Kitobni o'qish: «Берлинская охота»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава первая

СССР, Москва; начало сентября 1945 года

По пустым улицам ночной Москвы ехал кортеж из шести легковых автомобилей. Пассажиры явно спешили – автомобили мчались на небольшой дистанции друг от друга, а крутые повороты проходили, не сбрасывая скорости, с тонким визгом покрышек. Подъезжая к пересечению Рождественки и Пушечной, кортеж сбавил скорость и остановился аккурат у освещенного входа в гостиницу «Савой».

Из автомобилей горохом высыпались крепкие мужчины – кто в гражданских костюмах, кто в темно-синей милицейской форме. У некоторых в руках поблескивали автоматы.

Рослый тридцатилетний брюнет в темном гражданском костюме никуда не спешил. Заложив руки за спину, он задумчиво осматривал фасад здания. Рядом суетился пожилой мужчина в форме полковника милиции; он, напротив, был чрезмерно активен.

– Ларин, Лойко, Соколов – служебный выход! Сыч, Говорков, Панченко – фойе с главной лестницей и лифтом! – отдавал он команды хорошо поставленным голосом. – Кондратюк, Богданович, Бондарев – к окнам гостиницы!

Осмотрев здание, брюнет в штатском бросил взгляд влево вдоль Рождественки, через квартал упиравшейся в широкий Театральный проезд. Прищурившись, он чему-то усмехнулся.

– Все готово, Александр Иванович, – шагнул к нему полковник.

– Что ж, действуйте, как мы условились, – кивнул тот. И напомнил: – Четвертый этаж, номер 412.

– А вы?

– Я останусь здесь.

– Александр Иванович, начальство сотрет меня в мелкую пыль, если с вами что-то случится.

– Не волнуйтесь, поживете еще, – улыбнулся брюнет. – Да и мне рановато на суд божий.

Полковник неуверенным жестом поправил милицейскую фуражку и негромко напомнил:

– Волошин лютует. Его банда за последний месяц отправила на тот свет шестерых.

– Я в курсе…

Полковник и пять его подчиненных исчезли внутри гостиницы. На ночной улице остались трое милиционеров, расположившиеся между легковыми автомобилями.

Брюнет, которого полковник уважительно называл Александром Ивановичем, не спеша направился по Пушечной. На ходу он вынул из кармана американский револьвер, проверил наличие патронов в барабане и вскоре исчез в темноте…

Минуты через три ночную тишину разорвали крики и стрельба внутри гостиницы. Дежурившие на улице милиционеры встрепенулись, двое поправили автоматы.

Внезапно послышался резкий удар. Стекла одного из окон четвертого этажа со звоном разбились – наружу вылетел стул. К выстрелам добавились грохот и звон падающих на асфальт осколков.

Из разбитого окна проворно вылез парень – босой, в одних темных брюках. Цепляясь за подоконники и выступающие архитектурные элементы фасада, он начал спускаться.

До тротуара оставалось метров пять, когда коротко огрызнулся один из милицейских автоматов. Веер свинца полоснул по серой штукатурке здания, задев спину парня. Тот вскрикнул, разжал ладони и полетел вниз. Удар о землю был несильным, но парень так и остался лежать на асфальте в расползавшейся луже крови.

Сверху снова раздался звон разбитого стекла. Дежурившие на улице милиционеры подняли головы, но вместо очередного стула заметили высунувшуюся руку с пистолетом.

В ночи прозвучало восемь быстрых пистолетных выстрелов. Один сотрудник получил пулю в голову, второй схватился за плечо. Третий пригнулся и проворно спрятался за автомобилем…

* * *

Гордей Волошин и молодой Васька, подобно ловким обезьянам, быстро спустились по карнизам, спрыгнули на асфальт и бросились к Пушечной. Позади запоздало протрещала автоматная очередь. В молоко. Ни одна из пуль беглецов не задела.

Нырнув за угол, Волошин пробежал до конца гостиницы и оглянулся:

– Живее, Васек! Живее!

Прихрамывающий и державшийся за бедро Васька приотстал.

– Не могу, Гордей! В номере зацепило!

Позади, за углом здания гостиницы, послышались топот и громкие команды. Волошин огляделся по сторонам. До Неглинной было далековато – не успеть. Единственным укрытием оставался подъезд соседнего с гостиницей дома. В тридцатых годах в этом здании располагался Дом учителя, во время войны в него заехали несколько учреждений, позже внутренние помещения переделали под служебные квартиры, и единственный подъезд за высокой деревянной дверью всегда оставался открытым.

– Сюда! – прошипел Волошин.

Схватив Ваську за шиворот, он рванул старинную медную ручку. Скрипнув, массивная дверь приоткрылась, пропуская в спасительную прохладу подъезда…

В небольшом холле пахло пылью и было очень темно, но чуть дальше пробивавшийся с верхних этажей свет очерчивал контуры чугунной лестницы.

Едва Волошин прикрыл за собой дверь, как снаружи послышались топот и голоса. Бандиты замерли…

С десяток преследователей пробежали мимо высокой двери. Эхо от шагов металось между зданиями пустынной Пушечной и постепенно угасало.

Выдохнув с облегчением, Волошин прислонил Ваську к стене, вынул из пистолета пустой магазин и принялся снаряжать его патронами. Васька согнулся пополам, тяжело дышал и ощупывал рану на бедре.

– Нога плохо слушается – вся штанина в крови, – прошептал он. – Не уйти мне, Гордей.

– Не тушуйся, Васек, со мной не… – начал Волошин, но вдруг осекся, обмяк и повалился на холодный каменный пол.

Васька вздрогнул, распрямился. Настороженно вглядываясь в темноту, прислушался… И вдруг почувствовал, как в бок уперлось что-то твердое.

– Не дури, – послышался строгий мужской голос. – Одно резкое движение – и получишь вторую за ночь пулю.

Сглотнув вставший в горле ком, Васька прохрипел:

– Понял.

Неизвестный мужчина ловко обыскал его, вытащил из-за пояса маленький браунинг и приказал:

– Медленно открой дверь, заведи руки за голову и выходи на улицу.

Молодой бандит подчинился: толкнул тяжелую дверь, пристроил ладони на затылке и, припадая на поврежденную ногу, протиснулся наружу.

* * *

Добежав по Пушечной до Неглинной, полковник остановился. Остановились и бежавшие следом подчиненные. Все тяжело дышали.

Полковник прищурился, всматриваясь в пустынную улицу. Беглецов видно не было ни слева, ни справа. Он в недоумении покачал головой – не могли пропитые и прокуренные бандиты так быстро миновать двухсотметровый квартал и раствориться в ночной Москве. Не могли! Они явно где-то схоронились. Но где?!

– Товарищ полковник! – окликнул молодой сержант. – Гляньте, позади у гостиницы какое-то движение.

Полковник резко обернулся.

– Верно. А ну за мной…

Милиционеры поспешили в обратном направлении.

Через сотню метров полковник разглядел Александра Ивановича, стоящего у подъезда соседнего с гостиницей здания и держащего за шкирку молодого бандита.

– Вы опять нас обставили! – крикнул он, сбавляя темп.

– Волошин лежит за дверью, – сообщил Александр Иванович.

Несколько милиционеров тотчас вошли в подъезд.

Полковник, тяжело дыша, остановился рядом.

– Надеюсь, вы… когда-нибудь поделитесь секретом…

– Каким?

– Как у вас все это так получается… Легко и непринужденно…

– Нет никакого секрета, – улыбнулся Александр Иванович. – Четыре года службы в дивизионной разведке, около сотни вылазок за линию фронта, шесть ранений. Плюс хорошие наставники в Московском уголовном розыске.

Глава вторая

Советская зона оккупации Германии, Берлин; середина сентября 1945 года

До рассвета оставалось около часа, когда в окнах дома под вывеской BÄCKEREI¹ загорелся свет. Это был обычный ритуал, связанный с началом рабочего дня. Умывшись и выпив чашку морковного кофе, пожилой Алоиз принялся разжигать большую печь; его супруга Марта, надев фартук и ополоснув руки, достала выдержанное тесто и начала ловко раскладывать его по смазанным маслом формам.

Они занимались этим ремеслом каждый день на протяжении почти тридцати лет. Просыпались в половине пятого и не разгибая спины трудились, чтобы к восьми утра – к окончанию действия комендантского часа – в магазинчике при пекарне появлялся свежеиспеченный хлеб. Потом Марта вставала за прилавок и до пяти часов вечера продавала румяные булки, приветливо улыбаясь постоянным покупателям. Алоиз в это время разъезжал на повозке по северным предместьям Берлина, закупая дрова, пшеничную муку, свежие яйца, растительное масло, живые дрожжи, сахар, соль… в общем, все то, без чего не обошлась бы выпечка настоящего, а не суррогатного хлеба. После распродажи хлеба и возвращения Алоиза супруги обедали, а в шесть вечера весь процесс начинался с самого начала: чистка печи, уборка в пекарне, просеивание муки, замешивание теста…

Утро было обычным. В столь же раннее время поднимались рабочие-путейцы, дворники, водители общественного транспорта, а также горожане, назначенные военной администрацией на работы по разбору разрушенных зданий. Всем этим людям при наличии соответствующих документов разрешалось выходить из дома и следовать к местам работы, невзирая на действие комендантского часа. Однако имелось сегодняшним утром и одно отличие, заметить которое суждено было не всем.

