Kitobni o'qish: «Красный галстук, черный лес»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1
Трое пропавших

Поезд Москва – Львов прибыл ровно в восемь утра. Туманский вышел на перрон и замер. Жара ударила сразу, плотная, липкая, пахнущая рельсами и чем-то сладким. Может, липа. Может, просто западное лето, которое здесь начиналось раньше и горело ярче.

Илья Воронов сошел следом, чемодан в одной руке, папка в другой. Валя Грайва вышла из вагона последней. Туманский заметил, как она поправила волосы на затылке и как Воронов обернулся – быстро, проверяя.

На платформе их встречал человек лет сорока пяти, в летнем костюме цвета песка. Лицо усталое, глаза внимательные.

– Якименко. Следователь местной прокуратуры.

Пожали руки. Якименко говорил негромко и немногословно. Туманский сразу понял: дело для него – головная боль. Москва не нужна, но отказаться нельзя.

– Машина ждет.

«Волга» стояла на кругу у фонтана, черная, начищенная. За рулем сидел молодой парень в форме милиции, шея крепкая, волосы коротко стрижены. Якименко сел вперед и махнул рукой:

– Поехали.

Машина тронулась, город поплыл за окнами: облупленная штукатура, вывески на украинском, редкие прохожие в летних платьях и рубашках с короткими рукавами.

Якименко смотрел в окно.

– Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей.

Помолчал. Будто взвешивал слова.

– Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Туманский смотрел на дорогу.

– Понял. Значит, если в нашем деле появится труп, хоронить будем тихо. Без оркестра.

Водитель, не отрываясь от руля, бросил через плечо:

– Там у них один вожатый… Джон. Он лагерь держит, как в кулаке. Вы первым делом его допросите.

Якименко поморщился. Фраза была лишней, но он промолчал.

Туманский же заострил на этом внимание. «Джон» – прозвище, не имя. Кто-то выделяется. Авторитет? Может, слишком большой, раз водитель счел нужным упомянуть.

– Это кто?

Якименко вздохнул:

– Вожатый старшего отряда. Никифор Степанович Гузь. Работает в лагере уже четвертый год. Дети его слушаются, родители довольны. Директор на него молится.

– Почему Джон?

Водитель усмехнулся:

– Говорят, похож на Джона Леннона. Ну и манеры такие… западные.

Туманский промолчал. В голове уже крутилось: почему местные просят «без шума»? И что за человек этот Никифор, если его имя всплывает первым?

– Трое пропавших – из его отряда?

– Двое из его, из «Чижей», один из параллельного, из «Соколов». Но все трое дружили, – Якименко повернулся к Туманскому. – Пропали позавчера вечером. После отбоя их недосчитались. Обыскали весь лагерь, всю округу. Ничего.

– Родители в курсе?

– Пока нет. Директор сказал, что сообщит, когда будет хоть что-то определенное. Родители… специфические. Один из мальчиков – сын заместителя председателя облисполкома.

Туманский понял. Вот почему «без шума». Вот почему Москву подняли так быстро.

Сбоку послышался легкий шорох – Валя открыла блокнот. Туманский краем глаза заметил, как Воронов подвинулся ближе к ней. Она, не поднимая головы, отодвинулась к окну, насколько это было возможно.

Город остался позади, и машина свернула на проселочную дорогу. За окнами потянулись поля, перелески, редкие хутора. Воздух становился легче, но в салоне «Волги» по-прежнему было душно.

Якименко обернулся:

– Я вам все покажу на месте. Документы, опись. Вещи мальчиков на месте, постели не тронуты. В общем, пацаны будто испарились.

– Версии?

– Местные думают, что сбежали. Может, домой захотели. Но трое сразу? И потом – как? Лагерь охраняется, территория закрытая. Через ворота они точно не прошли.

– А через забор в лес?

– Скорее всего, так. Лес большой. Мы прочесывали с собакой. Ничего.

Туманский смотрел на дорогу. Три мальчика не могли раствориться в воздухе. Значит, либо их увели, либо они сами ушли и хорошо спрятались. Но зачем?

Сзади снова шорох. Валя что-то писала. Воронов сидел неподвижно, глядя в окно, но рука его лежала на спинке сиденья слишком близко к Валиному плечу.

«Волга» проехала еще километров десять, потом свернула на узкую дорогу, обсаженную соснами. Впереди показались ворота с вывеской: «Пионерский лагерь имени Ковпака». Рядом стоял часовой – парень лет двадцати, в форме охраны.

Якименко показал пропуск. Ворота открылись.

Лагерь большой: несколько деревянных корпусов, выкрашенных в зеленый, спортивная площадка, флагшток с красным флагом, стадион, клуб, столовая. На дорожках – ни души. Тишина, несвойственная месту, где должны быть дети.

Туманский спросил:

– Где все?

– Отряды на занятиях. Мы попросили директора не распускать детей до вашего приезда. Чтобы не разнесли слухи.

Машина остановилась у административного корпуса. Туманский вышел первым. Потом Воронов. Потом Валя. Она поправила юбку и посмотрела на Воронова. Тот все еще стоял с протянутой рукой, чтобы помочь ей выйти.

Якименко пошел к крыльцу. Туманский задержался, оглядывая территорию. Лагерь ухоженный, чистый. Но в воздухе висело что-то напряженное. Будто все здесь ждали чего-то неизбежного.

Водитель остался у машины, закуривая. Туманский обернулся:

– Этот Джон сейчас в лагере?

Водитель выдохнул дым.

– Куда ж он денется. Он тут всегда.

Туманский поднялся по ступенькам. За ним неторопливо следовали Воронов и Валя. Он не оборачивался, но знал: Воронов идет слишком близко к ней, а Валя слишком старается этого не замечать.

Дверь в административный корпус открылась. На пороге появился человек в белой рубашке и брюках защитного цвета. Лицо усталое, глаза встревоженные. Небольшого роста, сухощавый, с залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая волосы набок. На переносице – очки в тонкой оправе, стекла чуть запотели от жары. Руки нервные: то складывал их на груди, то опускал, то снова поднимал, будто не знал, куда их деть.

– Я директор лагеря Шевчук. Проходите, пожалуйста. Я вам все покажу.

Говорил он быстро, сбивчиво, будто отрепетировал эту фразу заранее, но все равно получилось неловко. На воротничке рубашки темнел след от пота, несмотря на прохладу в коридоре. Туманский заметил, как Шевчук вытер ладонь о брюки перед тем, как протянуть руку для рукопожатия.

– Максим Туманский, следователь прокуратуры. Это оперуполномоченный Воронов и эксперт Грайва.

Шевчук пожал руки всем троим – быстро, влажно, будто торопился закончить церемонию. Взгляд его метался между лицами, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.

– Я подготовил все документы. Списки детей, график смен вожатых, план территории. Все, что может понадобиться.

Он говорил, не переводя дыхания, и Туманский понял: этот человек боится. Не за детей. За себя. За лагерь. За то, что произошло на его территории.

– Хорошо, – спокойно сказал Туманский. – Покажите нам сначала спальный корпус, где жили пропавшие мальчики.

Шевчук дернулся, будто его толкнули.

– Да, конечно. Сейчас. Только… – он замялся, поправил очки. – Только, пожалуйста, без лишнего шума. Дети уже и так напуганы. Родители звонят. Я им пока ничего конкретного не могу сказать.

Туманский посмотрел на него внимательно. Шевчук отвел глаза.

– Мы понимаем, – сказал Туманский. – Но нам нужны ответы на вопросы. И чем быстрее мы их получим, тем лучше для всех.

Шевчук сглотнул. Кадык дернулся под кожей.

– Да. Конечно. Я понимаю. Идемте.

Он развернулся и пошел по коридору. Шаги его были частые, мелкие. Туманский шел следом, Воронов и Валя – за ним.

Туманский успел заметить: на запястье у Шевчука поблескивают дорогие часы, швейцарские. Редкая штуковина для обычного директора пионерского лагеря. И еще – на безымянном пальце след от кольца или перстня, который недавно сняли.

Туманский переступил порог кабинета. Прохлада обволокла его, как вода. Но в голове крутилось: «без шума», «Джон», «держат строй», «трое детей исчезли без следа».

Дело только начиналось. А Туманский уже чувствовал: здесь каждый что-то скрывает.

* * *

Кабинет директора был советским до последнего гвоздя: массивный письменный стол с зеленым сукном под стеклом, на нем телефон-«вертушка», чернильный прибор, папки-скоросшиватели с приказами и графин с водой; за спиной Шевчука на стене висел портрет Брежнева, чуть левее – карта СССР, справа – доска почета с выцветшими фотографиями лучших отрядов, а рядом с ней на стене был закреплен наполовину высунутый из ножен инкрустированный кинжал; книжный шкаф был забит собранием сочинений Ленина и подшивками «Вожатого»; в углу на тумбочке – переходящее Красное знамя с бахромой; на стене напротив висел выцветший от солнечных лучей плакат «Пионер – всем ребятам пример!»; на полке у окна – сувениры с Черного моря, поделки из шишек. В воздухе пахло канцелярской бумагой, старым деревом и нафталином от ковра под ногами – все здесь дышало казенной правильностью и абсолютной уверенностью в том, что так и должно быть.

Валя зашла в кабинет следом за Туманским и вдруг почувствовала – что-то знакомое. Не запах, не звук. Что-то другое. Может, свет, падающий на выкрашенные стены. Может, тишина, которая давила на уши.

Она остановилась на секунду. Воронов обернулся:

– Что-то не так?

Валя покачала головой.

