Kitobni o'qish: «Холодный клинок»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Человек – существо неоднозначное, противоречивое и в большинстве случаев непредсказуемое. А почему? Да потому что человек сам не знает, чего хочет! Взять, к примеру, собак: вот у них все просто. Бросили в миску косточку – пес сыт и доволен; вывели на прогулку – бежит и радуется; за ухом почесали – щенячий восторг; а уж если мяч презентовали – тут полный экстаз! Простые, понятные сердцу любого четвероногого друга радости. А что же человек? Почему он не может радоваться простым вещам? Казалось бы, все элементарно: свежий воздух, любимая работа, верные друзья, крепкая семья… – живи да радуйся!

Но нет, человек постоянно придумывает себе сложности. Есть работа – он мечтает о безделье, есть дети – беспокоится о том, сумеет ли вывести их в люди, воспитать достойными членами общества. Нет детей – переживает, будет ли кому в старости стакан воды поднести. Есть жена – терзается мыслью, не наставит ли она ему рога. Нет жены – изводит себя мыслями о неиспользованных семейных перспективах. И так до бесконечности.

Есть, правда, категория людей, для которых жизнь сводится к одной примитивной потребности, и потребность эта – где достать спиртное на опохмел. Но для социалистического общества, уверенно движущегося к «светлому будущему», это скорее исключение из правила. У Зинаиды Трифоновны Инихиной к пятидесяти трем годам остались две радости в жизни: сплетни и выпивка. И если для удовлетворения первой потребности ей нужно было лишь присесть на скамейку перед подъездом, где день-деньской точили лясы кумушки-сплетницы, то получить второе нужно было еще постараться.

Нет, Зинаида Трифоновна не валялась под заборами, не копалась в мусорных баках в поисках пустых бутылок, не воровала и не продавала из дома все подчистую. В скромной однушке, доставшейся ей от почивших в бозе родителей, она поддерживала образцовый порядок. Занавески, пусть и из простого ситца, благоухали свежестью и чистотой, на кухонном столе присутствовала затертая, но без единого пятна клеенчатая скатерть, в мусорном ведре не скапливались лежалые отходы. Да и сама Зинаида по внешнему виду на алкашку никак не тянула. Она и не была алкашкой, а относилась к так называемой категории тихих пьяниц. Что поделаешь, если молоку и компоту Зинаида Трифоновна предпочитала «Агдам» и «Три семерки». Конечно, женщина не отказалась бы и от грузинских вин. «Хванчкара» и «Киндзмараули» и звучало солиднее, и на вкус было куда приятнее, но разница в цене, равная семидесяти копейкам, для зарплаты санитарки психиатрической больницы была слишком кусачая.

А что ей еще оставалось? Отца с матерью Зинаида потеряла еще в девичестве, мужем-детьми не обзавелась, да и на трудовом поприще она не преуспела. Вот так и вышло, что к тому времени, когда у ее одногодок не только дети, но и внуки пошли, Зинаида жила одна-одинешенька. А скромный «Агдам» помогал хоть как-то бороться с тоской серых будней. Но сегодня Зинаида собиралась «гульнуть» по полной. В холщовой сумке, между уворованными половыми тряпками и хозяйственным мылом, весело позвякивали целых три бутылки крымской «Массандры». Впереди Зинаиду ждали два законных выходных, а в кармане завелись дорогие сердцу червонцы, так почему бы не расцветить свой отдых дорогим вином?

Денежки Зинаиде, можно сказать, с неба свалились. Нежданно-негаданно она получила почти месячный оклад, пять красненьких бумажек номиналом десять рублей с изображением вождя пролетариата. От такого богатства у кого угодно голова кругом пойдет, что уж говорить о скромной санитарке, живущей от получки до получки. Первой мыслью Зинаиды было припрятать денежки «на черный день», но уже спустя час мучительных размышлений она сказала себе, что худшее, что с ней может случиться, это смерть, а, как известно, после смерти человеку уже ничего не нужно. Так зачем тогда откладывать? Почему не воспользоваться удачей и не прокутить все пять бумажек разом?

Отработав смену, в двадцать два ноль-ноль Зинаида поспешила домой. К этому времени, зная, что алкогольные напитки можно приобрести строго до семи вечера, она успела сбегать в ближайший винный магазин и отовариться жидкой продукцией, которая теперь весело позвякивала в сумке. Озаботиться закуской Зинаида не подумала и теперь пыталась вспомнить, есть ли в ее квартире из съестного хоть что-то достойное дорогого портвейна. «Ничего, загляну к Клавке с первого этажа, – беспечно размышляла она. – Выпрошу у нее баночку шпрот или полпалки сухой колбасы. У этой спекулянтки всегда что-то есть на продажу, а у меня, к счастью, есть денежки. Интересно, сколько стоит банка шпрот у этой скупердяйки?»

Обычно от больницы до дома дорога занимала около сорока пяти минут, но сегодня Зинаида не спешила и за временем не следила. Мысли ее перескакивали с одного на другое. То она радовалась удаче, принесшей ей хороший куш, то хмурилась, терзаясь мыслью, что получила денежки не за благое дело, то начинала беспокоиться о том, каково ей будет наутро, если она опорожнит бутылки слишком быстро. За размышлениями Зинаида не заметила, как оказалась у подъезда родной пятиэтажки. Остановившись у скамейки, она окинула взглядом фасад. Рабочий люд в их доме ложился рано, поэтому, несмотря на грядущий выходной, почти все окна оказались темными, тусклым светом мерцали всего три-четыре окна – это любители голубого экрана досматривали последние телепередачи.

Зинаида отыскала окно Клавки-спекулянтки и удовлетворенно крякнула: в кухонном окне светился ночник – это означало, что соседка еще бодрствует. Перехватив сумку в левую руку, Зинаида бодрым шагом прошествовала к подъезду и взялась за дверную ручку. И тут за ее спиной послышался какой-то шорох. Не будучи от природы боязливой, на этот раз Зинаида вдруг испугалась. Виной тому стали нечистая совесть и столь же нечистые червонцы в кармане. По спине пробежал холодок, ноги отяжелели. Зинаида резко обернулась, сердце забилось сильнее. Темнота улицы показалась плотнее, чем минуту назад. Шорох повторился, на этот раз чуть громче и ближе. Женщина моргнула, пытаясь разглядеть в тусклом свете фонаря знакомый с детства двор.

– Кто там? – спросила она дрожащим голосом, стараясь, чтобы тот звучал увереннее, чем чувствовала себя его обладательница.

Из-за угла дома показался мужской силуэт. Вглядевшись, Зинаида признала в нем соседа, Семена Ивановича. Мужчина был старше Зинаиды лет на двадцать, с морщинистым лицом и в застиранной униформе (напоминание о многолетнем труде на железной дороге). Он шагнул навстречу, слегка согнувшись, но почти сразу распрямился и улыбнулся широкой улыбкой.

– Здорово живешь, Зинаида, – сказал он, откашлявшись. – А я вот на прогулку вышел. Смотрю, ты идешь. Дай, думаю, узнаю, не нужна ли помощь. А ты чего ж, испугалась, что ли?

Зинаида облегченно вздохнула. «Вот ведь бармалей, напугал до чертиков, – мысленно обругала она соседа. – И чего дома не сидится? Не иначе, снова меня выслеживал». С некоторых пор сосед начал проявлять к Зинаиде определенный интерес, и ее это озадачивало. Сколько она себя помнила, сосед всегда жил один, к спиртному и к тем, кто его потребляет, относился категорически отрицательно да и в целом женский пол не жаловал. А тут вдруг начал оказывать ей всяческие знаки внимания. То сумку подрядится поднести, то скамейку носовым платком протрет, чтобы Зинаида юбку не замарала, то газету из киоска притащит. И пусть Зинаида и не была избалована мужским вниманием, но повышенный интерес соседа ей вовсе не льстил. А как могло быть иначе, если старику уже за семьдесят? Как говорится, песок из одного места сыплется, зубы через один сгнили и в носу целый огород растет, а он туда же!

– И вам не хворать, Семен Иваныч, – вслух произнесла Зинаида. – Все в порядке, помощь не требуется. А насчет испуга вы правы, что-то последнее время нервы шалят. Мерещится всякое.

Мужчина с ласковым видом кивнул и наклонился к ней.

– Если что, стучи в мою дверь, для тебя она всегда открыта, – чуть более фривольно, чем следовало бы, проговорил он.

– Не думаю, что мне это пригодится, – ответила Зинаида и поспешила распрощаться с соседом. – Ну, пойду я. Надо еще к Клавке успеть, а то спать завалится – и прощай мои планы.

– Планы? Не иначе, гостей ждешь? – чуть ревниво поинтересовался сосед.

– Да какие гости в ночь-полночь? – Зинаида принужденно рассмеялась. – Себя родимую хочу деликатесами побаловать, вот и все гости.

– На деликатесы и я бы не прочь заглянуть, – возобновил попытки подбить клинья к Зинаиде сосед.

– Как-нибудь в другой раз, – отмахнулась та. – Иди, Семен Иваныч, поздно уже.

Семен Иванович вздохнул, но послушался. Зинаида проводила его взглядом, дождалась, когда мужчина скроется в соседнем подъезде, еще раз взглянула на светящееся окно и бодрым шагом направилась к Клавке. На душе стало чуть теплее, в этот вечер одиночество казалось менее холодным, а внимание мужчины, пусть и древнего, как саксаул, все же почему-то польстило. В подъезд женщина входила почти счастливой.

Войдя в подъездный тамбур, Зинаида слегка удивилась – свет в тамбуре не горел, и это было странно, так как в их доме выкручиванием лампочек обычно не баловались, а она сама видела, как работник ЖЭКа всего два дня назад менял лампочки во всем подъезде. Зинаида сделала два шага вперед и отпустила входную дверь. Ее тут же обволокла кромешная тьма. Чертыхаясь, она ощупью пробиралась к лестничному пролету, когда ощутила, как на ее шею легло что-то мягкое.

– Мама, – еле слышно прошептала женщина и начала оседать на пол. Соприкоснувшись с половой плиткой, бутылки в холщовой сумке весело звякнули, но этого Зинаида уже не услышала. Тугая удавка затянулась на ее шее, сознание помутилось, и она выпустила сумку из рук. Последний проблеск сознания подсказал, что нужно кричать, звать на помощь, но было слишком поздно. «Вот она, кара за мои прошлые грехи, – обреченно подумала Зинаида. – Значит, вот как выглядит возмездие». Глаза ее закрылись, она испустила последний вздох и обмякла. Спустя полминуты подъездная дверь тихонько отворилась, в дверной проем просочилась тень, после чего все стихло.