Когда небо на востоке просветлело, из подступавшего к городской окраине леса вышли шестеро немецких военнослужащих в полевой эсэсовской форме. Оглядываясь по сторонам и стараясь не производить шума, они быстро направились к ближайшей улице…

* * *

В пекарне все было расписано по минутам. Алоиз подкидывал в печь дрова и прибирался в крохотном магазине, состоявшем из одного прилавка. Марта раскладывала по формам вторую партию теста. Когда поспевала первая, супруги ловко выхватывали ее из раскаленного жерла. Затем с той же проворностью помещали туда следующие формы, а горячие булки раскладывали по чистым деревянным лоткам.

Все это Алоиз с Мартой делали молча, понимая друг друга по одному лишь взгляду или короткому жесту. Работа спорилась – болтать или отвлекаться по пустякам было некогда. Упустишь минуту – и дюжина булок отправится в отходы. Такой «роскоши» в нищем послевоенном Берлине никто позволить себе не мог…

Тем временем группа немецких солдат осторожно пробиралась по сонным улочкам городской окраины. Возглавлял группу Матиас Фукс – штурмшарфюрер СС², опытный вояка, впервые понюхавший порох в апреле 1940 года в Датско-норвежской операции. Последние три года Фукс провел на Восточном фронте, после чего взгляд его стал злым и холодным.

На одном из перекрестков он подошел к краю здания, остановился, осторожно посмотрел за угол и вскинул правую руку. Подчиненные замерли. Жест означал, что неподалеку находятся те, с кем не следовало встречаться.

Развернувшись, штурмшарфюрер быстро пошел назад, стараясь бесшумно ступать по мощеному тротуару. Его стремительное возвращение тоже не предвещало ничего хорошего, и эсэсовцы завертели головами в поисках временного укрытия.

«Сюда!» – кивнул Фукс на развалины сгоревшего дома.

Шестеро вояк, считавших, что война еще не проиграна, быстро исчезли в развалинах. Спустя несколько секунд по прилегающей улице прошли трое мужчин. На боку одного висела сумка почтальона, двое других были похожи на путевых обходчиков.

* * *

Алоиз бросил взгляд на супругу: «Пора!» Как только она вооружилась длинной тряпкой, он распахнул дверцу печи и невольно отвернул в сторону лицо от обжигающей волны раскаленного воздуха.

Марта подхватила формы с готовыми булками, сделала шаг назад, повернулась к столу. Прикрыв дверцу, Алоиз помог высыпать булки и тотчас принялся наполнять ими деревянный лоток.

На стеллажах у дальней стены уже стояло несколько покрытых рогожей лотков с горячими булками. Через полчаса Алоиз перетащит их к прилавку магазинчика, откроет его входную дверь, и Марта начнет торговлю. Ну а пока следовало заняться последней партией выпечки…

За четверть часа до открытия магазинчика при пекарне к двери дома подошли эсэсовцы. Фукс негромко постучал.

Дверь открыла Марта, думая, что кому-то срочно понадобилось купить хлеб до открытия магазина. Такое раньше случалось – в неурочный час приходилось продавать горячие булки служащим железной дороги или рабочим, назначенным на ремонт дорог далеко за городом. Однако на этот раз за дверью оказались вооруженные люди в полевой униформе СС.

Марта удивленно вскинула брови, но сказать ничего не успела – Фукс стиснул ее рот ладонью и затолкал в мрачное нутро коридора. Остальные проворно двинулись следом…

Не прошло и двух минут, как немецкие военнослужащие покинули дом пекарей. Штурмшарфюрер по-прежнему шел первым. За ним, не отставая, тащили мешки со свежим хлебом четверо подчиненных. Последним из темного дверного проема вынырнул худой небритый Пауль. Поправив поясной ремень с болтавшимся в ножнах длинным кинжалом, он трусцой пустился догонять товарищей.

Так же воровато оглядываясь и стараясь не попадаться на глаза горожанам, эсэсовцы проследовали по узким улочкам до крайних домов, соседствующих с лесом. Затем, пригнувшись, пересекли неширокое открытое пространство и исчезли за высоким кустарником.

В лесу, негромко радуясь удачной вылазке, они отыскали спрятанные под ветвями мотоциклы. Затарахтели моторы. Штурмшарфюрер Фукс надвинул на глаза защитные очки и махнул рукой в сторону густой чащи.

Оставив над круглой полянкой сизый дымок, три мотоцикла исчезли за частоколом деревьев.

* * *

За десять минут до открытия магазина в пекарне было непривычно тихо. Лишь в раскаленном печном жерле весело потрескивали дрова, а из открытой топочной дверки с низким гулом вырывались лепестки желто-красного пламени.

Рядом с печью лежал Алоиз, устремив в потолок наполненный болью взгляд. Его грудь несколько раз судорожно вздыбилась, наполняя легкие воздухом и… навсегда успокоилась. Побелевшие пальцы левой ладони впились в березовое полено. Правая ладонь медленно прочертила по полу кровавый след и остановилась.

Его супруга Марта лежала в темном коридоре, уткнувшись лицом в сморщенный самотканый половик. Из ее перерезанного горла растекалась большая черная лужа…

Глава третья

СССР, Москва; 20 сентября 1945 года

Солнечным осенним утром по Москве неторопливо ехал старенький «Опель Кадет». Управлял автомобилем Васильков – тот самый тридцатилетний брюнет, которого полковник милиции уважительно называл Александром Ивановичем. Рядом с ним, прижав к груди небольшого плюшевого пса, сидел его четырехлетний сын Андрей.

Александр был хмур и задумчив. Сосредоточенно глядя на дорогу, он гадал, зачем его вызвал в Управление старый друг – Иван Старцев. Несколько дней назад Александр наконец-то выхлопотал двухнедельный отпуск, чтобы побыть с сыном, и вдруг этот странный телефонный звонок в половине двенадцатого ночи. Да, он был раздражен, потому что не ждал от внезапного вызова в Управление ничего хорошего. Выражение его лица становилось мягче лишь в те моменты, когда он бросал взгляды на маленького сына.

Свернув на Петровку, «опель» подъехал к зданию Московского уголовного розыска и остановился. Александр вышел из машины, открыл правую дверцу и помог Андрею спрыгнуть на асфальт. Мальчуган не раз бывал в Управлении, поэтому, вцепившись в ладонь отца, уверенно зашагал к главному входу.

– Доброе утро, Александр Иванович, – тотчас узнал его пожилой старшина Гордеев. Приметив Андрея, расплылся в улыбке: – Здравия желаю, молодой человек!

Проходя мимо старшины, тот выпрямился и отдал ему честь.

– Достойная растет смена, – довольно прогудел Гордеев.

В коридоре первого этажа было, как всегда, шумно: голоса, топот, стук пишущих машинок. В холле у широкой лестницы навстречу попался майор Егоров, возглавивший оперативно-разыскную группу после повышений Старцева и Василькова.

– О, Александр Иванович! Андрейка! Рад вас видеть!

Он тепло поздоровался с Васильковым, присев на корточки, пожал ладошку мальчугану. А поднявшись, с удивлением спросил:

– Разве ты не в отпуске?

Васильков поморщился:

– Был до вчерашнего звонка Старцева.

– О-о… если вызвал сам Старцев, то об отпуске можно забыть.

– Умеешь ты подбодрить.

Отец с сыном направились к лестнице.

– Сегодня в пять обмываем мои майорские звездочки, – крикнул вслед Егоров. – Если тебя не отправят дальше Подольска, – заходи, буду рад…

На втором этаже бывших Петровских казарм и Корпуса жандармов было несравнимо тише. Здесь находились начальственные кабинеты, бухгалтерия, секретный, вещевой и квартирный отделы, телефонная станция, а также часто пустовавший актовый зал.

Васильков и маленький Андрей подошли к кабинету с табличкой «Заместитель начальника Московского уголовного розыска подполковник Старцев И.Х.».

– Подождешь? – нагнулся к сыну Александр.

– А ты долго?

– Дядя Ваня – очень занятый человек. Надеюсь, он не задержит меня дольше пятнадцати минут.

– Пятнадцать минут, – задумчиво повторил Андрей. – Это больше десяти?

– Да, на чуть-чуть.

Кивнув, сынишка залез на один из стульев, стоявших в коридоре напротив кабинета. Обняв плюшевого пса, он замер в ожидании.

Дважды стукнув в дверь, Александр заглянул в кабинет:

– Прошу разрешения…

* * *

Кабинет Старцева представлял собой образчик рабочего пространства советского чиновника тридцатых-сороковых годов. Большой письменный стол на двух массивных тумбах. На обтянутой зеленым сукном столешнице – три телефонных аппарата, настольная лампа под стеклянным абажуром, пишущая машинка, пепельница, письменный прибор, стопка картонных папок. Над удобным мягким стулом два портрета – Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского. Напротив стола – несколько стульев для посетителей. На внешней стене пара высоких окон с плотными шторами; между окон столик с граненым графином и стаканами. У противоположной стены – стальной сейф и книжный шкаф, доверху заполненный документами.