– Нет. Все нормально.

Но это была неправда. Что-то было не так. Что-то тянуло ее назад, в детство, в те летние дни, когда она отдыхала на берегу Оки. Тоже в пионерском лагере, тоже в закрытом. Но там не все дети были обычными.

Там было несколько мальчиков, которые боялись всего.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчонком. Завистливым. Жадным.

Она помотала головой, прогоняя воспоминание.

Воронов снова взглянул на нее:

– Валь, ты точно в порядке?

– Да садись уже! – бросила она резко и сама села на стул у стены, достала блокнот. Она дышала тяжело и часто, еще не понимая, почему это место так ее задело. Что-то здесь было. Что-то старое. Что-то, о чем она давно забыла.

Или пыталась забыть.

Глава 2
Почти Джон Леннон

– Покажите ключи от хозяйственных помещений, – попросил Максим.

Он произнес это буднично, но Шевчук дернулся. Полез в карман пиджака, потом вспомнил про другой, потом начал шарить по внутренним карманам, где связки не было и быть не могло. Наконец хлопнул себя по бокам и выдал:

– Ключи у старшего вожатого. У Джона. То есть, извините, у Никифора. Он за дисциплину отвечает, он все держит.

Якименко сделал вид, что не слышит. Воронов не удержался:

– У директора лагеря нет ключей от служебных помещений?

– У нас распределение, – пояснил Шевчук. – Чтоб не таскали все кому не лень. И вообще, – спохватился он. – Сейчас я позову Никифора.

Туманский остановил его:

– Не надо. Сначала покажите журнал посещений лагеря. Кто из посторонних накануне исчезновения детей был здесь?

Шевчук растерянно оглядел свой стол.

– Да кто… свои. Сборы у спортобщества рядом, тренер по фехтованию Евгений Зинчук заходил. Это по плану. Выступление «Трех мушкетеров» готовим, культурная программа. И милиция заходила. Участковый Тодеренчук.

Туманский спросил:

– И что делал на территории участковый?

Якименко вмешался коротко, не давая разговору углубиться:

– Лагерь находится на территории его района. Он часто нам помогает. Выступает перед ребятами с лекциями. Ну, там, профилактические беседы… Хороший парень.

Туманский посмотрел на страницу журнала посетителей.

– Тогда почему он не отмечен в журнале?

Шевчук наклонился к журналу, заглянул, как в чужую тарелку.

– Должен быть…

Голос тихий, без уверенности.

Якименко сделал шаг ближе. По его лицу пошла мелкая судорога раздражения, которую он быстро спрятал.

– Записывают не всегда. Суета. Поиски как-никак… Да и зачем участкового записывать? Это свой человек.

Воронов усмехнулся:

– Удобная суета. Кто был на территории, того не записали. Значит, того, кто не был, могут и записать?

Шевчук резко поднял глаза на Воронова. Впервые стало ясно: он не просто боится. Он злится, что его заставляют бояться при посторонних.

– Товарищи, вы понимаете… здесь дети, – он произнес это как заклинание, которое должно было отменить вопросы. – Я отвечаю за лагерь. Я не могу…

Туманский перебил его:

– Вы не записали визит милиционера.

Шевчук сглотнул. Чтобы ничего не отвечать хоть несколько секунд, он достал пачку сигарет. Попытался прикурить, но спички ломались. Бросил сигарету под ноги и раздавил. Не от злости даже. От невозможности выглядеть уверенным.

Якименко побледнел. Натянул служебную маску:

– Ладно. Это все потом. Сейчас время идет. Шевчук, пригласите Никифора.

Туманский сел на подоконник. Посмотрел туда, где виднелись домики и плакат «Будь готов!». Плакат стоял криво, гвоздь вылез, и угол хлопал на ветру, как ладонь по щеке.

* * *

Валя стояла у стены и смотрела на Шевчука. Пальцы его дрожали, когда он убирал папиросы обратно в карман. Она видела таких людей раньше. Тех, кто боится не того, что случилось, а того, что вот-вот случится.

Воронов подошел к ней, наклонился к уху:

– Что скажешь?

Валя молчала. Она смотрела на дверь, за которой должен был появиться Никифор по прозвищу Джон. Человек, который «держит лагерь, как в кулаке». Что-то внутри у нее сжалось, когда она услышала это имя. Никифор Степанович Гузь.

Она не знала, откуда это чувство. Но оно было. Старое, тяжелое, как камень на дне колодца.

Воронов повторил:

– Валь, что не так?

Она обернулась к нему. Посмотрела в глаза.

– Ничего. Жди.

Он отступил. Но взгляд не отвел.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами, но застегнутой под самое горло на все пуговицы. Его можно было назвать в какой-то степени красивым. Длинные волосы были зачесаны назад, худощавое, чуть вытянутое книзу лицо источало полное спокойствие. Глаза у старшего пионервожатого были светлые, почти прозрачные. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Он и в самом деле немного смахивал на Джона Леннона.

Он перешагнул порог неторопливо, оглядел всех присутствующих, остановился взглядом на Туманском.

– Никифор Степанович Гузь, старший вожатый, – представился он. – Меня звали?

Голос низкий, уверенный. Без спешки. Туманский встал с подоконника. Подошел ближе.

– Следователь Туманский. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Никифор улыбнулся. Улыбка легкая, почти дружелюбная.

– Конечно. Я к вашим услугам.

Валя смотрела на Никифора и не могла отвести взгляд. Что-то было не так. Что-то в его лице. В его голосе. В том, как он держался… Ее руки похолодели.

Воронов снова обернулся к ней, заметил что-то тревожное в ее лице.

– Валь?

Она покачала головой. Быстро. Резко.

– Ничего. Все нормально.

Но это была неправда.

Ничего не было нормально.

Глава 3
Терра нова

Никифор сел на стул напротив Туманского. Развалился свободно, закинул ногу на ногу. Руки сложил на коленях. Лицо спокойное, открытое. Человек, которому нечего скрывать.

– Трое пропавших, – начал он, не дожидаясь вопроса. – Чижов Андрей и Малык Богдан – из моего отряда. Третий, Костюк Ваня, из «Соколов», соседний отряд. Но они дружили, все время вместе.

Голос ровный, уверенный. Будто докладывал на планерке.

– Расскажите по порядку, – попросил Туманский. – Что они делали в тот день?

Никифор поднял руки, сцепил ладони на затылке.

– Обычный день. Подъем в семь, линейка в восемь. Потом завтрак. После завтрака у них было занятие по строевой подготовке. Я сам вел. Мальчишки активные, Чижов особенно. Малык тихоня, но за Чижовым тянется. Костюк постарше, он своим примером за собой ведет.

– Где они были после обеда?

– Послеобеденный отдых до трех. Потом кружки. Чижов и Малык записаны на авиамоделирование, Костюк – на туризм. Но на кружки они не пришли. Руководители отметили отсутствие.

– Вы искали их?

– Конечно. Сначала подумали, что на футбольном поле. Или на перекладине где-то задержались. Это бывает. Мальчишки есть мальчишки.

Никифор улыбнулся. Легко, почти отечески.

– Но и к ужину их не было. И вот это уже настораживало. Ужин пропустить – редкость. Я послал дежурного проверить спальню. Там никого.

– Что дальше?

– Проверка перед отбоем. В девять вечера. Их по-прежнему нет. Вот тогда я доложил директору. Тревожный звоночек. Ночь наступает, а дети неизвестно где.

Туманский записывал. Воронов стоял у окна, слушал молча. Валя сидела на стуле у стены, блокнот на коленях. Она смотрела на Никифора и не могла отвести от него взгляд.

Что-то было узнаваемое в его манере говорить. В том, как он держался. Нарочито уверенно. Подчеркнуто спокойно.

– Утром сообщили участковому, – продолжал Никифор. – Тодеренчук приехал быстро. Привел сотрудников, собаку. Начали прочесывать территорию. Потом лес вокруг, берег озера. Опрашивали детей из отряда.

– Что они говорили?

Никифор пожал плечами.

– Ничего конкретного. Видели их днем. Кто-то говорил, что они шептались о чем-то. Кто-то видел, как они шли по главной аллее после обеда. Но точно никто не помнит.

– Шептались о чем?

– Дети не слышали. Мальчишки всегда что-то затевают. Тайны, секреты. Это возраст.

Туманский оторвал взгляд от записей.

– Вы говорите, дети шептались. Мальчишки в этом возрасте обычно делятся тайнами с вожатым. Особенно с тем, кого уважают. Вам не показалось странным, что эти трое вдруг замкнулись?

Никифор встретил его взгляд. Не моргнул, хотя шпилька в его адрес была чувствительной.

– Не все дети одинаковые. Костюк из другого отряда, я за ним не так пристально слежу. А Чижов с Малыком… они всегда были самостоятельными. Не из тех, кто жалуется или спрашивает разрешения.

– Значит, вы их знаете хорошо?

– Конечно. Четвертый год работаю.

– Тогда вы могли бы предположить, куда они пошли. Исходя из характеров мальчишек, их интересов. Из того, чем они были увлечены.

Пауза затянулась. Никифор не торопился отвечать.

– Нет. Не могу сказать. Никаких версий.

Пауза затянулась. Туманский смотрел на Никифора. Никифор смотрел на Туманского.

Воронов повернулся от окна:

– Хорошо. А чисто гипотетически – куда они могли пойти?

Никифор перевел взгляд на оперативника.

– Вариантов много. Лес большой. Озеро рядом. Есть старое стрельбище километрах в трех отсюда…

– Да, стрельбище! – подхватил директор. – Для пацанов это вообще «терра нова»! Тянет их туда, как пчел на мед!