* * *

Опергруппа приехала, можно сказать, по горячим следам, и тридцати минут не прошло после поступления звонка в дежурную часть. На месте их ждал сосед потерпевшей, это он вызвал милицию, и с его слов выходило, что убийство произошло буквально через десять минут после того, как он расстался с жертвой. Следователь Семенов, возглавлявший опергруппу, мысленно потирал руки. Еще бы, такое везение! Нечасто работникам уголовного розыска удается попасть на «мокруху», когда еще след преступника в прямом смысле не остыл.

Сосед, Семен Иванович Гордеичев, несмотря на испытанное потрясение, держал себя достойно: на вопросы следователя отвечал четко и по существу, в показаниях не путался и время не тянул. Потерпевшую признал как Инихину Зинаиду Трифоновну, проживающую на третьем этаже в подъезде, в котором ее и нашли. Возраст Гордеичев определил «на глазок», отмерив жертве «полтинник с гаком». Семен Иванович признался, что поджидал возвращения соседки, так как «имел на нее виды». Не матримониальные, боже упаси, а вполне бытовые.

Однажды, поднося сумку соседке, Семен Иванович оказался у нее в квартире и был несказанно удивлен чистотой и уютом, царящим в скромном жилище. Почему удивлен? Да потому что всем известно, что Зинаида «закладывает за воротник» не хуже иного мужика. А какой порядок может быть у пьяницы? По личному убеждению Семена Ивановича – никакого. Сплошная пыль, грязная посуда и мерзкий запах. Но в квартире Зинаиды пахло вполне приятно, что поразило старика до глубины души. Уйдя от соседки, Семен Иванович задумался: как же так получается, что он, благородный, непьющий и некурящий мужик, зарастает пылью, а какая-то пьянчужка содержит квартиру в образцовом порядке?

Поразмышляв на досуге о несправедливости бытия, он решил подкатить к Зинаиде с деловым предложением: нанять ее в домработницы по сходной цене. А почему бы и нет? Зинаида в дурдоме поломойкой за гроши корячится, судна из-под кретинов выносит, так почему бы не подзаработать лишнюю копеечку, обслуживая вполне дееспособного мужчину? И потом, скалымленный рублик всегда можно пропить в свое удовольствие. Но Зинаида оказалась не так проста, как виделось Гордеичеву. За три недели он так и не сумел подступиться со своим предложением. Как только он оказывался рядом с Зинаидой, язык нес всякую околесицу, напрочь отказываясь выдавать нужную информацию.

В этот вечер произошло то же самое. Он выследил Зинаиду, предложил поднести сумку, надеясь вновь оказаться в ее квартире, похвалить хозяйку за чистоту и уют, а там уж намекнуть, что и его квартире уборка не помешает. Но Зинаида, увидев соседа, отчего-то испугалась, даже руку к груди прижала, будто он бандюга какой-то. На такой ноте Семену Ивановичу деловое предложение делать не хотелось, и он предпочел ретироваться. Но, вернувшись домой, он вдруг передумал. Была не была! Пойдет сейчас прямиком к Зинаиде и скажет все без обиняков. Он обул растоптанные калоши и вновь вышел во двор. Оказавшись у подъездной двери, он дернул ручку на себя – и тут же увидел тело. Зинаида лежала на боку, правая рука неестественно вывернута. Первая мысль, пришедшая на ум Гордеичеву, – с Зинаидой случился удар, но, увидев на ее шее веревку, старик отшатнулся, захлопнул дверь и помчался к освещенному окну соседки с первого этажа. У соседки, Клавки, как он знал, был установлен телефон, и с его помощью Семен Иванович надеялся вызвать милицию.

Следователю Гордеичев сообщил, что при себе у жертвы была тканевая сумка в темно-синюю клетку – судя по тому, как та оттягивала руку покойницы, довольно тяжелая. Еще, по словам того же Гордеичева, Зинаида всегда носила с собой кошелек с металлической застежкой. Ни кошелька, ни ключей от квартиры, ни тканевой сумки рядом с жертвой оперативники не обнаружили, из чего сделали вывод: они имеют дело с банальным ограблением.

Семенов развил бурную деятельность: воспользовавшись стационарным телефоном жилички с первого этажа Клавдии, он вызвал подкрепление в виде четырех патрульных бригад. Уже через двадцать минут после вызова те разъехались по району в поисках преступника. Примет, естественно, у них не было, зато было описание вещей жертвы. Их-то и должны были искать патрульные, останавливая всех, кого встретят на улице в поздний час, как бы добропорядочно те ни выглядели. По мнению следователя, преступник не мог далеко уйти и уж тем более не мог успеть сбыть краденое.

В ожидании результатов облавы оперативники осмотрели подъезд и жилье потерпевшей, но не нашли ничего, что бы указывало на иную причину нападения. Следуя протоколу, они опросили соседей, выяснили, что родственников у жертвы нет и сообщать о случившейся трагедии некому. В два часа ночи приехала скорая и забрала тело в морг. Почти в то же время вернулись патрульные машины и огорошили следователя заявлением, что им не удалось задержать ни одного подозреваемого. Семенов просто дара речи лишился! Как так? Ведь прошло всего каких-то сорок-пятьдесят минут! Увы, развели руками патрульные, в такой поздний час в этом районе улицы практически пусты. Разочарованный, следователь с места преступления уехал.

Помурыжив дело еще пару недель, следователь Семенов засунул папку в дальний ящик стола и забыл о нем как о неперспективном. Благо родственники не обивали порог его кабинета, требуя отмщения за смерть близкого, а вышестоящее начальство закрыло глаза на смерть пьяницы. Угрызения совести Семенова не мучили, потому что он считал, что сделал все от него зависящее, чтобы найти виновного в преступлении. К тому же его уже ждали другие дела, более многообещающие в плане раскрытия. А спустя месяц, когда Семенов и думать забыл об ограблении в подъезде, ему вдруг улыбнулась удача: в соседнем районе поймали двух грабителей, которые напали на старушку, едва та вошла в родной подъезд. Знакомый следователь тут же позвонил Семенову, и тот, воодушевленный, помчался в соседнее ОВД.

Следователь Исламбаев встретил его на крыльце. Докурив папиросу, он аккуратно погасил бычок о бетонную урну и протянул руку:

– Здорово, Егор, – Исламбаев энергично потряс руку Семенова.

– Чем порадуешь, коллега? – отвечая на рукопожатие, проговорил Семенов.

– Да уж порадую, не сомневайся, – хитро улыбаясь, ответил Исламбаев. – Пойдем в кабинет, нечего у порога ноги мять.

Войдя в вестибюль, Исламбаев кивнул в сторону Семенова и бросил дежурному:

– Это ко мне.

Они прошли через «вертушку», по узкому коридору добрались до лестницы, ведущей в подвал, где располагались комнаты для допросов.

– Ты что же, решил прямо с корабля на бал меня препроводить? – Семенов бросил недоуменный взгляд на коллегу. – Может, для начала расскажешь, что за фрукты вам попались?

– Да чего там рассказывать? – легкомысленно ответил Исламбаев. – Поймали двух грабителей, вот все, что тебе нужно знать. Сейчас допросим с пристрастием, и дело в шляпе.

– Нет, друг ситный, так дело не пойдет. Давай-ка притормозим, и ты доложишь обстановку, – возразил Семенов. – В противном случае допрашивай их сам, а я посмотрю, каков будет результат.

– Ладно, ладно, не лезь в бутылку, – пошел на попятный Исламбаев. – Пошли в свободную допросную, там я тебе все и доложу.

История оказалась до банального простой, но на случай с ограблением Зинаиды Инихиной похожа лишь условно. Радовало то, что новая жертва грабителей не пострадала. Накануне вечером в дежурную часть поступил звонок: звонила женщина и взволнованным голосом сообщила, что в их дворе задержали грабителя. Просьба, мол, как можно быстрее выслать наряд милиции на улицу Первомайскую в дом номер шестьдесят три. Бригада выехала, а прибыв, увидела такую картину: у подъезда лицом в землю лежит мужчина, а на нем сидит женщина преклонных лет и необъятных размеров. При виде опергруппы женщина подскочила и заголосила: «Вот он, вот он, преступник окаянный!» Ничего не понимая, оперативники защелкнули на запястьях задержанного наручники и подступили к женщине с вопросами, а та поведала им удивительную историю.

Вечером женщина возвращалась домой после трудового дня. Трудилась она укладчицей шпал и к концу рабочего дня так уставала, что еле ноги волочила. Всю дорогу укладчица мечтала лишь об одном – как придет, плюхнется на диван и вытянет наконец натруженные ноги. И вот, когда до осуществления заветной мечты оставалось всего ничего, когда ее рука уже легла на ручку подъездной двери, из-за угла вывернули двое. Они подскочили к женщине и потребовали отдать сумку и кошелек. Вместо того чтобы до смерти испугаться и сделать то, что требовали грабители, женщина резко развернулась и метнула в одного из грабителей увесистую сумку.

Такой реакции жертвы нападения не ожидала даже сама жертва. Грабитель увернулся от сумки, но споткнулся о крыльцо и растянулся на тротуаре. И в этот момент у жертвы помутилось сознание. Медленно оседая на землю, женщина пыталась ухватиться за что-то устойчивое, но ничего под руку не попалось, и тогда она всей тушей, весом в сто десять кило, рухнула на лежащего на тротуаре грабителя. Второй грабитель попытался было освободить приятеля из-под гнета необъятного тела жертвы, но в этот момент из подъезда выскочила московская сторожевая, а следом за ней ее хозяин, и грабитель предпочел скрыться, чего второму грабителю не светило.

– Того, что оказался под дородной дамой, мы допросили еще вчера, – закончил рассказ Исламбаев. – Под напором улик и свидетельских показаний жильцов дома он мигом покаялся и в два счета сдал дружка. Опергруппа выехала по адресу, но, разумеется, беглец там не появлялся. Мои ребята ловили его до полудня, и вот он здесь. Ну, теперь ты пойдешь его допрашивать?

– А с чего ты решил, что твои грабители имеют отношение к убийству в моем районе? – Семенов в недоумении смотрел на коллегу.

– Да как же? Напали на женщину, когда та входила в подъезд, – теперь уже недоумевал следователь Исламбаев. – А то, что ограбление пошло не по плану, так кто мог такое ожидать? Кстати, у первого в кармане нашли кусок бельевой веревки. Наверняка он собирался набросить его на шею жертвы. Вот тебе и еще одно совпадение.

– Он признался, что собирался воспользоваться веревкой как удавкой? – спросил Семенов.

– Брось, кто же в таком признается? – Исламбаев махнул рукой. – Это не важно. Главное, что они в наших руках и ничто не мешает тебе выбить из них признание.

Рассказ следователя Исламбаева поубавил радости у Семенова. Уж больно комичная история, чтобы поверить в то, что задержанные парни окажутся причастными к хладнокровному убийству, которое он расследовал. Но чем черт не шутит?

– Ладно, показывай, куда мне идти, – смирившись с судьбой, согласился Семенов.

