пододвинув лист бумаги и взяв карандаш, принялась чертить план дачи, давая пояснения по ходу: – Вот тут главный дом. Отличный, с мезонином, вверх винтовая лестница – загляденье, а на первом этаже еще гимнастический зал с механотерапией.

– Да бросьте.

– В точности как в Цандеровском институте². Вокруг, помнится, нечто вроде регулярного парка, а вот тут – баня да еще и купель… полный плезир.

– Надо же, не знал. – Сорокин подлил чайку. – Детка, не отвлекаемся. Что с машиной? Вы за ней следите хлеще, чем за ногтями.

– Поддето тонко, – одобрила Мурочка, – и все-таки почему-то кончился бензин.

Капитан уточнил осторожно, чтобы не оскорбилась:

– А вы заправлялись?

Разумеется, она обиделась:

– Естественно.

– Так, машина встала. Отстреливались от кого?

Мурочка подняла палец:

– Николай Николаевич, мнительность и истеричность – это часть моей легенды.

– Это к чему ремарка?

– К тому, что, если я вам расскажу, вы решите, что я вжилась окончательно.

– Вы вжились, – подтвердил Сорокин, – но я не решу. Итак?

– Ну слушайте и пеняйте на себя. На меня напала черная простыня.

Капитан потер лоб, начал было:

– Детка, вы…

Мурочка напомнила:

– Сами напросились. И я не пьяна.

– Я и не думал.

– Думали. Машина заглохла, я полезла глянуть под капот – она и обмоталась.

– Похоже на галлюцинации…

– Я пью всего-то неделю. И это правда.

– …или на покушение.

– Кому это надо?

– Это у вас надо спросить. Вы знаете?

– Не-а. – Мурочка совсем сникла, веки слипались, того и гляди уснет сидя. Николай Николаевич растолкал ее, погнал на застланный диван в своем кабинете, а сам же устроился на раскладушке в кабинете Введенской. На всякий случай у входа в отделение.

…Выспались отменным образом, без приключений и кошмаров. Но как-то получилось, что капитан все равно проворонил момент, когда Мурочка бесследно исчезла. Интересно, что ее драгоценная «Победа» долго тосковала там, где ее бросили. Сержант Остапчук предложил:

– Перетащить бы к нам поближе.

– Верно говоришь, – согласился Сорокин, позвонил Эйхе. Андрюха Пельмень, присланный для консультаций, пошарил там и сям, слазил под капот, и на вопрос:

– Жить будет? – по-шоферски сплюнул:

– Заправлять-то не пробовала? Весь бензин выжгла, дуреха.

Сорокин промолчал. Тихонова соврать не могла. И допустить, что она, опытнейший водитель, влезла за руль незаправленной машины, – это то же, что поверить в плоскую Землю. Налили топлива, Андрюха отогнал «Победу» к отделению, а вскоре появился молодой лейтенант, предъявил полномочие от М. А. Тихоновой и, получив ключи от машины, укатил в неизвестность.

Когда Сергей Акимов наведался во время обхода в «Летчик-испытатель», на калитке тихоновской дачи уже красовалась печать хозяйственного управления Военного министерства СССР.

А там и новые хозяева появились – сначала одни, потом другие. Правда, не сразу, а после ряда событий, весьма неприятных.

Глава 4

Этим летом главврач райбольницы Шор убедилась в том, что вышел ее срок, наверху решено отправить в преисподнюю и заранее приучить к адским мукам. Густо пошли грибы, потащились за ними любители тихой охоты. И приволокли с собой такое, чему цензурное название подобрать невозможно.

Помнится, началось с комедии. Остапчук приволок на освидетельствование «пострадавшего», фабричного технолога: тот помирал с редким драматическим талантом – одновременно рыгая, страдая, требуя то пивка, то экспертизы. Он утверждал, что тяжко пострадал от некачественного продукта, произведенного самогонщицей Лещевой. Та прыгала тут же, но стояла насмерть:

– Давно не гоню! Сам хлебнул невесть что невесть где.

Смех, но Маргарите Вильгельмовне было уже не до юмора:

– Под душ его, ледяной, далее в шерстяное одеяло – и под замок в каптерку. Иван Саныч, все дико не вовремя.

Остапчук понял, «пострадавшего» сдал фельдшерице и внушение Лещевой делал уже на улице. Он уже видел, что за носилки там, в приемном покое.

– Клещ небось? – заметил Саныч.

– Похоже, – согласилась медик.

– Тяжко хворают. Видал такое в тайге, но чтобы у нас?

Маргарита Вильгельмовна недоумевала еще больше: все здоровые, фронтовики, сходили по лисички, набрали рыжья полные лукошки, но нажарить не успели – прихватило так, что еле доползли до больнички и тут свалились.