– Что же там такого интересного? – заинтересовался Туманский.

– Раньше мы туда часто водили детей, – ответил Никифор. – Там в самом деле место необычное. Песок, защитные валы, остатки движущихся мишеней, лебедки… Дети там копались, гильзы собирали.

– Но это уже все в прошлом! – снова вставил Шевчук. – Теперь туда ходить запрещено. Штаб военного округа не одобряет. Закрытая зона. Могут быть неразорвавшиеся снаряды.

– Ну, это они так говорят, – уточнил Никифор. – Но причина, наверное, в другом…

– Пацаны могли туда пойти? – спросил Туманский.

– Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. – Никифор усмехнулся. – Храбрецы находятся, конечно. Но не все.

Туманский записал.

– Чижов, Малык и Костюк – храбрецы? – спросила Валя.

Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.

– Чижов – да. Костюк – тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.

– Вы проверяли стрельбище?

– Собака туда не повела. След терялся у озера.

Туманский посмотрел на Никифора.

– Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.

Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Воронов обернулся к Туманскому:

– Слишком гладко.

Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.

– Да. Слишком.

– Ну а я здесь при чем? – пожал плечами директор. – Никифор рассказал все как было…

– При чем, при чем, – усмехнулся Туманский. – А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?

Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.

* * *

Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.

Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.

Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.

Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.

Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.

Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.

Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.

Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты – он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки – он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.

Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным – не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.

Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…

Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.

Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.

В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.

– Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.

Она встала. Воронов уставился в ее глаза.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Валя прошла мимо него.

– Да. Пошли.

Глава 4
Родители не правы

Спальный корпус стоял в тени сосен, выкрашенный в тот же зеленый цвет, что и все остальные постройки. Туманский поднялся по скрипучим ступенькам, Воронов следом, Валя замыкала. Шевчук шел впереди, ключи в руке, но дверь оказалась открыта.

– Здесь живут два отряда, – пояснил директор, заходя внутрь и открывая дверь спальни. – «Чижи» на первом этаже, «Соколы» на втором. Чижов и Малык спали вот здесь.

Он указал на две кровати у окна. Постели заправлены по-армейски, одеяла натянуты туго, подушки взбиты. Тумбочки пустые. Ни книг, ни игрушек, ни следов присутствия.

– Вещи их где? – спросил Воронов.

– В чемоданах под кроватями. Мы ничего не трогали.

Туманский присел на корточки, выдвинул чемодан. Открыл. Аккуратно сложенная одежда, запасные кеды, тетрадь с пионерскими песнями. На дне – самодельная рогатка и горсть камешков.

– Хорошая штука, – заметил Воронов, рассматривая рогатку. – У меня тоже такая была.

Шевчук поморщился.

– Это… мальчишки. Всегда что-то мастерят.

Туманский закрыл чемодан, поднялся.

– Кто последний видел их днем?

– Вожатая «Соколов». Марина Петровна. Она сейчас в столовой, можно позвать.

– Позовите.

Шевчук вышел. Туманский обошел спальное помещение медленно, заглядывая в углы, под кровати, в шкафы. Воронов стоял у окна, смотрел на лес за территорией лагеря.

– Отсюда легко уйти, – сказал он. – Перелезть через забор – пара пустяков.

– Легко, – согласился Туманский. – Понять бы куда?

Валя молчала. Она стояла у двери, смотрела на кровати, на тумбочки, на большое окно с двумя рамами. Что-то не складывалось. Три мальчика исчезли, но их вещи остались. Рогатка в чемодане, запасные кеды, тетради. Если бы они убегали по заранее подготовленному плану, то Чижов не оставил бы рогатку. Он, по характеристикам, был заводилой, охотником. Такой мальчик не пошел бы в лес без оружия. И еще – постели. Заправлены слишком аккуратно, по-армейски. Будто кто-то их поправил после того, как дети ушли из спальни. Подростки так не заправляют. Они мнут одеяла, сбивают подушки, оставляют складки. А здесь – ни складочки. Будто мальчиков никогда здесь не было.

Дверь открылась. Вошла крепкая, рослая девушка лет двадцати пяти, в спортивном костюме, со свистком на шее, волосы собраны в хвост. Лицо загорелое, руки сильные.

– Марина Петровна Коваль, вожатая «Соколов», – представилась она.

Туманский повернулся к девушке.

– Когда вы последний раз видели Костюка Ваню?

Марина Петровна задумалась.

– После обеда. Он шел с Чижовым и Малыком к озеру. Я спросила, куда они идут. Сказали, купаться.

– И вы их так просто отпустили?

– Озеро рядом, там всегда дежурный. Я не видела причин запрещать.

– Они вернулись?

– Не знаю. Я ушла на планерку к директору. Потом были кружки. Ваню на туризме не было, мне сказал руководитель.

– Вы искали его?

Марина Петровна сжала губы и начала теребить свисток, болтающийся на шее.

– Нет. Подумала, что где-то гуляет. Это не редкость. Дети иногда пропускают кружки.

– А вечером?

– Вечером я узнала, что все трое пропали. Тогда уже начала искать.

– С дежурным по озеру говорили?

– Конечно. Он сказал, что пацаны не купались. Постояли на берегу, покидали камешки в воду и пошли назад, к лагерю.

Туманский посмотрел на нее внимательно.

– Вы сказали, Ваня шел с Чижовым и Малыком к озеру. Как думаете, чья была идея? Чижов их позвал?

Марина Петровна слегка нахмурилась, вспоминая.

– Чижов позвал. Он всегда инициатор.

– Значит, Ваня из вашего отряда, а Чижов из параллельного. Обычно дети держатся своих. Как так вышло, что Ваня слушался Чижова больше, чем вас?

Марина Петровна дернула плечом.

– Они дружили. Возраст одинаковый, интересы общие.

– Интересы, – повторил Туманский. – Какие именно? О чем они говорили, когда были вместе?

– Ну… обычные мальчишечьи темы. Футбол, марки, кино…

– Стрельбище?

Марина Петровна замялась. Всего на секунду, но Туманский это заметил.

– Может быть. Все пацаны про стрельбище говорят. И многие туда тайком ходят. Мы об этом знаем.

– И Ваня тоже бывал на стрельбище?

– Сто раз, – призналась она и усмехнулась.

– После того, как с Чижовым подружился?

Марина Петровна замерла. Поняла, куда он ведет.

– Да. Но и без Чижова он ходил бы туда. Там все дети хоть по разу, но бывали.

Туманский сделал паузу, давая ей время подумать над собственными словами.

– С Чижовым и Малыком он дружил давно?

– С начала смены. Они сразу сошлись.

– А дети в курсе, что штаб военного округа запретил посещение стрельбища?

– Конечно. Мы им объяснили! – вместо вожатой ответил Шевчук.

– Тем не менее они продолжают ходить туда тайком?

Быстрый на ответы директор на этот раз промолчал и опустил глаза. Вожатая поняла, что отвечать на вопрос придется ей.

– Дети есть дети, – расплывчато произнесла Марина Петровна. – Им всегда интересно то, что запрещено.

– Замечательная философия, – подытожил Туманский с усмешкой. – «Дети есть дети». Жаль, что, когда они исчезают, эта формула перестает работать. Если вспомните что-то конкретнее этой мудрости, сообщите нам.

Вожатая вышла. Дверь закрылась.

– А все потому, что родители неправильно воспитывают своих детей, – внезапно пафосно заявил Шевчук, словно все это время директор мысленно спорил с кем-то и вот вдруг у него проявился голос. – Им не привито понятие «нельзя». Нынешнее поколение не знает этого слова. Им можно все…

Оппонентов на столь смелое заявление не нашлось, Воронов повернулся к Туманскому и невольно перебил Шевчука:

– Я схожу на стрельбище, Максим Николаевич.

Глава 5
Мальчишки любят сказки

Столовая была большая, светлая, с длинными столами и скамейками. Пахло щами и хлебом. За раздачей стояла полная женщина в белом фартуке, разливала суп по тарелкам. Дети сидели рядами, ели молча, изредка перешептывались.

Туманский прошел вдоль столов, оглядывая лица. Дети смотрели на него с любопытством. Но вряд ли они знали, кто он и с какой целью сюда приехал. Может, новый воспитатель. Или чей-то папа.

Шевчук провел Максима и Валю на кухню. Там было жарко, пар валил из кастрюль, повариха месила тесто на большом столе.

– Людмила Ивановна, заведующая столовой, по совместительству – шеф-повар, – представил директор.

Женщина вытерла руки о фартук, посмотрела на гостей оценивающе.

– Про мальчишек спрашивать будете?

– Да, – сказал Туманский. – То, что они не пришли на ужин, – это обычное дело?

– Бывает. Иногда кто-то задержится, опоздает. Но чтоб трое сразу не пришли – редкость.

– Вы сообщили кому-нибудь?

Повариха помедлила.

– Нет. Подумала, вожатые сами разберутся.

Туманский посмотрел на Шевчука. Тот отвел глаза.

– Значит, до вечерней проверки никто не знал, что дети пропали?

Шевчук поправил очки.

– Ну… в общем, да. Мы подумали, что они где-то играют.

Туманский промолчал. Валя стояла у двери, смотрела на Шевчука. Он нервничал и без конца снимал очки, протирал их платком и надевал снова.

* * *

Клуб располагался ближе к воротам. Внутри едко пахло краской и клеем. В одной комнате стояли этюдники, в другой – верстак с инструментами, в третьей – столы с авиамоделями.