Следователь Исламбаев провел его дальше по коридору.

– В этой твой сидит, – сообщил он, указав на дверь допросной. – Мой – в комнате напротив. Ну, удачи тебе, Семенов.

Исламбаев скрылся за противоположной дверью. Семенов еще минуту постоял в коридоре, затем качнул головой, словно отгоняя непрошеные мысли, и вошел в допросную. Увидев подозреваемого, он едва сдержался, чтобы не выдать своего разочарования. Перед ним на жестком стуле, ссутулившись и размазывая по щекам слезы, сидел щуплый парнишка лет четырнадцати. Его душили рыдания, да и весь вид преступника никак не тянул на убийцу.

– Ты, что ли, женщину обидел? – присаживаясь напротив парнишки, заговорил Семенов.

Парнишка даже глаз не поднял, лишь носом шмыгнул и утер лицо рукавом рубашки.

– Вижу, сотрудничать ты не желаешь, – утвердительно произнес Семенов. – Что ж, пойдем официальным путем. Я следователь Семенов, а ты у нас кто? Отвечай, когда тебя спрашивают! – повысил голос Семенов.

– Брызгунов Артем, – вздрогнув, выдавил из себя парнишка.

– Так-то лучше, – снизил тон следователь. – Отчество у тебя есть, Брызгунов Артем?

– Иванович, – по лицу парнишки пробежала кривая улыбка.

– Что, не нравится отчество? Хотел бы, чтобы отца как-то поэкзотичнее звали: Иннокентий там или Леопольд? – пошутил Семенов.

– Без разницы, – равнодушно протянул Артем. – В детдоме все Ивановичи.

– Вот как? Выходит, ты детдомовский? И как же тебя в детдоме не хватились, пока ты аферу свою с товарищем проворачивал?

– А я им теперь неинтересен, – пожал плечами Артем.

– Это как же? – удивился Семенов.

– Да как год назад выпустили, так и неинтересен, – пояснил Артем.

– Сколько же тебе лет, что тебя уже выпустили?

– Девятнадцать.

– Да ладно! И в паспорте так написано? – не поверил Семенов, уж больно сильно внешний вид отличался от того, что утверждал задержанный.

Парнишка отвечать не стал, только плечами повел, мол, думай что хочешь.

– Что же, и приятелю твоему, с которым ты «на дело» ходил, тоже девятнадцать? – допытывался Семенов.

– Ни с кем я на дело не ходил, – угрюмо пробурчал Артем. – Ни за что меня схватили.

– А женщина, которую вы в подъезде ограбить пытались, так не считает, – Семенов откинулся на спинку стула, чтобы лучше видеть задержанного. «Ну какой из него убийца? – размышлял он. – Такого соплей перешибешь, а он туда же!» Прежде чем продолжить допрос, Семенов помедлил. Теперь он понимал, почему Исламбаев поспешил «обрадовать» коллегу из соседнего района. В суде к таким, как Артем, отношение особое. Еще бы! Детдомовский – значит, с рождения обездоленный, и, следовательно, его не наказывать, а исправлять полагается. Да еще, небось, судимостей нет, иначе Исламбаев об этом бы упомянул.

– Первый раз в милицию попал? – решил прощупать почву Семенов.

– Первый, – Артем подтвердил худшие опасения следователя.

Семенов решил не ходить вокруг да около, а сразу перейти к эпизоду с Зинаидой, ведь шпалоукладчица его мало интересовала.

– Это потому что в прошлый раз жертва ваша не такой шустрой оказалась, – размеренно произнес он. – А может, удача ваша паршивая от вас отвернулась.

– Не было никакого прошлого раза, – сразу окрысился Артем.

– Ну как же не было? Забыл, как женщину задушил? – все тем же ровным голосом вещал Семенов. – И сколько вы за ее душу загубленную взяли? Рубль? Два?

– За какую еще душу? – Артем, почуяв недоброе, весь подобрался.

– Это я так иносказательно про убийство говорю, – пояснил следователь. – Так за какую сумму вы женщину жизни лишили?

– Э нет, я на такое не подписывался, – взвился Артем. – Сначала грабеж на меня повесить хотели, теперь уже убийство? Лихо вы здесь, в милиции, работаете!

– Вы тоже на улице не скучаете, – парировал Семенов. – Так как, расскажешь мне, где ограбление не по плану пошло? Могу догадаться, что план в этот раз провалился. Если бы не быстрая реакция гражданки, лежать бы ей сейчас в морге, рядом с Зинаидой Трифоновной, которую вы с дружком хладнокровно задушили, пытаясь завладеть ее сумкой и кошельком.

– Не было никакой мокрухи, – Артем не на шутку перепугался. – Про бабу толстую, признаю, был грех, а душить мы с Валиком никого не душили. Мы вообще только попугать ее хотели, вроде как ограбить. Отдаст деньги – хорошо, а нет, да и хрен с ней.

– Вот как? Интересная у тебя история выходит, – невозмутимо проговорил Семенов. – Только вот я тебе почему-то не верю. Не знаешь почему?

– Потому что я отребье детдомовское, а вы в милиции работаете. Вы нашему брату никогда не верите!

– А ты правду скажи, так мы и поверим. Ну же, давай, Артем, облегчи душу, – подначивал Семенов. – Расскажи, как ты до такой жизни докатился?

– Ладно, будет вам правда, – Артем сник, с минуту молчал, затем тяжело вздохнул и заговорил.

Говорил Артем долго, рассказывал, как тяжело ему жилось в детском доме, куда он попал десятилетним подростком после скоропостижной смерти матери. Строптивого подростка невзлюбили и воспитатели, и учителя, и даже среди сверстников нашелся лишь один парнишка, который принял судьбу сироты близко к сердцу. Этим парнишкой оказался Валик, по паспорту Валентин Симыкин, нынешний подельник Артема. Вместе с Валиком Артем кое-как окончил восьмилетку, вместе с ним отправился в ПТУ, где получил профессию слесаря. С ним же и на завод работать пошел. Да вот только заработки Валика не устраивали, вот он и придумал теток пугать и деньги у них отбирать. Поначалу Артем отказался, но Валик, когда хотел, становился очень убедительным. День за днем он увещевал Артема, доказывая, что жизнь с ними несправедливо обошлась и им просто позарез нужно восстановить баланс добра и зла. Отъем денег у теток, которым в жизни повезло больше, Валик считал восстановлением баланса.

– Всего теток было три. Та, что Валика под себя подмяла, – должна была стать четвертой, – завершил рассказ Артем. – И убийств на нас нет, хоть сколько пытайте.

Слушая Артема, следователь Семенов пришел к такому же выводу, но вслух этого говорить не стал. Парни зарвались, это однозначно, почему бы не проучить их по полной программе? Пусть помаринуются в тюремной системе, проникнутся «прелестями» принудительного заключения – глядишь, и свернут с преступной дорожки.

– Сдается мне, правду ты говорить не желаешь, – как бы взвесив слова Артема, заключил следователь Семенов. – Что ж, придется искать доказательства. А пока вы с Валиком в СИЗО почальтесь. Авось поумнеете.

Выйдя из допросной, Семенов заглянул в комнату напротив и коротко переговорил с Исламбаевым.

– Дело я забираю, – заявил он следователю, – пусть парни в нашем ОВД посидят, а я операм задание дам, пускай порыщут по округе, может, и найдут доказательства их причастности к убийству.

– Не проблема, – скрывая радость, заверил Исламбаев. – Сегодня же подготовлю документы на перевод задержанных в Октябрьский ОВД.

Глава 2

Октябрьский район Москвы 1975 года, если смотреть глазами современника, – живая картина советской жизни. Район контрастов, где история и современность переплетаются в единый пульсирующий организм.

Здесь, на просторах Москвы-реки, где зеленые парки нежно окутывают жилые дома, дышит городская душа: тихие аллеи парка имени Горького, уютные уголки Нескучного сада. Величественные Воробьевы горы словно хранят память прошлых эпох. Сквозь тишину этих зеленых оазисов мягко пробиваются шум и гам мегаполиса, с его проспектами-артериями, по которым течет непрерывный поток машин, автобусов и трамваев.

Архитектура района – удивительный сплав старинной застройки и новых жилых кварталов. Бок о бок с каменными памятниками старины здесь соседствуют сталинские дома, с их высокими потолками и просторными квартирами, и типовые панельные многоэтажки, рожденные индустриальной эпохой, в которых обитают инженеры, учителя, врачи – гордость советского общества. В этих домах живут люди, строящие «светлое будущее», хранящие в себе мечты и надежды советского человека.

В самом сердце Октябрьского района, на склонах Ленинских гор, гордо возвышается Московский государственный университет – кузница умов молодого государства. Жизнь кипит в этих кварталах: в поликлиниках и магазинах, домах культуры и кафе. Люди спешат по своим делам в ритме, задаваемом пульсом большого города. В его атмосфере – гордость, надежда на лучшее завтра и непоколебимая сила духа, присущая каждому уголку огромного, бескрайнего города.

Капитан милиции, оперуполномоченный московского уголовного розыска Илья Барышников приехал в Москву шесть лет назад и буквально влюбился в столицу. Здесь ему нравилось все: шум улиц, нескончаемый поток людей, блеск огней на вечерних проспектах, а главное – ощущение чего-то глобального. Москва казалась ему живым организмом, пульсирующим энергией и возможностями, неспроста ведь сюда стремились люди со всего Союза.

Илья ценил в этом городе его сложность и многогранность. В свободное от службы время (которого было не так уж много) он любил прогуливаться по паркам, где вдали от суеты можно было порассуждать на философские темы. Вечерами, возвращаясь в скромную служебную квартиру, предоставленную Министерством внутренних дел, он нередко думал о том, как бы сложилась его жизнь, не попади он в столицу, а ведь он, простой провинциальный парнишка из заштатной деревушки в Омской области, и мечтать о такой перспективе не мог. Однако, как часто случается, у проказницы-судьбы на его счет имелся свой грандиозный план.

Отучившись в общеобразовательной школе, Илья ушел на срочную службу в ряды Советской армии. Попав в мотострелковую часть Внутренних войск, Барышников вытянул выигрышный билет. Именно там он нашел свое призвание и решил, вернувшись на гражданку, поступать в милицию. Там же он познакомился с подполковником Устиновым, который (тогда еще в звании капитана) вел у них тактическую подготовку. Чем-то Устинову приглянулся серьезный Барышников, и, когда, по прошествии времени, Устинов узнал, что Барышников связал свою жизнь с уголовным розыском, он исхитрился и организовал ему, провинциальному оперу, перевод в столицу. Так старший лейтенант Илья Барышников вместе с семьей оказался в Москве.