Вялые, мятые, бессильные, они по-детски жаловались на то, что ломота адская, ноги не идут, руки не держат, головы раскалываются, в глазах острая резь и плотный туман. Температура – как в топке, во рту можно яйца запечь.

Маргарита Вильгельмовна осмотрела подмышки – так и есть, клещ, у двоих стопроцентные следы укусов. У третьего нет. Тогда врач потребовала:

– Штаны долой.

Он начал было артачиться, но сил не было, и медперсонал просто стащил лишнее. Врач, осмотрев пах, нашла искомое: бугор, красный, уже почерневший.

– Клещей нахватали?

Двое не помнили, впали в забытье, уже имен своих назвать не могли, лишь один, Кочергин, бормотал более или менее внятно:

– Кто ж их знает? Ползало что-то, а что… Рита, будь человеком, капни что-нибудь, ни пса не вижу.

Прокапали, прокололи, все, что было выбито, потратили на них подчистую. И показалось, что пронесло: пометавшись в печном жару всего-то сутки, уже на второй день они были в порядке и отправились восвояси.

Выписывая, Маргарита Вильгельмовна попросила, внушительно и горячо:

– Не таскайтесь вы по лесам! Подумайте: если на детей перейдет? Пожалейте и себя, и медиков.

Мужики пообещали. Но недели не прошло, как Кочергин приволок дочку свою, Люську.

– Просили же вас!.. – начала было Маргарита, но не было времени на попреки.

Вот она, проклятая вишневая шишка за детским мягким ухом. Девчонка мычала, пыталась смахнуть пальцы Маргариты, но промахивалась, и рука слушалась плохо.

Вскорости на соседней койке в этой палате уже метался Вовка, сын второго грибника, Матушкина. Смешной мальчишка, лохматый, как швабра, – у него шишка от укуса была на «счастливой», двойной макушке.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Все пошло по самому страшному сценарию: мелкотня переносила укусы тяжелее некуда. Сначала показалось, что все управляемо: острое состояние купировали, ребята ели с аппетитом, могли подраться подушками, попрыгать на койках с панцирными сетками, выпить по две-три простокваши на ночь – и вот как раз после отбоя начиналось.

Кто-то деревенел, вытянувшись, смотрели в потолок невидящими глазами – и одновременно их рвало. Кто-то, напротив, метался, как бесноватый. Кто-то свисал с кровати тряпкой, точно кости-мышцы растворились, подвывал и так слабел, что головы поднять не мог.

А наутро бац – и температура в норме, ни рвоты, ни воя. Следующей ночью – снова ад кромешный, а с восходом солнца – снова видимость порядка. И эти перепады их опустошали. Тот же Вовка Матушкин, изображая молодца, попытался сам дойти до уборной, упал у двери палаты и встать не мог, только ногами сучил, как перевернутый жук. Благоразумная Люся Кочергина и не пыталась встать. А потом попробовала сама поднять кружку, уронила ее и плакала от того, что не может вытереть лужу на полу.

Маленькие бедняги жаловались нянькам, которые поили их бульоном: ползучка какая-то, ползет – и сил нет.

Было бы время задуматься – началась бы паника, но на нее не было ни минуты. Раньше для изгнания хворей было достаточно хлорки и строгого взгляда – теперь нет. Райбольница, спокойное, размеренное заведение, кипела тревожной круглосуточной жизнью. Рук не хватало.

До выяснения всех обстоятельств дела было решено маленьких строго изолировать, но это было трудно, поскольку из «изоляционных» материалов были лишь закрытые двери.

Главврач велела носить повязки в три слоя – штат саботировал. Дышать ведь нечем! Кого рвет, кого мотает, поносись с тряпками-тазами с таким противогазом.

Но что было славно и вселяло надежду: о помощи никого не просили – не из гонору, просто не успели, но абсолютно все кинулись на выручку. Обычные пациенты стеснялись собственных мелких болячек, приставали с вопросами о том, чем помочь, но их просто выписывали. Отпускники все вернулись. Прибежали практиканты – правда, от них помощи было мало, закалки не хватало. Крошечная Зиночка, отличница, всего-то двое суток не проспав, скатилась в сонном виде с лестницы, чудом не свернула шею. Надя, будущий педиатр, подежурив ночь, обезумела, бестолково мечась по коридорам, камлала:

– Картина смазанная, нетипичное течение, на классический энцефалит не похоже. – И прочее.

Выручила старшая медсестра, направив хаотичную энергию Нади на созидание: выловила ее, всунула в руки швабру и пустила на надраивание полов.