Старцев разговаривал с кем-то по телефону. Пожав товарищу руку, он кивнул на стул. Александр не стал закрывать дверь, специально оставив небольшую щель для визуального контакта с сыном. Присев, он достал из кармана пачку папирос и потертую бензиновую зажигалку. Скорее по привычке – курить пока не хотелось…

Никакое количество сахарной пудры не могло исправить тот горький факт, что с некоторых пор неразлучные друзья, воевавшие в одной разведроте, стали встречаться гораздо реже. Нет, дружба не прошла, и кошки между ними не пробегали. Просто после назначения на высокую должность Иван Харитонович с головой погрузился в кабинетную круговерть – изучение бесчисленных документов и приказов, составление отчетов и пояснительных записок, участие в бесконечных планерках и совещаниях.

Внешность Ивана изменилась мало. Врачи который год обещали полное исцеление от полученных на фронте ран, но он по-прежнему ходил, опираясь на трость. Он был таким же худощавым, но костистым, широкоплечим. Лицо его оставалось грубоватым и скуластым, большие крестьянские ладони от кабинетной работы стали чуть белее и глаже. Но одно изменение во внешности не подметить было невозможно – пышный рыжеватый чуб Ивана, вечно выбивавшийся из-под пыльной офицерской фуражки, вдруг стал короче и местами приобрел серебристый блеск.

Васильков являл полную противоположность Старцеву. Он был хорошо образованным интеллигентом, мысли, манеры и речь которого формировались строгим и правильным воспитанием, а также тоннами прочитанных книг. Помимо прочего он имел превосходную внешность: высокий, широкоплечий, осанистый. Уверенная походка и цепкий внимательный взгляд серых глаз заставляли многих женщин задерживать дыхание и унимать пускавшееся вскачь сердце. Его открытое лицо с правильными чертами изредка озарялось приятной белозубой улыбкой, а в густых темных волосах, невзирая на километры испорченных фронтом нервов, не появилось ни одного намека на седину.

Положив трубку на черный аппарат, Старцев воскликнул:

– Ты можешь представить платиновую тиару, усыпанную бриллиантами?!

– Нет, – ответил Александр и добавил: – В сорок втором нашу ротную полевую кухню возила худая кобыла по кличке Тиара. Ее я представляю.

Старцев отмахнулся, будто отгоняя назойливую муху:

– Какая кобыла, Саня! Речь о головном украшении королевы Бельгии Елизаветы Баварской! Ее тиара изготовлена в тысяча девятьсот десятом году фирмой Луи Картье. Центральный бриллиант весит более двадцати карат, а общая стоимость сопоставима с бюджетом Подольска.

«Опять этот Подольск! – проворчал про себя Александр. – Сговорились, что ли?!»

Вслух же сказал:

– Характеристика смахивает на некролог. Не означает ли это, что тиара исчезла и мне предстоит…

Старцев снова замахал руками.

– Не-не-не, это нас не касается! По исчезнувшей тиаре бельгийцы ведут переговоры с нашими военными представителями в Германии.

– И то слава богу… Как нога? – справился Александр.

– А-а… – поморщился друг. – Я устал переживать по этому поводу, и я устал быть уставшим. Сам-то как?

– Был весел, пьян и счастлив до твоего вчерашнего звонка.

В этот момент Старцев заметил приоткрытую дверь.

– Ты с сыном?

– Я же в отпуске. Андрей со мной, а няня отправилась в деревню навестить свою дочь и трех внуков.

Старцев подался вперед, высматривая сквозь щель мальчугана.

– Удивительно спокойный и воспитанный парень, – восхищенно прошептал он. Упав обратно на стул, перешел к делу: – Ладно, Саня, давай о главном. Скажи, что нужно сделать, если враг не сдается?

– Найти другого.

– Ха, я помню, как эта шутка родилась в нашей разведроте, – рассмеялся Иван. Потом, став серьезным, подвинул поближе к товарищу пепельницу: – Кури. К сожалению, нам сейчас не до шуток. Ты не хуже меня знаешь – оружия с окончанием войны в Москве стало в разы больше. Банды пополняются бывшими фронтовиками, не нашедшими себя на гражданке. МУР завален работой, и нам срочно нужна твоя помощь.

Александр достал из пачки папиросу и, разминая ее двумя пальцами, недовольно спросил:

– Что за срочность, Ваня? Эта непростая ситуация в Москве родилась не вчера, она была такой же в течение всего лета.

– Да речь не совсем о Москве, – поморщился друг. И, помедлив, сообщил нечто странное: – Видишь ли, в Берлине кто-то терроризирует местное население.

Брови Василькова сами собой поползли вверх – он готов был услышать что угодно, только не новости про далекий Берлин.

Не дав ему опомниться, Старцев пояснил:

– Ничем не объяснимый всплеск преступной активности – полсотни трупов за последний месяц, и почти все убийства связаны с ограблениями.

– Полсотни трупов за месяц – это очень прискорбный показатель, Ваня, – тихо ответил Васильков, с жалостью глядя на друга. – Но поясни мне, неразумному, с каких пор правовой беспорядок в Берлине стал головной болью Московского уголовного розыска?

– Справедливый вопрос.

Старцев выдвинул один из ящиков стола и положил перед товарищем лист бумаги, испещренный ровными строчками печатного текста.

– Читай.

Тот повернул листок к свету и с минуту внимательно изучал…

Это было официальное письмо, адресованное наркому внутренних дел. Внизу стояла подпись Военного коменданта Берлина генерал-полковника Горбатова³.

Ознакомившись с текстом, Васильков пробормотал:

– Похоже на просьбу о помощи.

– Так и есть. Комиссар Урусов⁴ при мне разговаривал по телефону с помощником Горбатова – генерал-майором Судаковым. Впечатление такое, что военная комендатура Берлина в полной растерянности. С мая по июль этого года там тоже совершались преступления, и военные дознаватели в рабочем порядке справлялись с расследованиями. А с середины августа начался настоящий кошмар – убийства происходили каждый день. Среди горожан поползли нехорошие слухи о терроре, зародились панические настроения, а кое-где дошло до саботажа – люди отказываются выходить из дома и требуют, чтобы власти навели порядок и гарантировали безопасность. Короче, маршал Жуков⁵ нервничает, требуя в кратчайшие сроки закончить расследование и положить конец террору.

– Что ж, картина понятная, – кивнул Александр. – Но скажи на милость, неужели у Советской военной администрации в Германии не хватает своих кадров для оперативно-разыскной и следственной работы? В ее распоряжении Военная прокуратура, Чрезвычайная госкомиссия, контрразведка.

– Ты прав. Но есть одна деталь… – Иван закурил, поднялся и, стуча тростью по паркету, принялся расхаживать вдоль приоткрытых окон. – Нападениям за последний месяц подвергались не только мирные жители Берлина. Убиты три дознавателя – все младшие офицеры, тяжело ранены подрывом автомобиля два полковника – Военный прокурор и старший следователь Военной прокуратуры. По странному совпадению, все пятеро имели отношение к расследованию серии загадочных убийств. Так что с кадрами там тоже большая проблема.

Обрисовывая серьезность ситуации, Старцев пристально наблюдал за другом, пытаясь уловить его настроение.

– Мы обязаны оказать помощь, Саша. В конце концов, мы все делаем одно дело, – уверенно сказал он. И добавил: – Даже у нас, в самых крупных городах Советского Союза, за последние двадцать пять лет не происходило такого кошмара. Полсотни убийств за месяц – это… В общем, мы тут с комиссаром Урусовым посоветовались и решили отозвать тебя из отпуска.

Так и не прикурив папиросу, Александр разломил ее и бросил в пепельницу. Затем, глянув в щель на сына, негромко сказал:

– Иван, с тех пор как не стало Валентины, я воспитываю Андрея один и порой не вижу его неделями!

– Знаю. И понимаю, насколько тебе тяжело. Андрея на время твоей командировки готовы принять в образцовом детском доме имени Тимирязева.

Васильков открыл было рот, чтобы возмутиться, но Старцев повелительным жестом остановил его.

– Только на время твоей командировки! Урусов лично договорился с руководством детского дома имени Тимирязева. Поверь, это лучшее место для детей, временно оставшихся без родителей. Там твой сынишка будет под постоянным присмотром и получит столько внимания и заботы, сколько никогда не получил бы от занятого работой отца.

Раздражения в Александре поубавилось. Работая в МУРе, он действительно видел сына только по ночам, мирно спящим в кроватке. И все же он с удивлением спросил:

– Но почему я, Ваня?! Свет, что ли, клином на мне сошелся или у нас других сотрудников нет?!