Туманский ходил по комнатам медленно, останавливался у верстака, поднимал стружку с пола, трогал незаконченную модель самолета, крутил ее в руках, ставил обратно не на то место. Смотрел, кто из руководителей поправит. Никто не поправил. Подходил к окну, вглядывался в лес за территорией, потом резко оборачивался и задавал вопрос – не тому, кто говорил, а тому, кто молчал. Валя стояла у двери, наблюдала за его работой. Он двигался по помещению, будто собирал невидимые нити, связывающие предметы с людьми, людей с событиями. Иногда замирал посреди фразы собеседника, поднимал руку – подождите – и шел к столу, где лежали детские рисунки, перебирал их, находил нужный, показывал руководителю кружка: а это чья работа? И когда тот называл фамилию, Туманский качал головой, будто что-то не сходилось, хотя не объяснял, что именно. Все руководители кружков отвечали одинаково: конфликтов не было, мальчики были дружелюбные, ничего подозрительного не замечали.

– Конфликтов не было, – заверил руководитель авиамодельного кружка, пожилой мужчина в очках. – Чижов был активный, Малык тихий. Но оба старательные.

– О чем они обычно говорили?

– Да ни о чем. Работали над моделями. Молчали в основном.

– О стрельбище не говорили?

Мужчина помедлил.

– Говорили. Чижов как-то спросил, правда ли, что там можно найти немецкие автоматы. Я сказал, что это сказки.

– Он вам поверил?

– Не знаю. Мальчишки любят сказки.

На крыльце клуба Валя сказала Максиму:

– Все говорят одно и то же, словно заученный текст сценария: конфликтов не было. Мальчики хорошие. Ничего подозрительного.

– А что они могут еще сказать, если допустить, что это правда? – неожиданно встал на защиту руководителей Туманский.

– Но вы заметили? – Валя сделала шаг назад, отмахиваясь от сигаретного дыма.

– Что?

– Никифор все время стоит в стороне, молчит, но все на него поглядывают. Будто хотят убедиться, что отвечают на ваши вопросы правильно… И вот сейчас… Обратите внимание…

Туманский обернулся. Никифор стоял у административного корпуса, разговаривал с вожатой старшего отряда «Соколов» Мариной Петровной. Та что-то эмоционально говорила ему, он слушал, глядя ей в глаза сквозь линзы своих круглых очков.

– Он дирижирует, – пояснил Туманский тихо и затушил сигарету о каблук ботинка. – Он управляет тем, что они говорят.

Глава 6
Оригинальная мысль

После обеда к ним присоединился участковый Тодеренчук. Капитану было лет пятьдесят, его грузная фигура и красное отечное лицо убедительно говорили о полной служебной бесперспективности. Милиционер был в форме, фуражка набекрень, на провисшем ремне болталась кобура с пистолетом.

– Серега, – представился он, протягивая руку Туманскому. – Я тут с первого дня. Все обыскал. Ничего.

Рукопожатие крепкое, долгое, демонстрирующее немалую физическую силу. Туманский не без труда высвободил руку, но сделал это с усмешкой, будто игра ему понравилась.

– Слышал о тебе уже. Говорят, ты тут хозяин.

Тодеренчук расправил плечи, принял комплимент как должное.

– Ну, хозяин – громко сказано. Порядок держу, это да.

Туманский достал сигареты, предложил. Тодеренчук взял, прикурил от его спички. Туманский закурил сам, затянулся, выдохнул дым.

– Порядок – это хорошо. Значит, и детей найдем быстро, раз ты тут все держишь. Куда, по-твоему, они могли деться?

Тодеренчук затянулся, пожал плечами.

– Да черт их знает. Лес прочесывали с собакой. Озеро обошли. Опросили всех. Никто ничего не видел.

– А собака куда вела?

– В сторону озера. Но на полпути следы оборвались.

Туманский прищурился, раздумывая.

– Странно. Трое пацанов на пути к озеру след оставили, а дальше – как сквозь землю провалились. Ты что думаешь?

Тодеренчук поморщился.

– Если вы о том, что они утонули, то нет. Водолазов вызывали, проверили. Ничего. Да и дежурный там постоянно.

– Получается, пацаны ушли в другую сторону. Но собака следы потеряла. Или просто ошиблась.

– Собака не ошибается.

Туманский усмехнулся, стряхнул пепел.

– Ну, собаки тоже устают, отвлекаются. Может, ее что-то отвлекло на пути к озеру. Или кто-то специально отвлек…

Тодеренчук напрягся.

– Это вы к чему сейчас клоните?

Туманский дружелюбно рассмеялся, похлопал участкового по плечу.

– Ни к чему. Просто думаю вслух. Ты ж опытный человек, наверняка все варианты перебрал. А стрельбище проверял?

– Собака туда не повела.

– Ну да, собака. А ты сам туда ходил?

Тодеренчук помедлил.

– Нет. Далеко. И незачем. Дети на ночь глядя туда не пойдут. Пацанам зачем это стрельбище? Чтоб гильз насобирать. А какие гильзы в темноте?

Туманский затянулся, посмотрел на капитана сквозь дым.

– Почему так уверен? Мальчишки любят страшилки. Могли пойти с фонариками. Может, автоматы поискать решили.

Тодеренчук фыркнул.

– Сказки это. В старшем отряде уже не настолько глупые мальчишки.

– Но настолько храбрые?

Тодеренчук замолчал. Туманский улыбнулся, затушил папиросу о подошву, окурок сунул в карман – выкинуть некуда было.

– Ладно, не буду тебя больше мучить. Просто скажи вот что: ты позавчера приходил в лагерь? Днем, до того, как дети пропали?

Тодеренчук щелкнул пальцем по кончику сигареты, хотя пепла там еще не было.

– Заходил. По своим делам.

– По каким делам?

– Да вот как раз насчет курева среди пионеров. Проверка. Плановая.

– Понятно. Злостный курильщик лично прибыл инспектировать. А самого тебя кто проверяет? И почему на проходной в журнале не отметился?

– Забыл. Да и некогда было.

Туманский посмотрел на него долго, будто мысленно взвешивал версии. Потом панибратски поправил фуражку на его голове.

– Понятно. Бывает. Ладно, не обижайся. Работа у меня такая – всех напрягать своим занудством. Ты ж понимаешь.

Тодеренчук выдохнул, расслабился чуть-чуть.

– Понимаю.

Туманский улыбнулся, но глаза его остались холодными.

– Вот и хорошо. Тогда завтра вместе на стрельбище сходим. Посмотрим, что там за гильзы у вас валяются.

– Хорошо, – ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. – Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ… Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Туманский смерил взглядом участкового.

– Очень интересная и, главное, оригинальная мысль, – оценил он.

– Можете взять в разработку. Дарю бесплатно. Благодарности не надо.

Голос у Тодеренчука был командный, немного наглый. Он стоял, широко расставив ноги, руки за спиной. Хозяин положения. Валя смотрела на участкового с искренним любопытством, при этом слегка улыбалась.

Глава 7
Ночи сейчас теплые

Воронов вернулся со стрельбища ближе к вечеру. Смятый пиджак на плече, рубашка расстегнута на две пуговицы, на ботинках песок. Туманский сидел на крыльце домика для гостей, курил. Валя стояла рядом, смотрела на закат за лесом.

Воронов сел на ступеньку, вытер лоб рукавом.

– Большая территория, – начал он издалека. – Песок, остатки мишенных конструкций. Линия окопов, похоже, со времен войны. Гильз полно. В основном новенькие, еще не заржавели, от АКМ. Но есть и такое.

Он достал из кармана ржавую гильзу, протянул ее Туманскому на ладони.

– Калибр семь шестьдесят два, – пояснил он. – «Трехлинейка».

– От винтовки Мосина, – сказал Максим, рассматривая гильзу. – Времен Великой Отечественной.

– Пацанам там, конечно, интересно, это факт, – продолжал Илья. – Следов на песке – миллион. Ну как следов? Просто вмятины в песке, как на пляже в Евпатории. Кто там ходил, когда ходил – не разберешь.

Туманский передал гильзу Вале.

– Думаю, вожатая «Соколов» права, – сказал он. – Пацаны постарше и сейчас регулярно мотаются туда. Это же приключение. Риск. Опасность… И плевали они на запреты. Значит, Чижов, Малык и Костюк могли туда пойти?

– Могли. Запросто, – подтвердил Илья.

Туманский затянулся, выдохнул дым.

– И что дальше? – думала вслух Валя. Она зажала гильзу между двумя пальцами и смотрела на нее одним глазом, словно прицеливалась. – Пошли на стрельбище, нашли что-то, но почему не вернулись?

Воронов пожал плечами.

– Может, заблудились. Лес большой, если свернуть не туда. Может, испугались чего. Или решили поиграть в партизан, спрятались где-то.

– Эту версию уже озвучил участковый Тодеренчук, – ответил Максим. – Но уже третьи сутки пошли, между прочим, а их все нет. Ты в лесу столько времени просидишь?

– Разве что с Валей, – ответил Илья.

Грайва фыркнула:

– Была охота с тобой в лесу сидеть…

– Мальчишки из другого теста, – пояснил Илья, словно не заметил реакцию эксперта. – Вполне допускаю, что сидят где-то в лесу, костер жгут, героями себя чувствуют. Если запаслись хлебом из столовой, то вполне могут продержаться и трое суток. Ночи сейчас теплые.

Туманский посмотрел на него.

– Троим хлеба много надо. Повариха заметила бы.

– Не факт, – вяло оспорил Илья. – Столовая большая, народу много. Пропажу пары буханок никто не заметил бы.