Как раз это было лишнее, на уборку можно было кого угодно пустить – прибежали девчата-комсомолки и девочки, которые прошли курсы первой помощи, та же Гладкова и ее подружки – Приходько, опытная нянька, Иванова – дежурили в палатах. Как минимум могли вовремя позвать на помощь.

Звать было некого. Заместитель главврача, желчная, злющая Лия Беленова, тридцать семь лет, по прозвищу Старуха Извергиль, или просто Старуха, в паузах между уколами и капельницами выловила начальство:

– Звони в главк!

– Через полчаса, – кратко отозвалась Шор.

– Сейчас.

– Сейчас не могу. Разорусь, меня снимут – сама будешь расхлебывать.

– Я отравлюсь, – успокоила Лия, – звони немедленно.

Маргарита Вильгельмовна позвонила. Ее, как положено, поперекидывали по секретаршам и замам и все-таки соединили с нужной персоной. Она напомнила, кто она, откуда, какого лешего ей надо. Кстати, он так и спросил: какого лешего вам надо?

Шор доложила как могла спокойно:

– У нас чепэ. Подозрение на вспышку неизвестной инфекции. Среди детей – тяжелейшие формы. Есть основания полагать природно-очаговое заболевание…

– Что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Нужны пробы, лаборатории. Не исключено, что клещевой энцефалит в нетипичной форме. Требуется срочная консультация…

И снова собеседник прервал, таким тоном, точно мог запретить Земле вращаться:

– Диагноз?

Хотелось спросить: «Вы издеваетесь?» – но пришлось по сотому разу объяснять:

– Для постановки диагноза нужны ресурсы, лаборатория на институтском уровне. Все, что можем, – общий анализ крови.

– Тогда что ж вы панику разводите? Что показывают ваши анализы?

– Стандартное воспаление.

– Сколько зафиксированных случаев?

– Пятнадцать.

– В настоящее время состояние?

– Стабильно тяжелое. Нужна консультация вирусолога, нужен противоклещевой гамма-глобулин, вакцинация…

И снова то ли оборвали, то ли обнадежили:

– Препараты и расходные будут в порядке очереди. У вас все?

Шор злобно возразила:

– Нет, далеко не все! Нужны врачи!

– Подайте докладную, рассмотрим.

Она не сдержалась, сорвалась на крик:

– К вечеру некого рассматривать будет! Есть указание на действия при подозрении на карантинные инфекции…

И снова странная реакция:

– Указания не хуже вас знаем. А вы знаете, что специалисты сами по себе не образуются?

– Я не понимаю…

– Тогда тем более незачем претензии предъявлять. Не выдумывайте, не одна в городе. Давайте как-нибудь сами. И ждите.

«Ждите! Ждите?!»

Глава 5

Была бы возможность – помчалась бы сама на метле, и сразу к министру, устроила бы там такой тарарам, никому бы не поздоровилось! Но еще одна нервно выкуренная у темного окна сигарета – вот и все излишество, которое можно себе позволить.

И удивительно. К моменту сгоревшей до середины сигареты усвоились услышанные слова и пришло ценное понимание того, что делать.

Именно «сами»!

Шор позвонила Сорокину, потом Вере Акимовой. Обоим был поставлен ультиматум: или закрываем леса от детей, или останемся без детей. Потом был разговор с Эйхе, которого Маргарита Вильгельмовна спросила:

– Присылали к тебе из других районов больных с клещами?

– У меня все в паразитах.

– Витенька, нет времени. С укусами и лихорадкой.

Он, традиционно подумав, попытался повыступать:

– Что, я бы вас не уведомил?

Она привела его в чувство:

– Виктор!

– Простите. Нет.

Хорошо, значит, не по всему городу беда. Это немного утешает, хотя не отменяет срочных мер на местах.

Наутро по ту сторону железнодорожных путей лесные деревья на опушке обмотали веревками, на которых были развешаны красные флажки. Вылезла из земли поросль предупреждающих табличек на палках. Надписи, исполненные неизвестными авторами, отличались разнообразием. Были тут нейтральные типа «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» и директивы «Грибник! Оставь ребенка дома!» Были прямые угрозы в виде нарисованных черепов и костей. Самым лаконичным и доходчивым посланием был кусок фанерки с готической надписью: «АХТУНГ. СДОХНЕШЬ».

Население реагировало по-разному. Разумные бабули, которые шли к лесу затемно, увидев таблички, крестились и уходили. Если с внуками, то уволакивали и их. За них не было боязно. А трудящийся люд, в особенности под хмелем, воспринял красные флажки как посягательство на свободы. Срывали тряпочки, орали, что «клещ им не указ», что другие дураки, «комар цапнет – и они в рев».

Иван Саныч вызвался подежурить, его присутствие дисциплинировало, а он заодно осуществлял санпросвет. Умники задавали каверзные вопросы:

– А что, Саныч, правда ли, что клещ ваш с черным крестом на спине?