Будучи человеком призвания и долга, Барышников быстро освоился на службе. Его упорство, чувство справедливости и преданность делу снискали ему доверие коллег и уважение начальства. Правда, коллеги-старожилы поддразнивали Барышникова за чрезмерную любовь к некогда чужому городу, но Илья не обращал внимания на их насмешки. Пусть смеются, пусть зубоскалят, смех продлевает жизнь. А его жизнь, как теперь был твердо уверен Барышников, навсегда связана с Москвой. В этом огромном городе, полном историй и судеб, капитан Барышников видел возможность найти свое место, понять, кто он есть, куда идет и к чему стремится. Москва стала для него не просто местом службы, она стала его домом, его жизненной ареной, где каждый новый день – это шанс сделать что-то важное, очистить столицу от уголовного элемента, обеспечить москвичам возможность безбоязненно ходить по улицам родного города. Самонадеянно? Высокопарно? Быть может, и так, но суть от этого не менялась. Как пел известный актер и певец Марк Бернес: «Любимый город может спать спокойно»? Вот о чем мечтал оперуполномоченный Илья Барышников тихими ночами. Вот к чему стремился, а все, что этому противоречило, неизменно его огорчало.

Понятное дело, что в силу специфики работы огорчаться ему приходилось гораздо чаще, чем радоваться. Вот как, например, сегодня. Из теплой супружеской постели его выдернул телефонный звонок из родного ОВД Хамовников. Звонил дежурный по части, симпатичный весельчак Саня Шувалов, и новость его оказалась совсем не радостной. На улице Льва Толстого, входящей в юрисдикцию их отдела, обнаружили труп неизвестного мужчины. Подробностей Шувалов не сообщил, заявив, что по приказу непосредственного начальника выяснить обстоятельства происшествия поручено Илье и его напарнику Акимову Сереге. Причем к восьми утра они должны предстать пред светлые очи подполковника Устинова с готовой версией случившегося.

С Серегой Акимовым Барышников работал всего третий месяц и пока не успел составить о нем мнение как о работнике. На службу Акимов всегда приходил вовремя, рапорты сдавал в срок. В кабинете подполковника он больше отмалчивался, предоставляя возможность Барышникову самому разбираться с начальством. На вызовах работал четко по указаниям капитана как старшего по званию. В курилке вел себя раскованно, но разговоры вел исключительно на отвлеченные темы, поговорить с ним можно было о чем угодно, только не о текущем деле. То ли он перестраховывался, то ли предпочитал разграничивать работу и отдых, за три месяца Барышников понять так и не смог. Одно ему было ясно: напарник его не так прост, как хочет казаться.

Когда Барышников добрался до кабинета, то обнаружил, что его напарник уже на месте. Сидит перед окном и неспешно попивает воду из граненого стакана. Посмотришь на него – сама невозмутимость. Только Барышникову хотелось увидеть не то, что на поверхности. Ему хотелось пощупать, что у напарника внутри. «Ничего, придет время – сам откроется», – в сотый раз подумал Барышников и громко поприветствовал напарника:

– Здорово, старлей. Не удалось поспать всласть?

– Здравия желаю, товарищ капитан, – как всегда, официально поздоровался Акимов. – Покой нам только снится.

– Снится – это ты верно подметил, – Барышников подмигнул. – В шесть утра снам самое время.

– Я снов не вижу, – Акимов поднялся и прошел к тумбочке, на которой стоял поднос с графином и стаканами. Поставив стакан на место, он озабоченно нахмурился, настраиваясь на рабочий лад. – Что известно про вызов?

– Да почти ничего, – Барышников пошарил в верхнем ящике стола, извлек оттуда бланки протоколов и других формуляров, которые могли потребоваться на месте, сложил их в кожаную папку на молнии. – Поступил звонок от дворника, дежурная опергруппа уже была на выезде, поэтому он сообщил о происшествии выше. Подполковник Устинов приказал вызвать нас. На этом все.

– Понятно, – сухо отреагировал Акимов и направился к выходу.

Барышников пожал плечами и двинулся следом.

Во дворе их ждала служебная машина, «Москвич-412», и ее неизменный водитель, башкир Фарит Ибрагимов, которого в отделе почти все ласково именовали Федей. Среднего роста, с крупной головой и широким лицом, простоватый и прямолинейный, Фарит частенько попадал в курьезные ситуации, за что его беззлобно поддразнивали коллеги, но на его характере это никак не отражалось.

– Салам, Илья-агай, – весело приветствовал Барышникова Фарит. – И тебе, Сергей, салам.

Добавление к имени обращения «агай» подчеркивало расположение Фарита к капитану Барышникову. Обычно так башкиры обращаются к близким родственникам, братьям и друзьям. Сергей Акимов в глазах Ибрагимова все еще был новичком, к которому следовало приглядеться, поэтому он подобного обращения не удостоился.

– Здорово, Фарит, – Барышников был почти единственным опером, который предпочитал обращаться к Ибрагимову, используя его настоящее имя. – Как твой железный конь себя чувствует?

Исторически так сложилось, что для кочевников-башкир лошадь считалась незаменимым помощником и другом. В народных башкирских сказках лошадь нередко наделялась умом, способностью к перевоплощению и даже человеческой речью. С течением времени роль лошадей менялась, но отношение к ним оставалось неизменным. «Москвич» Ибрагимову, в силу обстоятельств оставившему родину и переехавшему в столицу, заменял того самого друга и помощника, и отношение его к казенному автомобилю было соответствующим. Никто так не пекся о «железном коне», как Фарит. Никто столько сил не вкладывал в его ремонт и техобслуживание. И надо признать, казалось бы, бездушная железяка платила Ибрагимову безупречной ездой и надежностью.

– Отлично чувствует, – на полном серьезе принялся отчитываться Ибрагимов. – Масло ему заменил, карбюратор почистил, теперь летит как лань!

– Это хорошо, – похвалил Барышников. – Чует мое сердце, на этой неделе придется много поездить.

– Говори, куда лететь, Илья-агай, домчу за секунду, – Ибрагимов призывно распахнул переднюю пассажирскую дверцу, приглашая Барышникова в салон.

– На Толстого, – пряча улыбку, сообщил Барышников. Преувеличенное подобострастие башкира его смешило. – Дом номер двадцать один.

– Знаю такой, – радостно сообщил Ибрагимов. – Углом стоит на Несвижском переулке. Прыгайте на моего коня, и через минуту будем на месте.

– Через минуту не надо, правила дорожного движения мы не нарушаем, – предупредил Барышников.

Ибрагимов широко улыбнулся и занял водительское место.

К месту происшествия опергруппа подъехала в половине седьмого утра – время, когда рабочий люд только-только начинает просыпаться. Микроавтобуса криминалистов поблизости видно не было – это значило, что осмотр придется начинать без них. Капитан Барышников первым вышел из машины и сразу заметил у входа в подвал невысокого сухонького мужичка в спецодежде. «Дворник, – догадался Барышников. – Дежурный сказал, что это он звонил в милицию». При виде милицейской машины мужичок оживился, засуетился и поспешил навстречу оперативнику.

– Здравия желаю, капитан Барышников, – представился капитан.

– Ну наконец-то! – вместо приветствия выдал мужичок. – Сорок минут вас жду!

– Дежурная бригада на выезде, – объяснил задержку Барышников. – Приехали как смогли.

– То-то и оно, что как смогли, – передразнил мужичок. – Поэтому в столице такие безобразия и творятся. Нигде порядка нет, даже в правоохранительных органах.

– Представьтесь, пожалуйста, – Барышников решил не обращать внимания на ворчание дворника. – Фамилия, имя, отчество, адрес проживания.

– Фролов я, Демид Иваныч, – охотно представился дворник. – По-простому Фрол. Проживаю здесь же, на Толстого, двадцать один. Государство мне каморку выделило, в ней и проживаю. И прописка имеется, если вас это интересует. Квартира один с литерой «А». Это потому что каморка при постройке дома без номера шла.

– Так в чем суть проблемы, Демид Иванович? – доставая из кармана блокнот и записывая данные дворника, уточнил Барышников.

– В чем суть? Да вы что, совсем слушать не умеете? Я же все по телефону объяснил! – возмутился Фрол. – Жмура я в подвале нашел, вот и вся суть!

– Как определили, что перед вами труп? – невозмутимо продолжил Барышников.

– В каком смысле? – не понял Фрол. – Что я – жмура от табурета не отличу? Я, да будет вам известно, почитай, сорок лет на грудь не принимаю, так что видений у меня не бывает.

– У вас есть медицинское образование? – Барышников начинал потихоньку закипать. Ну почему всякий раз свидетели попадаются такие самодовольные кретины? Почему не могут просто отвечать на вопросы? – Вы прощупали пульс? Зафиксировали отсутствие дыхания и сердцебиения?

– Образования у меня нет, – чуть смутился Фрол. – А пульс я не щупал. Я вообще к нему не прикасался. Оно мне надо? Чтобы потом из-за отпечатков пальцев меня же в убийстве обвинили?

– Фильмами про милицию увлекаетесь? – вступил в разговор старлей Акимов.

– Смотрю иногда, – не так уверенно, как раньше, ответил дворник.

– Тогда должны знать, что первым делом нужно пульс проверить, а потом решать, кому звонить, – наставительным тоном объяснил Акимов. – Нам или в скорую. Быть может, ваш жмур до сих пор жив.

– Ах ты, батюшки! – всплеснул руками дворник. – Не может быть!

Пока дворник ахал, Барышников переместился к двери в подвал. Обнаружив, что та заперта, понял, что таким образом дворник обезопасил место преступления.

– Открывайте подвал, – приказал он дворнику.

Тот поспешно вынул из кармана спецовки связку ключей. Покрутив ее в руках, выбрал нужный ключ, вставил в замочную скважину, и через минуту оба оперативника уже были внутри. Подвал освещал свет тусклых ламп, но далеко идти не пришлось. Буквально за первым поворотом им открылась неприглядная картина. Мужчина лежал на спине, устремив остекленевший взгляд в потолок. И без проверки пульса было понятно: жизнь ушла из его тела задолго до того, как сюда наведался дворник. Из одежды на покойнике были лишь семейные трусы в мелкий цветочек и пара синих носков. Все тело покрывали кровоподтеки, а на груди и животе выделялись с десяток ножевых ран с запекшейся кровью.

– Ну что, вызывать неотложку? – послышался за спиной капитана неуверенный голос дворника.

– Не нужно, – коротко ответил Барышников.

– Значит, все-таки жмур, – ни к кому не обращаясь, прокомментировал дворник и внезапно добавил: – Эх, такой милый двор изгадили, паскудники.

– Серега, выведи его на воздух, – приказал Барышников напарнику. – Узнай подробности, может, видел кого. И про соседей уточни, на кого особое внимание обратить. А я тут осмотрюсь.