Туманский промолчал. Версия была бы логичной, если бы не конфуз с собакой. Три мальчика не могли просто исчезнуть. Даже если они ушли на стрельбище, а потом заблудились, то хорошо обученная собака должна была держать след.

Валя повернулась к ним.

– А я думаю, что их кто-то увел.

Максим, теребя в пальцах коробок спичек, отрицательно покрутил головой.

– Вы считаете эту версию невозможной? – уточнила Валя.

– Я просто боюсь этой версии и не приму ее до последнего, – пояснил Туманский. – А у тебя есть основания так думать?

Валя не ответила. Туманский посмотрел на нее выжидающе, но Грайва думала уже о чем-то своем, и лицо ее было напряженным.

– Проверь еще раз, – сказал Туманский Воронову. – Завтра утром. Возьми местного проводника. Пусть покажет все тропы от лагеря до стрельбища.

Воронов встал, отряхнул брюки от песка.

– Ладно. Пойду умоюсь.

Он ушел в домик. Туманский остался с Валей наедине.

– Ты что-то знаешь, – негромко произнес он.

Валя покачала головой.

– Нет. Просто чувствую. Здесь что-то не так.

– Что именно?

– Не знаю. Но это связано с Джоном.

Туманский сунул спичку в зубы, стал грызть и перекатывать ее из одного уголка губ в другой.

– Валя! Мне нужна конкретика.

Валя помолчала.

– Он слишком все контролирует. Создается впечатление, что он знает все. О детях, о лагере, о том, кто что говорит. Будто он дирижер, а все остальные – оркестр.

– Может, он просто хороший вожатый?

– Может. А может, что-то скрывает.

Туманский коснулся пальцем ее подбородка, осторожно повернул ее лицо к себе, посмотрел в глаза.

– Ты его узнала?

Валя вздрогнула и отвернулась. Рука следователя повисла в воздухе.

– Сама не пойму… Может быть…

Туманский встал, сунул руку в карман, выудил оттуда горсть окурков.

– А я голову ломаю, почему от меня пепельницей воняет, – пробормотал он. – Куда бы все это выкинуть? Во всем лагере нет ни одной урны.

– В унитаз, – равнодушно ответила Валя. – Брюки оставьте в душевой. Я постираю. До утра высохнут…

– В общем, когда поймешь, кто для тебя этот Джон, то скажи мне, – напомнил Туманский. – Это важно.

Валя молча смотрела на лес.

Глава 8
Жуткое существо

Туманский толкнул дверь и замер на пороге. За столом, нависая над ним, сидели Илья и мальчишка лет четырнадцати – худощавый, загорелый, в мятой рубашке с закатанными рукавами. Правыми руками они сцепились в схватке, правда, левой рукой пацан помогал – Воронов разрешил. Мускулы на детской руке вздулись буграми, лицо покраснело от напряжения, а Илья, прищурившись, держал оборону и при этом высказывал свое восхищение.

– Силен, черт, – говорил он. – Не по годам. Вы только посмотрите, как он давит!

Мальчишка кряхтел, навалился всем телом. Воронов держался еще пару секунд, потом медленно поддался. Рука пацана победно впечатала руку Ильи в стол.

– Есть! – выдохнул мальчик.

– Красавец, – похвалил его Воронов, потряхивая кистью. – Подтягиваешься сколько раз?

– Двадцать, – гордо ответил пацан.

– Отец у него тоже милиционер, во Львове работает, – пояснил Воронов Туманскому. – Петя Савченко, знакомься.

Мальчик встал, вытянулся по струнке перед Туманским. Понял, кто перед ним.

– Товарищ следователь, можно вам сказать? – прошептал он, оглянувшись на дверь. – По секрету?

Воронов поднялся, похлопал пацана по плечу.

– Ладно, поговорите по секрету. А я пойду умоюсь.

Он вышел. Туманский присел на корточки, чтобы быть на уровне мальчика.

– Ну, рассказывай.

Мальчишка оглянулся еще раз.

– Они перед исчезновением все про стрельбище шушукались. Чижов, Малык и Ваня. Два дня подряд. Шептались в сторонке, чтоб никто не слышал. А потом… – он замялся.

– Что потом?

– Потом Джон посадил Ваню в чулан. За проступок.

– А за какой именно? Курил?

– Не, Ваня не курит, это точняк. Я думаю, он матом ругался, а Джон услышал. И в чулан его. Под замок.

Туманский усмехнулся.

– Понятно. За мат – в чулан. Метод Макаренко. И что за чулан такой?

– Хозяйственный. За клубом. Там темно, страшно. Окошко маленькое, с решеткой. Джон сам страшилку распустил про этот чулан.

– Какую еще страшилку?

Мальчишка еще сильнее понизил голос.

– Рассказывал, что он там однажды от жары спрятался, книгу читал. И вдруг в него кто-то бросил камень. А из окошка это невозможно – оно с решеткой. Значит, внутри чулана кто-то живет. Кто-то там прячется постоянно. Мы этот чулан после этого за километр обходим. Самые смелые через решетку заглядывали, фонариками светили… Вроде бы там кто-то сопит, ворочается в темноте…

Глаза пацана расширились от ужаса. Было видно, что он не притворяется, а искренне верит в какое-то жуткое существо, живущее в чулане.

– И Джон посадил туда Ваню… – с пониманием произнес Туманский.

– Да! И Ваня там беспрерывно орал часа два, весь лагерь слышал. Потом замолчал, наверное, голос сорвал. Тогда Джон его выпустил. Я Ваньку видел. Он вышел белый, как молоко. Молчал весь вечер. А на следующий день все трое пропали.

За окнами уже стемнело. Туманский встал, посмотрел на мальчишку, который собирался уходить.

– Погоди. А давай-ка сходим вместе, посмотрим на этот чулан.

Петя сразу закрутил головой и попятился.

– Ни за что! Я там помру от страха.

– А мы с пистолетом…

– Да хоть на танке! Туда даже днем страшно заходить! Пожалуйста, прошу вас!

Он был так перепуган, так искренне просил Туманского, что тот поспешил отказаться от своего предложения.

– Ладно, ладно! Тогда просто проводи до него.

Мальчик помялся, но согласился. Они вышли из домика, пошли по темным дорожкам лагеря. Петя довел Туманского до трансформаторной будки, остановился.

– Вон там, – показал он в сторону деревьев. – Метров пятьдесят. А я дальше не пойду.

– Эка вас этим чуланом запугали! – усмехнулся Туманский. – Ну, давай, беги. Спасибо тебе!

Петя исчез в темноте. Туманский остался один. Прошел по тропинке между соснами, вышел к низкой старой постройке из красного кирпича. Чулан оказался не сараем, как он думал, а подвалом под хозяйственным домом с просевшими стенами. Дверь массивная, с железными петлями. Большой висячий замок на ржавых мощных скобах.

Туманский достал из кармана отмычку, покрутил в замке.

– С кем поведешься, от того и наберешься, – пробормотал он.

Замок щелкнул. Дверь открылась со скрипом.

Туманский зажег фонарик, спустился по каменным ступенькам вниз. Луч света проре́зал густую темноту, высветил низкий сводчатый потолок, каменные стены, покрытые плесенью. Пахло сыростью, затхлостью и чем-то кислым. В воздухе висела паутина, липкая, цепляющаяся за лицо.

Подвал оказался больше, чем казалось снаружи. Несколько отделений, разгороженных деревянными перегородками. В углах – кучи старого хлама: ящики, бочки, мешки с цементом, покрытые пылью. Железные ведра, проржавевшие насквозь. Лопаты с обломанными черенками. В одном отделении стояли какие-то машинные детали – шестерни, валы, куски металла.

Туманский медленно обошел подвал, светя фонариком в каждый угол. Стены были мокрые, на полу – песок вперемешку с грязью. Где-то капала вода. Или казалось? Он остановился, прислушался. Тишина. Потом снова – кап-кап-кап. И еще что-то. Шорох. Будто что-то шевелилось в дальнем углу.

Крыса? Или просто сквозняк?

Туманский направил луч в угол. Ничего. Только тени, которые метались от света, как живые.

На песке были следы. Много следов. Свежие и старые. Взрослые ботинки, детские башмаки, большие отпечатки с ромбиками… Кто-то здесь бывал регулярно.

Туманский сел на деревянный ящик, выключил фонарик. Темнота обрушилась на него, как смола. Он сидел, слушал тишину, думал.

С точки зрения педагогики, конечно, надежный приемчик. Посидит здесь пацан пару часов, поноет в темноте, а потом его матом ругаться под пытками не заставишь. Детский ужас – лучший воспитатель. Но Петя только предположил, что Ваня ругался матом. Надо у Джона узнать, за что такое суровое наказание.

Но вот что интересно. На следующий день Ваня и еще два пацана исчезают. Прямое следствие наказания? Ребята решили отомстить Джону? Или Ванька испугался так, что сбежал из лагеря, как из тюрьмы, да еще двух друзей подговорил?

Туманский включил фонарик, встал, еще раз медленно обвел лучом низкий потолок, темные ниши и закоулки старого подвала. Тени прятались за ящиками, за железными бочками, за грудами хлама.

Он поднялся по ступенькам, вышел наружу. Запер замок, зевнул. Чудовищно огромный день! Вал информации. Вопросы. Вопросы, и никаких ответов.