И Остапчук охотно объяснял:

– Клещ твой будет, если копыта не унесешь. И клещ – зверь невиданный, Маргарита смотрела в телескоп и все видела: свастика у него меж лопаток.

– Диверсанты то есть?

– Предположительно.

– Откуда ж взялись?

– Заброшены врагами. На парашютах.

– Крупные?

– Ну как сказать. Вроде бы нет, но куски мяса вырывают и кровь в бидонах уносят. Малы́м залезают под кожу и выедают мозг. Ну, сами увидите – если не уйдете, конечно.

Блестяще выкручивался Саныч, но вскорости запросил смену.

Внезапно вызвалась тетка Анна Приходько – и впервые ее луженое горло и скандальный нрав послужили на всеобщее благо. Невероятный страж оказалась.

Стоило ей углядеть кого угодно приближающегося к лесу, она поднимала ужасный крик, причем неважно, с какой стороны приближались. Она ухитрилась задержать даже дачников с «Летчика-испытателя» – а это был товарищ Луганский с какой-то родственницей или кто ее знает. В любом случае герой-летчик на земле заплутал, возвращаясь со сбора грибов, а из лесу их тетка Анна не выпустила.

– Стоять. Не положено.

Непривычный к таким явлениям воин попытался взять на голос:

– Что это значит?!

Но он быстро был загнан за Можай, Приходько переорала:

– Полный карантин! Валите со своими корзинами, нанесете клопов!

Измученная «родственница» умоляла:

– Тетенька, мы же местные, нам бы домой.

Но тетка Анна была непоколебима:

– Прочь от огородки!

По счастью, подоспел на смену Акимов, вызволил и Луганского, и «родственницу». Ох и устроил генерал уже Сорокину, вспоминать больно: что за самодеятельность, махновщина, под трибунал и прочее.

И пусть самодеятельность, самоуправство – только сработало. И красные волчьи флажки, и рассказы тех, кто уже выписался, и слухи, которые распускали тетки, – все вкупе так подействовало, что за следующие несколько дней грибников не поступало.

Потом опять началось, начали поступать ребята – хотя родители клялись, что в лесу ни они, ни дети не были.

– Укусы-то вот они, – указала Шор, – где держите верхнюю одежду?

Разумеется, держали в общем коридоре, а в коридоре на этаже восемь комнат, и в каждой минимум по пять человек, и кто из них ходил по грибы – неведомо.

Старуха Лия зудила слепнем: запасов препаратов нет, на парах работаем. А тут еще среди ночи нагрянула Введенская с Сонькой. После осмотра кончилось терпение Маргариты:

– Тебе что, больше всех надо?!

Ибо мелкая была вся в прыщах, причем ни температуры, ни жара, ни помутнения рассудка у нее не наблюдалось – в отличие от мамы. Та точно была готова окончательно свихнуться. Загибая пальцы, перечисляла отсутствующие симптомы и притом кричала:

– А что же это тогда?! Что?!

Сонька сопела и на все отвечала: «Нет». На подходе было кровавое смертоубийство, но опытная медсестра его предотвратила. Оттерев главврача от Натальи, она закапала в последнюю прилично валерьянки. Маргарита остывала в кабинете, как раз поскребся Эйхе, с покаянием:

– Казните, моя вина.

– Что еще?!

– Она клюквы с сахаром налупилась.

Убить бы его тотчас, но было жалко, сама ведь откачивала. Шор процедила:

– Твое счастье, что признался. – И, вколов Соньке против аллергии, приказала идти вон.

Этот инцидент немного повысил настроение, и ночь оказалась стабильной.

Но тут пришло понимание: след у инфекции тяжелый, инвалидизирующий. Отбились от нее, но после нее, как после Мамая, оставались лишь развалины.

На ребят смотреть было больно. Кто-то ходил, но с палочкой, у кого-то отказывали руки, не могли удерживать даже ложку, карандаш. Кто-то оправился, но оставался таким слабым – ужас. Сил у них хватало хныкать в углу, держась за голову.

Люська вообще отказывалась спать – уложат ее, сядет и таращится стеклянными глазами в стену. Спрашивают: почему не спишь? Отвечает: «Боюсь». Обманом приходилось кормить снотворным, но это не дело.

Бьет и по мышцам, и по мозгу. Шор соображала: «Нужна полноценная реабилитация, не сидеть на лавочке – греть кости, нужен специализированный санаторий – физиотерапия, лечебная физкультура, усиленное питание… или так, или калеки на всю жизнь, а то и идиоты».

Она честно попыталась поднажать на главк, получила еще более грубый ответ:

– Нет мест. И не предвидится.