Акимов кивнул, взял под руку дворника и вывел из подвала. Оставшись один, Барышников огляделся. С виду подвал ничем не отличался от тысячи таких же подвалов. Один вход, коридоры от входа отходят в две стороны. В них по одной стене идут узкие двери, отгораживая от основного пространства узкие клетушки, которые жильцы используют для хранения ненужного хлама. По второй стене тянутся трубы водопровода и отопительной системы. Под такими вот трубами и лежал труп неизвестного. На нижней трубе диаметром тридцать два миллиметра висели остатки бельевой веревки. Следы на запястьях жертвы позволяли предположить, что веревкой преступник привязывал жертву. Только не здесь, не у самого выхода. Следы волочения на песчаном полу уходили в коридор по левую руку от оперативника. Наличие веревок, а также большое количество ран не оставляло сомнений: жертву удерживали в подвале довольно долгое время.

Следуя логике, нужно было идти по следу, но капитан задержался у тела. Какое-то время он вглядывался в лицо жертвы. Ничего примечательного: русые волосы с начинающими просвечивать залысинами, средних размеров нос, выцветшие брови. На щеках кожа в щербинках – видимо, в юности жертва переболела кожным заболеванием, которое оставило следы на всю оставшуюся жизнь. «Сколько ему? Лет сорок – сорок пять? Чем он мог насолить неизвестному преступнику? Или же стал случайной жертвой?» – размышлял Барышников, цепким взглядом фиксируя каждую мелочь.

Ввиду отсутствия одежды осмотреть карманы, в надежде найти документы и по ним опознать жертву, не представлялось возможным. Не трогая тело, выяснить, есть ли у жертвы особые приметы или татуировки, капитан тоже не мог. На тех частях тела, которые были видны при беглом осмотре, никаких татуировок или родимых пятен он не обнаружил и решил продолжить осмотр подвала. «Зачем его раздели? – размышлял Барышников, медленно продвигаясь вглубь подвала. – Преступление не похоже на простое ограбление, значит, одежду сняли не ради наживы. Тогда зачем раздевать?»

След волочения привел его к одной из клетушек под номером восемнадцать. Навесной замок с двери сбили чем-то тяжелым. Он валялся здесь же, поблескивая сломанной дужкой. Барышников остановился возле двери и прислушался. Подвал хранил гулкую тишину, слышно было лишь, как падают редкие капли из прохудившейся трубы. В коридоре никаких следов пребывания людей: ни старых ящиков, ни поломанной мебели, которая не уместилась в личную каморку, ни разбросанного мусора. Все выглядело так, будто жильцы напрочь забыли дорогу в подвал. «Поэтому преступник и выбрал его местом для совершения преступления?» – промелькнул в голове оперативника еще один вопрос.

На полу возле стены он заметил темное пятно, уже подсохшее, но все еще различимое. По виду кровь. Барышников нахмурился:

– Вот и еще одно подтверждение: удерживали именно здесь…

Он толкнул дверь и вошел. Низкий потолок, запах сырости и чего-то кислого, почти удушливого. Полок нет, только крюки на стенах из стальной арматуры. На таких обычно хранят велосипеды и санки, чтобы не занимать пространство на полу. На одном из таких крюков висел кусок веревки. «Не успели или не захотели забрать?» – очередной вопрос без ответа возник в голове у милиционера. Край веревки аккуратно разрезан, значит, преступник намеренно вынес тело из кладовки, где его еще долго бы не нашли. И вновь в голове оперативника назойливой мухой зажужжал вопрос: для чего выносить? Для чего раздевать?

– Раздевали, чтобы унизить. Или… чтобы исключить возможность спрятать что-то важное. – Барышников сам не заметил, что начал говорить вслух. В памяти всплыли лекции бывалого опера, которые он слушал во время учебы. Но то были преступления бытового характера, где жертв не грабили, а методично уничтожали, сводя все к телу как к объекту наказания. Неужели и здесь так же? И это в культурном городе, столице страны, где вся преступность сводится к бытовухе и воровству? Час от часу не легче!

Когда капитан Барышников вышел из подвала, старлей Акимов уже закончил опрос дворника и теперь воевал с любопытными соседями, которые, несмотря на рабочий день, начали кучками собираться в небольшом отдалении от входа в подвал.

– Граждане, повторяю: смотреть здесь не на что, – громогласно увещевал их Акимов. – Если есть желание помочь, вернитесь в квартиры, и мы всех вас опросим по очереди.

– Нечего нас по домам разгонять, – взвилась сутулая женщина, выскочившая из дома прямо в домашнем халате и кожаных домашних тапках со стоптанными задниками. – Мы сами себе хозяева, где хотим, там и гуляем.

– Гуляйте себе на здоровье, – стараясь оставаться корректным, продолжал увещевать Акимов, но было видно, что с каждой новой репликой, брошенной из толпы, сдерживаться ему становится все труднее. – Гуляйте, только в другом месте. И не будоражьте двор, скоро школьники на учебу пойдут. И что, по-вашему, они здесь увидят?

– Ты как? – подойдя вплотную к старлею, негромко поинтересовался Барышников.

– Справляюсь, – уверенно ответил Акимов. – Показания дворника запротоколировал. Отчитаться сейчас?

– Успеется. – Барышников окинул взглядом толпу и, неожиданно подмигнув старлею, преувеличенно бодро спросил: – Так, значит, это все свидетели? Отлично! Небывалый улов. Эх, зря я РАФик вызвал, там всего одиннадцать мест, надо было ПАЗик просить, вот уж куда все свидетели поместились бы. Ну да ничего, за три рейса увезет. Все равно им до вечера показания давать. Другое дело, если бы они по квартирам сидели, тогда пришлось бы нам день-деньской по этажам ходить. Верно, Акимов?

– Чего? – опешил от неожиданности старлей.

– Повезло, говорю, – Барышников хлопнул напарника по спине. – Погрузим свидетелей, и дело в шляпе.

Барышников не успел договорить фразу, а толпа уже начала редеть. Буквально за три минуты во дворе почти никого не осталось. На уловку капитана не клюнула только женщина в домашнем халате, детина в деловом костюме и парнишка лет четырнадцати в школьной форме, остальных как ветром сдуло. Довольный результатом своих действий, Барышников направился к женщине в домашнем халате.

– Капитан Барышников, – сунув женщине под нос удостоверение, сообщил он. – Представьтесь, гражданка!

– Зюзина я, Антонина Семеновна, – оробев под натиском капитана, еле слышно назвалась женщина.

– Судя по вашему внешнему виду, проживаете вы в этом доме, – с утвердительной интонацией произнес Барышников.

– Да, в этом, – Антонина Семеновна смущенно поправила халат на груди. – На первом этаже, как раз над подвалом.

– Это хорошо, что над подвалом, – Барышников сделал пометку в блокноте. – Так что вы хотите поведать нам, Антонина Семеновна?

– Поведать? Ничего не хочу поведать, – Антонина Семеновна часто-часто заморгала. – Откуда мне знать, что вы хотите услышать?

– Правду, Антонина Семеновна, только правду, – Барышников устремил на женщину строгий взгляд. – Назовите всех, кто пользовался подвальным помещением за последнюю неделю.

– А! Это я могу, – Антонина Семеновна заметно оживилась. – Дворник наш, Фрол, пользовался. Он там при входе тележку ставит, а мусор в ней возит раз в неделю, по понедельникам.

– С Фролом понятно, – перебил Барышников. – Еще кто?

– А никто, – почти весело ответила Антонина Семеновна. – Жильцы чуланами в подвале давно не пользуются. Как крысы завелись и у Валентины из двенадцатой квартиры всю картоху сожрали, так наши дурни все съестные припасы в квартиры перенесли, а в подвал ходить перестали. Нет бы капканов на крыс наставить или зерна отравленного по подвалу рассыпать, а они крысам на откуп весь подвал отдали!

– И давно у вас в доме крысы? – поинтересовался Барышников.

– Да года два, а то и подольше, – без запинки ответила Антонина Семеновна.

– И что же, так-таки никто из ваших соседей подвалом не пользуется? Может, кто-то банки пустые недавно забирал или ящики из-под овощей?

– Не было такого, – уверенно ответила Антонина Семеновна. – Кто же к крысам идти захочет и банки с крысиным пометом в дом нести? Говорю же, никто сюда не ходит. Фрол да, вон, Силантьев, – женщина кивком указала на детину в синем двубортном костюме, который все еще продолжал стоять и пялиться на дверь подвала.

– Силантьев? Интересно, – негромко повторил Барышников.

– Вот-вот, интересно. Вы у него спросите, за каким лешим он в подвал шастает? Свет там жжет, а потом мне в форточку запах мерзкий сквозняком втягивает. Руку даю на отсечение, его это проделки!

– Проделки? Что вы имеете в виду? – уточнил Барышников, не сводя взгляда с Силантьева.

– Да вонь эта, что же еще? Он там какой-то гадостью занимается, от этого и вонь, – простодушно сообщила Антонина Семеновна. – И про упокойничка у него поспрашайте – быть не может, чтобы он ничего не знал.

– И давно Силантьев в подвал шастал?

– Точно не скажу, – заюлила Антонина Семеновна. – Я ведь не сторож, чтобы целыми днями дверь подвальную охранять. Но то, что он туда один из всего дома наведывается, это точно.

– Когда вы видели его входящим или выходящим из подвала в последний раз? – настойчиво потребовал ответа Барышников.

– Месяца четыре назад, – нехотя призналась Антонина Семеновна. – Холодно еще было, он в шубейке цигейковой туда спускался. Точнее не скажу.

– Что ж, возвращайтесь домой и ждите. Как только закончим опрос остальных свидетелей, придем к вам.

– Зачем это? – насторожилась Антонина Семеновна.

– Протокол подписать, – объяснил Барышников. – Попытайтесь вспомнить, не замечали ли вы во дворе посторонних. Или, может, из соседей кто-то вел себя подозрительно. Подумайте, позже расскажете. А сейчас идите!

Антонина Семеновна послушно развернулась и направилась в подъезд. Барышников проводил ее взглядом, после чего направился к мужчине в костюме. Старлей Акимов в это время вел оживленную беседу с подростком в школьной форме. Парнишка говорил тихо, и Акимову пришлось придвинуться к нему почти вплотную. Вместе они представляли собой весьма комичное зрелище, но сейчас Барышникову было не до веселья. Поравнявшись с мужчиной в костюме, Барышников вновь поразился, насколько тот огромный. Капитан, со своими метр восемьдесят пять и телосложением бывшего боксера, буквально терялся на фоне здоровяка. «И как только он костюмы себе в магазине подбирает?» – мысленно поразился Барышников. Он знал, что на продажу фабрики шьют только стандартные размеры одежды, а габариты мужчины никак нельзя было назвать стандартными.

– Гражданин, ваша очередь, – обратился Барышников к мужчине. Тот никак не отреагировал, и капитану пришлось повторить: – Уважаемый! Я к вам обращаюсь!