Глава 9
Никто не хочет быть бараном

Озеро лежало среди сосен, как зеркало в зеленой оправе. Сочная июньская зелень прела от недавних дождей, воздух был густой, пропитанный запахами мокрой хвои, цветущей черемухи и чем-то сладковатым – может, кувшинками, что плавали у дальнего берега. Вода стояла тихая, темная, отражала небо и верхушки деревьев.

Туманский шел по берегу медленно, осматривая песчаные отмели, заросли камыша, деревянные мостки. Воронов проверял топчаны и переодевалки, стоящие почти у самой воды. Валя стояла у мостков, смотрела на гладкую поверхность озера.

– Чисто, – сказал Воронов, подходя. – Порядок у них как в армии.

Туманский присел на корточки у самой воды, зачерпнул ладонью. Вода прозрачная, дно видно метра на два.

– Они не утонули, – сказал он негромко, словно разговаривал сам с собой.

– Может, течением унесло?

– Какое течение? Озеро стоячее.

Валя обошла мостки с другой стороны, остановилась у тропинки, ведущей в лес. Наклонилась, рассматривая влажную землю.

– Здесь след, – позвала она.

Туманский подошел, посмотрел. На влажной глинистой земле четко отпечаталась почти гладкая подошва сапога. Размер минимум сорок третий, протектор мелкий, с характерным рисунком – ромбики и полоски. Такие нашлепки на подошву иногда называют «микропорками». Довольно популярная штуковина у сапожников. Таких следов – что кленовых листьев на земле в осеннем парке. Где хочешь их найти можно. И в чулане в том числе…

– Свежий, – сказал Воронов, присев рядом. – После вчерашнего дождя. Похож на армейский. Валя, сделай снимок.

Никифор подошел ближе, заглянул через плечо.

– Это, наверное, милицейский, Тодеренчука. У нас в лагере все в легкой обуви. Кеды, сандалии.

Туманский встал, отряхнул руки.

– Значит, Тодеренчук не так давно был здесь…

– Конечно! Он же поиски ведет.

– А тренер по фехтованию тоже ходит к озеру?

Никифор пожал плечами.

– Я за ним не слежу. А почему бы и нет? Но он обычно в спортивном ходит. Кеды, кроссовки. Мы сейчас «Трех мушкетеров» ставим, он детей фехтованию обучает.

Туманский обошел отпечаток, проследил направление.

– След ведет не к воде. А куда-то вглубь леса.

Воронов выпрямился.

– Что это его потянуло в противоположную сторону?

– Все нормально, осматривал окрестности…

– Тодеренчук?

– Или его коллеги. Да, Джон? – Туманский повернулся к вожатому. – Кстати, за что вы посадили Ваню в подвал? Не слишком ли жестоко?

Никифор встретил его взгляд спокойно, без тени смущения.

– Ваня грубо нарушил субординацию, – непринужденно ответил Никифор. – На воспитательную беседу не реагировал, огрызался. Таких методами убеждения не возьмешь.

– А подвал помогает?

– Помогает… – Вожатый хлестал прутиком по колючкам и, казалось, очень увлечен этим занятием. – Вы не знаете, на что способны пацаны в этом возрасте. Они неуправляемы, если нет твердой руки. Только страх и неминуемость наказания могут их образумить. Иначе весь лагерь развалится за неделю.

Никифор говорил уверенно, с убеждением опытного педагога. Без тени сомнений в правильности своих методов.

– И Ваня после подвала стал соблюдать субординацию?

– Конечно. Вышел тихий, осознавший свой проступок. Всю вечернюю линейку стоял молча, глаза в пол. Воспитательная цель была достигнута.

– А на следующий день исчез.

Никифор промолчал.

– Не думаете, что это связано? – спросил Туманский.

Никифор снял свои круглые очки, протер их платком, но не стал надевать, прикусил кончик дужки, посмотрел на следователя внимательно.

– И как, по-вашему, это может быть связано?

Туманский поддел носком ботинка какой-то трухлявый гриб, наклонился, посмотрел на перепончатую шляпку.

– Сыроежка или поганка? – Выпрямился, тронул вожатого за пуговицу. – Джон, ну не делайте вид, что не понимаете меня. Пацан два часа орал от страха в подвале, а на следующий день бесследно исчез. Вы верите в то, что это совпадение?

– Возможно.

– А я думаю, маловероятно.

– Сейчас вы придете к выводу, что я виноват в исчезновении мальчиков. Только вот странно получается: я наказал одного Ваню, а исчезли сразу трое. Это все равно что двоечник хочет отмстить учителю за двойку и подговаривает весь класс прогулять урок.

Туманский покачал головой.

– Неудачное сравнение, Джон. Двоечник может и весь класс подговорить, если найдет какие-то особенные слова. Например: «А давайте припомним этому учителю все плохое, что он нам сделал, и покажем, что мы не стало баранов, а личности!» Уйдут все, чтобы не попасть в число баранов. Мальчишки в этом возрасте на такое легко идут. Особенно если их лидер – вроде Андрея Чижова – загорится идеей. Наказание Вани могло быть поводом, а не причиной побега.

– Снимаю шляпу перед вашей логикой. – Никифор слегка пригнул голову. – И вынужден признать, что вы, должно быть, правы.

Валя стояла чуть в стороне, смотрела на озеро. В голове вдруг снова всплыло воспоминание. Санчасть в том подмосковном лагере на берегу Оки, запах карболки, белые халаты медсестер. И мальчик, тот самый «волчонок», забегает в столовую, кидается к окну раздачи и торопливо, стакан за стаканом, выпивает кисель вприкуску с печеньем. Ест быстро, жадно, хватает двумя руками. А когда заходит сестра-хозяйка, прячет печенье за спину и делает невинное лицо, мол, ничего не брал, оказался тут случайно, больного друга навещал.

Почему это воспоминание? Почему именно сейчас?

Валя отвернулась от озера, посмотрела на Никифора. Он стоял, скрестив руки на груди, уверенный, спокойный. Красивое лицо, правильные черты. Джон Леннон. Ничего общего с тем испуганным мальчиком из ее детства.

Но что-то общее было. Что-то, что она никак не могла понять.

Туманский обошел отпечаток сапога еще раз, потом пошел по тропе в лес. Дальше тропа была хорошо утоптана и успела подсохнуть. На твердой земле следов уже не было.

– Куда ведет эта тропа?

– К стрельбищу, – ответил Никифор. – Километра четыре будет.

– Дети знают про эту тропу?

– Конечно. Мы раньше водили их этим путем.

Туманский остановился.

– Значит, Чижов, Малык и Ваня могли пойти по этой тропе на стрельбище?

– Могли. Но зачем им такой крюк? От лагеря напрямую через лес ближе.

Они пошли обратно к лагерю. Валя шла последней, оборачивалась на озеро. Вода по-прежнему была тихой, зеркальной.

Глава 10
Стерильность и нервы

Санчасть располагалась в отдельном домике, выкрашенном в холодный белый цвет. Пахло карболкой, йодом и еще какими-то лекарствами. Валя поднялась по ступенькам, толкнула стеклянную дверь. В коридоре стояла тишина, только где-то играла радиоточка.

Врач вышла ей навстречу. Женщина лет тридцати трех, маленькая, миниатюрная, в белом халате, волосы убраны под косынку. Носик излишне длинный, губы тонкие. Взгляд настороженный. Руки в карманах.

– Ирина Ковалык, – представилась она. – Вы по поводу мальчиков?

Валя вошла в кабинет. Обычная обстановка: кушетка, шкаф с медикаментами, письменный стол. На стене – плакаты о гигиене и профилактике.

– Никто из пропавших детей накануне к вам не обращался?

Ирина покачала головой.

– Нет. Давно их не видела. Здоровые мальчики, крепкие.

Валя встала, прошлась по кабинету. У бачка с отработанным материалом остановилась. Заглянула внутрь. На дне лежали использованные бинты, вата, пустой пузырек из-под йода. И что-то еще… Трудно было разглядеть. Валя присела на корточки. Ну да, обычный бинт, только выпачканный в песке.

– Вы недавно кого-то обрабатывали?

Ирина обернулась, тоже заглянула в бачок.

– Ах, это. Да, вчера один мальчик упал, ободрал коленку. Я промыла, забинтовала. Ерунда.

Она взялась за крышку, с грохотом закрыла ее. Валя успела посмотреть на руки врача. На безымянном пальце едва заметный след от зеленки, который та старалась скрыть, сунув руки в карманы халата.

– Много работы?

– Обычно. Лето, дети активные. То ушиб, то порез, то занозу достать. Такое у них воспитание – на каждое дерево обязательно надо взобраться, через каждый забор обязательно перелезть, а на асфальте обязательно потолкать друг друга. А вообще, болеют мало, тьфу-тьфу-тьфу.

Валя смотрела на врача и вдруг почувствовала, как нахлынуло все то же чувство. Тот же запах карболки, те же белые халаты, та же настороженная приветливость в глазах. И та же взрослая привычка прикрывать неприглядное словом «воспитание».

В том подмосковном лагере медсестра тоже так говорила: «Их просто неправильно воспитали. Будем приучать к нашим порядкам». А мальчик-волчонок стоял перед взрослыми и смотрел на них ненавидящими глазами.

Стыд и жалость жили в ней вместе. Стыд за то, что не смогла понять его тогда. А жалость оттого, что он никак не мог избавиться от страха за какую-то свою тайну.

– Скажите, – спросила Валя, – а участковый Тодеренчук к вам часто заходит?

Ирина замялась.

– Заходит. По своим делам.

– По каким?

– Ну… проверяет. Медикаменты, документы. У нас строгий учет спирта… Имеется в виду медицинского, чистого.

– То есть у вас еще есть технический? – уточнила Валя.

– Ну что вы! – ответила врач с удивлением и даже с легким возмущением, мол, как можно сравнивать святое, возвышенное с порочным, низменным. – Технический у нас хранится вместе с красками и растворителями на складе средств пропаганды. И ключи только у директора.

– Правильно, – согласилась Валя. – Технический спирт – штука опасная.

Помолчала. Потом добавила, будто вспомнив:

– А можно посмотреть журнал приема?

Врач замерла на секунду.

– Журнал? Зачем?

– Просто интересно. Вы говорили, мальчик приходил, коленку ободрал. Хочу посмотреть запись.

Врач открыла журнал, пролистала страницы небрежно, даже не пытаясь найти нужную запись, потому что ее не было.

– Вспомнила… Нет такой записи. Пустяк же был. Промыла, забинтовала, все. О чем тут писать?

– Пустяк, – повторила Валя. – Понятно.

Закрыла журнал. Встала.

– Спасибо. Если что вспомните – скажите.

Вышла из санчасти. Врач осталась стоять у стола, руки на журнале.

Валя шла по дорожке к домику и думала: бинты с песком, зеленка на пальцах, нет записи в журнале.

Пустяк.

Глава 11
О лицемерии взрослых

Туманский шел по центральной аллее лагеря, когда увидел Тодеренчука. Участковый спешил навстречу, и что-то в его силуэте было странное. Китель топорщился, брюки тоже, будто он набил карманы камнями.

– Что с тобой, дружище?! – воскликнул Туманский, остановившись. – На склад идешь или со склада? Признавайся!

Тодеренчук усмехнулся, похлопал себя по карманам.

– Пачки сигарет. Конфисковал у пионеров. Вечером торжественно будем сжигать на костре.

– Много курят?

– Да полные карманы набил. Малолетки, а уже дымят как паровозы.

Тодеренчук вытер лоб платком. Жара стояла густая, воздух был плотный, как перед грозой.

– Максим Николаевич, есть предложение, – сказал участковый, бесцеремонно вытягивая сигарету из конфискованной пачки и закуривая. – А можете выступить перед пионерами у костра? Про вред курения, про здоровье. Вы ж из Москвы, авторитет.

Туманский отрицательно покрутил головой.

– Нет.

– Почему?

– Потому что сам дымлю как паровоз.

Тодеренчук пожал плечами.

– Ну и что? Дети ж не знают. А если даже знают, то никакой разницы. Не дело детей давать нам оценку.

Туманский прищурился.

– То есть лицемерить детям – это нормально?

– Какое лицемерие? – Тодеренчук поморщился. – Воспитание это. Им говоришь одно, а сам делаешь другое, и это нормально. Главное, чтоб они слушались, чтобы вникали в слова. А чем мы в свободное время занимаемся – их не касается.

– Они меня сто раз видели с сигаретой.

– Скажете: взрослым можно, детям нельзя. И все, точка.

Туманский скривил губы.

– Удобная философия. Взрослый всегда прав, даже когда не прав.

Тодеренчук хмыкнул.

– А как же еще? У нас пионерский лагерь! Дети должны молчать и слушать, что им говорят взрослые. Или вы предлагаете перед ними прятать сигареты? Ага, конечно! Сопляки они еще, чтоб нам оценку давать.

– Думаю, что тебе оценку они уже точно дали.

– Да и пусть. Главное, чтоб боялись! – Тодеренчук щедро затянулся, выпустил кверху струю дыма. – Дети – они как щенки. Добром их не возьмешь. Только страхом и наказанием. Иначе на шею сядут.

Он закинул окурок в кусты, стряхнул с галстука пепел.

– У тебя, наверное, дети послушные, – предположил Максим.

– Нет у меня детей, – буркнул Тодеренчук. – И слава богу.

Воздух стал еще гуще. Небо потемнело, тучи наползали с запада, тяжелые, черные. Где-то вдалеке глухо громыхнуло.

– Гроза будет, – сказал Тодеренчук, глядя на небо. – Давно не было… Ладно, пойду я.

Туманский посмотрел на тучи. Первые капли упали на пыльную дорожку, тяжелые, редкие. Он медленно пошел к своему домику, где его ждала Валя, вернувшаяся из санчасти. Из головы не выходили слова Тодеренчука: «Взрослый всегда прав», «Только страхом и наказанием».

И о том, что в этом лагере трое детей пропали. Может, именно потому, что боялись взрослых больше, чем темноты.

* * *

Илья Воронов шел к четвертому отряду, когда вдруг услышал детские стоны и плач. Свернул к игровой площадке и в изумлении остановился.

Двое мальчиков, второклассники, лет семи-восьми, стояли у стены дома с разведенными в стороны руками. Лица красные, искаженные гримасами. Их руки дрожали от напряжения. Рядом с каждым стоял «надзиратель» – мальчик того же возраста, с тонким прутиком в руке. Как только чья-то рука начинала опускаться, прутик свистел в воздухе и оставлял красную полоску на коже.

– Выше! – командовал один из надзирателей. – Строго в стороны! Не опускать!

Илья подошел ближе. Один из наказанных плакал, слезы текли по его щекам, но руки все еще держал навесу.

– Что тут происходит? – спросил Илья Никифора, который сопровождал его.

Джон внимательно, сквозь очки, посмотрел на экзекуцию. Потом улыбнулся, будто речь шла о какой-то безобидной детской забаве.

– А, это наша педагогическая находка. Игра такая. «Самолетики» называется. Провинился – стоишь самолетиком. Руки устают, болят, зато дети хорошо усваивают урок.

– Урок какой?

– Дисциплины. Послушания. – Никифор присел на корточки перед одним из мальчиков. – Ну что, юный хулиган, устал?

Мальчик всхлипнул, но ответил с достоинством:

– Нет, Никифор Степанович.

– Молодец. Еще пять минут, и свободен.

Никифор выпрямился, повернулся к Илье.

– Они на утренней линейке подрались. Теперь стоят рядышком, вместе страдают. Товарищи по несчастью.

Илья смотрел на детей. Их руки, словно налитые свинцом, медленно опускались. «Надзиратели» уже в готовности приподняли свои прутики. Один мальчик прикусил губу до крови.

– Будь я на его месте, – произнес Илья, направляясь дальше, – то сбежал бы из лагеря еще до ужина.

– Не преувеличивайте, – махнул рукой Никифор. – Это безобидная забава. Сегодня один из них «самолетик», а второй – «надзиратель». А завтра они поменяются местами.

Он некоторое время молчал, затем добавил:

– Если вы думаете, что трое «чижей» сбежали из-за какого-то насилия или невыносимых условий, то вы ошибаетесь. Это вам, приезжим, может показаться, что здесь все очень мрачно и дети содержатся в жутких условиях. На самом деле все не так. Ребятам тут очень нравится. Многие каждый год приезжают, да еще на две смены подряд… Вы-то сами в детстве ездили в пионерские лагеря?

– Нет, не приходилось. Мое детство прошло в суворовском училище.

– Аааа, – протянул Никифор и как-то по-иному взглянул на опера. – Понятно… А ваша коллега? Как ее… Валентина?

– Не знаю, не интересовался. Зачем вам?

– Да так, интересно. Красивая женщина. Умная. В милиции давно работает?

– Давно.

– Вот я и думаю, как она на такой работе… Ведь нелегко, наверное. Трупы, преступления. Для женщины это тяжело… Особенно если замужем. Она замужем?

Илья посмотрел на Никифора молча. Тот улыбнулся, но в глазах было что-то холодное. Оценивающее.

Где-то вдалеке громыхнуло. Тучи сгустились, небо почернело. Ветер прошелся по кронам деревьев, сорвал сухую ветку.

– Сейчас зарядит, – сказал Никифор, глядя на небо.

Они побежали к домику, где остановилась опергруппа. Дождь полил как из ведра. За несколько секунд мужчины промокли насквозь. Рубашки прилипли к телу, вода стекла за воротники, ботинки хлюпали по лужам.

Добежали до крыльца. Никифор отряхнулся, отжал рукав рубашки, вода с него потекла на пол. Илья вытер лицо рукой, стал расстегивать пуговицы пиджака. Посмотрел на Никифора. Тот стоял спокойно, будто бег под ливнем был для него обычным делом.

– Пойдем, посушимся, – сказал Илья. – У меня и сто грамм найдется.

Дождь грохотал по крыше. Гроза разошлась на полную.

Глава 12
Водка как наружное

Дверь распахнулась, Илья и Никифор ввалились в комнату, оставляя за собой лужи. Валя обернулась от окна.

– Господи, вы с ума сошли? Так вымокнуть…

Илья стянул пиджак, швырнул на стул. Рубашка прилипла к телу, вода капала с рукавов.

– Не успели, – выдавил он сквозь стучащие зубы.

Валя достала из тумбочки бутылку водки, плеснула на ладонь.

– Снимай рубашку.

Илья расстегнул пуговицы. Валя помогла ему раздеться. Начала растирать спину, плечи, грудь. Водка жгла кожу и согревала.

– Никифор Степанович, – Валя обернулась к вожатому. – Давайте и вас разотрем.

Никифор стоял у двери. Руки скрещены на груди. Лицо напряженное. Мокрая насквозь рубашка по-прежнему застегнута на все пуговицы до горла.

– Не надо.

– Да вы же весь мокрый! Простудитесь.

– Сказал, не надо.

Илья обернулся, вытирая грудь полотенцем.

– Джон, не дурачься. Снимай рубаху. Так можно и воспаление легких подхватить.