– Ответ прост, Саня. Ты – лучший. И в этом мы с комиссаром абсолютно уверены, – спокойно парировал Старцев. – У тебя прекрасное образование, годы службы в разведке, десяток виртуозно раскрытых преступлений за время работы в МУРе. Ты за кратчайший срок сумел стать лучшим оперативником, и тебя по праву уважают все – от младшего охранника до начальника Управления. И кого, как не тебя, отправить в этот чертов Берлин?

– Но послушай, я плохо знаком с этим городом, а моих знаний немецкого едва хватит, чтобы допросить военнопленного, – по инерции сопротивлялся Васильков, хотя понимал, что решение начальством уже принято и от его протестов мало что зависит.

– Это не проблема. В Берлине тебя ждет энергичный и смышленый напарник.

Старцев протянул фотографию, с которой смотрел молодой мужчина с умным проницательным взглядом.

– Капитан Усольцев. Восемнадцатого года рождения. Член партии. Фронт, служба в военной контрразведке, на немецком шпарит как из пулемета. Две недели пытается распутать серию убийств в Берлине. Но одному ему не справиться – нужен такой зубр, как ты. Судя по присланной характеристике, Усольцев эрудирован, общителен, заряжен оптимизмом и умеет добиваться поставленной цели.

Васильков безо всякого интереса изучил фотоснимок и бросил его на стол. Старцев исподволь наблюдал за реакцией товарища.

– Мы с комиссаром Урусовым сделали все, чтобы ты смог продуктивно поработать в Берлине. Итак, ты согласен отправиться в командировку?

– Я должен принять решение прямо сейчас?

Иван удивленно смотрел на друга.

– Ну я же должен придумать, что потребовать взамен! – пояснил тот.

– Ты неисправим, Саня, честное слово, – засмеялся Старцев. – Ладно, даю тебе ночь на раздумье. Завтра в восемь утра огласишь свои требования…

Глава четвертая

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 20 сентября 1945 года

Комендантский полк был расквартирован в северном пригороде Берлина, на месте бывшего маслобойного завода. Ныне в нескольких двухэтажных корпусах, формировавших периметр городского квартала, вместо квартир для рабочих и инженеров, вместо заводоуправления, электростанции, котлов и прочего оборудования проживали советские военнослужащие. Один из подъездов был перестроен под гостиницу для сотрудников советской Военной администрации. Внутри на обширном плацу стояла разнообразная автомобильная техника, в основном американские и немецкие грузовики, а также юркие «виллисы» и «доджи».

В одном из бывших корпусов завода по приказу коменданта обустроили пропускной пункт для личного состава, а длинный промежуток между зданиями заложили мешками с песком, установили шлагбаум и караульную будку, обустроили пару огневых точек с пулеметами.

Обычным утром, распорядок которого ничем не отличался от сотен предшествующих, у шлагбаума появился симпатичный молодой капитан. На тонком ремешке покачивался кожаный футляр с фотоаппаратом, а из нагрудного кармана торчал блокнот в рыжеватой дерматиновой обложке. Капитан походил на военного корреспондента берлинской газеты «Теглихе Рундшау»⁶, но, приглядевшись, всякий отметил бы крепкую фигуру, уверенность в движении и слишком цепкий для простого гуманитария взгляд.

Капитан не стал тревожить дежурного лейтенанта; остановившись у края тротуара, он посмотрел на часы и закурил, ожидая кого-то. Лейтенант подозрительно зыркнул на незнакомца, хотел окликнуть, но не успел – позади послышался гул моторов. К шлагбауму подкатил «виллис» с начальником военного патруля и грузовой «студебеккер» с десятком бойцов в кузове. Это был один из военных патрулей, постоянно курсировавших по улицам неспокойного Берлина.

Дежурный лейтенант жестом приказал поднять шлагбаум.

Первым с территории бывшего завода вырвался «виллис», но, едва поравнявшись с капитаном, резко тормознул.

– Капитан Усольцев? – крикнул старлей с чапаевскими усами и красной повязкой на рукаве.

– Он самый, – капитан сделал пару поспешных затяжек и выбросил окурок. – Генерал Судаков сказал, что вы подкинете меня до местечка Рульсдорф.

– Могу я взглянуть на ваши документы?

Капитан подал удостоверение и свернутый вчетверо лист бумаги.

– Капитан Усольцев… военная контрразведка… – бубнил старлей, читая напечатанный текст. – Разрешен проезд по всей территории советской зоны оккупации, включая секретные военные объекты… Администрации и военным начальникам всех рангов оказывать содействие и помощь…

Старлей вернул документы и уважительно проворчал:

– Серьезная бумаженция. Даже у военной комендатуры нет таких полномочий. Садитесь.

Половину короткого заднего сиденья «виллиса» занимала громоздкая радиостанция с аккумулятором. Ловко перемахнув низкий борт, Усольцев устроился рядом с ней…

* * *

Автомобили военного патруля двигались по улицам послевоенного Берлина, объезжая завалы из разбитого кирпича и бетона. Простых горожан на улицах встречалось мало. Изредка попадались возвращавшиеся домой семьи, тянувшие повозки с узлами и чемоданами. Или же длинные очереди к пунктам раздачи горячей пищи. Остальные были задействованы на расчистке завалов, вывозе мусора и прочих работах.

На одной из улиц старлей наметанным взглядом заметил двух подозрительных типов, прошмыгнувших в прилегавший переулок.

– За ними, Елагин! – приказал он водителю.

«Виллис» прибавил скорость, оставив далеко позади пыхтевший «студебеккер».

В проулке юркий автомобиль мигом нагнал беглецов – пожилых мужчин в довольно простой и дешевой одежде.

– Стоять! Лицом к стене! Руки за голову! – рявкнул старлей.

Вряд ли они знали русский язык, но по суровому тону мгновенно осмыслили угрозу и подняли руки.

– Елагин, обыскать!

Водитель с сержантскими лычками на погонах ловко обыскал задержанных, наверняка выполняя эту процедуру не единожды за день. Передав старлею найденные документы, Елагин жестом приказал мужчинам снять пиджаки и рубашки, после чего принялся осматривать их руки.

– Товарищ старший лейтенант, эсэсовских татуировок не обнаружено, – доложил он.

– Документы тоже в порядке, – проворчал старлей. И поднял взгляд на задержанных: – Почему не остановились? Зачем убегали?

Два немца недоуменно переглядывались, не понимая вопроса. Капитан Усольцев помог диалогу, повторив вопрос на добротном немецком языке.

Один из мужчин с готовностью ответил:

– Мы опаздываем на смену.

– Мы работаем на железной дороге, – пояснил второй.

Усольцев перевел ответы.

– Оба в кузов, – кивнул старлей на подъехавший «студебеккер».

Спустя четверть часа автомобили военного патруля остановились на площади перед разрушенным зданием грузовой железнодорожной станции. Неподалеку на путях трудилась бригада, состоявшая из женщин и пожилых мужчин, некоторые из которых казались стариками. Руководил работой инженер.

– Вы старший? – крикнул старлей.

– Да, господин офицер, – снял тот кепку, обнажив седую шевелюру.

– Это ваши рабочие?

К инженеру подвели двух задержанных.

– Да, господин офицер. Это Пауль Шмидт и Ральф Рихтер.

– Сними с них наручники, – приказал старлей сержанту. И, обращаясь к задержанным путейцам, предупредил: – В другой раз не советую бегать от военного патруля, если не хотите получить по свинцовой оплеухе…

* * *

От грузовой станции «виллис» взял курс на север и вскоре оказался на городской окраине. Позади по-прежнему натужно гудел мотор американского грузовика.

– Зачем ты задержал их? – нарушил молчание Усольцев. – Ведь сразу было видно, что работяги не имеют ничего общего с вермахтом и СС: руки с въевшейся в кожу грязью, пропахшая креозотом одежда, да и возраст не тот.

Покручивая чапаевский ус, старлей ответил:

– А вы наблюдательны, капитан. Давно в Германии?

– Около месяца. Война для меня закончилась с тяжелым ранением в Польше.

– Понятно. Ну а я вошел в Германию в феврале в составе 2-го Белорусского. И вот что я вам скажу: здесь все перевернуто с ног на голову и никому нельзя верить! Недавно мой патруль повстречал трех сопляков лет четырнадцати. Под Рязанью, откуда я родом, такие бегают в школу или лузгают семечки на завалинке. А эти оказались из гитлерюгенда и сразу стали палить в нас из пистолетов. Тяжело ранили моего старшину. Пришлось их прикончить…

Автомобили покинули город и ехали по шоссе на север. Вокруг зеленели сорняками заброшенные поля, медленно проплывали полуразрушенные особняки местных фермеров. Впереди появилась темная полоска леса.

Подняв автомат, старлей передернул затвор.

– Черный лес? – настороженно спросил Усольцев.

– Да. Проклятое место.

– Генерал Судаков рассказал о нем.

– Вы ездили ранее по этому шоссе?

– Нет.

– Без вооруженного сопровождения в Черном лесу лучше не появляться, – старлей с красной повязкой на рукаве нервно покручивал свой левый ус. – Здесь до сих пор бродят банды эсэсовцев, сумасшедших юнцов и прочих фанатиков.