– А? Что? – наконец мужчина заметил капитана. – Что вы сказали? Простите, я сегодня слишком рассеян. Вся эта суета вокруг подвала просто выбила меня из колеи.

– Вы из какой квартиры? – Барышников вновь достал блокнот для записей. – Имя, фамилия?

– Силантьев Александр Николаевич, – отчеканил мужчина. – Квартира номер двадцать два.

– С кем проживаете?

– С супругой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой, – зачем-то уточнил мужчина.

– Итак, гражданин Силантьев, – начал Барышников. – Потрудитесь объяснить, зачем вы ходили в подвал?

– Да, понимаете, тут такое дело, – неуверенно начал Силантьев. Продолжить рассказ он не успел, во двор въехал микроавтобус технической службы, и Барышникову пришлось прервать беседу.

– Вот как мы поступим, – перебив Силантьева, объявил капитан. – Историю свою расскажете товарищу старшему лейтенанту. Он все запишет и, если потребуется, вызовет вас повесткой в отдел. И не вздумайте юлить, – на всякий случай предупредил Барышников. – Это не в ваших интересах. Надеюсь, вы это понимаете?

Силантьев с обреченным видом кивнул и поплелся к скамейке, на которой «обосновались» Акимов и подросток-школьник. Переговорив с прибывшими на место происшествия криминалистами, Барышников вышел из подвала. Дворник Фрол все еще сидел на скамейке напротив подвала и горестно вздыхал. Барышников подошел к нему, присел рядом.

– Не расстраивайтесь, Демид Иванович, – подбодрил он дворника. – Такое иногда случается. Жаль, конечно, но такова жизнь.

– Да я вот все думаю, как так вышло, что я ничего не заметил? – задумчиво протянул Фрол. – Ведь сегодня я чего в подвал-то полез? Увидел, что дверь приоткрыта, вот и пошел проверить. Думал, ребятня балует, а там вон что!

– Дверь приоткрыта, говорите? – заинтересовался Барышников. – Вы напарнику моему об этом говорили?

– Вроде говорил. Все разве упомнишь, особенно когда такое вокруг творится, – пробубнил Фрол и снова принялся за свое: – Ведь каждый день улицу мету, не один год здесь работаю, а ничего не заметил.

– Отчего же ничего? Если бы не ваша наблюдательность, неизвестно еще, обнаружили бы труп или так и лежал бы он там, пока запах не пошел бы, – заметил Барышников. – А вы увидели, что дверь открыта.

– На самом деле это не совсем так, – выслушав слова капитана, сказал дворник. – Защелка висела, вот что я увидел. Замок на проушине, а щеколда мотыляется. Вот, думаю, охальники, еще бы нараспашку дверь оставили!

«Интересно, – мысленно отметил Барышников. – Дверь не закрыл убийца? Если так, то почему? Так спешил или хотел, чтобы тело быстрее нашли?» Озвучивать мысль капитан не стал, вместо этого задал новый вопрос:

– Выходит, замок не взломали, а открыли?

– Так и выходит, – подтвердил дворник.

– А почему вас так удивило, что замок не защелкнут? – продолжил Барышников. – Ведь, по логике вещей, ключи должны быть чуть ли не у каждого жильца. Кто-то мог попросту забыть это сделать, просто по рассеянности. Или в вашем дворе такого не бывает?

– Раньше бывало, – подтвердил Фрол. – Только я с год назад замок сменил. А что? Кроме меня и жильца из двадцать второй, туда все равно никто не ходит, вот я и подумал, что так надежнее будет.

– Хотите сказать, от этого замка ключ есть только у вас и у гражданина Силантьева? – уточнил Барышников.

– Ну да, – подтвердил Фрол и поспешно добавил: – Вы не подумайте, я никому не запрещал туда ходить, просто во всем нужен порядок, вот я замок и сменил. Если бы кто ключ попросил, я бы, разумеется, дубликат сделал.

– Но, кроме Силантьева, такого желания никто не изъявил, – подытожил Барышников.

– Я так и сказал, – подтвердил Фрол. Он нервно теребил рабочие рукавицы, будто пытаясь унять дрожь в руках. – Подумаешь, замок! Велика важность.

– Полностью с вами согласен, – произнес Барышников, а про себя подумал: «С чего бы Фролу так переживать? Для волнения должна быть причина». И, как по наитию, выдал:

– Расстроены вы, потому что ключи от подвала кому-то давали, а теперь думаете, что сами убийцу во двор впустили. – От его слов Фрол съежился, выронил рукавицы и низко-низко опустил голову. Выдержав паузу, Барышников продолжил: – Выкладывайте как на духу: кому давали ключи? Может, рабочие, сантехники или еще кто приходил?

Дворник помялся, а потом выпалил на одном дыхании, словно боясь передумать:

– Было дело… с месяц назад парень приходил. Сказал, из ЖЭКа, трубы смотреть. Документов не показал, но говорил уверенно… Ну я и пустил.

– Как долго ключ был у этого парня? – Барышников с нетерпением ждал ответа, ведь если парень пользовался ключом долго, то мог и дубликат сделать.

– Да вы что! Чтобы я свой ключ кому-то в руки дал? – покачав головой, обиженно сказал Фрол. – Никогда в жизни! Сам открыл да и ушел. А парню велел потом замок защелкнуть.

– Что ж, хорошо, что вспомнили об этом случае. Сможете парня описать? – чуть разочарованно поинтересовался Барышников.

– Может, и смогу, – неуверенно ответил дворник.

– Приходите после обеда в отдел, сведу вас со штатным художником, – велел Барышников. – А сейчас идите отдохните. Вам сегодня несладко пришлось.

Дворник поднялся со скамьи и заковылял к соседнему подъезду, где располагалась его квартира. А к Барышникову подошел Акимов. С мальчиком и гражданином Силантьевым он работу закончил и теперь спешил отчитаться перед капитаном.

– Школьник, возможно, будет нам полезен, – начал Акимов, но Барышников его перебил.

– Начни с Силантьева, – приказал он.

– Тут ничего интересного, – возразил Акимов, но Барышников нахмурился, и старлей тут же перешел на интересующую капитана тему: – Гражданин Силантьев работает в химической лаборатории при научно-исследовательском институте и, вопреки здравому смыслу, время от времени проводит опыты в принадлежащем ему чулане. Говорит, набирает материал для диссертации. По его словам, готов понести адекватное проступку наказание, но к убийству никакого отношения не имеет. Я склонен ему верить.

– Так вот с лету и поверил? – усомнился Барышников.

Отвечать Акимов не стал, лишь пожал плечами, мол, сам смотри. Барышников вздохнул:

– Ну, а с парнишкой что?

– Школьник, Денис Руднев, мечтает о собаке, но родители наотрез отказываются заводить щенка, – издалека начал Акимов. – Мальчик не теряет надежды, а пока его мечта не сбылась, подкармливает бездомную дворнягу. Пес, по словам мальчика, весьма свободолюбивый и появляется в их дворе не так часто, как тому хотелось бы. Вот мальчик и караулит его почти каждый вечер. Выходит во двор на прогулку и ходит кругами вокруг дома в ожидании, когда пес прибежит. Во время таких прогулок он много чего замечает. Так вот, он утверждает, что у дома напротив недели две назад появился незнакомец. Вел себя подозрительно, все время прятал лицо, а когда мальчик, движимый любопытством, направился в его сторону, попросту сбежал.

– Хочешь сказать, парнишка видел убийцу?

– Как знать, товарищ капитан, – Акимов вновь пожал плечами. – Проверить бы не мешало. Какая-никакая зацепка.

– Лицо незнакомца парнишка разглядел?

– К сожалению, нет, товарищ капитан, но приметы дал вполне рабочие.

– Слушай, Серега, – отвлекаясь от темы, произнес Барышников. – Мы с тобой уже не первый день в одной связке работаем. Быть может, хватит официоза? Ты Серега, я Илюха, или Илья, если тебе так больше нравится. Это ведь не сложно?

– В свободное время – Илья, а на службе – товарищ капитан, – Акимов отвел глаза в сторону. – Субординацию еще никто не отменял.

– У тебя что, проблемы с этим вопросом были? – выдвинул предположение Барышников. – Так забудь.

– Предпочитаю оставить все как есть, – упорствовал Акимов. – Вне работы – всегда пожалуйста, а на службе – увольте.

– Да где мы с тобой вне работы бываем? – резонно возразил Барышников.

– Вот и я о том же, – Акимов посмотрел Барышникову прямо в лицо. – Будет дружба, будет и все остальное. А пока разрешите перейти к делу, товарищ капитан.

Барышников с минуту смотрел на напарника, затем махнул рукой и приказал продолжить доклад. «Видно, сильно его зацепило, – размышлял он, пока старлей выкладывал информацию, которую удалось собрать. – А он парень упрямый. Но и я не из покладистых, просто так не сдамся». Как раз к концу доклада из подвала вышли криминалисты, а во двор въехала труповозка. Барышников взглянул на часы: стрелки приближались к семи тридцати. «Времени – только-только с криминалистами словом перемолвиться и бежать к подполковнику на доклад», – мысленно подсчитал Барышников и пошел навстречу экспертам.

Глава 3

Судмедэксперт Андрей Краснянский в неполные двадцать девять лет считался лучшим специалистом в своей области, недаром он работал в самом загруженном морге судебно-медицинской экспертизы, расположенном в Тарном проезде. В этот морг со всей Москвы свозили тела людей, умерших насильственной смертью. Огнестрелы, ножевые, утопшие и обгоревшие со следами насильственных действий – все они находили последний приют в стенах Царицынского морга, а Андрей Краснянский копался в их внутренностях, устанавливая причину смерти.

По натуре Краснянский был одиночкой. Ему не требовалась компания ни на работе, ни в быту. Работа в морге требовала от него полной отдачи, внимания к деталям и умения сохранять эмоциональную отстраненность, так необходимую при регулярном столкновении с трагическими, а порой ужасающими происшествиями. Коллеги считали его человеком сосредоточенным, скрупулезным и методичным и давно привыкли к его сдержанности, если не сказать замкнутости. Кое-кто считал, что одиночество служило ему защитной броней, позволяющей выдерживать психологическое давление этой профессии и оставаться в здравом рассудке, но истинной причины его добровольной изоляции не знал никто.

Поначалу коллеги пытались выманить молодого человека из им же созданного кокона. Они приглашали его на обед, предлагали помощь в работе, иногда просто заводили беседу на отвлеченные темы, но Краснянский неизменно оставался в стороне. И мало-помалу его оставили в покое. А почему бы и нет? Работает парень отлично, с коллегами не конфликтует, с начальством вежлив и корректен. А что живет бирюк бирюком, так это его личное дело. К тому же весьма удобно, когда в штате есть трудоголик, не обремененный женой и детьми, ведь ему достаются дежурства в праздничные и выходные дни. Удобно? Еще как.