Никифор отступил на шаг.

– Я сам. У себя.

Валя подошла ближе, протянула руку к его воротнику.

– Давайте хоть грудь разотрем.

Никифор схватил ее за запястье. Крепко. Больно.

– Не трогайте меня.

Голос резкий, злой. Валя замерла. Илья встал, сделал шаг вперед.

– Эй, полегче.

Никифор отпустил руку Вали. Отошел к двери.

– Извините. Просто… я не люблю, когда меня трогают.

– Надо хотя бы выжать рубашку, – сказала Валя тихо. – Вы же трясетесь.

– Не нужно. Я сам справлюсь.

Он развернулся, вышел на крыльцо. Дождь хлестал, но Никифор шагнул под него, словно это был горячий душ, и побежал через площадку к своему корпусу.

Валя смотрела ему вслед. Илья подошел, встал рядом.

– Странно он себя повел.

– Да.

– Может, правда не любит, когда трогают?

Валя молчала. Смотрела на фигуру Никифора, исчезающую за стеной дождя.

Что-то в этом было знакомое. Как он отшатнулся от нее, как схватил за руку. Как будто ждал удара. Как будто привык защищаться.

* * *

Вечером, когда дождь стих, Валя вышла на крыльцо. Воздух был свежий, пахло мокрой землей и листвой. Тучи разошлись, на западе проглядывало розовое небо.

Она шла к административному корпусу, когда услышала голоса. Резкие. Злые. Остановилась у угла здания. У двери санчасти стояли двое – Никифор и врач. Они говорили тихо и по-украински. Ирина качала головой, руки сжаты в кулаки.

– …не можу бильше, – шептала врач. – Не можу.

Валя смогла разобрать только отдельные слова: «У мене руки…», «Я боюся…», «Я не знала, що так буде…», «Ты говорыв…»

Никифор схватил ее за плечи, близко придвинулся к ее лицу, едва не касаясь носом ее лба, и что-то сказал. Затем отпустил ее, развернулся. Валя не успела спрятаться. Никифор увидел ее. Замер.

Секунда. Две.

Потом он пошел мимо нее. Не глядя. Будто ее не было.

Валя стояла, слушала, как удаляются его шаги.

* * *

Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Думала о том странном мальчике из ее детства.

Они сидели у реки на скамейке. Лето, жара. Валя пыталась разговорить его. Снова и снова задавала вопросы, но он молчал. Смотрел на воду, прятал глаза.

– Так откуда ты, говоришь?

– С Ленинграда.

– А купаться часто ходишь?

Он посмотрел на нее, не понимая.

– Куда?

– Ну как куда? На Черное море! Ведь Ленинград стоит на Черном море. Пальмы, пляжи, белые корабли.

Он насупился, взглянул на нее исподлобья. Понял, что она его ловит. Отвернулся.

– Не знаю я.

– А где твои родители?

Мальчик напрягся. Весь сжался. Руки сжались в кулаки.

– Погибли. На войне.

– А папа кем был?

Пауза. Долгая.

– Летчиком.

Валя тогда не поняла. Не поняла, что мальчик врет не потому, что так хочет. А потому, что боится сказать правду. Боится того, что будет, если «не так скажет». Страх у него был не детский. Как будто он хорошо знал, что бывает, когда взрослые узнают правду…

Валя перевернулась на бок. Закрыла глаза.

Некоторые дети боятся не темноты. Они боятся взрослых.

И Никифор был одним из них.

Глава 13
Жираф на льду

На сцене суетились дети – кто-то натягивал занавес, кто-то таскал картонные декорации. Никифор стоял у авансцены, командовал:

– Андрюша, ты д’Артаньян, значит, центр сцены твой. Сашка, ты Атос, слева. Не загораживай Портоса!

Дети смеялись, толкались. Мальчик в импровизированной шляпе с пером размахивал деревянной шпагой.

Туманский вошел тихо, остановился у стены. Рядом появилась Валя, следом Воронов.

– Стоп, стоп, стоп! – Никифор хлопнул в ладоши. – Так драться нельзя. Вы же мушкетеры, а не базарные бабы со скалками. Дядя Женя вам покажет.

Из-за кулис вышел мужчина лет тридцати пяти. Невысокий, крепенький, с намечающейся залысиной. Одет просто: спортивные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами. Лицо спокойное, взгляд внимательный.

– Ну что, мушкетеры, – сказал он негромко. – Покажу, как правильно.

Дети сразу затихли. Окружили его, смотрели снизу-вверх.

– Дядя Женя, а вы нас научите настоящим приемам?

– Настоящим, – улыбнулся тренер. – Но сначала стойка. Без стойки ты не боец, а мишень.

Он взял деревянную рапиру, встал в позицию. Ноги расставлены, корпус развернут, рука с оружием вытянута вперед.

– Видите? Вес на передней ноге. Задняя – опора. Рука не напряжена, но готова. Вот так.

Дети повторяли. Тренер ходил между ними, поправлял.

– Сережа, локоть выше. Наташа, не сутулься. Вот так, правильно.

Никифор стоял сбоку, руки скрещены на груди. Наблюдал. Хозяин сцены, хозяин лагеря. Но сейчас – в стороне.

Туманский смотрел на тренера. Тот двигался легко, точно. Не командовал, а учил, и дети его слушали.

– А теперь выпад, – сказал тренер. – Главное – не скорость, а точность. Бить надо туда, куда хочешь, а не куда получится.

Он продемонстрировал. Шаг вперед, рука вытянулась, кончик рапиры замер точно на уровне груди воображаемого противника.

Дети ахнули.

– Дядя Женя, а вы в кино снимались?

Тренер усмехнулся.

– Нет. Я тренер сборной по фехтованию. Готовлю спортсменов.

Он повернулся к Никифору.

– Никифор Степанович, может, покажем детям бой?

Никифор улыбнулся.

– Давайте.

Они встали друг напротив друга. Тренер протянул Никифору вторую рапиру. Дети с опаской отступили к краю сцены.

– Раз, два, три!

Рапиры скрестились. Никифор атаковал, тренер отбивал. Движения быстрые, точные. Никифор наступал, тренер отступал, потом контратаковал. Рапира вожатого взметнулась, но тренер ушел в сторону, нанес легкий укол в грудь.

– Есть! – закричали дети и захлопали в ладоши.

Никифор отступил, рассмеялся.

– Дядя Женя, вы профессионал. Мне с вами не тягаться.

Тренер опустил рапиру.

– Вы хорошо двигаетесь. Учились?

– В детстве. Немного.

– Видно.

Тренер положил рапиру на стол, повернулся к залу. Увидел Туманского. Взгляд задержался на секунду. Потом скользнул дальше – на Валю, на Воронова.

– О, гости пожаловали, – сказал Никифор. – Евгений Михайлович, познакомьтесь. Это московская группа. Туманский Максим, следователь прокуратуры. Воронов Илья, оперуполномоченный. Грайва Валентина, эксперт-криминалист.

Тренер спустился со сцены, протянул руку Туманскому.

– Евгений Михайлович Зинчук. Тренер сборной области по фехтованию и по совместительству секретарь парткома. Приятно познакомиться, товарищ Туманский.

Максим пожал руку. Крепкое рукопожатие, сухая ладонь.

– Можно просто Максим, – поправил он.

Но в следующей фразе тренер снова:

– Товарищ Туманский, вы давно здесь?

– Второй день, – ответил он.

– Тяжелое дело. Дети пропали – это всегда тяжело.

– Вы часто бываете в лагере?

– Последнее время регулярно. Мы готовим спектакль. Репетиции три раза в неделю.

Тренер перевел взгляд на Валю. Задержал его. Секунда, две. Потом снова на Туманского.

– Надеюсь, дети найдутся. До премьеры.

Воронов стоял рядом с Валей. Туманский заметил, как он напрягся, когда тренер посмотрел на нее. Валя молчала, смотрела на тренера спокойно, но взгляд ее был настороженным.

Никифор хлопнул в ладоши.

– Дети, на сегодня хватит. Разбирайте реквизит. Завтра продолжим.

Дети зашумели, разбежались. Тренер взял свою сумку, закинул лямку на плечо.

– Мне пора. Завтра снова приду.

Он кивнул Туманскому, Воронову. Вале поклонился. Воронов проводил его взглядом. Лицо у опера было каменное.

– Что с тобой? – тихо спросила Валя.

– Ничего.

– Илья.

– Сказал же, ничего.

Туманский подошел к Никифору.

– Давно тренер с вами работает?

– Месяц. Хороший человек. Дети его любят.

– Откуда он?

– Со Львова. Тренер сборной области. Мы через спорткомитет договорились. Они сборы проводят недалеко, в санатории «Сосны». Вот он и заходит к нам.

– Удобно, – сказал Туманский.

– Очень, – согласился Никифор.

Валя стояла у окна, смотрела на дорожку, по которой ушел тренер. Воронов подошел, встал рядом.

– Валь, он на тебя как-то смотрел.

– Я заметила.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже.

– Почему?

Валя повернулась к нему.

– Потому что он смотрел на меня не как мужчина на женщину. Он смотрел, как… как на задачу.

Воронов нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Пока не могу объяснить.

– Прогуляемся перед сном?

– Прости, я устала.

Туманский вышел из клуба. Оглянулся и, убедившись, что его никто не видит, сделал выпад ногой, одновременно выставив вперед руку, словно насквозь пронзал шпагой невидимого противника.

– Как умирающий жираф на льду, – оценил он то, что изобразил, и, закуривая на ходу, пошел в темноту.