Впереди петля шоссе исчезала за кустарником и могучими деревьями. Въехав в лес, «виллис» с грузовиком внезапно оказались в густом сумраке. Воздух вокруг стал прохладным и насыщенным влагой, солнце едва пробивалось сквозь кроны елей, сосен и дубов.

Непринужденные разговоры в «виллисе» и кузове грузовика разом стихли. Плотнее сжав оружие, бойцы напряженно вглядывались в придорожные кусты…

Глава пятая

СССР, Московская область, Пушкино, детский дом имени Тимирязева – Германия; 21 сентября 1945 года

Старенький «ЗИС-101» замер напротив чугунных ворот, над которыми плавной волной красовалась надпись: «Образцовый детский дом имени Климента Аркадьевича Тимирязева». В машине скучал средних лет водитель. Иван Старцев, опираясь на трость, прогуливался вдоль забора. Волнуясь, он часто поглядывал на часы.

На территории детского дома, в сотне метров от ворот, высилось добротное двухэтажное здание дореволюционной постройки. Перед ним была разбита игровая поляна, на которой под присмотром воспитателей резвились два десятка мальчишек в одинаковых шортах и светлых рубашках. Левее здания играла серебристыми бликами поверхность живописного озера, по берегу которого петляла тенистая кленовая аллея с удобными деревянными лавками.

На одной из лавочек сидел маленький Андрей. В его глазах стояли слезы. Он подавленно молчал, прижимая к себе плюшевого пса.

– Мне сказали, что командировка продлится пару недель, – сказал Александр, присев перед сыном на корточки.

– Две недели, – повторил Андрей. – Это больше десяти дней?

– Да, на чуть-чуть. Знаешь, там довольно сложное дело, но мне дали в помощь смышленого напарника. Надеюсь, мы с ним быстро найдем преступников, и я вернусь.

Внезапно Андрей протянул отцу плюшевого пса. Александр нерешительно взял его.

– Ты хочешь, чтобы я взял Альфа с собой?

– Да, – кивнул мальчуган. – Он тоже будет помогать тебе. И охранять.

Отец порылся в кармане пиджака и протянул тонкое женское колечко из серебра.

– Тогда возьми это.

Андрей на секунду замер, взгляд его восторженно загорелся.

– Я помню! Его носила мама!

– Верно. Когда-то я подарил это колечко твоей маме. Береги его, оно поможет тебе в трудную минуту.

Бережно взяв кольцо, мальчуган запрятал его глубоко в карман.

В этот момент от ворот послышался нервный автомобильный гудок.

– Мне пора, – вздохнул Александр.

По щекам Андрея потекли слезы, он крепко обнял отца за шею.

Тот вытер его лицо платком, подбадривающе улыбнулся:

– Не надо слез, Андрейка. Ты же мужчина!

Шмыгнув носом, тот кивнул.

– Молодчина! – одобрил отец. – И, пожалуйста, пообещай, что к моему возвращению ты научишься считать далее первого десятка.

– Обещаю, папа!

Взявшись за руки, они прошли по аллее и остановились у чугунных ворот. Вскоре к ним присоединился воспитатель.

Нагнувшись, Александр еще раз поцеловал сына и быстро направился к ожидавшему автомобилю. Плюхнувшись на задний диван «ЗИСа» рядом со Старцевым, он опустил стекло задней дверцы.

Андрей стоял у ворот рядом с воспитателем и махал рукой. Кажется, по его щекам снова катились слезы.

Старцев тронул водителя за плечо:

– На аэродром. И побыстрее…

* * *

Вчера в восемь утра Васильков прибыл на Петровку и снова поднялся в кабинет Старцева.

– Ну что? – встретил тот товарища крепким рукопожатием. – Готов отправиться в Берлин?

Отрицательный ответ исключался – оба это хорошо понимали. И все же Александр решил кое-что извлечь из своего согласия.

– Готов, но при одном условии, – решительно сказал он.

– Дай угадаю. По возвращении хочешь догулять отпуск, верно?

– Не догулять, а получить полноценные две недели.

– Ты же одну использовал, шельмец! – шутливо возмутился товарищ.

– Это мое условие.

– Ладно, будут тебе две недели отпуска. Скажу больше: постараюсь выхлопотать для вас с Андреем путевку на юг в наш санаторий.

На лице Александра появилась дьявольская улыбка, и они пожали друг другу руки…

А сегодня служебный автомобиль Старцева мчался по шоссе из Пушкино в сторону одного из подмосковных военных аэродромов. Друзья молчали. Каждый думал о своем. Иван, вероятно, пытался наметить распорядок работы на ближайшие пару дней. Дальше, увы, планировать не приходилось – слишком много поступало вводных задач в беспокойное хозяйство МУРа.

Васильков же, напротив, размышлял о том, насколько вредно для здоровья что-то планировать и загадывать желания. Еще позавчера он рассказывал сынишке о предстоящей поездке в Сокольники, и тут Ваня как черт из табакерки со своим ночным звонком. Получите-распишитесь! Вместо Сокольников – Берлин. Город, в боях за который погибло несколько друзей Александра. Город, который он ненавидел.

Да, он действительно в кратчайший срок сумел зарекомендовать себя одним из лучших оперативников МУРа. Иногда вселенная не прочь пошутить, сложив из звезд напутствие, приказ о назначении, а заодно и поздравительный тост. Если говорить серьезно, то над созданием портрета «лучшего сыщика» изрядно поработали врожденные качества Александра: отличная память, внимательность к деталям, вдумчивость, способность к анализу. Следующим слоем красок стал бесценный багаж в виде опыта военного разведчика. Последним мазком кисти послужило то, что он всегда ценил порядок и был отличным организатором, а преступления, как оказалось, лучше всего было сортировать по алфавиту, мотивам, манере и характеру.

* * *

Спустя полчаса «ЗИС-101» заехал на территорию военного аэродрома, промчался вдоль стоянки самолетов и остановился возле транспортника, вокруг которого суетился технический персонал.

Васильков принялся выгружать из багажника свои вещи – чемодан, плащ, шляпу. Опираясь на трость, Старцев топтался рядом.

Прищурившись на осеннее солнце, он сказал:

– Когда-то я услышал от тебя потрясающую фразу: «Потребность рождает идею, идея рождает действие».

– Это не моя фраза. Она принадлежит перу Джона Стейнбека⁷.

– Роман «Гроздья гнева», не так ли? – хитро подмигнул Старцев.

Васильков удивленно посмотрел на него.

– Ваня, что я слышу?! Ты приобщился к хорошей литературе?..

В этот миг один из моторов самолета выпустил клуб дыма и заворчал, раскручивая винт. На стоянке сразу стало шумно, ветрено.

Старцев шагнул ближе к товарищу и почти прокричал:

– Стейнбек – великий писатель! К тому же находится под присмотром американских властей за левые взгляды! Но нам пора прощаться. Будь осторожен, Саня! В Германии много лет правила фашистская диктатура. Народ молился на придуманных героев и ненавидел придуманных врагов. Береги себя!

Друзья обнялись. Подхватив чемодан и придерживая норовящую слететь с головы шляпу, Васильков зашагал к самолету. Поднявшись по короткому трапу, он обернулся, махнул Ивану рукой. После чего его рослая фигура исчезла в темном жерле фюзеляжа…

* * *

Три часа транспортный самолет пытался угнаться за клонившимся к западному горизонту солнцем. Натужно гудели моторы, вибрировала обшивка. Погода за бортом понемногу менялась: над Московской и Смоленской областями, а также над Белоруссией сохранялось чистое небо; над восточной Польшей появились клочковатые облака, а ближе к Германии самолет окутало плотной серой пеленой, на стекле иллюминаторов появились горизонтальные росчерки дождевой воды.

Александр сидел спиной к борту на узкой и жесткой лавке, предназначенной для перевозки личного состава. После того как самолет набрал высоту, в грузовой кабине стало холодно – пришлось накинуть на плечи плащ, поднять воротник и поглубже натянуть на голову фетровую шляпу. Держа в руке игрушечного пса, он поглаживал пальцем плюшевое ухо и размышлял о сынишке, о своей работе в МУРе, о запутанной череде убийств в столице Германии…

– Прошу прощения, – внезапно услышал он голос.

Рядом, чуть наклонившись, стоял бортмеханик в летном комбинезоне и меховом шлемофоне.

– Командир экипажа передает, что погода в районе Берлинского аэродрома испортилась. Придется сесть на запасном.

– Как далеко это от Берлина? – справился Александр.

– Тридцать километров к северо-востоку. Аэродром Финов.

Бортмеханик вернулся в пилотскую кабину, захлопнув за собой овальную дверцу.

«Не успел прибыть к месту расследования, а на горизонте маячат первые проблемы, – поежился от холода Александр. – Нехорошая примета…» Он поправил воротник плаща и, повернувшись, посмотрел в иллюминатор в надежде разглядеть землю. Облачность стала еще темнее, взгляд безнадежно скользил по ее однотонной мути.