Теперь, когда коллеги оставили попытки втянуть его в бурную жизнь коллектива или устроить его личное счастье, Краснянский в прямом смысле наслаждался жизнью. В двадцать девять ты еще не приобрел хронических болячек, свеж и бодр по утрам, можешь позволить себе пропустить пару-тройку рюмок за ужином, всю ночь читать специальную литературу, и никто, совершенно никто не станет брюзжать, осуждая твой образ жизни или привычки. Да потому что живешь один! По мнению Краснянского, значение института брака серьезно преувеличивали те, кто в этом браке состоял. Ну что такого важного не может сделать он сам, не имея жены? Сварить макароны или нажарить котлет? Протереть пол мокрой тряпкой? Или, быть может, выстирать пару брюк и пару рубашек? Нет, быть может, он и не отказался бы от того, чтобы умелая женская рука заботилась о домашнем уюте, но только не ценой покоя и независимости! Нет, на это он, Андрей Краснянский, никогда не пойдет.

Но главной причиной, по которой Краснянский не помышлял о женитьбе, являлось то обстоятельство, что, будучи закоренелым холостяком, он может не спешить с работы домой. Как ни парадоксально это звучит, учитывая специфику профессии, работу свою Краснянский обожал. Ему не мешал специфический запах разлагающихся тел, напичканных формалином. Не утомляли рыдания родных и близких, периодически звучащие в стенах морга. Не напрягали глупые приказы вышестоящего начальства.

Все существующие минусы, по мнению Краснянского, не стоили выеденного яйца по сравнению с тем, какое удовлетворение он получал, когда находил то, что не сумели бы заметить девяносто процентов его коллег. Вечный вызов его наблюдательности, способности к анализу, умению мыслить нестандартно, сопоставлять несопоставимое и домысливать немыслимое – вот что привлекало его в работе. Даже в безнадежных случаях ему удавалось предоставить оперативным работникам такой результат, благодаря которому они гораздо быстрее выходили на преступника, посягнувшего на святое – человеческую жизнь.

Вот и сегодня он пришел на работу ни свет ни заря, чтобы заполнить отчет о вскрытии, которое проводил накануне. Он сидел в тесной каморке, в которой обычно работал с бумагами, и старательно тыкал пальцами по клавишам печатной машинки. Он любил работать с техникой: все этапы вскрытия фиксировал на диктофон. Для этого на личные средства он приобрел сверхмодную вещицу – импортный диктофон с магнитными пленками. Но вот с простой портативной печатной машинкой подружиться ему никак не удавалось. Вечно у него то каретка заедала, то лента никак не хотела пропечатывать нужные буквы. Практически все его коллеги заполняли отчеты вручную, так как это была повсеместная практика. Ему же такая роскошь была недоступна по причине совершенно нечитаемого почерка. Написав пару строк, он и сам всего через сутки не мог разобрать, что наваял. Что же говорить о тех, для кого он их составлял? Вот и приходилось Краснянскому пыхтеть над печатной машинкой и мириться с ее капризами.

В это утро работа шла особенно муторно, поэтому, когда над столом загорелась лампочка, оповещающая о том, что в приемное отделение привезли «новичка», Краснянский с облегчением оторвался от писанины и поспешил навстречу санитарам. У дверей уже суетились сотрудники морга, перекладывая пластиковый мешок с носилок скорой на тележку.

– Здорово, Андрей, – поприветствовал судмедэксперта санитар скорой. – Сегодня опять пришлось вашу работу нам делать.

– Что поделать, если машин не хватает, – пожал плечами Краснянский, забирая из рук санитара сопроводительные документы. – Что тут у нас?

– Неизвестный мужчина сорока – сорока пяти лет. Ножевые, – санитар чуть помедлил, прежде чем добавить: – Исполосовали его нещадно. Уж не знаю, кому он насолил, только смерть его была не из легких. На нем живого места нет. Не представляю, каким извергом нужно быть, чтобы такое с человеком сотворить. Ты уж постарайся, Андрей, чтобы ребятам из уголовки было что предъявить этому недоноску.

– Разберемся, – коротко сказал Краснянский и обратился к санитарам морга: – Везите его сразу в секционную, я им займусь.

Санитары послушно покатили тележку по узкому коридору. Закрыв за работниками скорой входную дверь, Краснянский последовал за тележкой. Перед дверью с надписью «Секционная» санитары замедлили ход, вкатили тележку в помещение, подкатили ее к массивному столу и остановились, ожидая дальнейших указаний. Просторная секционная комната, выложенная от потолка до пола голубым кафелем, сияла стерильной чистотой. В помещении стоял характерный холод, поддерживаемый специальной системой вентиляции и охлаждения, чтобы максимально замедлить разложение тела. На металлических стеллажах лежал ряд инструментов: скальпели, пинцеты, ножи и другие приспособления, предназначенные для проведения судебно-медицинской экспертизы.

– Нужно переложить мешок на стол, – попросил Краснянский, и санитары выполнили указание.

– Доставать будем? – спросил один из санитаров.

– Нет, можете идти, дальше я сам, – судмедэксперт махнул рукой, отпуская санитаров.

Санитары удалились, и Краснянский отогнал тележку от стола и скрылся в небольшой раздевалке. Там он облачился в белый халат, перчатки и маску. Вернувшись в основное помещение, он внимательно осмотрел пластиковый мешок с телом, затем переместил тело на металлический стол. Привычно проверил перчатки, подтянул маску, включил диктофон и приступил к проведению вскрытия. Как всегда, он начал с общего осмотра и регистрации внешних повреждений, особое внимание уделил ножевым ранам, их количеству, глубине и направлению, пытаясь восстановить картину произошедшего.

Краснянский считал, что работа в секционной требует от эксперта предельной концентрации: каждое движение должно быть точным, поскольку результаты экспертизы станут основанием для следствия и суда, поэтому работал без спешки. Он тщательно фиксировал обнаруженные повреждения, брал пробы тканей для дальнейших лабораторных исследований, а также оценивал состояние внутренних органов и возможные следы насилия, которые могли остаться скрытыми при внешнем осмотре. Для лучшей концентрации он дважды проговаривал вслух то, что считал наиболее важным:

– Колото-резаные раны в количестве десяти штук, различной глубины. Углы погружения лезвия сверху вниз с отклонением влево. Вероятно, нападавший был выше ростом или при нанесении ударов стоял на возвышении. Перехожу к вскрытию грудины.

Он аккуратно разрезал ткани и продолжил:

– Легкое вскрыто острием… проникающее ранение значительной силы. Это не случайное движение. Целенаправленные удары.

Проверив межреберные структуры, он задержал взгляд на одном из ребер:

– Здесь след вторичного удара. Нанесен уже на стадии глубокой кровопотери.

На минуту прервал работу, чтобы размять затекшую шею, и вновь склонился к телу, аккуратно извлек пробы тканей:

– Гистология уточнит время наступления повреждений и характер кровоизлияний…

Так он работал больше четырех часов, переходя от общего к частному. Спина у него затекла, в руках и ногах появилось покалывание, голова начинала привычно кружиться, но он продолжал свое дело. Когда работа была закончена, Краснянский аккуратно уложил инструменты на поднос, стянул перчатки и прошел к умывальнику. Руки мыл тщательно, трижды намылив и трижды смыв мыльную воду. Затем вернулся к столу, взял диктофон, быстро сменил пленку и начал диктовку.

– Результаты вскрытия: на теле выявлены множественные колото-резаные раны в области грудной клетки, из которых наиболее значимой является проникающая рана легкого с повреждением крупного сосуда, что, вероятно, стало непосредственной причиной смерти вследствие острой внутренней кровопотери.

Говорил он медленно и четко, проверяя самого себя. Такая скрупулезность в прошлом не раз выручала Краснянского, и если ему и хотелось закончить работу поскорее, внешне это никак не проявлялось.

– Наряду с колото-резаными ранами отмечаются многочисленные следы побоев: на коже туловища, верхних и нижних конечностей выявлены гематомы различной давности и степени выраженности, характерные при нанесении побоев. Повреждения мягких тканей сопровождаются признаками травматического отека и частичной деформацией кожных покровов, что свидетельствует об интенсивном воздействии, предшествовавшем смертельному ранению. Дополнительные повреждения ребер свидетельствуют о повторных ударах, нанесенных на поздних этапах травматического воздействия. Отобраны пробы тканей для гистологического исследования, позволяющего уточнить время возникновения повреждений и возможное воздействие токсинов или патологических изменений.

В горле пересохло, Краснянский нажал кнопку паузы, прошел в подсобное помещение, где он и его коллеги держали на такой случай графин с кипяченой водой. Налив полный стакан, он осушил его до дна и снова вернулся к работе.

– Предварительное заключение: смерть наступила в результате геморрагического шока, вызванного проникающим ножевым ранением грудной клетки с повреждением легочной ткани и сосудов. Необходимо дополнительное лабораторное исследование для уточнения точного времени смерти и сопутствующих факторов. Конец записи.

Убирая диктофон в карман, Краснянский бросил последний взгляд на тело:

– Да, серьезно тебя обработали, – отступая от сухого изложения фактов, произнес он. – Видно, ты перешел дорогу не тому парню. Вопрос в том, удастся ли оперативникам отыскать твоего мучителя? Что-то мне подсказывает, что сделать это будет не так уж просто.

Вздохнув, Краснянский вновь надел перчатки и взял шланг, подключенный к водопроводной трубе. Обмывание тела после проведения вскрытия являлось обязательной процедурой. Прежде чем начинать зашивать сделанные судмедэкспертом разрезы, необходимо было смыть кровь и другие жидкости. Приведение тела в надлежащий вид в Царицынском морге входило в обязанности санитаров, но Краснянский всегда делал это сам. Из уважения к человеческой жизни он вроде как извинялся перед покойным за то, что пришлось распотрошить его. Включив воду, он пустил струю на тело. Спустя десять минут отложил шланг и, перевернув тело, продолжил процедуру. И тут его внимание привлекло нечто странное. Он вновь отложил шланг и склонился над телом. На спине, в области поясницы, краснела гематома удивительно ровной прямоугольной формы, а в центре этой гематомы выделялся размытый рисунок.

– А это уже интересно, – протянул Краснянский. Перекрыв воду, он поспешно вышел из секционной.

* * *

– Ну, ну, Фисонька, не капризничай! Пойдем домой, ты уже сделала пи-пи! Ну же, кисонька, иди к маме Симе.

Невысокая полноватая дама в светло-бежевом пальто ручной вязки стояла возле неухоженного газона и призывно манила к себе нелепое создание, которое можно было назвать «кисонькой» лишь с натяжкой. Здоровенная особь, судя по имени, женского рода, выглядела так, точно прошла полный курс химиотерапии, причем десять курсов подряд. Ее кожа, абсолютно лишенная растительности, отдавала всеми цветами радуги, отчего животное выглядело еще фантастичнее. На морде Фисоньки навечно закрепилось свирепое выражение, так как лишенная растительности верхняя губа, разделенная, как и у всех кошек, вертикальной бороздой, практически не прикрывала желтоватые клыки, а левый глаз, подбитый в «дикой» молодости камнем хулигана, имел злобный прищур. Размерами Фисонька больше походила на среднерослого дога, повадками же напоминала скорее хитрую шимпанзе. Однако дама боготворила питомицу и, казалось, не замечала ни наглого поведения, ни отталкивающего внешнего вида.

– Иди ко мне, красавица, – увещевала она злобное существо. – Пора мыть лапки и обедать.

При слове «обед» Фисонька повела левым ухом и начала разворачиваться мордой к даме, но тут из подвального окошка высунулась острая серая мордочка и спутала даме все планы. Учуяв добычу, Фисонька изогнула спину, громко мяукнула и помчалась через весь газон к подвальному окну. И, хоть бежала она резво, острая серая мордочка не стала дожидаться ее приближения, а мгновенно скрылась в недрах подвала дома. Но Фисоньку неудача не остановила. Добежав до окна, она ткнулась мордой в стальную решетку из проржавевшей арматуры и впилась в нее зубами, пытаясь прогрызть себе лаз. Ахнув, хозяйка Фисоньки засеменила следом. Подобравшись к питомице, она схватила охотницу двумя руками и попыталась оттащить от окна. Обозлившись, Фисонька набросилась на хозяйку. Истошно мяукая, она принялась царапать руки дамы, при этом продолжая впиваться зубами в решетку.

– Да что же это творится! – причитала владелица злобной кошки. – И когда только в ЖЭКе озаботятся истреблением поганых крыс! Ну же, Фисонька, не упрямься. Поломаешь зубки, чем колбаску жевать станешь?

Кое-как хозяйке все же удалось утихомирить строптивицу. Ловким движением, ставшим уже привычным, дама набросила на кошку махровое полотенце, которое в пылу схватки умудрилась вытащить из вязаной сумки, и, спеленав Фисоньку как младенца, прижала сверток к груди.

– Так-то лучше, – отдуваясь, произнесла дама. – А теперь домой. Маме Симе пора пить таблетки.

Дама засеменила к подъезду, нежно поглаживая Фисоньку по загривку. Та еще немного побуянила и успокоилась. Довольная поведением питомицы, дама принялась нашептывать ей на ушко всякие нежности. Она вошла в подъезд, путь предстоял неблизкий, так как дама проживала на последнем, пятом этаже. Когда-то, когда Серафима Петровна была молода и стройна, взбежать на последний этаж для нее не составляло труда, но теперь, когда лучшие годы остались далеко позади и пенсионный рубеж перевалил за второй десяток, ноги уже не так охотно слушались хозяйку.

Серафиму Петровну это не слишком огорчало. Она считала, что прожила прекрасную, насыщенную жизнь и, хоть не сумела нажить детей и внуков, обездоленной себя не чувствовала. Когда-то Серафима Петровна вращалась в высоких кругах, так как имела докторскую степень по истории искусств, и считалась экспертом по художникам-портретистам двадцатого века. Директора картинных галерей, музеев и просто любители Матисса и Пикассо выстраивались в очередь, чтобы получить от Серафимы Петровны консультацию по тому или иному вопросу. И Серафима Петровна сияла! В ее голове хранилась информация объемом не меньше чем половина Ленинской библиотеки – этим обстоятельством дама гордилась безмерно.

Впрочем, и теперь, спустя двенадцать лет после ухода на заслуженный отдых, Серафима Петровна имела острый ум и крепкую память. Единственной слабостью женщины стало превреднейшее создание, а именно – кошка Фисонька. Она появилась в квартире бывшей сотрудницы Третьяковки совершенно случайно. Два года назад, свежим апрельским утром, она прогуливалась по набережной Москвы-реки и заметила в воде нечто странное. Темно-серый холщовый мешок лежал на ледяном насте и шевелился. Серафима Петровна спустилась вниз, к самой воде, и поняла, что в мешке находится какая-то живность. Будучи от природы человеком участливым, уйти и оставить живое существо на произвол судьбы Серафима Петровна уже не могла. Отыскав длинную палку, рискуя провалиться под уже хрупкий лед, она подтянула мешок к берегу.

Раскрыв мешок, Серафима Петровна отшатнулась, так напугал ее вид спасенного создания. И было отчего испугаться: невероятно крупных размеров кошка оказалась совершенно лысой да к тому же с подбитым глазом. Пару минут дама и кошка испытующе глядели друг на друга, и вдруг истерзанное животное потянулось и лизнуло холеную руку дамы. После такого проявления любви Серафиме Петровне ничего не оставалось, как взять кошку себе. И вот теперь, по прошествии двух лет, уже ничто не могло заставить стареющую женщину отказаться от Фисоньки, скрашивающей ее одинокую старость.

Пока Серафима Петровна ковыляла по ступенькам, преодолевая один пролет за другим, Фисонька, пригревшись в полотенце, мирно задремала и даже начала довольно урчать, но, как только хозяйка приблизилась к площадке третьего этажа, кошка вдруг встрепенулась. Высунув хитрую мордочку из теплого гнездышка, она сердито зашипела.

– Что случилось, детонька? – встревоженно поинтересовалась хозяйка, привыкшая к тому, что ее подопечная мирно сопит, пока не окажется в квартире. – Проголодалась? Ничего, скоро получишь свою порцию любимого лакомства. Потерпи, красавица.

Но Фисонька терпеть явно не собиралась. Она вся подобралась, ощерила пасть, и будь у нее на коже хоть один волосок, он непременно встал бы дыбом. Кошка принялась вырываться из теплого кокона, выпрастывая одну лапу за другой, что привело ее хозяйку в еще большее беспокойство. Дело в том, что на четвертом этаже жила соседка, которая жутко ненавидела животных в целом и Серафимину Фисоньку в частности.

Все два года женщине удавалось благополучно избегать конфликтов с Натальей, хоть та и высказывала недовольство, упрекая ее за якобы ужасный запах, идущий из квартиры, и громкие вопли Фисоньки. Но пару месяцев назад Серафима Петровна столкнулась с той на лестничной площадке, и Наталья с такой гадливостью отпрянула в сторону, пропуская соседку с уродливым созданием на руках, что Серафима Петровна поклялась себе, что больше никогда не позволит той хоть глазком взглянуть в сторону ее питомицы. Фисонька же, как назло, вырвалась из рук хозяйки и бросилась под ноги Наталье. Та в ужасе ринулась к своей квартире, а Фисонька бросилась за ней. Растерянная Серафима Петровна добрых пять минут размышляла, что же предпринять: ворваться в квартиру вслед за питомицей или дождаться, пока хозяйка квартиры вышвырнет ее вон? Дилемма разрешилась сама собой: свободолюбивое животное показалось на пороге, Серафима Петровна сграбастала ее в охапку, чуть ли не бегом взлетела на пятый этаж и заперлась у себя в квартире. Долгих десять минут она ждала, что Наталья поднимется следом и устроит соседке скандал, но та почему-то так и не пришла.

– Фисонька, умоляю, не нарывайся на скандал, – пытаясь вновь укутать кошку полотенцем, просила дама, но кошка продолжала сопротивляться. Тогда Серафима Петровна решила как можно скорее миновать опасный участок пути и прибавила ходу. Кошка продолжала шипеть, а оказавшись на четвертом этаже, как-то вдруг жалобно замяукала. Серафима Петровна припустила быстрее и, миновав четвертый этаж, уже собиралась вздохнуть с облегчением, как ее строптивая питомица исхитрилась и выскользнула из рук. Оказавшись на свободе, она прямым ходом бросилась к двери Натальи, с разгону распахнула дверь и влетела в чужую квартиру.

– Ах! – только и смогла произнести Серафима Петровна. Она вся сжалась, предвкушая скандал, но из квартиры не доносилось ни звука.

Постояв в нерешительности пару минут, Серафима Петровна спустилась вниз и приблизилась к открытой двери.

– Наташенька, – ласково позвала она.

На ее зов откликнулась лишь Фисонька. Она выглянула из кухонного проема и жалобно мяукнула. «Странно, – подумала Серафима Петровна. – Почему соседка не выходит? И почему дверь открыта?» В их доме все закрывались на замки; времена, когда соседи не отгораживались друг от друга толстыми дверьми, давно прошли, и то обстоятельство, что дверь соседки оказалась нараспашку, даму сильно озадачило. «Не мое дело, – поразмышляв, решила Серафима Петровна. – Просто заберу Фисоньку и уйду». Она принялась звать кошку, но та выходить не собиралась. Напротив, будто приглашала хозяйку войти. Она терлась об угол, ведущий в кухню, затем делала пару шагов к хозяйке, призывно мяукала и бежала обратно.

– Что ты хочешь мне сказать? – вполголоса спросила Серафима Петровна, разумеется, не надеясь услышать ответ. – Не наше это дело, понимаешь? Пойдем домой, детка. Пойдем!

Но кошка упорно продолжала свои манипуляции, при этом она громко мяукала. И тут до Серафимы Петровны дошло, что, будь хозяйка в квартире, она давно бы уже вышла. Ну не стала бы Наталья так долго терпеть безобразия Фисоньки! Не стала бы, и все тут! «Вероятно, Наталья куда-то вышла, а дверь закрыть забыла, – дошло до Серафимы Петровны. – Нужно быстренько забрать Фисоньку и уйти. А дверь прикрыть». Решившись, Серафима Петровна перешагнула порог чужой квартиры. Ступая на носочках, она прошла до угла кухни и протянула руки к питомице. Фисонька послушно запрыгнула на руки хозяйки.

Серафима Петровна облегченно вздохнула и развернулась, чтобы уйти. И тут краем глаза она уловила нечто из ряда вон выходящее. Скосив взгляд, она настороженно осмотрела кухню. Стандартная по тем временам мебель: навесной шкаф, холодильник «Орск», деревянный стол и два табурета. Только вот стол оказался перевернут и две ножки из четырех вырваны из пазов. Табуретки тоже валялись на полу, а из шкафа-пенала кто-то выкинул все кастрюли.

– Что за ерунда… – еле слышно прошептала Серафима Петровна.

Она бочком выскользнула в коридор, дошла до порога и остановилась. Сердце защемило от тревожного предчувствия. Серафима Петровна вернулась в квартиру и направилась в комнату. Дверь в комнату оказалась закрыта, дама толкнула ее, и она распахнулась. Глухой удар о стену прозвучал в ушах Серафимы Петровны как взрыв, но она не вздрогнула. Глаза неотрывно смотрели на хозяйскую кровать. Там, в самом центре, лежала Наталья. Неподвижный взгляд устремлен в потолок, руки закинуты за голову, запястья туго перетянуты обрывками простыни, и все, на что падал глаз, было залито кровью.