– У нас дети…

– У всех дети. Соображайте на месте, привлекайте общественность, организуйте…

Маргарита не выдержала, бросила трубку. Так, так… спокойно. «Все решаем поступательно. Сперва текущие проблемы, возможно, что-то подвернется…»

А тут вдруг ворвалась в приемный покой Анна Приходько, волоча Светку, красную, почесывающую пятую точку. Господи, здоровая же кобыла, а названая маманя все охаживает ее прутьями по седалищу, и конца-края этому наказанию не видно. Одной рукой удерживая дочь, другой тетка Анна трясла какой-то склянкой:

– Вот!

Главврач спросила:

– И что это?

– Как это что? Клоп ваш!

В самом деле, шевелилось что-то за стеклом.

– Сцапан враг народа, с поличным! – Анна толкнула Светку: – Эта вот, лахудра, со своим хахалем по кустам трещала…

Девчонка, багровея, лепетала:

– Мама, стыдно!

– Я тебе покажу «стыдно»!

Шор, холодея внутренне, спросила:

– Света, вы в лес ходили?

– Н-нет, – пролепетала та, – не переходили мы через пути.

«Черт. Вы не перешли, а они перешли. Так, тихо, спокойно…»

Приходько-старшая потребовала:

– Вколите ей лошадиную дозу, чтобы вообще сесть не могла! А то заявилась домой – коса на боку, цветет, как подсолнух, а вон какая паскуда по шее ползет.

Главврач взяла бутылочку, пригляделась и не сразу сообразила, что там шуршит внутри. Обычных клещей приходилось видеть, и таежные твари встречались. Но этот был необычный. Во-первых, гораздо крупнее, во-вторых, не однотонный, а вроде бы мраморный – местами темно-коричневый, местами – ржавый. В-третьих, поражали ножки, даже скорее лапы. Они не были такими тонкими, безобидными, как у сородичей. Они отливали неестественным блеском, и когда он ими перебирал, казалось, что они скребут по стеклу.

Маргарита достала увеличилку, разглядела на лапах какие-то крючки, и хобот у этой зверюги был о-го-го, как корона из зазубренных серпов. Вся эта тварь, целиком, не выглядела как обычный лесной паразит. И рассматривать его было невмоготу, он выглядел неестественно, паскудно и гадливо-красиво, ну что твой колорадский жук.

– Так что? – спросила Анна. – Он, вражина?

Маргарита машинально подтвердила:

– Он, он. Баночку я заберу?

– Само собой. А эту? – Мама Аня снова толкнула Светку.

– Все сейчас сделаем. Света, иди на осмотр. Где Канунников, между прочим?

Тетка Анна кровожадно покаялась:

– Упустила сволоча́! Как мой голос услышал, так и задал стрекача. Ну ничего, цапнет его – сам найдется, так ведь?

– Все верно, – успокоила Шор и отправила Светланку к фельдшерам уже как пациентку.

Тетка Анна удалилась, успокоенная и торжествующая. Главврач соображала, что делать с пленным? Того и гляди кончится, а ведь он нужен живым.

Надо его везти в центр, в лабораторию, но кому ехать – некому. Шор как раз прикидывала, не вызвать ли такси, но тут прибежали с известием: поступил еще один, который в лес ни ногой не ступал. Родительница трепыхалась, как флаг на ветру.

Так, похоже, бесценный клещ сдохнет бесславно. Но тут на улице Маргарита узрела интересное и даже обнадеживающее.

Глава 6

Во двор больницы, лавируя меж персоналом, въезжал незнакомый автомобиль. Он был предлинный, угольно-черный, мощный. Блестели хромовые решетки, фар было в два раза больше, чем у обычных машин, вокруг колес удивительные высоченные обводы, одновременно увесистые и какие-то воздушные, крыльями переходящие в подножки.

Чудо-машина почти неслышно причалила к подъезду, выбрался шофер – бритоголовый, уши вразлет, рука на перевязи, распахнул дверь. Вышел пассажир, вроде бы в форме, но без знаков различия. По манерам – не ниже генерала. Личность незнакомая.

«Кого принесло?» – у главврача возникла надежда: может, кто с инспекцией? Приехали наконец убедиться в том, что она не преувеличивает опасность.

Лопоухий шофер отворил пассажирскую дверь, и из нее вылез…

«Да нет. Показалось. Быть не может. Это невозможно». В голове все прыгали неубедительные заклинания, но приехавший поднял глаза, безошибочно отыскав окна ее кабинета, – и все сомнения улетучились, а сама Маргарита отшатнулась.

Да, невозможно. Но это он.

«Что за ребячество!» – Шор постояла, успокаиваясь, и отправилась выяснить, в чем дело.

Она спустилась в приемный покой, где «генерал» стоял и осматривался, то ли соображая, что делать дальше, то ли ожидая, что кто-то спросит, что надо. Маргарита Вильгельмовна поправила волосы, чуть подняла подбородок и собралась было пройти мимо, но «генерал» обратился:

– Товарищ Шор?

Точно незнакомый. Но приметный, вид начальственный.

– Слушаю вас, гражданин.

Гражданин не успел сообщить, что ему надо, поскольку второй пришелец во всеуслышание обрадовался:

– Неужели вы, Маргарита Вильгельмовна! Вот это да.

Глупо было строить из себя слепую. Шор изобразила прозрение:

– Серебровский. Какими судьбами?

Серебровский, Павел Ионович, во тьме веков – любимый ученик, далее – ужасающая, постыдная, позорная мука совести. Проще говоря, Паша. По-прежнему светлолицый, светлоглазый, с вечно приподнятыми углами рта, застенчиво улыбнулся, не показывая зубов.

Маргарита обреченно протянула ему ладонь, он взял ее своими обеими, чуть не с благоговением, даже возникло впечатление, что сейчас припадет к ручке. По счастью, только пожал. Шор отняла конечность, снова обратилась к «генералу»:

– Так я слушаю вас, товарищ.

Тот представился:

– Ах да. Позвольте отрекомендоваться: подполковник Знаменский, Олег Янович, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома по материально-техническому снабжению специальных лечебных учреждений…

Главврач потерла мочку уха:

– Товарищ Знаменский…

Он поднял руку:

– Можно запросто Олег Янович, нам с вами очень плотно работать.

– Неужели? Вот что, запросто Олег…

И снова он прервал:

– Надо груз принять, тот, что в машине. Шофер у меня на пятьдесят процентов нетрудоспособен. Медикаменты, хлорка, ветошки разного рода.

Вот это другое дело. Шор окликнула Гладкову, которая как раз расхаживала по коридору одного из близнецов, Сашку Макова:

– Оля, кликни Марию Палну.

– Есть, – отозвалась Гладкова, крикнула Насте Ивановой, которая чуть поодаль по тому же коридору выгуливала второго близнеца Макова, Алешку, – Марию Палну в приемный!

Послышался Настин голосок, она передавала послание еще кому-то из девчат. Вскорости появилась сестра-хозяйка, Мария Павловна, Знаменский пошел показывать фронт работ. Маргарита Вильгельмовна, ничего не понимая, но радуясь, смотрела, как из автомобиля появляются все новые ящики, складываются свертки.

«Так, полвопроса выяснили, теперь приступим ко второй его части», – Шор вопросительно посмотрела на Серебровского, тот в точности, как в былые времена, доложил, как она всегда требовала, – кратко и по делу:

– Прислали к вам на подмогу.

– Почему тебя?

– Вам ведь нужны руки.

– Руки нужны, ты нет.

– Все сердитесь, да?

Маргарита Вильгельмовна кожей ощущала, как одна половина персонала пялится в окно, вторая – на них. Это дело надо было прекращать.

– Обо всем после. Помогите в разгрузке, и попросите товарища… как его?

– Знаменский.

– Вот, его попросите ко мне.

Ждать «генерала» пришлось недолго. В кабинете Шор указала ему на вакантный стул, тот отказался:

– Насиделся в машине.

– Как угодно. Растолкуйте еще раз: кто вы такой?

Он начал было:

– Как я уже докладывал, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома…

Теперь Шор перебила:

– Что означает этот длинный и неслыханный титул?

– Иронию вашу понимаю.

– Ни капли иронии.

– Тогда подозрения.

– У вас есть удостоверение, полномочия, отношения – хоть что-нибудь?

– Простите, Маргарита Вильгельмовна. Я наслышан о вас.

– И что же?

– Абсолютное большинство признает, что вы человек практичны, способный принимать самостоятельные и единственно верные решения.

– Обо мне потом. Сначала о том, кто вы такой и откуда…

Он в долгу не остался, прервал:

– Поясню. Когда на каком-то участке нужны стройматериалы, оборудование, мануфактура, помещения, медикаменты, то выбивать все это через официальные каналы – это значит потратить месяцы. У вас есть время?

– Нет. Дальше.

– Вот и моя задача – задействовать свои связи… а они обширны, можете поверить. И ускорять процессы.

– Я не понимаю.

В голосе у него звякнуло:

– Послушайте. У вас недостаток медикаментов и умелых рук. Во дворе – машина медикаментов, внизу – товарищ Серебровский.

– Вы знаете, кто это?

– Смею вас заверить: не хуже вашего.

– Сомневаюсь.

– Напрасно. Таких, как он, больше нет.

– Я надеюсь на это.