Через четверть часа самолет приступил к снижению. Температура в кабине становилась сносной, а в облачном слое появились первые разрывы, обнажая пятна с едва различимыми лесами, дорогами, населенными пунктами.

Опустив воротник плаща, Александр спрятал плюшевого пса в чемодан и стал ждать, когда самолет коснется колесами шасси бетонки аэродрома…

Глава шестая

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 20 сентября 1945 года

Чем дальше военный патруль углублялся в Черный лес, тем выше становились деревья по обе стороны от дороги, смыкаясь над ней кронами и заслоняя небо. Прямолинейных участков почти не встречалось – асфальтовое шоссе петляло то влево, то вправо. Кое-где виднелись воронки от взрывов, из кустов по обочинам торчали сгоревшие остовы автомобилей и военной техники, напоминая об ожесточенном сопротивлении гитлеровцев в последние недели войны.

Сидя на задней лавке «виллиса», Усольцев крутил головой и все чаще поглядывал на начальника патруля. Полчаса назад, колеся среди полуразрушенных городских кварталов, старлей казался увереннее, смелее, хотя и там наверняка приходилось применять оружие. Не сказать, что он был испуган или взволнован. Однако напряжение в его позе с готовностью полоснуть очередью по кустам было очевидно. С тех пор как автомобили въехали в Черный лес, старлей не отпускал шуток, не разговаривал с водителем, не покручивал кончики залихватских чапаевских усов. Его побелевшие ладони крепко сжимали ППС⁸, а подозрительный взгляд изучал заросшую кустами и деревьями обочину.

Дорога пошла в гору. Чтобы не оторваться от натужно гудевшего грузовика, водитель «виллиса» сбавил скорость. Впереди показался очередной крутой поворот.

Сочетание небольшой скорости, отсутствия видимости и наличия густых зарослей до предела насторожило офицеров. Старлей приподнял ствол автомата, а рука Усольцева невольно потянулась к кобуре…

Вылетевшие из кустов немецкие гранаты с длинными рукоятками они увидели одновременно.

– Вправо! – рявкнул старлей.

Водитель крутанул баранку, «виллис» резко вильнул к обочине, и гранаты, пролетев мимо, поскакали по асфальту к ползущему следом грузовику.

Из кустов тотчас донеслись автоматные и пулеметные очереди, на поднятом лобовом стекле «виллиса» появились пулевые отверстия и трещины. Дернувшись, водитель ткнулся лбом в руль.

«Виллис» врезался в дерево одновременно с прогремевшими позади взрывами. Скорость была недостаточной для сильного удара, но старлей с Усольцевым вылетели из автомобиля.

– Держитесь рядом, – посоветовал старлей и огрызнулся короткой очередью по кустам.

После взрывов послышались удар и скрежет – перевернувшийся грузовик сполз с асфальта и остался лежать на боку. Высыпавшиеся из кузова бойцы занимали позиции в кустах, в приямках, за деревьями. Началась интенсивная перестрелка с противником, которого никто из патрульных не видел.

Усольцев лежал за стволом дерева в двух шагах от старлея и тоже не видел противника, хотя пули свистели над головой или отбивали кору со стволов деревьев.

– Кравцов, Месхи, Куц! Прикройте правый фланг! – отдавал приказы старлей. – Гарин, Гуськов, Сытин! Держите левую обочину!

Вскоре Усольцев заметил двух немецких солдат, одетых в полевую форму СС. Пригнувшись, они перебегали вглубь леса, пытаясь обойти оборонявшийся патруль и ударить с тыла.

Вскинув свой ТТ, капитан трижды выстрелил. Один из эсэсовцев споткнулся и упал, второй успел спрятаться за кустами.

В кобуре имелся один запасной магазин. И, как дань фронтовой привычке, в кармане галифе хранилась горсть патронов. В этой горсти их оказалось два десятка. На фронте для будней военного контрразведчика этого запаса было с избытком. В жестоком бою на лесной дороге его хватило всего на три минуты. Даже с учетом того, что Усольцев вел счет выстрелам и нажимал на спусковой крючок только отчетливо видя цель.

Рядом вскрикнул и замолк боец. Усольцев подергал его за гимнастерку. Тот не реагировал.

Тогда он подтянул за ремень его автомат и снова включился в бой…

* * *

Схватка на правой обочине лесного шоссе затихала.

Эсэсовцев было явно больше. Они обитали в бесконечных лесах севернее Берлина с апреля 1945 года, прекрасно в них ориентировались и ощущали себя здесь хозяевами. Без проблем окружив советский военный патруль, они добивали его с хладнокровным расчетливым упорством.

На исходе двенадцатой минуты боя в живых оставались старлей и Усольцев. Старлей в пропитанной кровью гимнастерке сидел у борта «виллиса». Прижимая к уху наушник, он кричал в микрофон рации, вызывая подкрепление. Капитан Усольцев лежал неподалеку и прикрывал его, посылая короткие очереди в наседавшего противника.

Закончилось все быстро. Смертельно раненный старлей уронил микрофон и сполз по борту «виллиса», оставляя на нем кровавый след.

Усольцев остался один.

Быстро оглянувшись на замолчавшего начальника патруля, он перекатился в сторону и, вогнав в ППС последний магазин, выстрелил в бежавшего по обочине солдата.

* * *

На крохотной полянке в сорока шагах от горевшего перевернутого грузовика и уткнувшегося в дерево «виллиса» штандартенфюрер СС⁹ Карл Гесс затягивал жгутом руку раненого солдата. Гессу исполнилось тридцать шесть лет, он был высок, худощав, небрит и зол. На безымянном пальце его левой руки холодно поблескивало кольцо «Мертвая голова»¹⁰.

– Господин полковник! – появился из кустов Хорст – тощий шестнадцатилетний юноша из гитлерюгенда.

– Святое дерьмо! Я просил не называть меня полковником! – гневно отрезал Гесс. – Запомни, наконец, Хорст, в СС нет такого звания!

– Прошу прощения, штандартенфюрер! – исправился юноша. – Остался последний у «виллиса». Фукс передает, что мы можем взять его живым.

– К черту этих русских! Кончайте с ним!

– Слушаюсь, штандартенфюрер!

Юноша хотел было рвануть обратно, но строгий голос остановил его:

– Что с автомобилями?

– Грузовик горит, штандартенфюрер. А «виллис» серьезно пострадал от пуль и осколков.

Гесс со злостью сплюнул под ноги и повторил:

– Прикончите последнего и собирайте трофеи. Надо убираться отсюда.

– Слушаюсь!

Хорст кинулся через кусты туда, откуда доносились редкие выстрелы.

Завершением операции руководил штурмшарфюрер Матиас Фукс. Юный Хорст передал приказ штандартенфюрера. Тот молча кивнул, вынул из-за пояса три гранаты, по очереди отвинтил с их рукояток защитные колпачки и расправил освободившиеся шелковые шнурки.

Злорадно ухмыляясь, он дернул первый и бросил гранату в сторону «виллиса». За ней последовала вторая, потом третья.

* * *

На обочине горело разлившееся топливо. В центре бушевавшего пламени чернел перевернутый грузовик. Борт «виллиса» был испачкан кровью и пестрел пулевыми пробоинами. Повсюду виднелись тела убитых бойцов патруля.

Ойкнув в последний раз, автомат замолчал.

– Черт! Как глупо! – пробормотал Усольцев, стирая ладонью кровь со лба.

Будто издеваясь, немцы постреливали одиночными, не давали поднять голову. Он же, цепляясь за призрачную надежду выжить, шарил жадным взглядом вокруг себя – по траве, по густому кустарнику, ища хоть кого-то, кто мог бы подсобить в перестрелке или подкинуть запасной рожок к ППС. К этой страшной в своей безысходности минуте Усольцев успел обшарить пространство вокруг «виллиса», собрав оружие и попадавшиеся под руку боеприпасы.

Последний луч надежды угас – больше не осталось ни одного патрона.

– Глупо! – повторил он.

В памяти проносились яркие моменты из жизни. В том числе похожие стычки, случавшиеся за долгие фронтовые годы. Ему всегда везло – ни одна не закончилась таким разгромом. Однажды он получил легкое ранение в бедро, еще разок контузило – прилетевшая мина разорвалась рядом; жесткая волна шибанула так, что он отлетел и обнял матушку-землю, зато его не задел ни один осколок.

Поняв, что лежавшее рядом оружие бесполезно и он вот-вот окажется в лапах недобитых ублюдков, Усольцев выдернул из кармана гимнастерки блокнот в рыжеватой обложке и, мгновение подумав, сунул его под пласт прошлогодней листвы.

Позади что-то ударило о траву.

«Граната!» – обожгла догадка. Он быстро отполз вперед, но прямо перед ним упала вторая, сбоку третья…

– Все, – прошептал он, прежде чем услышал первый взрыв.

Глава седьмая

Советская зона оккупации Германии, Черный лес; 20 сентября 1945 года

Штандартенфюрер Гесс был очень зол. Шагая по знакомой тропе, он нервно отмахивался от качавшихся на ветру ветвей, кашлял, плевался и шептал самые отвратительные ругательства. Погода начала портиться. Утром, когда он со своими людьми прибыл к шоссе и искал удобную позицию для засады, небо было ясным, а дуновение теплого ветерка едва шевелило листву. К вечеру небо заволокло облаками, ветер окреп и стал холодным.

Впрочем, Гесс злился не на погоду. За два года, проведенных на Восточном фронте, он повидал и не такие атмосферные явления. Ужасные морозы, сменявшиеся столь же ужасной распутицей; ледяные ливни с пронизывающими северными ветрами…

Поежившись от воспоминаний, он трижды кашлянул в кулак и сплюнул. Заметив на кулаке кровь, вытер его о полевую форму и снова выругался. Его гнев был связан с потерями. Каждая засада, каждое столкновение с советскими военными уносило жизни его солдат. Сегодня потеряли четверых. Еще один был тяжело ранен, а пятеро получили легкие пулевые ранения.

За Гессом, приотстав на несколько шагов, тяжело ступал по прошлогодней листве гауптман вермахта Вальтер Витте. Он был среднего роста, имел гладкое лицо и нежные пухлые руки. Раньше он был полноват, но теперь похудел. В первой половине 1945 года Витте командовал ротой, затем батальоном. Невзирая на то что его мундир украшал Железный крест 1-го класса, на бравого вояку он не тянул. Переодень его в рубашку, шорты на лямках, гетры, и получишь типичного бюргера – немецкого горожанина, владельца пивной или мясной лавки.

За Вальтером Витте устало брели все остальные, включая легкораненых. Обершутце¹¹ Ланге тащили на самодельных носилках – в животе бедолаги застряли две пули, и шансы выжить у него оставались призрачные.

Через час перехода возглавлявший колонну глазастый Фукс подал сигнал, обозначавший, что он заметил своих.

– Дошли, – устало выдохнул Гесс. – Пора отдохнуть и расслабиться…

* * *

Лагерь был разбит в живописном сосновом бору. Центром лагеря послужила небольшая поляна с обустроенным кострищем и брезентовым навесом над стволом поваленного дерева. Вокруг поляны меж могучих сосен размещались палатки – одна офицерская и десяток солдатских. Чуть поодаль деловитый Фукс разместил хранилище армейских мотоциклов и запаса горючего в канистрах.

Сегодняшняя вылазка оказалась бестолковой. Рассчитывали пополнить съестные припасы, а напоролись на военный патруль, и это добавило мрачных оттенков настроению Гесса. Он сидел на поваленном дереве и ледяным взором буравил сложенные на траве трофеи. Это было оружие советского производства, мизерное количество боеприпасов к нему, фотоаппарат, канистра бензина, несколько пачек отвратительных папирос с таким же отвратительным названием «Беломорканал», пробитая осколком гранаты радиостанция. Чуть в сторонке лежали пригодные для дальнейшего использования комплекты одежды и обуви, снятые с убитых советских бойцов.

«Дожили. Уже перестали брезговать убогим советским обмундированием. И ради этого дерьма мы потеряли четверых, – мрачно заключил Гесс. Затем поморщился, услышав очередной стон тяжелораненого Ланге. – Точнее, пятерых…»

Ланге поместили в санитарную палатку, где им занимался военный фельдшер. Рядом с палаткой помощник фельдшера обрабатывал раны и накладывал повязки легкораненым.

А по-над поляной тем временем разливался приятный запах – повар Франц Райнер помешивал половником в большом котле приготовленный суп и разливал его по походным котелкам. Настало время ужина, солдаты дружно потянулись к кострищу.

Гесс посмотрел на серые облака, проносящиеся так низко, что качавшиеся верхушки сосен цепляли их рваные края. Ветер усиливался, температура падала. «После ужина следует заняться палатками – получше укрепить их за корни и стволы деревьев, – напомнил себе Гесс. – Кто знает, какая погода нас ожидает ночью…»

– Ваш ужин, штандартенфюрер, – отвлек от мрачных мыслей повар.

Гесс взял котелок, ложку, кусок хлеба.

– Благодарю, Франц…

Рыбный суп опять получился жидким. На поверхности плавало несколько перьев лука, а на дне виднелась четвертинка картофеля, кусочек рыбы и немного моркови. Франц Райнер умел прекрасно готовить, но из-за продуктового дефицита в лесном лагере все его таланты и старания сходили на нет.

– Карл, мы засиделись на одном месте, – послышался голос Вальтера Витте. – Пора заняться поиском нового лагеря.

Вальтер успел расправиться с супом. Присев рядом на поваленное дерево, он попивал из кружки морковный кофе и листал какой-то блокнот в рыжей дерматиновой обложке. Просматривая страницы, он отрывал их и беспечно швырял в догоравший костер.

– Что за писанина? – равнодушно спросил Гесс.

– Нашел в листве рядом с убитым русским офицером. Похоже, он был сыщиком.

– Что-то вынюхивал?

– Я не силен в русском языке, но в блокноте встречаются немецкие фамилии.

Зачерпнув ложкой суп, Гесс усмехнулся:

– Надеюсь, не наши с тобой?

– Нет. Циглер, Келлер и…

Гесс замер с раскрытым ртом, его брови взметнулись ко лбу.

– Ты не ошибся? – тихо спросил он.

Вальтер нашел нужную запись и прочитал:

– Бригадефюрер СС¹² Йоахим Циглер¹³, оберфюрер¹⁴ СС Конрад Келлер.

«Святое дерьмо!» – глаза Гесса едва не вылезли из орбит. Выронив котелок с остатками супа, он подскочил к костру, выхватил из огня уцелевшие страницы и сдул с них пламя. Затем с сердитым выражением лица отобрал у Вальтера блокнот и снова уселся на поваленное дерево.

– Что с тобой, Карл? – изумленно пробормотал товарищ.

– Меня интересует любая информация об этих людях, – ответил тот, листая страницы.

– Их наверняка уже нет в живых. Зачем они тебе?

– Циглер был большой шишкой. С марта сорок пятого года он командовал танковым корпусом СС, после его разгрома принял 11-ю добровольческую дивизию СС «Нордланд» и защищал от советских военных северные предместья Берлина. Оберфюрер Конрад Келлер занимал должность начальника штаба в этой же дивизии.

Вальтер Витте наморщил лоб, напрягая память.

– Я слышал некрасивую историю, – пробормотал он. – Поговаривают, будто командир дивизии «Нордланд» бросил остатки своих солдат и бежал из окружения.

– Вранье! В те дни я находился рядом с бригадефюрером Циглером и отвечал за его безопасность. Советы несли ужасающие потери, но отчаянно напирали, стремясь войти в Берлин раньше американцев. Советских военных было больше, чем нас. Гораздо больше! Они были свежее и лучше вооружены. Когда наше положение стало безнадежным, из фюрер-бункера¹⁵ пришел приказ обеспечить выход из окружения Циглера и Келлера с секретной штабной документацией.

Вальтер с недоверчивой иронией смотрел на Гесса.

– С секретной документацией? – повторил он. – На кой черт верхушке рейха понадобилась штабная документация какой-то дивизии, когда все вокруг катилось прямиком в ад?

Разговор прервался – рядом возник Франц с кружкой.

– Ваш кофе, штандартенфюрер.

– Благодарю, – кивнул Гесс и, помедлив, спросил: – Ты хотел бы узнать, как Циглер вырвался из окружения?

– Если ты не поделился этой информацией раньше, – понизил голос Вальтер, – то, полагаю, она не для лишних ушей.

– Ты прав, – Гесс оглянулся по сторонам. – Пойдем в нашу палатку…

В офицерской палатке он допил свой кофе, закурил. И с мрачными нотками в голосе начал рассказ:

– 11-я моторизованная пехотная дивизия «Нордланд» понесла в Курляндии¹⁶ большие потери и в конце января 1945 года была срочно эвакуирована морским путем из Либавы в Штеттин для восстановления. Ранее дивизия комплектовалась скандинавами, но от полков «Норвегия» и «Дания» ничего не осталось. Дивизия вынужденно пополнилась малопригодными к службе новобранцами и фольксдойче¹⁷. И с этим «багажом» нас бросили на защиту Берлина. К двадцатому апреля от дивизии осталось около четырехсот человек, или две пехотные роты. Советские военные окружили нас на северо-восточной окраине города. Мы заняли круговую оборону по периметру городского квартала, где до войны размещался крупный маслобойный завод… Да, мы все так думали. Но оказалось, что этот квартал не был заводом.

Вальтер удивленно хлопал ресницами.

– А чем же он был?

– Вратами в ад. Да, Вальтер, он оказался вратами в ад, через которые ушли остатки дивизии…

Глава восьмая

Советская зона оккупации Германии, аэродром Финов – Берлин; 21 сентября 1945 года

Военный аэродром Финов, прилепившийся к южной окраине городка Финофурт, встретил низкой серой облачностью, сильным ветром и противным мелким дождем. Спускаясь по трапу, Александр снова придерживал шляпу и отворачивался от хлеставших в лицо порывов ветра. Возникла унылая догадка: «Вероятно, в Берлине погода еще хуже…»

На соседних стоянках блестели мокрыми фюзеляжами военные самолеты – такие же громоздкие транспортники и небольшие истребители. Однако Александра больше занимал практический вопрос: что делать дальше? Ему каким-то образом надлежало добраться до Берлина, а там разыскать Военную комендатуру, которая значилась конечной целью командировки.