– Паша толковый врач, я лично в этом убеждался, и не раз. Кого ж еще вам?

– Довольно. – Она подняла палец, прося тишины, но решила изобразить, что просто захотелось помассировать висок: – Простите, как ваше…

– Олег Янович.

– Олег Янович, раз вы сами вызвались помогать, да еще и на машине. – Она протянула ему склянку с насекомым:

– Сопроводите эту гадость в лабораторию.

Знаменский, сдвинув брови, разглядывал клеща, как пленного на допросе:

– Ага. Точно.

– Что – «точно»?

– Знакомая морда. Да, и куда прикажете?

– Куда можете?

– Куда скажете. В Щукино?³

– Даже так… Это… да, это было бы великолепно. Только вот сопроводительные документы…

Знаменский снова встрял:

– Ни к чему макулатура… то есть, я хотел сказать, не надо. Времени нет.

– Хорошо, я провожу.

Они спустились вниз. Там царила радостная суматоха – еще бы, больница вмиг разбогатела. Добра разного сложилось на египетскую пирамиду. Серебровский, который подтаскивал очередную коробку, спросил:

– Олег Янович, мне с вами?..

Подполковник бросил через плечо, уверенно, как о решенном без вариантов:

– Поступаете в распоряжение главврача. Выполнять.

Отбыл, как и не было. У машины мощный мотор, но как тихо работает: только-только авто стояло у подъезда – и след простыл.

Серебровский стоял как груженый осел, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда деться.

«Что ж, – подумала Шор, – назвался груздем – полезай в кузов». И приказала:

– Серебровский, в кабинет.

Глава 7

Шор молча ткнула пальцем в стул, заняла свое место за столом. Некоторое время она демонстративно изучала документы, делала пометки – создавала видимость работы, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Все это время Серебровский сидел с видом святого, по ошибке отправляемого на сковороду.

Паша. Ох уж этот Паша. Когда ж виделись-то последний раз? Вроде бы еще до войны? Да. И ведь почти не изменился. Впрочем, такие северные черти не стареют, ложатся в гроб в полной неизменности.

По-прежнему породистое, гладкое лицо, лоб высокий, без морщин, лишь заметнее стала складка меж бровей и самих бровей асимметрия – одна приподнята, как в немом высокомерном вопросе, – она всегда была, но стала неприятней. Как у умничающего наглого мальчишки.

Глаза тоже прежние, большие, но наполовину скрыты веками и смотрят по преимуществу вниз. Нос кривится на сторону – получил-таки от кого-то наконец, давно пора. Зато верхняя губа по-прежнему вздернута, как у балованной барышни, и углы рта курьезно приподняты, не провисли шнурками вниз, как у многих с возрастом. И по-прежнему весь накрахмаленный, отглаженный, неимоверно славный. Он всегда был невыносимый чистюля – внешне. Интересно, как со внутренней чистоплотностью теперь?

Раньше было очень плохо. Паша, ее выкормыш, любимый ученик, талантливый хирург, смелый ученый, проявил себя бездушным чертом, бессердечным наблюдателем. Черствое, заплесневелое существо.

Маргарита отложила бумаги, глянула прямо, зло:

– Итак, откуда?

Паша смиренно доложил:

– С Дальнего Востока, – и тотчас подчеркнул: – Я не по своей воле. Я не знал, что… ну что несчастье с клещами у вас тут. Я никогда бы не решился…

– Кто тебя спрашивает?!

– Вы ведь злы на меня, да?

– Да.

– До сих пор?

– Что-то изменилось во врачебной морали?

– Нет, ничего, но ведь война…

– Война что-то изменила в морали?

– Во мне изменила. Потому я надеялся на снисхождение, да… впрочем, вот рекомендации, характеристики. – Он потащил из внутреннего кармана пиджака разнообразные листки, какие-то без разрешения выкладывал на стол, какие-то протягивал, чуть ли не с мольбой.

Шор смотрела молча, уложив подбородок на сплетенные пальцы, – и Серебровский сник, повесил голову. «Надо же, седины не видать и волосы не поредели. Где он отсиживался все это время?» Маргарита потерла переносицу, заговорила, глядя в сторону:

– Бумаги могут подтвердить лишь то, что ты по-прежнему способен выставляться в лучшем виде.

– Не только выставляться.

– Заткнись.

Он подчинился. Она резко встала, отодвинув стул:

– Серебровский, ты интригами пробрался ко мне на кафедру, обойдя более достойных соискателей.

– Да, но потом вы меня хвалили.

– Повторяю: ты талантлив, – двусмысленно подтвердила она.

Маргарита подошла к окну, достала из кармана сигарету. Серебровский метнулся, выхватил зажигалку – красивую, черную с золотом, почему-то смешался, спрятал ее. Достал спички. Его пальцы, мелово-белые, идеальный инструмент хирурга, который всегда при себе, дрожали так, что женщина придержала их. Прикурив, Шор резко спросила:

– Что, так и осталось? Хронический?

– Да.

– Пьешь?

– Нет.

Маргарита, усмехнувшись, выпустила дым в сторону, продолжила:

– …И тебе показалось мало просто влезть на кафедру. Ты нацелился на наше семейство. Ты принялся очаровывать мою дочь.

– Маргарита Вильгельмовна…

– Девятнадцать лет.

– Я настаиваю на том, что не виноват. Но вы…

– Нет, не верю.

Серебровский проговорил тихо, упрямо:

– И все равно я не виноват. И это было до войны. Я воевал, попал в плен, бежал, потом оказался в лагере. Я не жалуюсь, но получил свое, полную шапку. А вы сейчас больно препарируете прежнего.

– Не смей мне указывать, что делать.

– Обо мне нынешнем вы ничего не знаете.

– Это-то и пугает.

– И штрафники исправляются.

– Штрафники не исправляются, они искупают вину кровью.

Серебровский вздохнул:

– Искупил ли – не знаю. Но я работал в лагерном лазарете, когда начался мор. «Ускоренная убыль» – так это проходило по отчетам, само собой, «невыясненного происхождения» – кому это интересно. Коновал умер одним из первых, я остался в единственном лице – и фельдшер, и медбрат, и патологоанатом.

– Какая обширная практика.

– Очень злая ирония, – мягко заметил Серебровский. – Но позвольте добавить: я и сам чуть не умер, ведь меня некому было выхаживать. Я гнил на сене под шинелькой и, знаете, думал о вас…

– Польщена.

– …о том, как вы рассказывали про умирающего Пирогова. Представьте, я умирал и записывал. Лихорадка жрет, ползет от пяток к сердцу, а у меня ни страха, ни мыслей, только чистое наблюдение. Вот вирус прокладывает дорожки по нейронам, как червяк по древесине. Вот один участок мозга отключается – и я перестал узнавать лица, вот другой – я забываю слова, вот третий – рука уже чужой предмет. Я почти разрушился – и все равно вернулся…

Маргарита прервала:

– Ошибаешься. Ты сдох и разложился, и давно.

– За что же вы так…

– За все. И за дочь. И за Настю. Ивлеву, помнишь такую?

Он уронил голову:

– Да. Вы правы, вы, несомненно, правы.

– Да, я права. Ведь это ты, ты подговорил ее опробовать твою чудо-сыворотку.

– Так я и себе ее ввел, – напомнил он, – ведь была необходима выборка, чтобы были данные о проводимости и у женщин…

Маргарита не выдержала:

– Заткнись! Ты стоишь передо мной, ждешь признания? Ты жив и здоров, только ручки трясутся, а она лежала в параличе до сорок второго! Бомба угодила в дом, мать скончалась от разрыва сердца, Настя – от голода.

– Я не знал.

– Золотая девочка, талантливей, умнее, честнее тебя – ее нет, а ты целехонький, жаждешь аплодисментов.

– Я жажду прощения. Я хочу работать и заслужить его… но все вздор. Так. – Он встряхнулся, заговорил уже по-иному: Я вас не убедил – и точка. Понимаю. Такое не прощают и не забывают. Теперь вот что: вы вправе подать докладную, меня отзовут. Взамен никого нет. И Знаменскому, который меня рекомендовал, не поздоровится – а ведь он для нашего дела весьма полезный человек. Толкач, извините, до мозга костей.

Хотелось одного – отхлестать по щекам так, чтобы заткнулся и не смел больше рта своего раскрывать. Но главврач Шор не дура. И Паша кто угодно, только не дурак. И не болтун. И потому она молчала.

– Никого не пришлют, – повторил Серебровский, – все, сказанное вами, – ваше субъективное ко мне отношение. Повторить этот монолог в управлении вы не сможете – вы и себя тем самым запятнаете. Я же был ваш аспирант.

Много всего горело на языке, лежало под сердцем, нарывало все эти годы. Но, во-первых, он был прав. Во-вторых, снова по коридору топали, а вот и заколотили в дверь:

– Маргарита Вильгельмовна, вы тут?

Сгоряча она ответила резко:

– Где ж еще! – но тотчас спросила: – Что случилось?

Старуха Лия из-за двери доложила:

– Ничего нового. С тем же.

– Состояние?

– Нестабильные.

Шор, открыв шкаф, бросила Серебровскому халат:

– Переодевайся и за мной.

«Посмотрим, не осталось ли что полезного от “того” Паши», – и она все-таки пропустила его вперед по коридору, точно давая фору.