Возникшая из-за плохой погоды проблема неожиданно разрешилась довольно просто.

– Подполковник Васильков? – оторвал от размышлений чей-то голос.

Шагах в десяти стоял незнакомый офицер, а на краю самолетной стоянки замерли два автомобиля.

– Да, это я, – кивнул Александр и полез в карман пиджака.

– Здравия желаю. Майор Брагин, – козырнул тот.

– Вот мои документы…

Майор улыбнулся:

– Незачем, товарищ подполковник, из Москвы сюда кого попало не присылают. Я встречаю вас по приказу помощника коменданта Берлина генерал-майора Судакова. Прошу в машину.

Прежде чем гость из Москвы успел возразить, он подхватил чемодан, быстро подошел к старенькому «БМВ» и сунул его в багажник. Позади стоял «виллис», под брезентовой крышей которого сидели четыре вооруженных бойца.

«Похоже, здесь все серьезно, – решил Васильков, усаживаясь на задний диван. – Я, грешным делом, подумал, что больше никогда не прикоснусь к войне. А оно вон как обернулось…»

– В комендатуру! – приказал водителю Брагин, заняв место рядом с Васильковым.

Автомобиль покатил по рулежной дорожке аэродрома, «виллис» не отставал. Покинув аэродром, они пропетляли по улочкам небольшого городка, после чего выбрались на хорошую трассу, рассекавшую надвое густой неприветливый лес.

– В Москве погода получше? – спросил Брагин.

– Всю последнюю неделю солнечно, тепло, – ответил Александр, вспоминая чудесные дни, проведенные с сыном.

Брагин достал пачку немецких сигарет.

– Вы курите?

Александр взял сигарету, щелкнул потертой бензиновой зажигалкой. И в свою очередь поинтересовался:

– Как далеко до Берлина?

– Около пятидесяти километров. Доедем за час, если ничего не случится, – ответил Брагин. И, поймав вопросительный взгляд, вздохнул: – Да, у нас неспокойно. По Черному лесу до сих пор шатаются недобитые эсэсовцы и банды фанатиков из гитлерюгенда. Приходится ездить с охраной. А ночью комендант Горбатов вообще запретил к нему приближаться.

Семя было посажено, Александр задумался…

* * *

В хорошую солнечную погоду Черный лес, скорее всего, выглядел менее враждебно. Однако сейчас, глядя сквозь мутные от дождя стекла автомобиля на проплывающую мимо мрачную массу из густых зарослей, Александр испытывал не самые приятные ощущения.

На одном из затяжных поворотов он заметил сожженный перевернутый грузовик и уткнувшийся в дерево американский «виллис», борта которого пестрели пробоинами от пуль и осколков.

Заметив интерес сотрудника МУРа к искалеченным автомобилям, Брагин тихо пояснил:

– Это самое свежее. Вчера здесь было жарко. Эсэсовцы устроили засаду нашему военному патрулю.

– Кто-нибудь уцелел?

– Все погибли. Тринадцать человек, включая двух офицеров.

– Часто приходится пользоваться этой дорогой? – помолчав, спросил Александр.

– Ездил раз пять или шесть с разными поручениями на военный аэродром Финов – провожал кого-то или встречал, как вас; отправлял или забирал секретную корреспонденцию. И поверьте, этого хватило, чтобы возненавидеть Черный лес.

Придвинувшись, Брагин доверительно прошептал:

– Сегодня нам повезло – дождливо, ветрено. Немцы не любят шататься по мокрому холодному лесу. Они предпочитают устраивать засады только в хорошую погоду.

Посмотрев на часы, Александр кивнул. В его голове уже зарождались вопросы, требующие подробных ответов…

* * *

Черный лес закончился неожиданно. Оба автомобиля с той же осторожностью двигались по мокрому шоссе, как вдруг пугающая сумрачность расступилась, позволив небу стать шире и ближе.

Васильков припомнил, как недавно читал сынишке на ночь сказку. Она вышла довольно затянутой и мрачной, но финал неожиданно оказался светлым, счастливым. И то, как внезапно расступились кроны могучих деревьев, позволив светлому небу заполнить все пространство вокруг, очень походило на тот финал.

– Недалеко осталось, – выдохнул Брагин, испытывая облегчение. – Если бы видимость была получше, то впереди уже маячил бы пригород.

Через несколько минут «БМВ» с «виллисом» действительно въехали в город. Сначала по обе стороны от дороги мелькали отдельные дома, затем поплыли сплошные кварталы. Многие дома были разрушены либо полностью, либо частично. На одном из перекрестков Васильков заметил жилой дом с отсутствующей стеной; внутренности нескольких квартир как на ладони – мебель, вещи… Через минуту «БМВ» проехал мимо длинной цепочки молодых женщин, передававших друг другу ведра с водой. Буквально в каждом квартале имелись прорехи – вместо рухнувших домов лежали аккуратные кучи рассортированного кирпича и кусков бетона…

В конце войны Александр побывал в Берлине, своими глазами увидев катастрофические последствия налетов бомбардировочной авиации и артобстрелов. Позже, уже в Москве, он ознакомился с цифрами: полностью разрушено сорок пять процентов зданий Берлина, тридцать пять – частично, уцелело лишь около двадцати процентов, и главным образом в пригородах.

Однако квартал, куда свернули легковой автомобиль с «виллисом», удивил. Каким-то чудом он мало пострадал. В его начале высилось красивое серое здание в имперском стиле, над парадным входом в которое реял красный флаг. Под ним стояли часовые с автоматами; на больших белых табличках значилось «Народный комиссариат обороны СССР, военный комендант г. Берлин». По соседству находилось здание пониже и поскромнее. На его фасаде висела крупная вывеска на немецком и русском языках: «Советский культурный центр». Ко входу в здание тянулась длинная очередь из гражданских лиц.

«БМВ» остановился точно напротив входа в комендатуру.

– Приехали, – объявил Брагин.

Пока он вынимал из багажника чемодан московского гостя, тот топтался на тротуаре, оглядываясь по сторонам.

– Зачем стоят эти люди? – кивнул он на очередь.

– Здесь ежедневно раздают продуктовые пайки зарегистрированным берлинцам. Сегодня отоваривают тех, у кого есть дети, – пояснил майор.

– И много ли продуктов они получают?

– Зависит от категории. Триста граммов картофеля на день. Хлеба от трехсот до шестисот граммов; мяса от двадцати до восьмидесяти, сахара от пятнадцати до тридцати. Скудновато, но прожить можно, – вздохнул Брагин и направился к высокой дубовой двери. – Прошу за мной, товарищ подполковник.

Показав часовым удостоверения, офицеры вошли в фойе…

* * *

– Первый этаж комендатуры самый шумный и многолюдный, – знакомил с местной обстановкой Брагин. – Здесь расположены все основные службы: связь, секретка, хозчасть, регистрация, финансы, снабжение, работа с населением, телефонная станция, оружейка, дежурная смена…

«Похоже, все учреждения организованы по единому лекалу, – ухмылялся про себя Александр. – В нашем Управлении все то же самое».

Однако отличия все же нашлись в виде нескольких комнат для прикомандированных лиц в конце левого крыла. МУР в этом смысле выглядел побогаче – сотрудников, приезжавших с периферии по различным делам, размещали в общежитии гостиничного типа.

– В конце правого крыла, – заговорщицки понизил голос Брагин, – имеется буфет, где всегда можно перекусить, а в субботу и воскресенье даже выпить рюмку коньяка…

Кабинет помощника военного коменданта находился на втором этаже. Поднявшись по широкой красивой лестнице, Брагин указал на левый коридор.

– Нам сюда. Здесь тоже шумно и кипит работа. Из начальства только Судаков. Ну а там, – он указал пальцем вверх, – чем выше этаж, тем больше генеральских звезд.

Они остановились у двери с табличкой: «Заместитель военного коменданта генерал-майор Судаков П.С.»

– Петр Семенович? – уточнил Александр.

– Угадали! Хотя были и другие варианты, – удивленно хмыкнул Брагин. Постучав, он приоткрыл дверь: – Разрешите, товарищ генерал?

Из недр кабинета донесся сочный бас:

– Встретили?

– Так точно.

– Прошу в кабинет.

Кабинет показался небольшим и скромным. И снова сравнение оказалось в пользу МУРа – даже у Старцева, занимавшего полковничью должность, рабочее помещение выглядело солиднее.

На фоне единственного окна за столом сидел сорокалетний мужчина в кителе с генеральскими погонами и широкой наградной планкой. Лицо его было приятным, но серым от усталости. Портрет Сталина, два высоких сейфа, подробная карта Берлина, под ней пяток стульев для посетителей – это все, чем порадовали хозяйственники заместителя Военного коменданта.

Подойдя к столу четким шагом, Александр представился: