Kitobni o'qish: «Иван Васильевич – грозный царь всея Руси»

© Шамбаров В.Е., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Вместо пролога
Две строки в святцах

В 1875–1876 гг. в Москве был издан фундаментальный труд ректора Вифанской духовной академии архиепископа Сергия (Спасского) «Полный месяцеслов Востока». Это стало событием всей церковной жизни. Автор изучил и проработал огромную массу агиографических источников, обобщил и систематизировал их, создав самый полный на сегодняшний день перечень святых, почитаемых в России. В ходе этой работы были подняты уникальные забытые документы, пылившиеся на полках архивов, в частных коллекциях. Анализируя их, владыка Сергий писал об одной из таких рукописей: «Из святцев Московского музея замечательнейшие, как мы сказали, по полноте и особенностям святцы Ундольского № 237, написанные в 1621 году. В конце их, на листе 267 значится: “совершены бысть сии святцы в лето 7129, апреля в 25 день, в 4 час в Корежемском монастыре”» [1].

Упомянутые святцы были найдены в Коряжемском Николаевском монастыре библиографом и археографом Ундольским и описаны в его работе «Очерк славяно-русской библиографии» [2]. И как раз в Коряжемских святцах архиепископ Сергий отметил запись под 10 июня «Обретение телеси Царя Ивана» [3]. К данной записи выдающийся богослов обратился еще раз, в приложениях к своему труду с алфавитными списками святых: «Иоанна, Царя, обретение телеси июня 10. 1621» [4]. На текст, обнаруженный владыкой Сергием, обратил внимание видный церковный историк Голубинский. В своей «Истории канонизации святых в Русской Церкви» он несколько озадаченно писал: «Под Царем Иваном, конечно, разумеется Грозный, умерший 18 марта 1584 года. Какое разумеется обретение Его тела, не знаем; во всяком случае не совсем ожиданно, что Грозный внесен в каталог святых…» [5].

На свидетельства доктора богословия Сергия (Спасского) и академика Императорской Академии наук Е.Е. Голубинского давно уже опираются поборники правды в русской истории, развернувшие работу по восстановлению истинного облика Ивана Грозного, его очищению от клеветы. Тем более что «Полный месяцеслов Востока» был переиздан в 1997 г. по благословению Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II. Во вступительной статье к переизданию отмечено: «Это – труд, которым должна гордиться Русская Церковь». Хотя такие доводы, как упоминание Царя в «Полном месяцеслове Востока», до недавнего времени встречали возражения по формальным признакам – свидетельство владыки Сергия вторично. Документ, на который он ссылался, утрачен. Следовательно, не исключена ошибка.

Поисками подлинника занялся слушатель Московской академии Свято-Троицкой Сергиевской лавры иеромонах Калинник (Шепеленко). Он трудился над магистерской работой об Иване Грозном, а от монастыря был направлен для сканирования рукописей, некогда изъятых из библиотеки Лавры. Они хранились в двух местах, отделе рукописей Российской государственной библиотеки в Москве и в отделе рукописей Российской национальной библиотеки Санкт-Петербурга. Иеромонах Калинник желал найти Коряжемские святцы, но, оценив количество документов, был в растерянности. 15 сентября 2001 г. он обратился за советом к одному из самых почитаемых в России праведных старцев Николаю (Гурьянову): «Объем работы огромный, единиц хранения – сотни. Где искать Коряжемские святцы, отче?» «В Москве, в отделе рукописей, – благословил его старец. – И я буду вместе с вами искать, и мы их обязательно найдем. Правда о Грозном Царе откроется всем» [6].

Уже после преставления старца Николая, 14 ноября 2002 г., поиски иеромонаха Калинника увенчались успехом. Был обретен подлинник Коряжемских святцев. При этом обнаружилось, что даже владыка Сергий (Спасский) под влиянием ложных тенденций, возобладавших в XIX в., «сгладил» текст упомянутой записи. В оригинале на 10 июня значится: «В тот же день – обретение святаго телеси великомученика Царя Иванна…» [7]. Мало того, в Коряжемских святцах содержится еще одно упоминание Грозного, в записи на 30 апреля: «… В то и же день обретение честных мощей иже во святых отца нашего Никиты, епископа Новгородцкаго, новаго чюдотворца. Обретены быша мощи в лето 7066 по 450 лет преставления его при благоверном Государи Цари и Великом Князе Иванне Васильевиче, всеа Русии Самодержце…» [8].

Две строки в святцах. Два документальных свидетельства из далекого прошлого. Впрочем, их гораздо больше. Письменные свидетельства полностью соответствуют иконографическим. Царь Иван Васильевич изображен с нимбом святого на фреске Спасо-Преображенского собора Московского Новоспасского монастыря (XVII в.), в клейме Тихвинской иконы Божьей Матери из храма Московского Преображенского кладбища (конец XVI в.), в клейме Тихвинской иконы Божьей Матери с чудесами из храма Смоленской иконы Божьей Матери в Калуге (XVII в.). Фрески Грановитой палаты в московском Кремле были утрачены в начале XVIII в. Но в 1672 г. знаменитый иконописец Симон Ушаков составил подробную их опись и расшифровку надписей. В 1881 г. по указанию императора Александра III палехские иконописцы братья Белоусовы по описи Ушакова восстановили фрески [8], и Грозный царь снова предстает перед нами в нимбе. А надпись над ним гласит: «Благоверный и Христолюбивый, Богом венчанный Великий Государь Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич, Всея великия России, многих государств Государь и Самодержец».

Вглядимся в его лик. Строгий, спокойный, величественный. И внимательный, вопрошающий. Кто мы, взирающие на его изображение? Как и чем живем? Как относимся к его главному детищу – православной Российской державе? Так он смотрит на нас сейчас. Оттуда, из неизмеримо далеких, но и неизмеримо близких для каждого Небесных чертогов. Он дошел туда и получил право взирать на нас именно так. Получил право на вечное величие и спокойствие. Но ведь сперва у него была земная жизнь. Яркая, славная, бурная – и чрезвычайно опасная, горькая, трагическая. Об этой жизни мы и поведем наш рассказ.

Глава 1
Что бывает написано на роду?

На Руси бытует поговорка: «так ему на роду написано». Возможно, она пошла еще с языческих времен, и мы с вами не будем развивать теории фаталистов – Господь даровал человеку свободную волю, и его выбор зависит от него самого. Но ведь что-то и задается заранее. А на роду Ивана Васильевича было написано очень много. Потому что сам род был не простой – Рюриковичей, великих князей Киевских, Владимирских, Московских, создателей и защитников Святой Руси! И случайное ли совпадение? Именно этот род дал Православной Церкви наибольшее количество святых угодников!

По разным источникам автору удалось насчитать свыше 180 святых князей и княгинь из рода Рюриковичей, среди них равноапостольные Владимир и Ольга, страстотерпцы Борис и Глеб, мученики Юрий Всеволодович, Василько Ростовский, Всеволод Ярославский, Василий Козельский, Михаил Черниговский, Михаил Тверской, преподобные Николай Святоша, Ефросиния Полоцкая, Евфросиния Суздальская, Анна Кашинская, Ефросинья Московская, благоверные Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо, Петр и Феврония Муромские, Александр Невский, Даниил Московский, Иван Калита, Дмитрий Донской и многие, многие другие – и все они были родствениками будущего царя.

Впрочем, родственные узы связывали Ивана Васильевича не только с русской династией. Женой Ярослава Мудрого была дочь крестителя шведов Олафа Святого, супругой его сына Всеволода – дочь императора Византии Константина Мономаха. Их сын Владимир Мономах был женат на дочери английского короля Гарольда II, Юрий Долгорукий – предположительно на греческой княжне из рода Комнинов. Великий князь Московский Василий Дмитриевич женился на дочери великого князя Литвы, породнившись с Гедиминовичами – правящей династией Литвы, и с Ягеллонами, королями Польши. А бабушкой будущего царя стала Софья Палеолог – племянница последнего византийского императора Константина.

Но мы рассмотрели родичей будущего царя только по отцовской линии, а его мать происходила из литовских князей Глинских. Этот род вел свое происхождение от ордынского темника Мамая. Он носил титул гурленя – ханского затя, был женат на дочери хана Бербибека, и, таким образом, его дети принадлежали к царскому роду Чингизидов. А бабушкой Ивана Васильевича по материнской линии была Анна Якшич, дочь сербского воеводы, связанного родством с последней династией деспотов (правителей) Сербии Бранковичей. Кстати, они тоже были в родстве с императорами Византии Палеологами. Несколько представителей рода Бранковичей были прославлены в Сербии в лике святых. Православный святой известен и среди Чингизидов – правнук Чингисхана, преподобный Петр Ордынский.

Как видим, в генеалогическом древе Ивана Васильевича сошлись ветви сразу несколько царских, великокняжеских, королевских династий. Но на роду у него было написано не только происхождение – а и свершения его предков. Из осколков погибших Владимирской и Киевской Руси, из россыпи ссорящихся между собой удельчиков они собирали вокруг Москвы новую державу. А главную идею этого собирания задал наставник Ивана Калиты – святой митрополит Петр. Он учил, что Москва должна стать духовным центром Руси. «И сам прославишися паче иных князий, и сынове и внуци твои в роды, и град сей славен будет во всех градех Русскых, и святители поживут в нем, и взыдут рукы его на плеща враг его, и прославиться Бог с нем» [10].

Надо угождать не людям, а Господу, и Он Сам даст тебе все, что нужно. Но чем заслужить Его милость? Нет, не только покаянными молитвами, не только строительством храмов и раздачей милостыни. Главная добродетель князя – Правда. «Искупи грехи свои правдою и беззакония твои милосердием к бедным; вот чем может продлиться мир твой» (Даниил, 4; 20). О наставлениях святителя Петра, о великой идее, которая закладывалась в фундамент будущей державы, нам известно из Похвалы Ивану Калите, составленной дьяками Мелентием и Прокошей и включенной в рукопись Сийского Евангелия: «О сем бо князи великом Иване пророк Езекия глаголет: “В последнее время в опустевшии земли на запад встанет Цесарь, правду любя и суд не по мзде судяй ни в поношение поганым странам. При сем будет тишина велья по Русской земли и воссияет во дни его правда”… О сем бо песнословец глаголет: “Постави, Господи, законодавца над нами, да разумеют языци, яко человецы суть”. То же рек: “Боже, суд Цесареви даи же правду сынове Цесареву”… Сирым в бедах помощник, вдовицы от насильник изымая, яко от уст львов…» [11]

Царство последних времен! Царство Правды! Конечно, на практике достичь такого получалось далеко не всегда. Но Царство Правды было идеалом, к которому стремились Московские государи, и само стремление к подобному идеалу давало свои плоды. Далеко не все удельные княжества и земли горели желанием подчиниться Москве. Наоборот, психология XIV–XV вв. подталкивала цепляться за самостоятельность. Но по Руси расходилась молва о жизни в Московских владениях: законность, порядок, справедливый суд, контроль князей над чиновниками, защита от внешних врагов, государственная помощь неимущим. По меркам той суровой эпохи это было совсем немало! Сюда переселялись крестьяне и ремесленники из других мест. Переезжали на службу бояре, воины. И если даже с каким-то княжеством случались столкновения, то потом шло сближение и срастание – люди убеждались, что под властью Московских князей жить лучше, надежнее, безопаснее.

А потом идея Царства последних времен стала открываться и другой стороной – необходимостью защиты Православной Веры. До сих пор ее признанным мировым центром считалась Византия. Но она хирела, теряла владения. Турки-османы даже не завоевывали, а заселяли ее земли, опустошенные самими греками в междоусобицах. Императорам пришлось признавать себя вассалами османских султанов, отдавать дочерей в их гаремы, а сыновей в заложники. Тем не менее, клочки былой империи удерживались посреди растущей Османской державы. Но греки решили искать помощь на Западе и ради этого согласились принять цену, назначенную Ватиканом, – пожертвовать чистотой веры. В 1438–1439 гг. Ферраро-Флорентийский собор, проходивший с участием императора Иоанна Палеолога и Константинопольского патриарха Иосифа принял унию, хартию о соединении греческой церкви с латинской под верховенством римского папы.

Великий князь Василий Темный унию отверг. Назначенного от Константинопольской патриархии митрополита Исидора, подписавшего хартию, арестовал и выгнал вон. А Русская Церковь вынуждена была отделиться от еретической патриархии, стала автокефальной. Что же касается Визатии, то Флорентийская сделка ничего хорошего ей не принесла. Реальной помощи Запада она так и не получила, а Небесное покровительство утратила. В 1453 г. турки захватили Константинополь. На месте Византийской империи раскинулась Османская – обширная и могущественная, но мусульманская.

Торжествовали не только турки. Торжествовал и Ватикан. Теперь он провозглашал себя единственным центром мирового христианства, и тот же самый униат Исидор, уютно устроившийся в Риме и награжденный кардинальской шапкой, был поставлен от папы «патриархом Константинопольским» в изгнании. Но в это же время на востоке стала возвышаться и усиливаться держава, на которую европейцы до сих пор обращали мало внимания. Великое княжество Владимирское и Московское. Сын Василия Темного, Иван Васильевич (в исторической литературе его принято называть Иван III, Иван Великий), приращивал его уже не отдельными городами, а целыми княжествами. Под его защиту добровольно перешли Рязань и Псков, была присоединена богатая и своенравная Новгородская земля с ее бескрайними владениями, Русским Севером.

Причем в этих процессах опять играла определяющую роль идея Царства Правды. Первые шаги Ивана III по ограничению самостоятельности Новгорода были вызваны его изменой, нарушениями договоров, попытками передаться под власть короля Польши и Литвы. Конфликт не обошелся без военных столкновений. Но после поражений Новгороду пришлось признать великого князя высшей судебной инстанцией – и все простонародье сразу же стало его сторонниками! Ведь местная верхушка, «золотые пояса», притесняли людей очень серьезно.

Теперь они обрели возможность найти справедливость. В 1475 г. Иван III выехал в Новгород «миром», именно как судья. Уже возле Вышнего Волочка его «ждали первые новгородцы, принесшие жалобы на притеснения своих бояр… И на каждом стане все новые просители искали доступа к государю» [13]. Когда же он начал судить в Новгороде, «многые новгугородцы и жалобники и всякие люди житьи, и рушане, и монастырскыи, и прочи, иже в пределах ближних Новагорода, приидоша бити челом Великому Князю… понеже бо земля она от многих лет в своей воле живяху… и много зла бо в земле той, межи себе убийства, и грабежи, и домов разорение от них напрасно, кой с которого сможаше» [14].

Государь объявил, что отныне все обиженные могут обращаться к нему в Москве. Назначил время приема, и в 1477 г., невзирая на «вельми студеную зиму», к нему поехали «иные посадницы и житьи новгородцы, и поселяне, и черницы, и вдовы и вси преобижени великое множество» [15]. Это было небывалое паломничество! За Правдой! За справедливостью! Именно эти факторы и предопределили окончательную ликвидацию «вольностей» Новгорода, его слияние с Московской державой.

Расцветала и столица Руси, украшалась великолепными соборами и палатами Кремля, становилась достойной нового центра мирового Православия. Но усиление Русской державы крайне встревожило ее врагов. Давними ее соперницами выступали Польша и Литва, объединенные под властью одного короля – он носил недвусмысленный титул великого князя Литовского и Русского. В Прибалтике еще с XIII в. угнездился хищный Ливонский орден, не прекращал попыток захватить псковские и новгородские земли. Традиционными конкурентами русских на Балтике были шведы и торгово-политический союз Ганзы.

Золотая орда распалась, но на ее месте возникли Большая орда, Крымское, Астраханское, Казанское ханства, терроризирующие Русь постоянными набегами и силящиеся восстановить господство над ней. Вдобавок Москва превратилась в главное препятствие и для Ватикана, мешая распространению унии. Угрозу в ней увидели германские властители Священной Римской империи, опирающиеся на католическое духовенство. А на юге расширяла завоевания Османская империя. Крымское ханство стало ее вассалом.

Для сокрушающего удара сформировалась могущественная коалиция – король Польши и Литвы Казимир, хан Большой орды Ахмат, Казань, ливонские рыцари. Но эти планы обернулись плачевно для самих организаторов. Как страшный шторм, налетев на скалу, расшибает в пену собственные волны, так было и с врагами Руси. В 1480 г. в Стоянии на Угре измочалила силы Большая орда, рассыпалась, развеялась степными дымами. Разбились и ливонцы о стены Пскова, а потом подоспели государевы рати, крепко наказали их. Походы русских воевод раз за разом вразумляли казанцев, и ханство вынуждено было признать себя вассалом великого князя.

Вместо гибели и разорения Руси войны подняли ее на новую ступень. До сих пор юридическая зависимость великих князей Владимирских и Московских от татарских ханов все еще сохранялась, хотя и была уже в значительной мере формальной. Из политических соображений к властителям Орды обращались, как к своим сюзеренам. Татарского посла в Москве, представлявшего своего хана, сажали на почетное место, выше великого князя. Посылали в Орду подарки, а то и дань – небольшую и уже не регулярную, когда это считали полезным. Иван Великий окончательно отбросил такую зависимость, стал суверенным монархом.

Титул он принял – Государь всея Руси. Заявка была серьезная, учитывая, что значительная часть Руси оставалась под властью Литвы. А на печати Ивана Васильевича наряду с Небесным покровителем Москвы, святым Георгием Победоносцем, появился двуглавый орел. Прилетевший на Русь с Софьей Палеолог – герб Византии. Такая заявка была еще более серьезной. Ведь император Византии признавался покровителем всей Православной Церкви. А Иван Васильевич подтвердил это делом. В Литве нарастало засилье католиков. Православные оказывались в положении людей «второго сорта». Начались мятежи, и государь брал единоверцев под защиту, посылал им помощь. А когда по инициативе римского папы Александра VI Борджиа в Литве развернулись открытые гонения на православных и насильственное обращение их в католицизм, Иван Великий решительно отписал литовским властителям, что у них «строят латинские божницы в русских городах, отнимают жен у мужей, а детей у родителей и силою крестят в закон латинский… Могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие?» [16]

Государевы полки грозно выступили на запад. И не помогли литовским властителям ни содействие папы и Германского императора, ни союз с Ливонским орденом. Православное население встречало московских воинов как братьев, многие города открывали им ворота, удельные князья переходили под руку Ивана Васильевича со своими княжествами. С каждым столкновением, с каждым возобновлением войны граница Русской державы с Литвой сдвигалась на запад. В ее пределы вошли Дорогобуж, верховья Оки, Новгород-Северский, Стародуб, Чернигов, Гомель.

Проучили и ливонцев, ганзейцев, примкнувших к ним шведов, старавшихся перекрыть пути для русской торговли с Европой. Главную контору Ганзы в Новгороде Иван Васильевич ликвидировал, вместо нее на реке Нарове было построен портовый город Ивангород. Ливонцев, прибалтийские города и Швецию вынудили разрешить свободную торговлю через их владения. Продолжалось и собирание русских земель. Вслед за Новгородом были присоединены Тверь, Вятка.

Эту политику продолжил сын и наследник Ивана Великого – Василий Иванович. Окончательно соединил со своей державой Псковское государство, Рязанское княжество. А попытки Литвы взять реванш, возвратить утраченные владения оборачивались для нее новыми поражениями, у нее отобрали Смоленск. Побитые ливонцы начали уважительно именовать русских государей «царями» [17], и на монетах Василия Ивановича, отчеканенных в Пскове, тоже появился титул «царь». Видимо, как раз из-за того, что этот титул признали жившие по соседству ливонцы. Русская дипломатия начала его употреблять и в сношениях с другими иностранными державами.

А дальновидные люди в нашей стране уже задумывались о высокой миссии, возложенной на нее Господом. Ученый старец Елизарова Трехсвятительского монастыря Филофей в своих посланиях дьяку Мисюру Мунехину и великому князю Василию Ивановичу обосновал идею Третьего Рима: «Да веси христолюбче и боголюбче, яко вся Христианская Царства приидоша в конец и снидошася во едино Царство нашего Государя. По пророческим книгам, то есть Росейское Царство; два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Именно это и оказалось «написано на роду» будущего царя Ивана Васильевича. Созданная его предками держава, большая и победоносная, но еще не прочная, сшитая «на живую нитку». Идея Царства Правды в основании этой державы и предначертанный путь Третьего Рима – пока еще не оформившийся, расплывчатый, зыбкий.

Однако этому сопутствовало и «написанное на роду» враждебное окружение. С запада – европейская цивизизация. Энергичная, агрессивная, как раз в это время начавшая расплескивать колониальную экспансию по разным континентам. Католический мир. Да, границы Московской Руси стали заметно сдвигаться на запад. Но ведь войны всякий раз начинала не она! Первыми постоянно нападали соседи при поддержке Ватикана и других западных держав. Причем использовались и методы, далекие от понятий какой-либо чести. В 1492 г., во время очередной войны с Литвой, в Москве был раскрыт заговор. Князь Лукомский, переметнувшийся от короля Казимира под видом перебежчика, имел задание отравить Ивана Великого. Лукомского и его сообщника, «толмача латинского» Матиаса сожгли в срубе, казнили еще двоих изобличенных агентов, Алексея и Богдана Селевиных [18].

Активно действовала и западная дипломатия. После литовских поражений на Руси неизменно появлялись «миротворцы» – послы римских пап Александра VI Борджиа, Льва X Медичи, Климента VII Медичи, германского императора, австрийского эрцгерцога, венгерского короля. Доказывали пользу «благоразумной умеренности», всячески убеждали не искать территориальных приобретений на западе. А взамен предлагали союз с «христианскими государями» Германии, Польши, Литвы, Венгрии – и войну с турками. Римские первосвященники даже обещали признать права государя Василия Ивановича на Константинополь, короновать «христианским императором». За такие перспективы просили сущую «мелочь» – соединить Русскую Православную Церковь с латинской, ввести унию [19]. Но великий князь не поддался на посулы Ватикана, как и на потуги стравить Русь с турками, отлично понимая, что в выигрыше окажутся вовсе не русские, а их западные противники.

Впрочем, восточное и южное окружение нашей страны тоже было трудно назвать дружественным. Осколки Золотой Орды оставались хищными и опасными соседями. Правда, они периодически враждовали и между собой, поэтому с Крымским ханом Менгли Гиреем Ивану Великому удалось заключить союз против Большой Орды и Литвы. Но преемников Менгли Гирея Литва перетянула на свою сторону, согласившись на регулярные выплаты дани. Следующий хан, Мехмет Гирей, объявил, что унаследовал власть царей Золотой Орды. Потребовал от Василия Ивановича платить «выход» – такую же дань, как прежним ордынским властителям. Мало того, указывал, что имеет право распоряжаться русскими землями и повелевает возвратить литовскому королю Сигизмунду Смоленск, Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль [20].

Казанское ханство признавало над собой власть Московского государя, но подчинение оставалось чисто формальным. В любой ситуации, которую казанская знать считала удобной, она свергала ханов, дружественных Москве, сажала на престол крымских ставленников и возобновляла набеги на русские земли. Приходилось снаряжать очередные походы на Казань, принуждая ханство замириться на прежних условиях. Но проходило совсем немного времени, и все повторялось.

Так, в 1521 г., в разгар победоносной войны с Литвой, крымский и казанский ханы нанесли совместный удар. Смяли оборону, осаждали Москву. Великий князь Василий успел выехать в Волоколамск, созывал войска с литовского фронта. А бояре без его ведома провели переговоры, выдали Мехмет Гирею грамоту, скрепленную великокняжеской печатью, что Русский государь признает себя данником Крыма. Правда, эту грамоту сумел хитростью выманить у хана рязанский воевода Хабар-Симский, но татары угнали массы пленных, ими были переполнены рынки Кафы, Казани, Астрахани. Цена на рабов упала, их сбывали десятками и сотнями. А престарелых, слабых и больных крымцы отдавали своим детям, чтобы тренировались убивать людей. Ну а великому князю пришлось пожертвовать плодами побед над литовцами, заключить с ними перемирие.

С Турцией наша страна установила дипломатические связи, заключала договоры о мире и торговле. Султаны ценили, что Русь отказывается присоединиться к враждебной им западной коалиции. Но попытки обуздать через них Крымское ханство успехов не приносили. В том же 1521 г. по представлению русских послов султан Сулейман Кануни (европейцы называли его Великолепный) направил в Бахчисарай фирман, запрещавший набеги. Но крымский хан ответил с предельной откровенностью: «Если я не стану ходить на валашские, литовские и московские земли, то чем же я и мой народ будем жить?» [21]

Да, главная причина набегов была «экономической». Еще с глубокой древности Крым стал одним их главных мировых центров работорговли. Невольников скупало и перепродавало по всему Средиземноморью Боспорское царство. В VIII–IX вв. работорговля стала главной статьей дохода Хазанского каганата. Когда он погиб под мечами дружинников Святослава и был добит Владимиром Крестителем, иудейские работорговые общины сохранились. Они переместились в византийские города Крыма, скупая полон у печенегов и половцев [22]. Потом слабеющая Византия отдала свои владения в Крыму и Приазовье генуэзцам и венецианцам. Но под их покровительство перешли и переплелись с ними семейства, торговавшие здесь испокон веков. Достаточно отметить, что правитель венецианских колоний носил титул «консул Хазарии», а для управления генуэзскими колониями был создан особый орган «Officium Gazariae» [23].

У этих колоний сложился чрезвычайно выгодный симбиоз с Золотой Ордой, поставлявшей неограниченное количество невольников, главным образом русских. Итальянские корабли бойко развозили их по всему свету. Великий гуманист Петрарка писал, что у него «сердце радуется» от изобилия «скифских рабов» – дескать, всюду слышна их речь. Работорговые общины оказывали огромное влияние на политику Золотой Орды. Неугодные им ханы быстро лишались престола и жизни, как было с сыном Батыя христианином Сартаком, Тохтой, Джанибеком. Именно под влиянием и при поддержке работорговцев Мамай организовывал свой поход на Русь, когда власть над ней стала слабеть, а потоки невольников резко сократились. Под давлением тех же общин хан Тохтамыш столкнулся в погубивших его войнах со своим прежним покровителем Тимуром Тамерланом.

А венецианские и генуэзские суда курсировали по «золотому треугольнику». Основную часть живого товара сбывали на рынках Ближнего Востока, установив очень хорошие связи с египетскими правителями-мамлюками. Здесь набирали драгоценности и пряности, привозившиеся из Индии через Красное море. По бешеным ценам продавали их в Европе, загружаясь там сукном, украшениями и прочими товарами для ордынцев. Колоссальные прибыли от этой торговли как раз и обеспечили взлет итальянского «Возрождения». В XV в. черноморские колонии генуэзцев и венецианцев были захвачены турками. Но работорговые общины никуда не делись. Они имели огромный вес и в Константинополе, и в Крыму. А под их влиянием переродились татары. На первый план для них выдвинулась охота за невольниками. Без нее уже не могли существовать ни Крымское, ни Астраханское, ни Казанское ханства.

Впрочем, и турецкий султан не был заинтересован в прекращении набегов. Ему шла десятая часть добычи крымцев, его казна обогащалась пошлинами от работорговли. А мир и торговля с Москвой отнюдь не означали дружбы. Сулейман прекрасно понимал, что прямое столкновение с Русью будет на руку только его западным противникам. Но если открывалась возможность что-то прихватить без особого риска, отнюдь не отказывался. В 1523 г. казанский хан Сахиб Гирей, страшась, что русские ответят на набег, попросился в подданство к султану. Услышав об этом от турецких послов в Москве, бояре возразили, что Казань давно уже состоит под рукой Русского государя. Состоялся очередной поход, Сахиб сбежал, и занявший его место Сафа Гирей принес присягу на верность Василию Ивановичу. А султан не спорил. Помощи Сахибу не оказал. Но и в просьбе о подданстве не отказал. Стал числить Казанское ханство своим вассалом. Пусть даже номинальным, но в будущем могло пригодиться.

Однако у Московских государей и их державы имелись враги и внутри страны. Она собиралась из множества удельных княжеств. Потомки князей превращались в верхушку боярства. Но они тоже были Рюриковичами – Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские, Воротынские и др. Они не забывали, что их отцы и деды были самостоятельными властителями, хотя власть в разорившихся удельчиках порой ограничивалась несколькими селами. Тем не менее, они сохраняли вотчины в родовых краях, формировали собственные дружины, и местное население до сих пор видело в них «своих» правителей. В русскую аристократию влились и некоторые Гедиминовичи, перебежчики из Литвы. Их старались обласкать, женили на сестрах и племянницах государей, и они становились родственниками великих князей – Патрикеевы, Бельские, Мстиславские.

А между тем, собирание Руси, преодоление губительных смут и усобиц, обладало существенными особенностями. Успехи Московских великих князей обеспечивались усилением центральной власти. Идея Царства Правды тоже требовала укрепления государственной дисциплины и контроля. Однако высшей знати никак не могло нравиться, что она превращается в слуг государя, обязанных исполнять его приказания. К ним примыкала боярская и торговая верхушка Новгорода и Пскова, поминавшая о былых «вольностях». Оппозиция идеализировала «старину», когда великий князь был «первым среди равных». И совершенно игнорировала реальные обстоятельства – при переходе удельных княжеств под власть Москвы большинство из них находилось в полном упадке и разорении, по уши в долгах. Причем обнищавшие мелкие князья доходили до откровенного грабежа собственных подданных [24].

Но перед глазами недовольной знати были соседняя Литва и связанная с ней Польша. Вот там возобладал иной путь развития, не централизации власти, а децентрализации. Права монархов были очень ограничены. Законы и важнейшие решения принимались выборными сеймами. В Польше они выбирали и королей. Фактическое управление осуществлял аристократический сенат, и не король распоряжался магнатами, а они диктовали ему свою волю. «Шляхетские свободы» провозглашались высшей ценностью, и паны были полными хозяевами в своих владениях, привыкали жить широко и вольготно, никем не стесняемые и не контролируемые.

Хотя государству это шло отнюдь не на пользу. Аристократы разболтались. По призыву на войну собирались медленно. Нередко действовали по своему разумению. И домой разъезжалась, когда сочтут нужным. При набегах татар отсиживались в замках, предоставляя хищникам грабить и пленять крестьян. А для простого народа их «свободы» оборачивались сущим бедствием. Хозяева проводили время в праздниках, пирах, охотах. Но средства для этого выжимали из подданных. Причем землевладелец по своему усмотрению распоряжался не только имуществом, но и жизнью крестьян. В 1520 и 1525–1526 гг. Польшу, Литву и Россию посетил посол австрийского эрцгерцога барон Сигизмунд Герберштейн. Его задачей была поддержка Литвы на мирных переговорах с Василием Ивановичем, попытки склонить его к уступкам. К полякам и литовцам австрийская дипломатия относилась дружественно, держала их под покровительством.

Но, невзирая на явные политические симпатии, Герберштейн возмущался порядками, увиденными им в Литве: «Они не только пользуются неумереной свободой, но и злоупотребляют ею»; «Народ жалок и угнетен… Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина»; «Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственнноручно себя повесить. Если же он откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят. Вследствие такой строгости, если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: “Спеши, господин гневается”, несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею» [25].

Но для русской знати положение польско-литовских аристократов казалось очень соблазнительным. А внешние враги пользовались этим. Подогревали оппозиционные настроения, выпячивая собственные «свободы» и насмехась над русским «рабством». Привечали перебежчиков, наводили тайные связи с недовольными. Так, в грозном 1480 г., когда на Русь нацеливалось совместное нашествие хана Ахмата, казанцев, Ливонского ордена и литовского короля Казимира, готовился мятеж в Новгороде – заговор был своевременно ликвидирован Иваном Великим [26]. Вдобавок подняли мятеж братья самого государя Андрей Углицкий и Борис Волоцкий. Когда русские полки двинулись на Оку и Угру отражать татар, а Псков с трудом отражал нападения ливонцев, эти двое князей с 10 тыс. конницы пытались взбунтовать Новгород и Псков, а при отказе принялись разорять псковские земли [27]. Только посулив братьям увеличить их уделы, отдав ряд городов, Иван Великий сумел купить примирение.

В 1492 г., когда князь Лукомский и толмач Матиас Лях по заданию литовцев готовили отравление государя, выявилась их связь с князем Федором Бельским, хотя он по знатности рода отделался заключением и ссылкой в Галич [28]. При великом князе Василии Ивановиче измены стали еще более частыми. В 1510 г. связи с королем Сигизмундом установил государев брат Семен Калужский, жаловался иноземцам на ущемление своих прав и готовился бежать в Литву с группой бояр. Дело раскрыли, Василий хотел посадить Семена в темницу, но с ходатайством за него выступили другие братья, подключили митрополита и добились прощения.

В 1513 г., во время войны с Литвой, предал боярин Михаил Глинский. Он был перебежчиком «со стажем», в прошлой войне перекинулся на сторону русских. Но счел, что его недооценили, обиделся и решил переметнуться обратно. Переслал противнику военные секреты, и один из государевых корпусов был разгромлен под Оршей. Однако самого Глинского поймали. Суд приговорил его к смерти, и спасло его лишь желание вернуться из католицизма в православие. Василий Иванович заменил казнь пожизненным заключением и отдал осужденного под опеку митрополита.

Рязань давно уже жила под покровительством Москвы, получая от нее надежную защиту, и местные жители успели привыкнуть к этому, не отделяли себя от Русской державы. Но последний рязанский князь Иван вдруг попытался играть в самостоятельность. Завел сношения с Литвой, заключил союз с врагом Руси, Крымским ханом Мехмет Гиреем, сосватал его дочь. Опасную интригу, грозившую развалить всю оборону на юге, Василий Иванович пресек, в 1517 г. вызвал в Москву и арестовал Ивана. Но у него и в столице нашлись тайные доброжелатели, он сумел сбежать в Литву. В 1523 г. в тайной переписке с Сигизмундом был уличен Северский удельный князь Василий Шемякин. Ему сбежать не удалось, отправился в тюрьму. За аналогичную вину и попытку побега за границу попал в заключение князь Мстиславский.

Еще один заговор организовали бояре Шуйские и Иван Воротынский. Они тоже решили передаться на сторону Литвы, и в их замыслах участвовал брат государя Юрий Дмитровский. Когда измена раскрылась, Андрей и Иван Михайловичи Шуйские бежали в Дмитров, под его защиту. Великий князь после переговоров с братом добился их выдачи. Воротынского после временной опалы помиловал, а Шуйских определил в темницу. Но Юрий Дмитровский наказания избежал – хотя изменники, конечно же, не случайно искали убежища у него.

Косвенные свидетельства того, что боярская оппозиция поддерживала связи с иностранцами, оставил и упоминавшийся австрийский посол Герберштейн. В своих сочинениях он приводит многочисленные сведения о скрытых интригах при Московском дворе, хотя такие данные были строго конфиденциальными и огласке не предавались. Получить их Герберштейн мог только от бояр, с которыми общался. Приводит он и описание Сибири, куда начали проникать русские экспедиции, дорог в Китай, Среднюю Азию, Персию. А между тем сведения о географических открытиях в XVI в. в любой стране являлись государственной тайной. Информатор Герберштейна в данных вопросах известен – князь Симеон Курбский [29]. Очевидно, он видел в австрийском посланце друга и союзника, надеялся на какие-то ответные услуги, если пошел на столь серьезный риск, открывая ему русские секреты. Эти узлы оппозиции и заговоров тоже получились «написанными на роду» Царя Ивана Васильевича.

Глава 2
Битва за рождение

Казалось бы, много ли нужно для рождения ребенка? Только желание родителей и благословение Свыше. Сколько их появлялось и появляется на свет каждое мнговение! Но особая миссия на земле царя Ивана Васильевича видна даже из того, что для самого его рождения понадобилась жестокая борьба – как политическая, так и духовная. Да, духовная, и она стала частью извечной войны между силами Небесными и враждебными им.

Христианскую Церковь издревле атаковали ереси – гностицизм, арианство, манихейство и др. В Византии и Западной Европе периодически происходили вспышки этих разрушительных лжеучений – павликиане, богумилы, катары, вальденсы, альбигойцы. Причем нередко они увлекали людей лозунгами «оздоровления» церкви, очищения ее от пороков корыстолюбия, призывали к ликвидации церковной собственности. Еретиков преследовали, уничтожали. Однако остатки сект продолжали существовать скрытно, маскируясь под католиков или православных.

Важными центрами, из которых подпитывались ереси, стали иудейские общины средневековых городов. Деньги еврейских купцов и ростовщиков обеспечивали им покровительство монархов и знати, иудейские кварталы получали самоуправление, жили по собственным законам, и городские власти в их дела не вмешивались. Ученые евреи пользовались большим успехом при дворах королей и герцогов, в замках европейских феодалов в качестве специалистов по астрологии, алхимии, каббалистике и другим оккультным дисциплинам. Их воспринимали как хранителей некой древней высшей мудрости, забытой человечеством. На Руси подобное тоже было, но в 1113 г. в Киеве восстал народ, обираемый ростовщиками, и Владимир Мономах изгнал иудеев. Они могли взять все имущество, но возвращаться не имели права. В противном случае они лишались покровительства закона [30]. Впрочем, начавшиеся междоусобицы, татарское нашествие, а потом переход Южной и Западной Руси под власть Литвы порушили закон Мономаха. Евреи получили покровителей в лице литовских князей и панов, вечно нуждавшихся в деньгах, их общины в Киеве, Полоцке, Львове и других городах приобрели большой вес. Но в Северной Руси запрет Мономаха по-прежнему действовал, иудейских кварталов здесь не существовало.

Благоприятные возможности для распространения ересей открылись в XIV в. с ослаблением церковного контроля и началом «эпохи Возрождения». Стоит пояснить, что Западная цивилизация видела своим идеалом Древний Рим. Поэтому в европейской истории внедрилась своеобразная хронология. После падения Рима «Темные века» упадка. Потом «Средние века», а «эпоха Возрождения» подразумевала как раз возрождение блеска Древнего Рима. Духовные устои Западного мира уже были в значительной мере расшатаны, и в общественном сознании произошел поворот: от духовных ценностей к приоритету материальных, от добродетелей аскетизма – к культу жизненных наслаждений, от догматической веры – к построениям человеческого разума и признанию их преобладающими над верой.

Ортодоксальная религия теперь оставлялась в удел «темному» простонародью. Для верхушки общества понадобились изощренные философские теории, способные оправдывать собственые слабости и отход от установок христианства. Вот тут оказались как нельзя лучше востребованы астрология и другие оккультные «науки». Пригодились и греческие ученые. Византия в «Темные» и «Средние» века сохранила культурные богатства античного мира, там до сих пор действовали философские школы, где изучали Платона, Аристотеля, Гомера и других мыслителей и поэтов древности. Но сами греческие философы стали благодатной почвой для тех же каббалистических и гностических учений. Начали дополнять христианство собственными мудрствованиями.

Эти ереси грозили захлестнуть пришедшую в упадок Византию, сторону философов приняли ряд епископов, Константинопольский патриарх Иоанн Калека. В очень тяжелой борьбе, на двух церковных Соборах в 1341 и 1347 гг. святые Симеон Новый Богослов, Григорий Синаит, Григорий Палама одолели реформаторов, их учение осудили, патриарха низложили [31]. Одни философствующие сектанты подались в Италию – там их высоко ценили, хорошо платили, их лидера Варлаама по ходатайству Петрарки поставили епископом. Другие направлялись в Болгарию, где гнездилась ересь богумилов. Академик Ф.И. Успенский отмечал: «Житие Феодосия Тырновского сохранило несколько фигур таких проповедников, выходцев из Византии. Рассеявшиеся по Афону еретики “весьма обижали монастыри”, они проповедовали против церковной иерерхии, икон, брака, заимствовали у афонских исихастов “откровения Боговидения во сне” и обрезали или “стригли” своих адептов, отсюда богомильство под именем стригольников перекинулось в Россию» [32].

Из обряда обрезания видно, что ересь имела и иудейские корни. Через Литву она проникла в Псков, соблазнив многих православных. Отсюда проповедники Карп Стригольник и Никита диакон отправились в Новгород, хулили Церковь и провозглашали свое учение. Горожане оскорбились, Карпа, Никиту и третьего их спутника утопили в Волхове. Но митрополит всея Руси Пимен растерялся. Расправы с богохульниками запретил. Приказывал лишь не общаться со стригольниками. Но они сами общались с теми, кого считали возможным обработать и втянуть в свои тенета.

Борьбу со стригольниками возглавил архиепископ Дионисий Суздальский. Он снесся с Константинопольским патриархом Нилом, получив от него соответствующие полномочия. Вместе с архиепископом Алексием Новгородским Дионисий принялся вылавливать сектантов. Его поддержал московский государь Дмитрий Донской. Направил в Константинополь, и Дионисия поставили митрополитом. Но на обратном пути в Киеве литовские власти вдруг схватили его и бросили в застенок. Через пару месяцев его не было в живых. Как он умер, сокрылось во мраке тюрьмы. Как и то, под чьим влиянием действовали литовцы. Но кому это стало выгодным, известно. Ересь стригольников продолжала существовать.

Уже 30 лет спустя митрополит Фотий был вынужден возобновить борьбу с ней, в 1416 г. направил в Псков послание против стригольников. Из текста видно, что среди сектантов имелись и священники. Фотий требовал убеждать и наставлять еретиков, а в случае упорства и нераскаянности предавать светским властям для суда и смертной казни. Но даже через 11 лет, в 1427 г., понадобилось второе послание Фотия против стригольников [33]. Хотя теперь митрополит не разрешал предавать их смерти, требовал воздействовать «казньми токмо не смертными, но внешньми казньми и заточении». В послании к псковичам в 1429 г. он еще больше смягчил позицию, наставлял увещевать стригольников, «направити их в благоразумие и в познание истины Евангельския».

Но победу принесло не увещевание. Как описывает преподобный Иосиф Волоцкий в трактате «Просветитель», «ересь удалось уничтожить лишь тогда, когда посадники по совету благочестивых князей и святителей и иных именитых христиан велели схватить стригольников и не оставили ни одного, но всех заточили в темницы до самой смерти их». Впрочем, святой Иосиф был не совсем точен. Секту в основном раздавили, но тайные стригольники выявлялись в Новгороде даже в конце XV в. [34].

К каким последствиям вели подобные духовные смуты, наглядно показывает европейская история. В Англии философ из Оксфордского университета Джон Уиклиф требовал отменить церковную иерархию и собственность, отвергал святыни. Возникли секты лоллардов (бормочущих молитвы). Некоторые проповедники, как Джон Болл, развивали учение Уиклифа – если церковная иерархия не нужна, то светская тем более, нужно устанавливать общее равенство, а имущество делить поровну. Эти идеи выплеснулись в кровавом восстании Уота Тайлера. Его подавили, но умеренное крыло лоллардов составили дворяне и купцы. Склонили на свою сторону короля Ричарда II, и он дал большие права парламенту, торжественно пообещал править, руководствуясь законами.

А в 1415 г. казнили чешского последователя Уиклифа Яна Гуса, и Чехия взорвалась восстанием. Хотя и сами чехи разделились. Умеренные чашники требовали создать национальную церковь по православному образцу с богослужениями на родном языке и Причастием «под двумя видами» – Плотью и Кровью Христовой. Радикальные табориты отрицали и церковь, и светскую власть. Во взбаламученную Чехию ринулись и другие еретики, вплоть до гностиков-адамитов, призывавших вернуться к временам Адама, до грехопадения, для «очищения» совершавших богослужения в чем мать родила и предававшихся свальной «безгрешной любви». Друг друга эти течения истребляли поголовно, а Гуситские войны сотрясали Центральную Европу более 20 лет, совершенно опустошив ее.

Новые еретики появлялись и в Византии. Особую известность приобрел философ Плифон, он разрабатывал модели «идеального государства» на основе учения Платона. Царь в его схемах должен был править вместе с советом мудрецов, священники приравнивались к государственным служащим, а монашество вообще упразднялось. Плифон был ярым сторонником унии с католиками, поэтому был в чести у патриарха, его включили в византийскую делегацию на Ферраро-Флорентийском соборе. А там Козимо Медичи, могущественный правитель Флоренции и крупнейший банкир, предложил ему блестящие условия, и Плифон остался у него, основал при его дворе Платоновскую академию [35]. Но изучали в ней не только древнегреческую философию, она стала гнездом оккультных учений. В ней прославился Джованни Пико делла Мирандола, признанный «крупнейшим итальянским философом» и создавший трактат «900 тезисов по философии, каббалистике и теологии». Даже по меркам «эпохи Возрождения» книга была откровенно еретической, автору грозил суд инквизиции, но под эгидой Медичи тронуть его не посмели [36].

Возвысившаяся на востоке Русская держава, превратившаяся в оплот Православия, очень интересовала еретиков. Внедрение пошло несколькими путями. В 1470 г. боярская верхушка Новгорода во главе с Марфой Борецкой и князем Василием Шуйским изменила Москве и решила передаться под власть литовского короля Казимира. Измена предполагалась и духовная, были установлены связи с униатским Киевским митрополитом Григорием. А Казимир прислал в Новгород киевского князя Михаила Олельковича. В его свите, как писал позже святой Иосиф Волоцкий, приехал «жидовин именем Схария, и сей бяше диаволов сосуд, и изучен всякого злодейства изобретению, чародейству же и чернокнижию, звездозаконию же и астрологы, живый в граде Киеве, знаемый тогда сущий князю, нарицаемому Михаилу» [37].

Новгород был выбран, конечно же, не случайно. Оппозиционные настроения, постоянные торговые связи с Европой создавали для еретиков подходящую почву, здесь еще сохранялись и последователи секты стригольников. А Схария умел заинтересовать собеседников. Внушал, что каббалисты обладают древней мудростью, имеют даже некую книгу, полученную Адамом от Бога, знают тайны природы, могут объяснять сны, предсказывать будущее, повелевать духами [38]. После пробных бесед Схария вызвал из Литвы еще 3–5 вербовщиков [39]. Каббалисты особо нацелились на священников, обработали двоих, Алексия и Дионисия. Алексий вообще увлекся, назвал себя Авраамом, а жену Саррой, хотел совершить обрезание. Но наставники объяснили, что этим можно выдать себя. Учили действовать строго конспиративно, изображая православных.

Возникла ересь жидовствующих. Они отрицали Святую Троицу, учили, что Мессия еще не явился в мир, хулили Святаго Духа и Деву Марию. Отвергали поклонение иконам, монашество, таинства, церковную организацию, посты. Посвящение в «мудрость» включало в себя ритуал поругания святыни – Св. Причастие или иконы топтали ногами, бросали в отхожее место [40]. Схария с товарищами, видимо, уехали обратно в Литву с князем Михаилом Олельковичем или покинули Новгород летом 1471 г., когда на него двинулась армия Ивана Великого. Но тайная секта осталась.

Схария не был «первой ласточкой» еретиков на Руси. Еще в 1460-е гг., при митрополите Феодосии, в Москву приехал из-за границы некий иудей, тоже очень ученый. Попросил, чтобы его окрестили, и получил имя Феодора. Своими познаниями он произвел на митрополита огромное впечатление. Даже убедил его, что славянский перевод Псалтири неточен. Ему поручили новый перевод с еврейского. Эта работа была впоследствии обнаружена в собрании Кирилло-Белозерского монастыря (Рукопись Кирилло-Белозерского сонастыря № 6/1083). Но она представляет собой перевод не Псалтири, а молитвенной книги «Махазор». Русский исследователь М.Н. Сперанский, изучавший ее, отметил, что «ни в одном псалме нет пророчеств о Христе», и пришел к выводу: «Феодор-жид, фанатически преданный иудейству, перевел вовсе не Псалтирь Давида, а молитвы иудейские, употребляемые при богослужении, в которых ярко просвечивает иудейская оппозиция учению о Троичности лиц Божества» [41].

Дальнейшему распространению ереси невольно поспособствовал сам Иван Великий. В 1480 г., приехав в Новгород, он обратил внимание на Алексия и Дионисия, вроде бы ученых и благочестивых священников, и забрал с собой в Москву. Первого определил протоиереем Успенского собора, второго – Архангельского. О причинах мы можем судить лишь предположительно. В этой поездке государь расследовал заговор с участием Новгородского архиепископа Феофила. Возможно, Алексий и Дионисий представили ему некие улики. Кроме того, великий князь в это время конфликтовал с митрополитом Геронтием и выдвинуть новгородских священников на столь высокие посты мог в пику ему. И все-таки назначение новых знакомых, даже пусть и понравившихся Ивану Великому, настоятелями двух главных соборов Кремля никак не могло обойтись без мощной протекции. В окружении Ивана Васильевича уже были сектанты.

Обращает на себя внимание фигура видного дипломата дьяка Федора Курицына. Он возвысился в 1482 г., побывав в Молдавии и сосватав невесту для наследника престола Ивана Молодого – Елену Волошанку, дочь господаря Стефана Великого. Но столь ответственное поручение показывает, что он уже пользовался огромным доверием великого князя. А после свадьбы Ивана Молодого и Елены, рождения у них ребенка – внука Ивана Великого, Курицын приобрел колоссальный авторитет, фактически возглавил внешнеполитическое ведомство. Дошедшие до нас документы связывают его обращение в ересь с миссией в Венгрию в 1485 г. Новгородский архиепископ Геннадий писал, что «Курицин началник тем всем злодеем», и с ним приехал сектант «из Угорской земли угрянин, Мартынком зовут» [42]. А вовлечение в секту Елены Валошанки сам великий князь связывал с ее пребыванием в Москве и влиянием ее духовника, говорил Иосифу Волоцкому: «А Иван, деи, Максимов и сноху у мене мою в жидовство свел» [43].

Но современникам было известно не все. Факты позволяют предположить иную картину. Ведь господарь Молдавии Стефан Великий был женат на сестре киевского князя Михаила Олельковича, друга Схарии. Очень вероятно, что и сам Схария поработал при молдавском дворе. Особенно если учесть, что его покровитель Михаил Олелькович вскоре после поездки в Новгород взбунтовался против короля и был казнен. Для Схарии и других приближенных было бы вполне логично найти пристанище у его родственников. Но при дворе Стефана Великого хватало и других еретиков. А.А. Зимин отмечал: «В бытность Ф.В. Курицына в Молдавии и Венгрии (1482–1494 гг.) там протекала деятельность так называемых чешских братьев. Общение с гуситами могло как-то повлиять на формирование взглядов просвещенного посольского дьяка» [44]. А у венгерского короля Матиаса Корвина в это же время угнездилась целая колония итальянских «философов» [45]. Похоже, что операция по поиску невесты для наследника престола носила целенаправленный характер. Для Ивана Молодого специально подобрали и привезли еретичку.

Секта жидовствующих обладала немаловажной особенностью. Она не гналась за массовостью, не афишировала широко своих взглядов. Она распространялась «по верхам». В секту вовлекались духовенство, знать. На основании разных источников Ю.К. Бегунов собрал список 33 членов новгородской секты – из них 2 протоиерея, 11 священников, 3 их родственника, 10 представителей низшего духовенства, 1 монах, 1 боярин, 1 подьячий и 4 «простых людей» [46]. В московскую секту, кроме Елены Волошанки и Федора Курицына, вошел его брат Иван Волк Курицын, бояре Патрикеевы – богатейшие землевладельцы Руси. Глава их рода Иван Патрикеев приходился двоюродным братом самому государю, командовал армиями, в отсутствие Ивана Великого оставался его наместником в Москве.

В 1487 г. в Новгороде несколько пьяных сектантов повздорили, об их высказываниях сообщили архиепископу Геннадию. Он арестовал троих, допросил и убедился, что имеет дело с некой новой ересью. Отослал их в Москву, но там дело замяли. Еретиков били кнутом и отправили назад. Однако Геннадий узнал от сектанта Самсонки о столичной организации Курицына. Дабавились показания священника Наума, соблазненного еретиками, но раскаявшегося и вернувшегося в Православие [47]. Архиепископ снова обращался к начальству, но митрополит Геронтий умер, и тревожные донесения затирались могущественными сектантами. Новгородские еретики, чувствуя такое покровительство, наглели. Публично глумились над иконами, отказывались от Причастия. Один из разоблаченных еретиков, Захарий, сбежал в Москву и распускал клевету на самого архиепископа Геннадия.

А тайная организация взялась за серьезные политические планы. Иван Великий позволял себе некоторое вольномыслие, любил общаться с иностранцами, интересовался их учениями. Тем не менее, устои Православия оставались для него незыблемыми, и жидовствующие даже не пытались охомутать его. Его наследник Иван Молодой, главный помощник отца, тоже был твердым в вере. Но его женили на Елене Волошанке, у них рос сын Дмитрий. У государя были сыновья и от второй жены, Софьи Палеолог, старшим из них был Василий.

С русским посольством, вернувшимся из Италии, приехал лекарь, «жидовин магистр Леон из Венеции». Он указал, что Иван Молодой страдает «камчугой в ногах». Вероятно, ломотой, застудился в походах. Леон убедил государя, что исцелит сына, даже предложил, «а не излечу аз, и ты веле меня казнити». Великий князь поверил, велел сыну подлечиться. Леон давал ему «зелие пити», ставил банки [48]. Болезнь была отнюдь не смертельной, но лечение оказалось смертельным, 7 марта 1490 г. 32-летний Иван Иванович отошел в мир иной. Государь казнил магистра, который сам ставил такое условие. Но факты говорят, что он был лишь пешкой в чужой игре. Очень вовремя появился и навязал услуги. А в его микстуры добавили иное зелье…

И.Я. Фроянов пришел к выводу: «Выход нашли в устранении Ивана Молодого, причем таким образом, чтобы тень подозрения пала на Софью и ее сторонников. Расчет, очевидно, состоял в том, чтобы, используя влияние Федора Курицына на Ивана III, ослабить положение Софьи и Василия, а позиции Елены и Дмитрия усилить. Расчет оказался правильным. Историки наблюдают, как на протяжении 90-х годов происходит постепенное возвышение Дмитрия» [49] – воспитываемого в окружении матери-еретички.

И тогда же, в 1490 г., сектанты протащили на митрополичий престол своего тайного сторонника, архимандрита Симонова монастыря Зосиму. Поспособствовал Алексий-Авраам. Он тяжело заболел и на смертном ложе убедил великого князя, что это лучшая кандидатура [50]. Зосима первым делом попытался замять новгородское расследование о ереси. Выразил недоверие владыке Геннадию, потребовал от него повторного «исповедания». Однако Новгородский архиепископ давлению не поддался. Стал бить тревогу, подключил архиепископа Тихона Ростовского, епископов Суздальского, Тверского, Пермского, Рязанского, Сарского, и осенью 1490 г. по настоянию архиереев Зосиме пришлось созвать Освященный Собор против еретиков.

Но митрополит и высокопоставленные сектанты резко сузили его повестку. Вместо осуждения ереси в целом свели дело к суду над 9 обвиняемыми – теми, кто фигурировал в расследовании Геннадия. Видимо, их не получалось укрыть. Многие участники Собора требовали для них смертной казни, но и это Зосима смягчил. Да и великого князя советники убедили, что вина не настолько серьезна. Ограничились их отлучением от Церкви. Недавнего настоятеля Архангельского собора Дионисия отправили в заточение в Галич. Других вернули для наказания в Новгород, и владыка Геннадий предал их гражданской казни, позаимствовав некоторые элементы испанских аутодафе. Еретиков посадили на лошадей задом наперед, в вывороченной наизнанку одежде, на головы надели остроконечные колпаки из бересты с надписью «се есть сатанино воинство». Провезли по улицам, сожгли колпаки у них на головах и разослали по темницам [51].

В показаниях уже прозвучало имя дьяка Курицына, московская секта, но их Собор вообще обошел стороной. А Зосима после этого начал настоящую войну против православных священнослужителей, под разными предлогами снимал их с постов, заменяя жидовствующими. Запрещал их преследования, поучал: «Не должно злобиться на еретиков, пастыри духовные да проповедуют только мир». Но Зосима занесся и отбросил всякую осторожность. Его палаты стали клубом, где собирались и пировали сектанты, митрополит прилюдно отрицал Царствие Небесное, Второе пришествие Спасителя, воскресение мертвых [52].

Против Зосимы горячо выступил Иосиф Волоцкий. Он обращался к епископам, к великому князю. Писал: «В великой Церкви Пресвятой Богородицы, сияющей, как второе солнце посреди всея Русской земли, на том святом престоле, где сидели святители и чудотворцы Петр и Алексий… ныне сидит скверный и злобный волк, одетый в одежду пастыря, саном святитель, а по воле своей Иуда и предатель, причастник бесам» [53]. В 1494 г. обнаглевшего отступника все-таки свели с митрополичьего престола. Но государь опять ограничился полумерами. Народу объявляли, будто Зосима добровольно ушел в монастырь, а в официальных документах указывали, что его сняли за пьянство и нерадение о Церкви. И высокие покровители не оставили его. В Троице-Сергиевом монастыре он жил совсем не плохо, даже ходил на службы, «демонстративно нарядившись с полное святительское облачение» [54].

В интригах и подковерной борьбе митрополитом избрали Троицкого архимандрита Симона. Он не был еретиком. Но и избегал конфликтов с сильными мира сего, сектантов это до поры до времени устраивало. В 1497 г. они нанесли новый удар. Государю донесли, будто его сын Василий со своей матерью Софьей готовят заговор. Причиной представлялся страх, что престол достанется не Василию, а внуку по старшей линии, Дмитрию. Сообщалось, что сын хочет бежать в Вологду и на Белоозеро, захватить хранившуюся там государеву казну, а с Дмитрием расправиться. Вообще, известие было запутанное и противоречивое. Неужели Василий, сидя с казной в Вологде и Белоозере, сумел бы что-то предпринять против отца? Получалось – переворот замышляется после его смерти. Но если устранить Дмитрия, зачем было бежать?

Однако обвинителями выступили Иван Патрикеев с сыновьями, зятем Семеном Ряполовским и еще несколькими боярами. Им государь и поручил расследование. Патрикеевы взялись за дело и подтвердили: заговор существует, жена великого князя Софья приглашала к себе каких-то «баб с зелием». То есть замышлялось колдовство или отравление. Выявили соучастников – Афанасия Яропкина, Поярко Рунова, дьяка Федора Стромилова, Владимира Гусева, князя Ивана Палецкого, Щевия Скрябина, а с ними целый отряд детей боярских. Под пытками некоторые не выдерживали, признавались во всем, о чем их спрашивали. Великому князю докладывали: доказательства налицо. 27 декабря 1497 г. на льду Москвы-реки казнили шестерых: Яропкина и Рунова четвертовали, Стромилова, Гусева, Палецкого и Скрябина обезглавили. Знахарок, лечивших Софью, утопили ночью в проруби. Прочих уличенных детей боярских «в тюрьму пометали».

И все-таки Иван Васильевич сомневался насчет жены и сына. Неужели он настолько плохо знал ближних? Что-то не сходилось, совесть была не спокойна. Он знал, какие клубки интриг завязываются при дворе. Организовать заговор и соблазнить Василия с Софьей могло их окружение, чтобы самим возвыситься. Во всяком случае, глава семьи обошелся с ними довольно мягко. Василия взял под домашний арест, «за приставы на его же дворе». Софью оставил в ее покоях, только не желал с ней видеться. Но эти события подтолкнули к выбору наследника. Иван Васильевич объявил своим преемником Дмитрия. Возможно, Курицын и Патрикеевы даже подсказали государю впервые устроить торжественную коронацию.

В феврале 1498 г. в Успенском соборе Иван Великий провозгласил внука соправителем, великим князем «при себе и после себя». Своими руками возложил на него шапку Мономаха, наставлял его: «Люби правду и милость, и суд праведен» [55]. Но пожелание правды и суда праведного оказалось для внука и его сторонников роковым. Мы не знаем, как и через кого государю открылась правда, но не прошло и года, как он понял: весь заговор Василия – клевета! Иван Васильевич страшно разгневался. Его нагло обманули, обрекли на казнь невиновных! Клеветникам, по русским законам, полагалось такое же наказание, под которое они подводили свои жертвы. Патрикеевых и Ряполовского великий князь приговорил к смерти. Но с ходатайствами за столь знатных особ выступили митрополит, архиепископ Ростовский. А рядом с государем оставались еретики во главе с Курицыным, тоже склоняли его смягчить наказание – все-таки двоюродный брат и племянники!

Иван Великий поддался. 5 января 1499 г. на Москве-реке, на том же месте, где казнили мнимых заговорщиков, отрубили голову одному лишь Ряполовскому. Патрикеевым в последний момент объявили помилование. Главу их клана и старшего сына, Василия Косого, постригли в монахи. Одного отправили в Троице-Сергиев монастырь, второго в Кирилло-Белозерский. Младший сын, Иван Патрикеев, бояре Василий Ромодановский и Андрей Коробов были заключены в тюрьму. Хотя о заговоре сектантов государь еше не подозревал. Он вопринял интригу как чисто придворную – партия Елены Волошанки подвела мину под конкурентов. Поэтому положение просто поменялось на обратное. Иван Васильевич примирился с женой, освободил сына Василия, пожаловал ему титул великого князя. А Елену и внука отдалил, в дипломатических документах Дмитрия стали упоминать на шестом месте, после великого князя и его сыновей от Софьи.

Опала Волошанки и Патрикеевых серьезно подорвала позиции еретиков. Около 1500 г. из документов исчезло и имя Федора Курицына. Вероятно, он умер. Но их сообщники продолжали подспудную деятельность и следующую атаку нацелили на Церковь. Нет, нападать на основны Православия они не рисковали. Они выискивали реальные недостатки в тех или иных монастырях и храмах, подтасовывая их в общую неприглядную картину и доказывая необходимость кардинальных реформ. И главная из них – предлагалось конфисковать церковные земли, слить их с казенными, а митрополита, епископов, монастыри перевести на жалованье, как государственных служащих.

Причем Ивану Васильевичу такие идеи казались заманчивыми. Он и сам посматривал на церковные владения, со временем разраставшиеся от пожалований, вкладов состоятельных лиц. Секуляризация значительно обогатила бы казну, позволила бы увеличить армию, наделяя поместьями дополнительные контингенты служилой конницы. Хотя провокация была задумана грамотно. Конфискация вызовет смуты и расколы, а великий князь поссорится с духовенством и будет искать опору в еретиках…

Но ревностную борьбу с жидовствующими продолжал Иосиф Волоцкий. Он написал трактат «Сказание о новоявившейся ереси» или «Просветитель», разоблачив учение сектантов, доказав всю его опасность. Привлек в поддержку авторитетных архиереев. У него нашлись заступники и при дворе – государыня Софья, наследник престола Василий. Через них Иосиф получил доступ к великому князю. Убеждал его выискивать и казнить еретиков, не принимая от них покаяния (поскольку мораль жидовствующих допускала ложь) [56]. На это Иван Великий не соглашался. Иногда, выведенный из терпения, даже перебивал преподобного Иосифа, приказывал ему умолкнуть. Он все еще полагал, что в мудрствованиях нет ничего страшного и за заблуждения лишать людей жизни нельзя. А некоторые мысли еретиков, вроде секуляризации церковной собственности, ему нравились.

Но ему открывались все новые факты и постепенно складывались в картину заговора, проникшего в самую верхушку власти. 11 апреля 1502 г. государь велел взять «за приставы» (т. е. под стражу, арестовать) Елену Волошанку и внука Дмитрия. Запретил поминать их в церковных службах – как еретиков. Через 3 дня его сын Василий Иванович был официально провозглашен соправителем отца, возведен на Великое княжение Владимирское и Московское.

Через год последовал ответный удар. 7 апреля 1503 г. внезапно умерла жена государя. Причина смерти была установлена уже в ХХ в. Химический анализ выявил, что содержание мышьяка в останках Софьи Палеолог вчетверо превышает максимально допустимый уровень [57]. А факты показывают, что Иван Васильевич и его сын тоже догадывались об отравлении и даже о том, кто мог стоять за ним. Потому что сразу после этого возобновилось дело жидовствующих. Василий склонил отца прислушаться к Иосифу Волоцкому. Государь просил у него прощения, что раньше не верил ему, обещал выловить всех еретиков.

Летом 1503 г. в Москве открылся Освященный собор. Он рассмотрел проблемы оздоровления церковной жизни, те самые, которые поднимали еретики. Их урегулировали без всяких реформ, вопрос о конфискации церковных земель был снят. Но и обещания преподобному Иосифу об искоренении еретиков великий князь не выполнил. При дворе у них оставались влиятельные сторонники, продолжали мутить воду. Однако в июле того же года у государя случился удар, отнялись рука, нога, отказал один глаз. Это во многом изменило его настроения. А Иосиф Волоцкий обратился к духовнику великого князя Митрофану. Напомнил, что за ним остается неисполненный долг, обещание покарать сектантов. Иван Васильевич согласился.

В декабре 1504 г. состоялся еще один Собор. Только сейчас осуждение ереси довели до конца, руководителей секты приговорили к смерти. Дьяк Иван Волк Курицын, Дмитрий Коноплев и духовник Елены Волошанки Иван Максимов были сожжены в срубе. Некраса Рукавова, архимандрита Кассиана с братом и еще нескольких сектантов казнили в Новгороде. Остальных осужденных разослали по тюрьмам и монастырям. И тогда же, в январе 1505 г., в темнице умерла Елена Волошанка. Летопись отмечает: «Преставися Великая Княгиня Елена Волошанка Ивана Ивановича ноужною смертию в заточении» [58]. «Ноужною» – то есть насильственной. Ее тоже казнили, но тайно. Семейный «сор из избы» Иван Васильевич не выносил, Елену похоронили в усыпальнице великих княгинь, Вознесенском монастыре Кремля. Там же, где отравленную Софью, но в другой части собора, не в восточной, а в северной [59].

Выполнив этот тяжкий, но необходимый долг, государь всея Руси Иван Васильевич умер 27 октября 1505 г. На престол взошел Василий Иванович. Своего племянника Дмитрия он содержал хорошо, тот и в заключении мог распоряжаться своими обширными владениями, имел штат прислуги и собственных чиновников [60]. Но на свободу его не выпустили, и в 1509 г. он скончался. Так завершился первый этап битвы за рождение грядущего Царя. Ведь если бы исход схватки был иным, то в темнице сгинул бы отец Ивана Грозного. На троне оказался бы еретик, и Россией принялись бы рулить темные оккультные силы…

Глава 3
Отец

Василий Иванович четко осознавал проблемы своей державы и говорил, что у русского народа три врага: басурманство, латинство и свои же «сильные» [61]. Все его правление как раз и связалось c борьбой в этом треугольнике. Две войны с Литвой, и обе Василий Иванович выиграл. Но оба раза пришлось заключать компромиссные перемирия, потому что «латинство» подстрекало «басурманство», на Россию обрушивались крымцы и казанцы. Их набеги обычно удавалось отражать, хотя иногда, как в 1521 г., они оборачивались колоссальным бедствием. Казань наказывали военными походами, разоряли ее земли. Часть казанцев стала склоняться к убеждению, что с русскими лучше не воевать. После очередной отстрастки они устраивали перевороты, сажали на престол ханов, согласных заключить мир и подтвердить зависимость от великого князя. Но потом «дружественные» ханы изменяли или местная верхушка меняла самих ханов.

Ну а «свои сильные» напоминали о себе постоянно. В данном отношении сталкивались между собой не просто разные взгляды, а разные психологии. Государева, направленная на усиление всей державы, а значит, и защиту всех подданных – и узкая, феодальная, силящаяся отстоять личные выгоды в противовес общим. Аристократы если и не предавали, то своевольничали. Службу несли спустя рукава. В 1521 г. брат великого князя Андрей Старицкий с князем Дмитрием Бельским должны были остановить крымцев на Оке. Но при натиске татар первыми обратились в бегство – именно это послужило причиной осады Москвы, разорения центральных областей. Иван Бельский в 1524 г. провалил поход на Казань. Но высокое положение позволяло таким начальникам избежать наказания.

Сама Россия переросла прежние удельные рамки, но оставалась еще рыхлой, неоформившейся. Система управления складывалась при собирании державы. Присоединяя очередную область, великий князь не подчинял ее Москве, а сам становился ее властителем – господарем Новгорода, великим князем Тверским, Смоленским и т. п. Вместо себя в эти города он назначал наместников – заместителей. А сельская местность делилась на волости и станы, туда наместники посылали своих чиновников – волостелей. Наместники и волостели обеспечивали порядок во вверенной им административной единице, сбор податей, осуществляли суд. За это в их пользу шли некоторые статьи местного дохода, судебные пошлины. Такие назначения считались выгодными, назывались «кормлениями». Но полномочия наместников были временными, через 2–3 года их меняли, и они были обязаны отчитаться о своей работе.

А постоянных структур управления в России было всего всего две – государев двор и Боярская дума. Она сложилась исторически – совет при государе для решения важных вопросов. Хотя сам термин «боярство» в XV–XVI вв. стал неоднозначным. С одной стороны, это было аристократическое сословие Руси. Но в состав Боярской думы входила далеко не вся знать, а только те, кого государь пожаловал в окольничие или в бояре. Это были чины, а не титулы, по наследству они не передавались. Однако представители самых знатных семей попадали в Думу и по своему происхождению, поскольку роду на Руси придавалось первостепенное значение.

Двор в узком смысле представлял собой личное хозяйство и персональное войско великого князя. Но ведь и вся Русь была его большим хозяйством. И те же лица, которые входили в состав государева двора, составляли аппарат его власти. Придворные должности – постельничий, оружничий, казначей, кравчий, ловчие, ясельничие и др. – превратились в иерархическую лестницу чинов. Если постельничий ведал государевой спальней, а кравчий на пирах выступал виночерпием, то этим их обязанности не ограничивались. Такие чины знаменовали степень доверия государя, их обладатели получали важные назначения по военной или административной части. Самым высшим считался чин конюшего. Он заведовал государевыми конюшнями, но при этом инспектировал всю конницу, занимался закупками лошадей для армии. Важным был и пост дворецкого. Это был начальник канцелярии великого князя, глава администрации.

Важное место при дворе занимали и дьяки, профессиональные чиновники незнатного происхождения. Они служили секретарями, делопроизводителями, были специалистами в области дипломатии, финансов. А воинским сословием на Руси были дети боярские. С боярами они ни в каком родстве не состояли. Просто в прежние времена основой русской армии были дружины бояр. Рядовых дружинников называли «отроками» – или «детьми». Ликвидируя удельные княжества, а вместе с ними и удельное боярство, Иван Великий перевел бывших дружинников на собственную службу, обеспечил им коней, оружие за казенный счет. Создал из них многочисленную конницу.

Основой боярских хозяйств были вотчины – наследственные земли. А дети боярские стали получать земельное жалованье от великого князя. Но не вотчины, а поместья. В качестве оплаты за службу. Каждые 2–3 года они приезжали на смотр, и им переверстывали земельные оклады. По призыву государя они обязаны были явиться сами, привести с собой вооруженных слуг, в военных походах им платили денежное жалованье. Лучших из детей боярских великий князь приближал, давал им назначения при дворе, и для них появилось еще одно обозначение – «дворяне».

Василий Иванович пробовал на них опереться в противовес боярам. Одним из его ближайших помощников стал незнатный Шигона-Поджогин. Государь назначил его дворецким и даже ввел в Боярскую думу, но для этого пришлось учредить новый чин – думного дворянина. Потому что пожаловать Шигону в бояре из-за его происхождения было невозможно. А простые люди искренне любили Василия Ивановича, он даже обходился без личной охраны, считал это лишним. Хотя он мог быть и строгим. Например, псковичи завалили его жалобами на великокняжеского наместника. Но Василий Иванович разобрался и пришел к выводу, что обвинения ложные и инспирирует их городская верхушка, недовольная московским контролем. Клеветников он арестовал, а вместо восстановления былой самостоятельности окончательно ликвидировал ее. Потребовал от Пскова упразднить вече, снять вечевой колокол и признать полную власть великого князя.

Но ведь и это касалось «сильных». Простонародье только страдало от вечевых «свобод». А вот в Новгороде ситуация казалась похожей, поступали жалобы на несправедливый суд наместника. Но великий князь счел их оправданными и ввел здесь новую систему. Велел избирать 48 целовальников (тех, кто целовал крест, давая присягу). Они должны были по очереди осуществлять суд вместе с наместником и его тиунами. Как видим, Василий Иванович к каждому вопросу подходил внимательно и объективно. Если кто-то был недоволен действиями его администрации, решениями его судей, то мог апеллировать к самому Государю. Он был верховным судьей и, когда находился в Москве, лично «судил и рядил» каждый день до обеда [63]. Очевидно, судил справедливо, если заслужил такую любовь подданных.

Он считал своим долгом поддерживать общественный порядок, ограждать народ от нездоровых соблазнов. Еще его отец запретил на Руси пьянство – возможно, в последние годы жизни, по инициативе сына. При Василии Ивановиче употреблять хмельное дозволялось только по большим праздникам под страхом серьезного наказания [64]. Правда, пришлось сделать исключение. К этому времени на русской службе появилась постоянная воинская часть из иностранцев, ее поселили в особой слободе в Замоскворечье. Но европейские солдаты без спиртного жить не могли, и им дозволили гнать вино. Поэтому немецкую слободу люди красноречиво прозвали «Налейки».

А в противостоянии с Казанью Василий Иванович нашел очень выгодный ход. Главным источником доходов казанских ханов была транзитная торговля через их владения со странами Азии. Но каждая война начиналась резней русских купцов, приехавших на казанские рынки. Государь запретил своим подданным ездить туда с товарами. Вместо этого учредил Макарьевские ярмарки – возле монастыря преподобного Макария Унженского под Нижним Новгородом. Тем самым вынудил восточных купцов везти свои товары в нашу страну. Но и золотой ручей пошлин потек уже не в ханскую, а в великокняжескую казну.

Православие Василий Иванович отстаивал жестко. Жидовствующие через некоторое время после разгрома снова активизировались. В 1511–1512 гг. Иосиф Вролоцкий указал государю на эту опасность: «Ради Бога и Пречистой Богородицы, попекись и промысли о Божественных церквах и православной вере… Как прежде, Боговенчанный владыко, ты поревновал благочестивому царю Константину и вместе с отцом своим до конца низложил скверных новгородских еретиков и отступников, так и теперь, если ты, Государь, не позаботишься и не подвигнешься, чтобы подавить их темное еретическое учение, то придется погибнуть от него всему православному христианству». Предупреждал великого князя, «чтобы лестному покаянию их не верил, велел бы их держати неисходны ис темницы, чтобы иных людей не прельстили». Василий Иванович согласился с ним, «повелел всех еретиков побросать в темницу и держать там неисходно до конца их жизни» [65].

Но в это время в Москве уже появился «старец» Вассиан Косой. Это был не кто иной, как князь Василий Патрикеев, входивший в ближайшее окружение Елены Волошанки, участник того самого заговора, когда были оклеветаны Софья Палеолог и ее сын. Напомним, что Патрикееву вместе с отцом смертную казнь заменили на пострижение, в 1499 г. он стал Вассианом, иноком Кирилло-Белозерского монастыря. Эта обитель была большой, богатой, и пребывание там не было тяжелым. Но в 15 верстах от монастыря основал новую пустынь в лесах очень известный в то время подвижник Нил Сорский. Он проповедовал нестяжательство, его община не владела деревнями, жила в скитах, собственным трудом.

Через какое-то время Патрикеев тоже решил уйти в скит недалеко от Ниловой пустыни. Был он там совсем не долго. В 1508 г. преподобный Нил Сорский преставился, и сразу же после этого в 1508–1509 гг. Вассиан перевелся в Москву, в весьма привилегированный Симонов монастырь [66]. У исследователей это давно вызывает вопросы. Вассиан был не простым монахом, а политическим ссыльным. И в опалу угодил за заговор против нынешнего великого князя Василия Ивановича. Правда, миновало 10 лет, но без согласия государя вернуть его в столицу было никак нельзя. Обращает на себя внимание и Симонов монастырь. Тот самый, которым когда-то руководил жидовствующий Зосима. Очевидно, он успел внедрить ересь в своей обители.

Известно, что возвращению Вассиана в Москву поспособствовал настоятель Симонова монастыря Варлаам [67]. Но кто-то еще должен был находиться в ближайшем окружении Василия Ивановича, походатайствовать, что 10 лет монашеской жизни совершенно изменили его бывшего врага. Выдающийся историк Игорь Яковлевич Фроянов, детально проанализировав свидетельства, пришел к выводу – в перемещениях Вассиана просматриваются признаки спланированной операции: «По-видимому, эти “благородные” или “вельможи”, не расставшиеся в душе с “ересью жидовствующих”, и вытащили Вассиана из заволжской глуши в Москву, сумев убедить великого князя в необходимости возвращения князя-инока» [68].

Но его не просто выручали, ему предназначили важнейшую роль. В Москве он приобрел вдруг репутацию «старца», начал выступать в качестве «ученика» и «преемника» преподобного Нила Сорского! Мало того, он очутился при дворе государя (который приходился ему троюродным братом), втерся к нему в доверие и стал одним из ближайших советников. Василий Иванович сам говорил, что Вассиан «подпор державе моей», что он «любви нелицемерной наставник ми есть» [69].

А когда подбирали кандидатуру очередного митрополита, «старец» помог провести на этот пост своего покровителя Варлаама из Симонова монастыря. Стал и защитником еретиков. Именно с его появлением при дворе источники связывают новый всплеск их активности: «Тако же новгороцкие еретики начя каятися лестно, а не истинно. И старец князь Вассиян поверил им и учал за них печаловатися великому князю». Правда, в этот раз, в 1512 г., еще переборол Иосиф Волоцкий, «и князь великий Иосифа послуша» [70].

Но уцелевшие еретики перекрасились в «нестяжателей», или, как они себя называли, «заволжских старцев». А Вассиан в тесной дружбе с новым митрополитом Варлаамом повел атаку на преподобного Иосифа. Источники сообщают, что в митрополичьих палатах «старец» сиживал, как у себя дома. Без всякого стеснения поносил «иосифлян», обзывал их «отступниками Божьими». Государю внушал, что карать сектантов нельзя, «обращающихся и приходящих на покаяние, волею или неволею, принимать подобает». Иосифа Волоцкого он обвинял в нарушении Божьих заповедей. Вливая клевету, сумел настроить против него государя. Дошло до того, что Василий Иванович запретил преподобному отвечать на нападки «старца»! [71]

А в 1515 г. Иосиф Волоцкий преставился, и Вассиан вообще перестал стесняться. Он породил легенду о вражде между преподобными Нилом Сорским и Иосифом Волоцким. Громил позицию «иосифлян», якобы защищавших богатства монастырей и требующих уничтожать еретиков, противопоставляя им позицию преподобного Нила – против церковной собственности и против казней. Лжи здесь предостаточно. Иосиф Волоцкий никогда не выступал за обогащение монастырей – но земельные владения помогали монахам вести просветительскую работу, лечить больных, помогать бедным и сиротам, кормить голодающих во время неурожая (что и делал святой Иосиф в своей обители).

А Нил Сорский хотя и основал пустошь, где монахи жили своим трудом, но никогда не требовал отказаться от церковной собственности. Он не был и защитником еретиков. Когда открылась ересь жидовствующих и Новгородский владыка Геннадий обратился к авторитетным церковным деятелям за поддержкой, среди них был Нил Сорский. Он участвовал в расследовании и проклял ересь. И с Иосифом Волоцким он никогда не ссорился! В настоящее время однозначно доказано, что преподобный Иосиф в своем «Просветителе» использовал работы святого Нила. А Нил Сорский, в свою очередь, очень уважал его, держал в обители многие его труды, а «Просветитель» ценил настолько высоко, что собственноручно переписал половину книги! Но Вассиан даже расписал, будто Иосиф Волоцкий на Соборе 1504 г., осудившем ересь, одновременно нападал на преподобного Нила и самого Вассиана! Чего никогда не было и не могло быть, в то время «старец» был еще опальным монахом и на Соборе не присутствовал [72].

В Церкви Вассиан развил очень бурную деятельность. Заявлял, что в святых правилах есть противоречия с Евангелием и Апостолом. Сообщник-митрополит Варлаам поручил ему отработку новой Кормчей книги. Доктор исторических наук И.Я. Фроянов отметил много общего между Кормчей Вассиана Косого и Кормчей, составленной еретиком Иваном Волком Курицыным, делая вывод: «Относительно мировоззрения Вассиана Патрикеева заметим, что оно являлось смягченным и, так сказать, укороченным (что зависело от конкретных условий времени 1510–1520-х гг.) вариантом “ереси жидовствующих”» [73]. Или, уточним, более скрытным вариантом.

Несомненный талант публициста Вассиан нацелил на расшатывание Церкви. Монашество он вообще ненавидел. Бичевал его пороки – праздность, обжорство, пьянство. Хотя для подавляющего большинства русских монахов, получавших весьма скудное монастырское содержание, это было совершенно чуждо. В отличие от самого Вассиана. Зиновий Отенский, тоже монах, не без оснований обличал его: «Когда жил Вассиан в Симоновом монастыре, то не изволил он есть симоновского брашна, хлеба ржаного и варенья из капусты и свеклы. Млека промозглого и пива чистительного желудку монастырского не пил. Ел же мних Васиан брашно, приносимое от трапезы Великого Князя – хлеба пленичные и чистые и крупичатые и прочие сладкие брашна. А пил сей нестяжатель романею, бастр, мушкатель, рейнское белое вино» [74].

И с особенной яростью он обрушивался на церковное землевладение, подталкивая Василия Ивановича к секуляризации. Впрочем, вопрос это был очень неоднозначный. Митрополичьи, владычные, монастырские земли действительно имели тенденцию разрастаться. Часто бояре жертвовали села и деревни, чтобы монахи молились о душе вкладчика или его близких. Завещали свои владения хозяева, не имеющие наследников. В результате к XVI в. Церкви и монастырям принадлежало около трети обрабатываемых земель! Все труднее было наделять поместьями детей боярских, снижался приток податей в казну. Но Василий Иванович, взвешивая «за» и «против», все-таки не поддался на уговоры отобрать землю.

Хотя «старец» при нем вошел в огромную силу. Переводчик богослужебных книг Максим Медоварцев характеризовал его: «Он был великий временной человек у великого князя ближний» [75]. Преследования еретиков под его влиянием совсем свернулись. Но объяснять это гуманизмом Вассиана нет никаких оснований. Из Заволжья священник Серапион встревоженно написал государю, что среди местных сторонников Вассиана гнездится ересь. Но «старец» добился, чтобы священника представили ему на допрос: «И поп сказал так, как в грамоте писано. И старец Васьян князь просил попа на пытку, и попа пытали, и ногу изломали, и поп и умер» [76].

Однако духовенство озаботилось опасными тенденциями. Архиереи сорганизовались и в декабре 1521 г. добились «сведения» с престола митрополита Варлама, на его место избрали игумена Иосифо-Волоцкого монастыря Даниила. В его лице Косой получил серьезного противника, борца за чистоту Православия. Но «старец» набрал такое могущество, что еще несколько лет оставался неуязвимым даже для митрополита. В 1526 г. ересь обнаружил архиепископ Ростовский. Его нельзя было уничтожить, как безвестного попа Серапиона. Но Косой добился от великого князя грамоты о неподсудности «заволжских старцев» архиепископу [77].

Он обзавелся и помощниками. Одним из них стал Максим Грек (Михаил Тиволис), личность с очень бурным прошлым. В юности он жил в Париже, учился в Италии, постигал науку «гуманистов», неоплатоников, а заодно астрологию и порочие оккультные дисциплины. Перешел из православия в католицизм, принял постриг в доминиканском монастыре. Но, как свидетельствовал боярин Михаил Захарьин, оказался в числе 200 человек, обучавшихся «любомудрию философьскому и всякой премудрости», которые «уклонилися и вступили в жидовский закон и учение» [78]. Уличенный в этом, он бежал на Афон, постригся во второй раз, в православные монахи.

В 1515 г. великий князь направил на Афон посольство с просьбой прислать ученого инока Савву для перевода греческих книг на церковнославянский язык. Но неведомым образом вместо Саввы командировали Максима, хотя он не знал ни церковнославянского, ни русского. Историки обратили внимание еще на ряд загадок. Посольство почему-то задержали в Константинополе, а потом Максим Грек на целых два года остановился в Крыму. И.Я. Фроянов показал, что за этим стояли некие внешние силы: «Таким образом, Максим Грек приехал в Москву отнюдь не новичком, которому нееизвестно было положение дел на Руси, а осведомленным человеком, прошедшим специальную подготовку. Логично предположить, что все это он получил в Крыму» [79].

Великий князь и митрополит приняли его радушно, но он сразу стал нащупывать связи с оппозиционными боярами, «нестяжателями», с неофициальным представителем Ватикана в Москве, доктором Николаем Немчином. Поселили Максима в Чудовом монастыре, но вскоре он перебрался в Симонов, к Вассиану. «Едва появившись в Москве, Максим Грек стал сподвижником Вассиана Патрикеева. Между ними установилась идейная близость. Необходимо еще раз подчеркнуть, что с приездом Максима Грека заметно активизировалась деятельность Вассиана Косого, получившего новый (и что важно отметить) внешний импульс, источник которого находился за пределами Руси» [79].

Позже было доказано, что взгляды афонского гостя явно еретические. Он, например, утверждал, что пребывание Христа на небе такое же временное, как и Адама. Что вознесся только Дух Христа, а Тело где-то бродит в горах. На последующем суде Максим признался, что занимался даже волхованием, пытался воздействовать на великого князя, рисуя «водками» некие тайные знаки на своих руках. А проекты Косого о конфискации церковных земель он стал подкреплять подтасовками переводов греческих текстов. В Москве появился и некий Исаак. Впоследствии Максим Грек дал на него показания, называя «волхвом, чародеем и прелестником», проповедником ереси жидовствующих [80]. Но это было несколько десятилетий спустя, в 1549 г. А сперва Исаак Собака стал переписчиком книг, сподвижником Грека и Вассиана.

Келья Максима превратилась в подобие политического клуба. К нему приходили князья Иван Токмак, Андрей Холмский, бояре Василий Тучков, Иван Сабуров, Юшко Тютин, дьяк Федор Жареный. Обсуждались и богословские темы, и текущие события. Но с одним собеседником, Иваном Беклемишевым по прозвищу Берсень, Максим обычно оставался «долго один на один», без свидетелей. Когда он появлялся, келейников выставляли «тогды всех вон» [81]. А Берсень при Иване Великом был видным дипломатом, одним из помощников еретика Федора Курицына, приближенным Елены Волошанки. После ее падения звезда Беклемишева закатилась, он ненавидел Василия Ивановича и хаял его.

Грек был согласен с ним, называл государя «гонителем и мучителем нечестивым» [82]. Поносил и Русскую Церковь, не признавал ее самостоятельность. Говорил, что «митрополит здесь сам поставляется на митрополию без благословения патриаршего, не по правилам святых отец. Поэтому князь великий и митрополит сами ся прокляли и со всеми последующими им». Зато к унии Максим относился очень почтительно, изгнанного униатского митрополита Исидора называл «учителем истины» [83].

В Москве снова формировался заговор знати, связанный с еретиками, и вдобавок симпатизирующий католическому Западу. И эта возня оппозиции подпитывалась реальными надеждами на грядущие перемены! Василий Иванович был уже 20 лет женат на Соломонии Сабуровой, а детей у них не было. После смерти государя престол должен был перейти к кому-то из братьев. К 1525 г. их осталось двое – Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий. Оба по завещанию отца получили большие уделы, содержали собственные дворы, войска. Но были постоянно недовольны, что старший брат не делится с ними властью, казенными богатствами – и оппозиция тянулась к ним.

Да и не только оппозиция. Еще в 1507 г. польский посол передавал Юрию «тайные речи» короля Сигизмунда – тот предлагал князю вооруженную помощь в борьбе за московский престол [83]. После этого Юрий был замешан в заговоре Шуйских. А Андрей Старицкий женился на Ефросинье из рода Патрикеевых-Хованских [84]. Родственнице Вассиана Косого! Мало того, отец Ефросиньи был ближним боярином умершего в темнице князя Дмитрия – сына Елена Волошанки [85]. Соответственно, и ее доверенным лицом. Спрашивается, могли ли он и его семья остаться в стороне от ереси?

Наследование престола кем-то из братьев великого князя влекло за собой не просто передачу власти ближайшему родственнику, оно грозило для Руси очень крутыми переменами. Первым забил тревогу митрополит Даниил, организовал бояр и священнослужителей, чтобы отстоять прежний курс государства. Государю для продления рода он предложил пойти на развод. Так считал предстоятель Русской Церкви, невзирая на то, что как раз Церковь признавала брак незыблемым. Развод допускался в единственном случае – если один из супругов принимает постриг. Причем в подобной ситуации второй супруг, как правило, тоже уходил в монастырь. Но Даниил заранее разрешал Василия Ивановича от такого шага. Как видим, опасения митрополита за будущее страны и Церкви были и впрямь очень весомыми. Столь крайнее и рискованное решение предлагалось всего лишь ради попытки зачать наследника. Ведь никто не мог гарантировать, что ребенок родится во втором браке, что это будет сын, а не дочь…

Великая княгиня Соломония (вероятно, после бесед с Даниилом) тоже прониклась ответственностью за судьбы страны. Летопись отметила, что она добровольно согласилась принести себя в жертву и попросилась в монастырь. Сама уговаривала любимого мужа, чтобы следовал своему служению и отпустил ее [86]. Но вопрос о разводе великого князя вызвал бурю при дворе и в Боярской думе. Братья Василия Ивановича благоразумно остались в стороне от споров. А партию противников развода возглавил князь Семен Курбский. К нему примкнули родственники Соломонии – Сабуровы, Вельяминовы, Годуновы. Мощно поддержали и Вассиан Косой, Максим Грек. Шумели, что это недопустимый, страшнейший грех.

Но удар по ним нанес митрополит. Косой был еще недосягаемой персоной, однако он выбрал цель поскромнее – Максима. Сохранившиеся документы показывают, что Даниил уже собирал улики против него. Теперь его привлекли к суду Освященного Собора, предъявили обвинения как духовные, в ереси, так и политические – в хуле на государя, злоумышлениях на государство и Церковь. Он выкручивался как мог, но ересь была доказана, и волхование он сам признал. Причем все афонские монахи, приехавшие в Москву с Максимом, его келейник Афанасий, сербы Федор и Арсений, охотно дали показания против него. Очевидно, считали его «чужим» для себя [87].

На допросах Грек выдал одного из главных соучастников, Берсеня-Беклемишева. Помог изобличить его на очных ставках. Арестовали членов их кружка дьяков Жареного и Долматова, князя Холмского. Только Вассиана его помощник не назвал. Очевидно, из-за его особого положения, надежды на его помощь. Сотрудничество со следствием Максиму учли, казни он избежал. Его отлучили от Причастия и отправили в заточение в Иосифо-Волоцкий монастырь под надзор старцев Тихона Ленкова и Ионы, призванных наставлять его в вере и наблюдать за его исправлением. Митрополит Макарий (Булгаков) отмечал: «Отнюдь не в вымышленных каких-то заблуждениях и погрешениях обвинили Максима, а в действительных. И если некоторые из них он отклонил от себя, зато в других, и немаловажных, сознался перед лицем Собора» [103]. Его сообщников передали светскому суду. Берсеня-Беклемишева обезглавили, дьяка Жареного били кнутом и урезали язык. Холмский и Долматов попали в темницу.

Оппозиция примолкла, и в ноябре 1525 г. Соломония приняла постриг. В Суздальском Покровском монастыре она прославилась монашескими подвигами, посмертными чудесами, была канонизирована как преподобная София Суздальская. Хотя побывавший в данное время в Москве австрийский посол Герберштейн изложил совершенно другую версию. Будто митрополит постригал Соломонию насильно, она сопротивлялась, вырывала и топтала рясу, и сдалась лишь после того, как дворецкий Шигона ударил ее плетью. Герберштейн передает и слух, якобы в монастыре вдруг обнаружилась беременность Соломонии. Она, к раскаянию мужа, родила сына Георгия, но никому его не показывала. Предрекала, что он явится «в мужестве и славе» и станет мстителем за мать [89]…

Но стоит иметь в виду, что записки Герберштейна – документ крайне ненадежный. Его миссии в Москву дважды провалились, русские обмануть себя не позволили, и озлобленный дипломат в воспоминаниях, специально написанных для западной публики, постарался погуще полить нашу страну грязью, даже не заботясь о правдоподобии. Писал, например, что русские – рабы по натуре. Калачи любят из-за того, что они по форме «напоминают ярмо», а кулачные бои устраивают, «чтобы люди привыкли переносить побои». Да и в описании развода хватает грубых нестыковок. Ведь целью второго брака было рождение наследника. Мог ли государь при этом гневить Бога откровенным беззаконием? Предложение о разводе рассматривалось весной и летом. А постриг совершался в ноябре. Гипотетическая беременность уже проявилась бы. Да и как могла бы монахиня не показать ребенка, если бы государь этого потребовал?

Зато по запискам Герберштейна очевидно, каким силам симпатизировал католический Запад в разыгравшейся схватке. Сплетни о насилии над Сабуровой посол мог услышать только от оппозиционных бояр. Мы уже отмечали, что одним из его информаторов, передававшим географические секреты, был Семен Курбский – и он же возглавлял кампанию против развода. Кстати, упоминание о «тайном» сыне Соломонии может свидетельствовать, что уже в те времена возникала идея использовать самозванца, хотя еще не была реализована.

Но оппозиция проиграла. Семен Курбский попал в опалу – впрочем, мягкую, поехал воеводой в Нижний Новгород. Наставлениями Вассиана государь на этот раз пренебрег. А для поисков невесты он обратился к древнему византийскому обычаю. Все знатные семьи должны были представить своих дочерей подходящего возраста и здоровья. Лучших привозили в Москву. Здесь их изучали доверенные боярыни, осматривали знахарки и повивальные бабки на предмет способности к деторождению. И уже сам великий князь выбирал – какая приглянется. Для остальных девушек он выступал сватом, выдавал их замуж за придворных. Но выбор Василия Ивановича многих удивил, он пал на Елену Глинскую. Ее отец Василий служил на невысоких должностях и уже умер. Дядя, Михаил Глинский, сидел за измену в тюрьме. Никакого рассчета в таком браке быть не могло. Летописи называют единственную причину – Елена привлекла государя, «лепоты ради ея лица и благообразия» [90]. Она была редкой красавицей. Судя по всему, пятидесятилетний Василий просто влюбился в нее.

На свадьбе три дня гуляла вся Москва. Ради супруги великий князь простил и освободил ее дядю Михаила. А предположение о влюбленности подтверждается тем, что сам государь стал молодиться, даже сбрил бороду, хотя церковными правилами это не приветствовалось. Но возраст мужа, видимо, сказывался. Зачать ребенка не получалось три года. Оппозиция опять оживилась. Распускались слухи, что брак обречен на бездетность из-за греха развода. Великого князя снова обрабатывал Вассиан. Чтобы отвратить его от молодой супруги, запустили грязные сплетни о ней.

Но противники Елены просчитались. За ее честь Василий Иванович вступился решительно и яростно. Клеветников и сплетников одним махом раскидал по ссылкам. В опалу попали князья Щенятев, Горбатый-Суздальский, Плещеев, Ляцкий, боярин Морозов, даже бывший любимец дворецкий Шигона. Обвалилось влияние и другого приближенного, Косого. Василий Иванович стал избегать общения с ним. А у Даниила давно уже копились материалы на «старца». Теперь им дали ход.

В 1531 г. вчерашнего временщика привлекли к суду Освященного собора вместе с помощником, Исааком Собакой. Повторно вызвали на суд и Максима Грека. По свидетельствам надзиравших за ним монахов, он «покаяния и исправления не показавше». Теперь перепугался, просил прощения, но признавал себя виновным только в «неких малых описях» в переводах церковных текстов, происходивших случайно или «по забвению», «по излишнему винопитию» [91]. А Исаака он сам обличил, оценив его вставки в переписываемые книги: «То, господине, ересь жидовская, а яз так не переводил, и писати не веливал… Аще ли буду таков хулу мудрствовал или писал, да буду проклят» [92].

Вассиану на суде предъявили серьезнейшие обвинения. Христа он называл «тварью», отрицая Божественную природу Спасителя (это полностью совпадало с учением жидовствующих), хулил Деву Марию, призывая не называть Ее Богородицей. Русских святых чудотворцев издевательски обзывал «смутотворцами», а церковные правила «кривилами». О трудах Святых Отцов отзывался, что они «диаволом писаны» [93]. Все это было доказано свидетелями на очных ставках, Косого отправили в заточение в Иосифо-Волоцкий монастырь, где он и умер через некоторое время.

Исаака Собаку отлучили от Церкви и сослали в Волосов монастырь под Владимиром, предписав его «в крепости велицей держати». Максима Грека Собор тоже осудил «аки хульника и Священных Писаний тлителя», его сослали в Тверской Отрочь монастырь. Но Тверской епископ Акакий счел образованного узника интересным собеседником (а может, сочувствовал еретикам). Улучшил содержание, снял оковы, дозволил писать, приглашал к себе за трапезу.

А тем временем Василий Иванович и его супруга горячо молились о ребенке. И не только они, а вся страна! Моления о наследнике возносились на каждой службе во всех храмах, в монашеских кельях. Господь услышал их. Елена почувствовала, что «затяжелела». Обрадованный муж повез ее в паломничество по святым местам – побывали в монастырях Переславля, Ростова, Ярославля, Вологды, на Белом озере. А юродивый Домитиан предсказал Елене, что она родит «Тита широкого ума» [94].

Это предвидение оказалось очень точным. Наследник появился на свет 25 августа 1530 г. (по новому календарю – 7 сентября), когда Церковь отмечает день святого апостола от семидесяти Тита. Государь с женой в это время находились в своей подмосковной резиденции, Коломенском. А летописи отметили, что рождение ребенка сопровождалось сильнейшей грозой, хотя сезон летних гроз уже миновал. «В настоящий час рождения его бывшу внезапу бысть гром страшны зело, и блистанию молний бывшу по всей области державы их, яко основанию земли поколебатися, таковому страшному грому». «Гром страшен зело и блистание молний по всем областям Земли Русской. Подобного грома и трясения воздуха не было от сотворения Земли» [95, 96]. Само Небо приветствовало младенца и свидетельствовало: в мир пришел Грозный Царь! Подтверждало его грядущую мощь и славу.

Долгожданное рождение наследника стало великим праздником и для родителей, и для всех русских людей. Крестить ребенка Василий Иванович повез в Троице-Сергиев монастырь. Восприемников выбирал сам. Ими стали преподобный Даниил – игумен Троицкого монастыря в Переславле, очень почитаемый старец Иосифо-Волоцкого монастыря Кассиан Босой – ему было уже сто лет, его привезли «яко младенца». А после крещения отец положил малыша на гробницу Сергия Радонежского. Молил, чтобы святой был наставником и покровителем сына. Его нарекли Иваном – в честь святого Иоанна Предтечи.

Великий князь не знал, как выразить переполнявшую его радость. Простил и освободил преступников, Мстиславского и Шуйских, вернул ко двору опальных Горбатого, Плещеева, Морозова, Ляцкого, Шигону. Поздравить государя приходила не только знать. Шли простые москвичи, приезжали люди из далеких городов – и всех принимали в Кремле, всем дозволяли увидеть великого князя. Приходили пустынники и отшельники, благословляли дитя, и Василий Иванович угощал их за собственным столом. Он раздавал милостыню, вклады в монастыри, велел изготовить драгоценные раки для мощей московских святителей Петра и Алексия – для одного золотую, для другого серебряную.

Государь повелел строить два храма в Кирилло-Белозерском монастыре (он верил, что вымолить сына помог преподобный Кирилл Белозерский). А на месте рождения, в Коломенском, начал строить храм Вознесения Христова. Дивный и прекрасный, какого еще не бывало на Руси. Величественный и одновременно изящный, вздымающий с высокого берега Москвы-реки белокаменный шатер прямо к облакам. Как бы соединяющий земное и Небесное и возносящий к престолу Господа благодарственную молитву. Заложил и храм Усекновения Главы Иоанна Предтечи в Дьякове, рядом с Коломенским. А младенец мирно спал в пеленках и не знал, что он уже спас Православную Церковь и Россию! В первый, но далеко не последний раз. Спас их самим фактом своего рождения!

Потому что Европу в это время охватил пожар Реформации. Она начиналась под теми же самыми лозунгами, которыми оперировали русские «нестяжатели», – секуляризации церковной собственности, борьбы за «оздоровление» церкви. Но разброд в умах порождал все более радикальные лжеучения, и все выливалось в резню, погромы, свирепые религиозные войны. Центров Реформации было много, вроде бы независимых друг от друга. И течения возникали разные. Но в них обнаруживается общая основа – отрицание церковной иерархии, собственности, иконоборчество, отвержение Святых Таинств – или выхолащивание их сути, низведение до чисто символического обряда. Такое сходство и синхронность в разных странах позволяют предположить, что за процессами Реформации стояли некие скрытые силы, сумевшие подготовить общеевропейскую катастрофу.

Но в России рождение наследника не позволило оппозиции перехватить власть. Избавило нашу страну и Православную Церковь от такого бедствия. Впрочем, ереси не были уничтожены, и следы их воздействия можно обнаружить вплоть до наших дней! Например, в исторические труды, в том числе и церковные, внедрилась ложь Вассиана Косого о вражде преподобных Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, о борьбе чистых и благородных «нестяжателей» с корыстолюбивыми и жестокими «иосифлянами». Осуждение и заточение Максима Грека преподносится как безвинное, результат мести «иосифлян» и политических интриг.

Не только в светской литературе, но даже в житиях святой Софии Суздальской отразилась вовсе не правда, зафиксированная в русских летописях, а клеветническая версия иностранного дипломата Герберштейна о насильственном пострижении, причем тоже со ссылками на «старца Вассиана»! Такие истины внушаются верующим даже невзирая на то, что умаляют подвиг преподобной Софии, подвиг добровольного отречения от мира ради продления династии. Святитель Даниил, разгромивший очередное гнездо ереси, выставляется лукавым царедворцем, готовым ради личных выгод совершить страшный грех. Великий князь Василий – бездушным тираном и сластолюбцем. А рождение Ивана Грозного, благословленное Самим Господом, – актом вопиющего беззакония. Что ж, заказчики этой клеветы очевидны. Но ведь до сих пор находятся и исполнители.

Глава 4
Мать

Еще одно символичное совпадение – Иван Васильевич родился во время очередной войны с Казанью. Хан Сафа Гирей нарушил клятву о мире и подчинении Русскому государю. Позвал крымских советников, 30 тыс. ногайцев и готовился напасть. Василий Иванович упредил его. Летом 1530 г. русское войско вторглось в ханство и осадило Казань. Она была сильно укреплена, отбивалась. Но воевода передового полка Иван Оболенский-Телепнев по прозвищу Овчина обнаружил, что защитники по ночам спят. Подобрались с воинами к деревянным стенам, обложили их хворостом и соломой, подожгли. С криками ворвались в Казань, там поднялась паника. Хан услышал, что русские уже в городе, вскочил на коня и помчался спасаться. Телепнев-Овчина погнался за ним.

Но главные воеводы Иван Бельский, Горбатый, Кубенский не поддержали успешную атаку. Даже охрану собственного лагеря не организовали. Из соседних лесов за ним наблюдали подданные хана, черемисы. Когда запылали казанские стены и закипел бой, среди ратников началась суматоха – и черемисы напали, захватили обоз и утащили 70 пушек. А после обмена ночными ударами Бельский вступил в переговоры с ханом. Точно так же, как в прошлом своем походе, согласился снять осаду, если Сафа Гирей принесет повторную присягу великому князю, вернет русским их артиллерию и отпустит пленных. Современники подозревали, что Бельский уже во второй раз получил от казанцев отступного в собственный карман [97].

Хотя Сафа Гирей вовсе не собирался соблюдать мир. Как только государева армия ушла, он все договоренности отбросил. Московских послов, приехавших к нему принимать присягу, грубо обругал. Пленных и пушки не вернул, призвал своих подданных убивать русских. Василий Иванович за такое командование разгневался на Бельского, грозил серьезным наказанием. Но родился наследник, и на него распространилось общее прощение для всех опальных. Кто же знал, что это появился на свет настоящий покоритель Казани?

Впрочем, и Василий Иванович все-таки выиграл войну. Его войска крепко разорили ханство, увели немало пленных. Казанцы забеспокоились, что Сафа Гирей своей наглостью навлечет на них новый поход. Не освободив русских, он и их родных со знакомыми обрек на неволю. Московская дипломатия поддержала недовольных, и в Казани произошел мятеж. Сафа Гирей сбежал в Крым, ногайцев выгнали. Городская верхушка вступила в переговоры с великим князем, и он послал ханом в Казань своего подданного, татарского царевича Джан-Али.

Все эти события пока не касались женской половины государева дворца. Здесь шла своя жизнь, и центром ее был младенец, сопевший в колыбельке. Как было принято, для него сформировали собственный штат придворных и прислуги. «Мамкой» стала боярыня Аграфена Челяднина, она руководила няньками, кормилицами, слугами. И все они несли важнейшую государственную службу. Растили будущее страны – нового государя. Василий Иванович, находясь в отъезде, регулярно писал жене трогательные письма и всегда вспоминал сына. Интересовался каждой мелочью: «Да о том ко мне отпиши, как тобя Бог милует, и как Бог милует сына Ивана… Да о кушанье о Иванове и вперед мне отписывай, что Иван сын коли кушает, чтоб то мне ведомо было» [98]. Когда у мальчика на шее появился нарыв, государь взволновался. Требовал сообщить ему, «ныне ли что идет у сына Ивана из больного места или не идет» и «каково то у него больное место, уже ли поопало или еще не опало» [99].

А своих братьев, Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, великий князь в 1531 г. привел к новой присяге – быть верными не только себе, но и наследнику. Что ж, это было совсем не лишним. Государь не принадлежал самому себе и семье. В первую очередь он исполнял долг, оберегая свою державу. Как ее называли тогда, Русию. Чуть позже святитель Макарий введет в оборот другое произношение – Россию. Но в те времена опасности подстерегали ее в любой момент.

В 1532 г. ничто не предвещало бури. Со всеми соседями был мир. Правда, на южных рубежах появлялись отряды крымцев – а эти рубежи лежали совсем близко от столицы. Калуга, Тула, Кашира, Серпухов, Рязань уже считались приграничными крепостями. Но наскоки мелких банд были обычным явлением, их даже не считали войной. С ними отлично справился воевода Каширы Иван Овчина-Телепнев. Он приходился родным братом «мамке» маленького Ивана Аграфены Челядниной, и его подвиги не оставались незамеченными. За казанский поход государь пожаловал его чином окольничего, молодой воевода вошел в Боярскую думу. За отражение крымцев он стал боярином.

Но в целом лето прошло спокойно, и великий князь засобирался на охоту в Волоколамск. Это было давней традицией. Выезжали осенью – как раз из-за того, что крымцы обычно нападали весной или летом. По современной терминологии, это был отпуск великого князя. Охоты верхом, на свежем воздухе помогали укрепить здоровье перед зимой, когда придется подолгу находиться в закрытых помещениях. С государем отправлялся весь его двор, личная дружина – охоты были и тренировками, сплачивали людей, помогали выявить их качества. Но они были и просто красивы, скакать на коне по лесам и лугам, наслаждать взор великолепием родной природы.

Уже грузили в обозы припасы, и вдруг с границы прилетели донесения – идет крымский хан Сахиб Гирей со всей ордой! Решил нагрянуть неожиданно, в необычное для татар время. Когда о набеге узнали в Москве, крымцы уже обложили Рязань. Сожгли посады, полезли на городские стены, но гарнизон и жители отбили штурм. Василий Иванович велел готовить Москву к осаде, жителям укрываться в Кремле – память о нашествии 1521 г. была еще свежей. Сам он выехал в Коломну. Разослал приказы войскам из разных городов собираться к себе. Решил встретить врагов на Оке, перекрыть путь к столице.

Отряды конницы он выслал на разведку, навстречу хану. Телепнев-Овчина с московскими дворянами обнаружил авангарды крымцев возле Зарайска. С ходу бросился в атаку, многих порубил и потопил в реке Осетр. Погнался за удирающими неприятелями – и нарвался на всю орду. Его отряд окружили тучи татар. Однако Телепнев дрался яростно, умело, а московские дворяне – воины государева двора – были лучшими. Удалось вырваться назад. Сахиб Гирей встревожился. Счел, что встретился с передовым охранением, а за ним идет вся рать Василия Ивановича, которой ещё не было – она только собиралась. Но хан решил не рисковать, повернул обратно в степи. Окраины он опустошил изрядно и хвастался, будто угнал 100 тыс. пленных. Конечно, преувеличивал. От центральных, самых густонаселенных областей его отпугнули.

За это великий князь опять наградил Телепнева, пожаловал ему высший придворный чин конюшего. У самого Василия Ивановича добавилась семейная радость. 30 октября супруга принесла ему второго сына, Георгия. Династия укреплялась! А старший, Иван, уже начал вставать на ножки, делал первые шажки по русской земле. Но государь с женой еще не знали, что Георгий окажется глухонемым. Может быть, сказался испуг Елены от крымского нашествия, может – какие-то иные причины. Не знали они и другого. Что жить всей семьей им осталось совсем мало.

Следующее лето выдалось мирным. Великий князь собрался на охоту, не удавшуюся в прошлом году. Сперва с женой и детьми поехал в Троице-Сергиев монастырь. У гробницы Сергия Радонежского помолились в день его памяти, 25 сентября. А потом направились в Волоколамск. Но на бедре Василия Ивановича появилась болячка, беспокоила. Он не придавал значения, надеялся перетерпеть. Пригласил отдохнуть вместе брата, Андрея Старицкого. В селе Колпь выехали поохотиться, но государь смог проскакать лишь две версты, боль заставила его вернуться.

Тогда он вызвал к себе иноземных врачей Николая Булева и Феофила, а вместе с ними князя Михаила Глинского. И.Я. Фроянов обращает внимание на этот факт – никакого отношения к медицине Глинский не имел, после освобождения из тюрьмы не занимал важных постов. Видимо, теперь великий князь рассудил, что родственник жены будет гарантированно верным, не предаст. Вызов Глинского свидетельствует, что обстановка при дворе была очень сложной, и Василий Иванович знал – у него есть враги, которые не остановятся перед любыми средствами [131].

Врачи начали прикладывать к больному месту «муку пшеничную с медом пресным и лук печен», но после двух недель лечения становилось только хуже, бедро стало краснеть и загнивать. Государя перевезли в Волоколамск, и здесь неизвестным образом появилась некая мазь. Нарыв от нее прорвался, но облегчения это не принесло, а только новое ухудшение. Гноя выходило все больше, Василий Иванович перестал есть, в груди появилась «тягость велика». Было ли это неспособностью тогдашней медицины справиться с заболеванием? Или ошибкой врачей? Или?…

И.Я. Фроянов, анализируя документы, пришел к мнению, что «залечивание» великого князя было совсем не случайным [131]. Он был сильным и мужественным человеком, стойко переносил страдания. И приближение смерти воспринял как истинный православный человек. Но по его действиям опять видно – он прекрасно осознавал, что рядом есть скрытые враги. В Волоколамске с ним находились брат Андрей Старицкий, князья Дмитрий Бельский, Иван Шуйский, Иван Кубенский. Но великий князь скрывал от них, что собирается предпринять. В курсе был только Шигона. Стряпчего Мансурова и дьяка Путятина послали в Москву – привезти духовную грамоту (т. е. завещание) отца государя и его собственную старую духовную грамоту, она составлялась еще до рождения наследника. Гонцов отправили в строгом секрете, разглашать цель поездки им запрещалось.

Как только грамоты доставили, Василий Иванович сразу же, без промедления, «свою духовную велел сжещи» [101]. Уничтожил опасный документ, согласно которому престол переходил к брату Юрию. После этого так же, без промедления, ночью 26 октября государь стал совещаться с Шигоной и дьяком Путятиным, кого «пустити в думу к духовным грамотам и приказати свои государев приказ» – кого из присутствующих в Волоколамске допустить к составлению нового завещания. Этот вопрос оказывался совсем не простым. Его и не решили – появилось новое лицо. Невзирая на все меры секретности, кто-то сообщил о болезни государя Юрию Дмитровскому, и он примчался в Волоколамск. Великий князь не желал, чтобы он находился здесь. Заверил его, что выздоравливает, и велел уехать. Но тот не выполнил приказ.

Доктор исторических наук Фроянов объясняет столь дерзкое упрямство тем, что Юрий «был посвящен в тайны московского двора» и ему «было кое-что известно насчет исхода болезни» старшего брата [102]. Но тогда сам Василий Иванович отказался от составления духовной в Волоколамске, велел везти себя в Москву. Мало ли что могло произойти в здешней глуши? С Юрием была дружина слуг. Свои отряды были у Андрея Старицкого, у бояр. Как они себя поведут в случае смерти государя? И какая духовная грамота потом может быть предъявлена?

Но перед отправлением в столицу, невзирая на самочувствие, Василий Иванович решил заехать «в Осифов монастырь ко Пречистыя молитися… Иосифа игумена гробу поклонитися» [103]. Это свидетельство чрезвычайно важно. Государь знал о связях оппозиции с еретиками. Наказал он не только Вассиана Косого, впоследствии изменник Андрей Курбский обвинял его, что он «и других святых мужей, овых заточил на смерть, а других погубити повелел» [104]. Великий князь явно подозревал, что его болезнь исходит из тех же кругов, и молил о помощи в признанном центре борьбы с ересями. Он хотел и покаяться, попросить прощения у Иосифа Волоцкого за то, что поверил в свое время Косому, позволил ему клеветать на святого.

Но и в Москве было кое-что необычное. Там вдруг очутились «многие людие иноземцы и послы». С какой стати? Вероятно, тоже услышали о скорых переменах на Руси [105]. Это еще одно свидетельство не случайного характера болезни и еще одно доказательство связей оппозиции с заграницей. Василию Ивановичу было уже очень плохо, он остановился в своем подмосковном селе Воробьеве. Сюда к нему прибыли митрополит, духовенство, бояре. Лед на Москве-реке был еще тонким, и государь повелел прорубить его, навести мост. И опять произошел очень подозрительный случай.

Мост делали для больного государя! Но когда по нему двинулись лошади, впряженные в зимнюю повозку, он провалился… Кони ухнули в воду, потянули повозку за собой. Спасли положение дети боярские из свиты Василия Ивановича. Не растерявшись, обрубили гужи, а повозку удержали на руках. Снова – случайно ли? Момент был самым подходящим, новая духовная еще не составлена. Если бы не расторопность детей боярских, великий князь в закрытой повозке ушел бы под лед. Как минимум, окунулся бы в ледяную ванну, вполне способную добить больного. Но Василий Иванович уже прощался с миром, поэтому запретил наказывать строителей моста.

А в Кремле, едва лишь государя принесли в его покои, он сразу собрал у постели митрополита, бояр и велел дьякам составлять новую духовную. При всех! Чтобы никто не мог оспорить! Наследником назначил трехлетнего сына Ивана. До 15-летнего возраста он должен был находиться на попечении матери и совета опекунов. В их состав сам Василий Иванович определил Михаила Глинского. Но и бояре подали голоса. С их подачи в число опекунов включили Василия Васильевича и Ивана Васильевича Шуйских, Михаила Тучкова. Также в регентский совет попали Андрей Старицкий, бояре Захарьин-Юрьев, Михаил Воронцов. И многозначительный факт – бывшего заговорщика Юрия Дмитровского в этот совет не включили, хотя он был старше брата Андрея.

Судя по поведению государя, он ознозначно опасался за судьбы страны и маленького наследника. От братьев Юрия и Андрея, уже принесших в 1531 г. присягу на верность ему и княжичу Ивану, потребовал еще одной, повторной присяги. Мало того, при этом заклинал братьев, что надеется на их честь и совесть, убеждал исполнять крестное целование. То есть, не был уверен, что исполнят. Сбивчивые речи выдают его переживания и растерянность. Он призывал бояр «блюсти крепко» сына и державу, просил «не оставлять» его племянников Бельских. Но тут же убеждал и Бельских, чтобы были верными наследнику. А особенно надеялся на Михаила Глинского, внушал, что он должен за ребенка и Елену «пролить всю кровь свою и дать тело свое на раздробление» [106]. Да, Василий Иванович предвидел, что они будут в опасности.

3 декабря 1533 г. государь опять собрал бояр, четыре часа говорил с ними «об устроенье земском, како бы правити после его государству» и «како без него Царству строитися» [107]. Из этих слов видно, что Василий Иванович уже помышлял об официальном превращении России в Царство. Обсудив дела, он велел привести жену и детей – попрощаться. Ивана принес на руках Иван Глинский, брат государыни, отец благословил наследника крестом святого митрополита Петра. Елена рыдала, ее привели под руки. А муж даже нашел силы успокаивать ее, уверял, что чувствует себя лучше. Но мамке Аграфене Челядниной великий князь приказал «ни пяди не отходить» от ребенка. Он боялся за наследника. Супруга хотела остаться с ним до конца, но муж понимал, насколько это будет тяжело, и велел уйти.

Он давно решил принять перед кончиной монашеский постриг, и чувствовал – пора. Государь ненадолго забылся, а когда проснулся, стал рассказывать, что ему явилась святая великомученица Екатерина. Принесли ее икону и Святые Дары, чтобы причастить Василия Ивановича. Но он еще не ушел из жизни, когда его опасения стали сбываться. С ним уже перестали считаться! Он просил пострижения, митрополит хотел начать обряд. А группа бояр во главе с Андреем Старицким внезапно воспротивилась, старалась не допустить этого. Государь отходил, над ним читали канон на исход души, он шептал молитвы немеющими губами, целовал простыню, ожидая обряда. А рядом с ним разыгрывалась безобразная сцена. Бояре орали, спорили, не обращая на него внимания.

Казалось бы, какая им была разница, умрет Василий мирянином или монахом? Столь странное поведение находит только одно логичное объяснение – если вспомнить, с какой ненавистью относились к монашеству Вассиан Косой и прочие еретики. А ведь Андрей Старицкий через жену Ефросинью породнился и с Косым, и с окружением Елены Волошанки. Дошло до того, что Андрей и Воронцов принялись вырывать у митрополита монашескую ризу. Даниил усмирил их только угрозой проклятия: «Не благословляю вас ни в сей век, ни в будущий!..» После этого пострижение пришлось производить спешно. В суматохе обнаружили, что забыли мантию для нового инока, и троицкий келарь Серапион отдал свою. Великий князь Василий, ставший иноком Варлаамом, ушел в мир иной.

Митрополит сам омыл его тело и облачил в монашеское одеяние. Но и он тревожился о будущем. Прибрав покойного, вывел в «переднюю горницу» братьев государя и снова, уже в третий раз (!) привел их к присяге верно служить наследнику и его матери, не изменять им ни словом, ни делом и «не искать великого княжения». Причем Юрий Дмитровский упирался, пытался уклониться от целования креста. Но митрополит и поддержавшие его бояре настояли на клятве. К аналогичной присяге Даниил привел всех собравшихся и лишь потом пошел к Елене сообщить о смерти мужа…

На похоронах скорбела и рыдала не только вдова. Ей вторила вся Русь. Василия Ивановича любили, жалели о нем. Русские источники единодушно называли его «добрым», «ласковым». А отношение простонародья кратко и образно передал летописец: «Дети хоронили своего отца» [108]. Отныне их государем стал несмышленыш Иван. Он и начал свое служение. Еще не осознанно, символически. Уже через несколько дней после отцовских похорон малыш принимал гонцов от Крымского хана, «подавал им мед» [99]. То есть, сидел на престоле под присмотром опекунов. От его имени говорили нужные слова, подносили угощение.

Хотя Василий Иванович был прав, и место на этом престоле оказалось чрезвычайно опасным. Миновал лишь месяц, как обнаружился заговор. Летопись сообщает, что боярин Андрей Шуйский «помысли к князю Юрью отъехати, и не токмо отъехати, но и на великое княжение его подняти» [109]. В московском доме Дмитровского князя собирались его сторонники. Обсуждали, что присягу маленькому Ивану вынудили силой. Что новый государь и его опекуны должны были дать Юрию взаимную присягу соблюдать его права. А если не дали, то клятва недействительна. Отметим, что такое понимание взаимных обязательств вассала и сюзерена было совершенно не характерным для Руси. Оно соответствовало западной традиции. Обоснование для мятежа подводили или дипломаты, знакомые с европейским правом, или «многие людие иноземцы и послы», собравшиеся в Москве к моменту смерти Василия Ивановича.

Но когда Андрей Шуйский попытался вовлечь в измену князя Горбатого, тот не поддался, доложил в Боярскую думу и государыне Елене. Обратим внимание, даже ее покойный муж, явно подозревая Юрия, не мог себе позволить наказать брата, не имея прямых доказательств его вины. А уж Елене с ее шатким положением у власти вообще нельзя было подставляться под обвинения в беззаконии. Но доказательства измены были настолько весомыми, что бояре поддержали правительницу. В начале 1534 г. Юрий Дмитровский с Андреем Шуйским и прочими соучастниками были арестованы и заключены в тюрьму. Никаких протестов не выразил даже брат Юрия Андрей Старицкий. Впрочем, он-то оказался в выигрыше. Теперь на роль ближайшего кандидата на престол выдвигался он сам.

До нас не дошло портрета Елены Васильевны, описаний душевных и деловых качеств. Из летописей мы знаем лишь о ее красоте. Вероятно, и умирающий муж не верил, что жена сможет править государством, поэтому старался подкрепить ее опекунами. И бояре поначалу не видели в ней полноправную властительницу. Но факты показывают, что она была очень умна. Елена сама пришла к выводу, что опекуны ненадежны и полагаться на них нельзя. Следующий конфликт назрел как раз с Андреем. В его удел, кроме Старицы, входили Верея, Вышегород, Алексин, Любутск, Холм. Арестованному Юрию принадлежали куда более крупные и богатые города – Дмитров, Звенигород, Кашин, Руза, Брянск, Серпейск. Андрей подал челобитную государю Ивану Васильевичу и его матери, требуя отдать ему владения брата или, по крайней мере, их часть.

Но Елена уже раскусила – это потенциальный соперник сына. А увеличив владения, он усилится. Она отказала, хотя и ссоры хотела избежать. Дала богатую компенсацию из наследства покойного мужа: золото, драгоценности, шубы, кони. Однако Андрей, видимо, понял подоплеку отказа. Оскорбился, демонстративно покинул Москву, уехав к себе в Старицу. Принялся распространять всевозможные сплетни в адрес Елены. Все это оставалось безнаказанным. Власть матери и ребенка была слишком хлипкой. Она не считала себя достаточно сильной, чтобы за оскорбления привлечь князя к ответственности.

Но государыня разобралась, что различные группировки знати соперничают между собой. Боярская дума была легитимным, признанным органом власти, в нее входило 20 вельмож. Выдвижение семерых из них в качестве регентов многие восприняли болезненно. Считали себя по знатности рода ничуть не ниже. Елена стала пользоваться этим, проводя через Думу собственные решения. Она нашла себе и персональную опору. Ею стал вовсе не дядя Михаил Глинский, которого она в своей жизни почти не знала (и о котором летописи не сохранили ни единого доброго слова). Мамка великого князя Аграфена Челяднина стала теперь «ближней боярыней» государыни, а ее опорой – брат Челядниной, Иван Федорович Телепнев-Оболенский по прозвищу Овчина. Конюший, боярин, любимец военных, безудержно храбрый и умелый командир.

Иностранные авторы, изменники типа Курбского и опирающиеся на них либеральные историки впоследствии постарались посильнее опорочить мать Ивана Грозного. Совершенно игнорируя реальные факты, на нее навешивали обвинения в преследовании и гибели «невиновных» Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого. А уж любовная связь с Телепневым среди «преступлений» Елены заняла центральное место. Хотя в данном отношении не мешало бы внести определенность. Да, об отношениях Елены Васильевны и Телепнева ходили слухи. Он был любимцем правительницы. Но между терминами «любимец» и «любовник» – огромная разница. А доказательств их связи не было и нет. Зато имеются факты, противоречащие данной версии.

Ни один из источников, в том числе враждебных к правительнице, не упоминает, что она одаривала своего фаворита вотчинами, наградами, драгоценностями. Такого не было. В случае, если бы Телепнев стал «гражданским мужем» государыни, вторым человеком в стране, он смог бы претендовать на самые высокие назначения в войсках. Русская армия традиционно делилась на полки (корпуса) – Большой (главные силы), Правой руки, Левой руки, Передовой (авангард), Сторожевой (арьергард). В каждый полк назначались два воеводы, командир и его заместитель. Первый воевода Большого полка являлся главнокомандующим. Но Телепнев всегда возглавлял лишь Передовой полк. Уступал первенство более родовитым боярам, и «местничать» с ними, спорить о старшинстве никогда не пытался (хотя и сам был из Рюриковичей). Точно так же и в Боярской думе, имея высший чин конюшего, Телепнев никогда не метил на первое место, там заправляли Шуйские и Бельские.

Кстати, само отсутствие доказательств его любовных отношений с правительницей – тоже примечательный факт. Враги Елены Васильевны после переворота имели полную возможность получить их (например, показания слуг), обнародовать пошире. Но не получили и не обнародовали… Впрочем, если даже допустить, что между овдовевшей Еленой и Телепневым возникла любовь, ничего ужасающего в этом быть не могло. Красавице-государыне исполнилось лишь 27 лет. Иван Федорович тоже был молод, удалой рубака, рвавшийся самолично водить воинов в сечи, нестись в бешеные атаки. В такого и впрямь можно было влюбиться. Авторы XIX в. во главе с Карамзиным, вовсю возмущаясь «преступной связью», лицемерно умалчивали, что в их собственной среде амурные похождения были в порядке вещей. Но умалчивали и о том, что в XVI в. на Руси подобная связь не считалась «преступной».

Во многих европейских странах в ту пору действительно существовали законы, предусматривавшие за незаконное сожительство суровые кары вплоть до смертной казни. Но они почти никогда не исполнялись. В нашей стране было иначе, и Герберштейн отмечал: «У них нет законов для обуздания блуда, прелюбодеяния и других вопросов». Охрана нравственности оставалась в ведении Церкви, и как раз к вдовам, вдовцам отношение было довольно снисходительным. Общественная мораль смотрела на их грех сквозь пальцы, он влек церковное покаяние, но не очень строгое. Митрополит Даниил был жестким поборником православных канонов, но ни одного его конфликта с правительницей по поводу близости с Телепневым не зафиксировано. Значит, греха вообще не было или он был незначительным, и его отпустили.

Зато во главе государства Елена Васильевна всего за 4 года своего правления сумела сделать очень много. Вторжение крымцев в 1532 г., когда Москву готовили к осаде, показало, что крепость Кремля стала уже мала для разросшегося города. Возможно, расширение намечал еще покойный муж, но строить новые стены начали в мае 1534 г. повелением государя всея Руси Ивана и распоряжениями его матери. На работы мобилизовали всех москвичей, за исключением высшей знати, духовенства и чиновников – они отряжали слуг. Выкопали ров между Москвой-рекой и Неглинкой и под руководством архитектора Петрока Малого (перешедшего в Православие итальянца) начали возводить каменные стены и четыре башни с воротами – Сретенскими, Троицкими, Всесвятскими и Козмодемьянскими. Новую твердыню назвали Китай-городом, она примыкала к Кремлю и втрое увеличивала площадь защищенной части города.

Конечно же, мать брала с собой ребенка-государя на молебны при закладке стен, вывозила посмотреть, как идут работы, на освящение построек. В феврале 1535 г. он вместе с Еленой Васильевной участвовал в торжественном перенесении мощей святителя Алексия Московского в новую раку – серебряную, ту самую, которую заказал отец при его рождении [99]. А новшества правительницы не ограничились укреплением Москвы. Она организовала централизованный выкуп пленных из татарской неволи. Для этого выделялись казенные средства, собирались частные пожертвования, подключалась Церковь. Новгородский архиепископ Макарий, приславший 700 рублей (очень большую по тем временам сумму), хвалил ее начинание, писал: «Душа человеческая дороже золота» [110].

Елена осуществила и денежную реформу. Прежние удельные княжества и земли давно уже составляли одну державу, а деньги до сих пор ходили разные – московские, новгородские, псковские. Это приводило к путанице, создавало благодатные условия для фальшивомонетчиков. Теперь было указано все старые монеты изъять из обращения, они переплавлялись и чеканились новые. На них изображался великий князь на коне с копьем в руке. Этим великим князем, давшим название копейкам, был Иван Васильевич. А за подделку денег вводились строжайшие кары.

Елена Васильевна, как и ее муж, столкнулась и с несовершенством административной системы. Особенно много жалоб вызывало расследование уголовных преступлений. Наместники и волостели назначались на время, местных жителей не знали. Доверяли нечестным поручителям, лжесвидетелям, иногда арестовывали невиновных. Да и вообще они не были заинтересованы в поиске преступников. По закону, в их пользу шла «вира», штраф за преступление. Если такое случалось, они себя не утруждали. Требовали от городской или сельской общины самим найти и выдать виновных. Если же не найдут, виру взыскивали со всей общины. Елена и ее советники разработали губную реформу – чтобы жители сами выбирали губных старост для уголовного розыска [111]. Но внедрить это новшество успели только в некоторых местах, в качестве эксперимента.

Глава 5
Первая война

Перемены в России всколыхнули ее соседей. Казанский хан Джан-Али был ставленником Москвы, сразу принес присягу новому государю. Ногайцы пробовали попугать. Их князь Шийдяк и калга (главный военачальник) Мамай прислали посольство с требованием, чтобы Иван Васильевич признал Шийдяка равным ему «братом и государем», платил «урочные поминки» – то есть, регулярную дань. В противном случае угрожали, что у них 300 тыс. воинов, которые «летают, как птицы» и запросто нагрянут в Москву. Но этих степных бродяг знали как облупленных, и их похвальбу всерьез не принимали. Отлично представляли: послы приехали только для того, чтобы выклянчить подарки для Шийдяка и Мамая, а к подаркам приложили ответ – Русский государь «жалует ханов и князей по заслугам», а дани не дает никому. Хотите заработать – заслужите. В итоге ногайцы обязались помогать против Крыма, им за это дозволили свободно пригонять на продажу лошадей, и они остались очень довольны таким соглашением.

Швеция и Ливонский орден друзьями России никогда не были, но сейчас воспользоваться ее затруднениями были не в состоянии. Их захлестнула Реформация. Громили католические монастыри, храмы, убивали служителей и монахов – или они сами переходили к лютеранам. Вовсю грабили и делили церковную собственность. В Швеции лютеранство стало идейным знаменем сепаратистов, она восстала и отделилась от Дании. Королем избрали предводителя мятежников Густава Ваза. Враждовать одновременно с датчанами и русскими ему было совсем не с руки, и он прислал послов с подарками, подтверждая прежний мирный договор.

В ту эпоху основой всей дипломатии была определенная иерархия монархов. Считалось принципиально важным, чье имя в договорах указывается первым, а чье вторым, кого позволительно называть «братом», а кого нет. От этого зависел престиж всего государства. Перврстепенная важность придавалась и титулу властителя. Его искажение было не только поводом, но и весомой причиной для войны. Когда Швеция принадежала Дании, ею управлял наместник короля – и любые переговоры он должен был вести на своем уровне, с великокняжескими наместниками Новгорода. Густав был королем не «природным», а избранным, поэтому за ним сохранили тот же уровень. Обращаться напрямую к Московскому государю права ему не дали.

Ну а Ливонский орден был военизированной монашеской организацией. Братья-рыцари давали обеты нестяжания, безбрачия, послушания своим начальникам. Но Орден уже разложился. Нестяжание и безбрачие стали фикцией, рыцари содержали наложниц, гаремы крепостных девок, усыновляли незаконных детей, передавали им по наследству собственность. В лютеранство они перекинулись легко и организованно. Орден сохранил свои структуры управления, но условные рыцарские владения превращались в частные, неофициальные семьи – в «законные». До их внутренних разборок русским государям дела не было. Но после очередной войны в 1503 г. с ними был заключен договор о перемирии и свободной торговле через Ливонию. Для нашей страны он был очень важен.

В России еще не были открыты месторождения меди, селитры, свинца. А медь требовалась для изготовления пушек, селитра – для производства пороха, свинец – пуль и ядер, их закупали за границей. В оплату за свои товары в Россию шло золото, серебро, их в обороте было недостаточно. Договор поначалу выполнялся, в прибалтийских городах возникли подворья русских купцов, при них строились церкви. Но в угаре Реформации лютеране вместе с католическими храмами крушили и православные. Великий князь Василий Иванович строго одернул Орден: «Я не папа римский и не император, которые не умеют защитить своих храмов». Однако случаи вандализма продолжались. Ливонские власти стали притеснять и русских купцов. Когда послы Ордена прибыли к новому государю Ивану Васильевичу для подтверждения перемирия, им еще раз указали на требования свободной торговли и неприкосновенности православных храмов, а в договор включили суровое предупреждение: «Аще кто преступит клятву, на того Бог и клятва, мор, глад, огнь и меч» [112].

Но польско-литовский король Сигизмунд и крымский хан Сахиб Гирей едва узнали, что Василий Иванович умер, власть оказалась в слабых руках женщины и в детских ручонках, сразу возбудились – самое подходящее время напасть. Между собой они заключили союз и послов тоже прислали, с ультиматумами. Сигизмунд требовал вернуть Смоленск и прочие земли, отобранные у него прежним государем. Сахиб Гирей – платить дань, назначил немыслимую сумму, составлявшую половину великокняжеской казны. И ни тот, ни другой даже не дожидались ответа. Крымские загоны нагрянули на Рязанщину, Сигизмунд стал собирать армию.

Московское правительство разослало призывы к детям боярским садиться на коней, к удельным князьям и боярам – поднимать свои дружины. Вывозилась из арсеналов артиллерия, ее называли «нарядом». Пехота считалась вспомогательными войсками, города по разнарядке выставляли пищальников – стрелков из ручного оружия. Обращаться с ним умели многие, ведь при осадах стены обороняли все жители. Воеводами Большого полка были определены князья Иван Бельский и Иван Воротынский. Они должны были формировать войско для обороны западной границы. На южном направлении собирали вторую армию под Серпуховом, ее возглавили младший из трех братьев Бельских, Семен, и окольничий Иван Ляцкий. Но неожиданно открылось, что Литва рассчитывала не только на собственные силы и на татар! У нее имелись союзники в самой России! Командующие обеих армий поддерживали тайные связи с Сигизмундом. Готовились при настеплении врага переметнуться на его сторону, открыть дороги на Москву.

Господь этого не допустил, предательство обнаружилось. Ивана Бельского и Ивана Воротынского с сыновьями Михаилом, Владимиром, Александром, тоже состоявшими в заговоре, арестовали. Но Семена Бельского и Ляцкого кто-то предупредил, они со своими дружинами бежали в Литву. Правда, даже их слуги и воины не поддержали их. Когда поняли, что их ведут за границу, то заявили, что не хотят служить изменникам, ограбили своих начальников и повернули обратно. Но Сигизмунд встретил беглецов с распростертыми объятиями, наградил богатыми имениями взамен потерянных на родине. А они заверили короля, что оборона России слаба, что большинство знати и простых людей недовольны правлением Елены и настроены против нее. Такие сведения воодушевили литовцев, и они даже без объявления войны вторглись на русские земли.

В Москве после раскрывшегося заговора шли перестановки военачальников, помощи приграничным городам оказать не успели. Но местные воеводы и ратники проявили себя самым лучшим образом. Наместник Смоленска Оболенский изготовился, мобилизовал ополчение. Встретил на подступах литовское войско князя Вишневецкого, разбил и гнал несколько верст. Главная неприятельская армия воеводы Немирова двигалась южнее. Вышла к Стародубу, сожгла предместья. Но князь Кашин со своим гарнизоном и вооружившимися жителями не позволил врагу начать планомерную осаду. Вылазками отбросил от стен, захватил несколько пушек и заставил литовцев в беспорядке отступить. Они отыгрались, захватив штурмом маленький Радогощь, перебив всех защитников. Затем обложили Чернигов, бомбардировали из тяжелых орудий. Но эта крепость была гораздо серьезнее Радогоща. А воины князя Мезецкого ночью выбрались из города и напали на литовский лагерь. Возникла паника, и неприятели побежали, бросив всю артиллерию и обоз.

В такой обстановке в Москве собралась Боярская дума. На престоле восседал четырехлетний мальчик, и митрополит Даниил обратился к нему: «Государь! Защити себя и нас. Действуй – мы будем молиться. Гибель начинающему, а в правде Бог помощник» [112]. Малыш объявил, что берет страну и народ под защиту, повелел воеводам и ратникам выступить на врага. Пролепетал несколько слов детским голоском – но от этих слов пришли в движение все механизмы государства. Съезжались десятки тысяч воинов, под Смоленском собирались полки. На этот раз их возглавили князья Михаил Горбатый и Никита Оболенский. Уехал на войну и Телепнев-Овчина. Как обычно, принял Передовой полк.

Елена Васильевна и ее воеводы учли: на зиму литовская шляхта разъезжается по домам, а в случае опасности укрывается по городам и замкам. Поздней осенью, когда мороз сковал грязь разбитых дорог, массы русской конницы ворвались в Литву. На осады крепостей не отвлекались, нигде не задерживались. Двигались налегке, без пехоты, артиллерии, обозов. Снабжение обеспечивали за счет неприятельских запасов. Рассыпались по селам и местечкам, прокатились по окрестностям Орши, Борисова, Полоцка, Витебска, Мозыря, Турова, Могилева. Хозяйничали в 15 верстах от Вильно, вогнав в ужас Сигизмунда и его двор.

Переполошенные литовцы писали, что на их страну нахлынуло 150 тыс. русских. Разумеется, сильно преувеличивали. Им казалось, что государевы отряды повсюду – и везде они разоряли, жгли, грабили. Подрывали экономику противника, да и для литовских панов разорение их имений было очень чувствительным – а паны определяли политику короля. Впрочем, даже литовские хроники признавали, что церквей наши воины не трогали, а православных пленных отпускали. Ну а других жителей угоняли – война есть война, и не мы ее начали. Прокатились по неприятельским землям, а в марте, пока не началась распутица, с большими трофеями возвратились на свою территорию.

Но в это же время, когда русские сотрясали Литву, в конце 1534 г., в Москве раскрыли еще один заговор. Был арестован дядя государыни Михаил Глинский. По летописному свидетельству, он «захотел держати великое государство Российскаго царствия со единомысленным своим с Михаилом Семеновичем Воронцовым» [113]. Историки приходят к выводу, что свергать малолетнего государя Глинский, конечно, не собирался. Они с Воронцовым намеревались устранить окружение ребенка и перехватить власть от его имени. Вообще, Глинский был известным авантюристом. Наемником-кондотьером он успел послужить австрийскому эрцгерцогу Максимилиану. Побывал в Италии, Испании. Вернувшись в Литву, из-за личных обид изменил и передался в Россию. Потом изменил России и провел 13 лет в тюрьме. Дважды менял вероисповедание, переходя из православия в католицизм и обратно. На Западе его знали очень хорошо. Германский император и магистр Тевтонского ордена считали его своим личным другом, поддерживали какие-то связи. Герберштейн в оба своих приезда в Россию, в 1517 и 1525 гг., от имени императора ходатайствовал за заключенного Глинского, просил отпустить его в Германию.

Похоже, что Глинский и Воронцов входили в заговор Ивана и Семена Бельских, Воротынских, Ляцкого, связанный с Литвой [114]. Дальнейшее расследование измены военачальников могло привести к их сообщникам в Москве. И не только в Москве. У крамольников существовала какая-то опора в западных городах России. Об этом говорит тот факт, что после раскрытия заговора было решено привести к повторной присяге жителей Пскова и Новгорода [115]. Впрочем, есть и летописное известие противоположного свойства, что Глинский пострадал «по слову наносному от лихих людей» [116]. То есть, нельзя исключать, что его оклеветали. Если так, то вину следует возложить на врагов Елены Васильевны, устранивших человека, который в будущем мог стать препятствием для их планов. Для Воронцова опала ограничилась удалением от двора, Глинский был заключен в тюрьму.

Между тем боевые действия продолжались. Летом 1535 г. армию возглавил Василий Шуйский, и русская конница опять ворвалась в Литву, разоряя ее. Но этот набег стал прикрытием для другой операции. Под Псковом было собрано второе войско, оно тоже вступило на литовскую территорию и на берегу Себежского озера заложило крепость Иваньгород – в честь государя Ивана Васильевича (ныне Себеж). Неприятель прятался в своих городах от конных отрядов и строителям не мешал. Крепость возвели за месяц, разместили в ней гарнизон. Таким образом, отхватили и закрепили за собой кусок литовских владений.

Но и Сигизмунд готовился к наступлению. Русские ударили на северном фланге, он нацеливался на южный. Елена Васильевна и ее советники учитывали такую опасность. На Оке на всякий случай собрали еще одну рать под командованием Дмитрия Бельского и Ивана Мстиславского. Однако король послал побольше золота в Крым, и орда напала на Рязанщину. Полки Дмитрия Бельского и Мстиславского перенацелились на нее, татар побили и прогнали. Но для Сигизмунда главное было достигнуто, южную русскую армию отвлекли. 40-тысячное войско коронного гетмана (главнокомандующего) Тарновского и князя Острожского двинулось на Гомель. Причем численность требует уточнения. Литовцы и поляки учитывали только «рыцарство» – шляхту и наемников. Но каждый шляхтич брал с собой на войну вооруженных слуг. Поэтому реальные цифры были значительно выше.

Воевода Гомеля Оболенский-Щепин перепугался вражеских подчищ и бросил крепость. Литовцы заняли ее без боя и осадили Стародуб. Это был большой город, центр Северской земли, а воеводой в нем сидел Федор Телепнев, брат любимца государыни. Русские воины вместе с жителями отчаянно оборонялись, отбили несколько штурмов. Но неприятели подвели подкоп, заложили мину и взорвали часть стены, город заполыхал. Телепнев даже в такой ситуации пробовал отбросить врага, повел защитников в контратаку, прорвался до ставки неприятельских воевод. Однако силы были слишком неравными, его окружили и смяли. Телепнев и князь Сицкий попали в плен, погибли князь Ромодановский и боярин Колычев.

Рассвирепевшие враги ворвались в город и резали всех подряд. Те, кто запирался в домах, сгорали в пожаре. В Стародубе было истреблено 13 тыс. человек. А победители двинулись на Почеп. В нем гарнизон был небольшим, укрепления – слабыми, и воевода Сукин сам сжег город, приказав населению уходить вглубь страны, закапывать или уничтожать запасы продуктов и фуража. На пепелищах Стародуба и Почепа поживиться было нечем, да и закрепиться в сгоревших крепостях было невозможно. Литовцы опасались, что подойдут крупные русские силы, и отступили с Северской земли.

Победы окрылили их. Посланцы Сигизмунда снова ехали в Крым, возами везли туда деньги (их в прямом смысле перевозили на телегах, ведь деньги были еще не бумажными, а металлическими). А крымские эмиссары появились в Казани. Внушали: Василий Иванович умер, русских бьют литовцы. Миром с Россией здесь многие были недовольны. Подрывались доходы работорговцев. Простые татары лишились возможности подзаработать в набегах. Их возбуждали и тем, что их нынешний хан признал подданство «неверному» великому князю, да еще и ребенку, растеряв былую славу ханства. Произошел переворот. Джан-Али убили, тут же явился прежний хан Сафа Гирей с отрядами крымцев. Любимой женой Джан-Али была Сююн-бике, дочь ногайского князя Юсуфа. Ей никакого зла не причинили, с почетом выдали замуж за нового хана. Таким образом и ногайцев вовлекали в союз.

А Сигизмунд уже готовил новый удар. Его особенно раздражала крепость Иваньгород, построенная на его земле. В феврале 1536 г. на нее выступила армия воеводы Немирова с тяжелой артиллерией, 20 тысяч рыцарства (то есть около 50–60 тыс. воинов). Осадили Иваньгород, открыли бомбардировку. И… попались в ловушку. Русские специально замышляли раздразнить врага, притянуть его силы именно сюда. В крепость завезли побольше орудий, разместили многочисленный гарнизон под командованием Засекина и Тушина. В перестрелке государевы пушкари сразу одержали верх. Поражали батареи противника, его позиции и лагерь. А затем ратники выплеснулись на вылазку.

Ударили дружно, решительно, и литовцы попятились. Воеводы уловили этот момент и бросили в контратаку все свои силы. Враги побежали, и их загнали на лед Себежского озера. Под тяжестью тысяч людей в доспехах, их коней лед треснул, стал проваливаться. Русские рубили неприятелей, расстреливали из пушек и пищалей, многие тонули. Те, кто сумел выбраться из воды, замерзали в окрестных лесах. Немиров едва ускакал, его армия погибла почти полностью. В Москве праздновали, выставили показать народу трофейные пушки и знамена – и победа была одержана у стен города, названного в честь Ивана Васильевича!

Литва потеряла цвет своего рыцарства. А государева конница снова покатилась опустошительным рейдом до Любеча и Витебска. Но под прикрытием конницы в неприятельских владениях построили еще две крепости, Велиж и Заволочье, сдвигая границу на запад. Восстанавливались и погибшие города, Стародуб и Почеп. В Литве поняли, что развязали войну слишком легкомысленно. Сигизмунд запросил о мире. Но и правительство Елены Васильевны считало, что войну надо завершать. Снова напали крымцы, подступали к Белеву. Их удалось отбить, но образовался еще один фронт. Казанский Сафа Гирей созвал в поход ногайцев, башкир, черемисов.

В Москве узнали, что он хочет напасть. Выслали прикрыть восточные рубежи рать воевод Гундорова и Засецкого. Но они еще на своей территории столкнулись с массой казанцев. Сразиться не отважились, отступили и даже не доложили в столицу о нашествии. Воеводы Нижнего Новгорода тоже не решились дать бой, заперлись в городе. Только жители Балахны вооружились и вышли в поле, но их смяли и перебили. До Москвы известия об этом дошли с запозданием. Гундорова и Засецкого за прямое нарушение воинского долга посадили в тюрьму. Назначили других воевод, Сабурова и Карпова. Они крепко побили казанцев, разошедшися толпами для грабежей. Пленных прислали в Москву, и правительство решило не церемониться с ними. Всех казнили как бунтовщиков, нарушивших присягу.

Хотя оказалось, что говорить об успехах еще рано. Сафа Гирей специально бросил на Русь в первой волне разношерстную массу подданных, желающих пограбить. А позже выступил сам с настоящими воинами – личной гвардией, крымцами, ногайцами. Часть его войска повернула вверх по Волге. В сражении между Галичем и Костромой рать Сабурова потерпела поражение и откатилась на запад. А сам хан в январе 1537 г. осадил Муром. Татары лезли на приступы, но защитники дрались героически, ворваться в город не дали. На выручку подоспели и мещерские казаки. Нападали на тылы, обозы, мелкие отряды. Тем временем Елена Васильевна и бояре выслали свежие полки. Сафа Гирей узнал о них и велел уходить. А мещеряки «проводили» врагов, истребляя отставших.

Вот в таких условиях в Москву прибыли литовские послы. Их принял государь. Ему было шесть лет. Положенные по протоколу слова говорили уже не за него, а он сам – по подсказкам. Для этого возле трона стояли Василий Шуйский и Телепнев-Овчина. Мальчик терпеливо и с достоинством просидел весь прием. Потом, согласно этикету, он давал обед послам, но сам на нем уже не присутствовал. Бояре пояснили литовцам, что по малому возрасту ему «будет стол в истому» [99].

Переговоры стали не трудными. Московское правительство спешило замириться, чтобы не воевать одновременно с тремя противниками. Но и литовцы после своих поражений старались воспользоваться моментом, пока русским угрожают казанцы. Заключили перемирие на тех рубежах, которые занимала каждая из сторон. Литва удержала за собой Гомель. Но Россия присоединила Иваньгород-Себеж, Велиж и Заволочье с прилегающими землями. Ребенок-государь выиграл войну у враждебного короля. Обычно к этому относятся скептически. Самостоятельных решений мальчик, конечно же, не принимал. Полки в бой не водил. Просто сидел, где скажут, и говорил, что скажут. Но ведь сидел именно он. Говорил такие слова, какие в аналогичной ситуации должен произносить взрослый государь, – и они исполнялись, вели к победе.

Воины, погибавшие в Стародубе и громившие литовцев под Иваньгородом, прекрасно знали, что на троне ребенок. Но выполняли повеления, исходившие от него, шли в бой за него и с его именем. Жаловал и награждал отличившихся тоже он – для него только готовили указы, кого и чем наградить. Но и для взрослых властителей их готовят. А Божье благословение, искренняя детская молитва государя, чистого и близкого душой к Господу, разве мало значили? Он по полному праву стал победителем, маленький Иван Васильевич.

Ну а то, чего он еще не умел, дополняла его мать. Чтобы обезопасить страну от казанских набегов, она распорядилась строить на востоке ряд крепостей – Мокшан, Буйгород, Солигалич. Стали возводилиться новые стены в Балахне, Устюге, Вологде, Пронске, Темникове. А литовцам Елена приготовила совсем не приятный для них сюрприз. Начала зазывать крестьян из их владений. Переселенцам давали землю, льготы. Положение простонародья в Литве было не в пример тяжелее, чем в России. Крестьяне потекли в нашу страну – умножая ее население, а значит, и усиливая. Королевские послы в Москве изливали протесты, но русские дипломаты лишь разводили руками – смотрите сами за своими людьми. Приводили и едкое, но вполне обоснованное оправдание: наши изменники бегут к вам, и вы их не выдаете. Почему же мы должны выдавать?

Глава 6
Переворот

Сигизмунд, желая сохранить лицо перед сенатом и сеймом, сделал козлами отпущения перебежчиков, Семена Бельского и Ляцкого. Объявил: во всем виноваты они. Налгали, будто Россия слаба, и тем самым спровоцировали войну. Ляцкий, спасшийся от русской тюрьмы, угодил в литовскую. А Бельский опять сбежал, на этот раз в Турцию. Причем показал себя уже «хроническим» предателем. По материнской линии он приходился племянником последнего рязанского князя. Добился приема у султана и сообщил: он является наследником Рязанского княжества и просит помощи, чтобы овладеть им. А за это готов со «своим» княжеством перейти в подданство Сулеймана.

Тот был верен себе. Войны с Россией он избегал, но если что-то само плывет в руки, почему бы и нет? Он признал права Бельского на княжество, отправил его в Крым и отписал хану: если появится возможность посадить его на рязанский престол, пускай помогут. В Москве об этом узнали, встревожились. Пробовали выманить опасную личность. Послали Бельскому грамоту, что по молодости лет его прощают, приглашают вернуться. Но не получилось, не клюнул. А хан Сахиб Гирей после переворота в Казани наглел и задирался. Ограбил великокняжеского посла, прибывшего к нему. Потребовал в качестве посла направить к нему одного из высших сановников, Василия Шуйского или Телепнева-Овчину, регулярно выплачивать ему дары, а Казань запрещал трогать, называл ее «моей». Угрожал: «Если дерзнешь воевать с ней, то не хотим видеть ни послов, ни гонцов твоих… вступим в землю русскую и все будет в ней прахом» [117].

Московское правительство от имени государя ответило хану вежливо, но твердо: что Шуйского и Телепнева прислать невозможно, поскольку они «по юности моей надобны в государевой думе», Казань же принадлежит московским великим князьям, «а вы только обманом и коварством» присвоили ее. Впрочем, Сахиб Гирею пообещали, что Иван Васильевич готов «забыть вины» казанцев и примириться с ними, если они «добьют челом» государю и подтвердят присягу на верность. Но такое предложение делалось лишь для отвода глаз. В Москве знали цену присягам Сафа Гирея. Крым отвлекали переговорами, а в это же время начали собирать полки для похода на Казань.

Но… снова обнаружилась измена. Дядя государя Андрей Старицкий как уехал из Москвы в 1534 г., так и сидел в своем удельном княжестве. Накручивал себя обидами, поносил Елену Васильевну. Пока дело ограничивалось этим, она терпела. Однако Андрей раз за разом отказывался приезжать в столицу на заседания Боярской думы, хотя это являлось его служебной обязанностью. Симулировал, объявив себя больным. В войне против Литвы он со своим удельным войском вообще не участвовал. Получалось, что с Сигизмундом враждуют Елена Васильевна и ее сын, а Андрей сохраняет «нейтралитет». Правительница догадывалась об истинных причинах такого поведения. Под предлогом помощи больному она послала в Старицу придворного врача Феофила, который нашел князя здоровым.

Но Андрей продолжал уклоняться от службы, не без издевки отписывал Елене: «В болезни и тоске отбыл я ума и мысли… Неужели Государь велит влачить меня отсюда на носилках?» [155]. Теперь князь получил приказ выступить со своими дружинами на казанцев и очередной раз его проигнорировал. Конечно, государыня позаботилась, чтобы в Старице у нее были соглядатаи. Они доносили, что вокруг Андрея кучкуются недовольные представители знати, князь поддерживает какие-то связи с Литвой. От похода уклонился, но зачем-то приводит свои дружины в боевую готовность.

Государыня пришла к самому вероятному предположению – Андрей собирается бежать к Сигизмунду. К нему послали с увещеванием Крутицкого епископа Досифея, а одного из старицких бояр, приехавшего в Москву, задержали для допроса. Но весь ход событий показывает, что замышлялся вовсе не побег. Замышлялся переворот. Вот только подготовку Старицкий завершить не успел. Арест боярина спугнул его. Он понял, что над ним нависло разоблачение, и решился на открытый мятеж. Его воинские отряды и в самом деле оказались изготовлены. Времени на сборы почти не потребовалось. Князь внезапно бросил свою Старицу и со всем двором, семьей, дружиной двинулся на запад.

Но не в Литву. Он строил планы «засесть Новгород» – значит, там у него были сообщники. А с дороги он начал рассылать грамоты к боярам и детям боярским: «Князь великий мал, а держат государство бояре. И вам у кого служити? А яз вас рад жаловати» [118]. Многие откликнулись, стали съезжаться к нему – в том числе видные воеводы князья Пронский, Хованский, Палецкий, бояре Колычевы. При этом и «многие люди Московские поколебалися» [119], в столице было «волнение велико» [120].

Но Старицкий, собирая сторонников, упустил время. А Елена Васильевна действовала без промедления. Волнения в Москве каким-то образом удалось погасить. Боярин Никита Хромой-Оболенский помчался в Новгород, опередил мятежников и взял город под контроль. А Телепнев с конной ратью бросился в погоню за Андреем. Изменник заметался. Узнал, что Новгород для него уже закрыт, и повернул к литовской границе. Телепнев настиг его у села Тюхоли и развернулся к бою. Андрей растерялся. Среди его сподвижников пошел разброд. Одни не хотели драться со своими. Другие размечтались возвести князя на престол, получить награды, но роль изгнанников совсем их не прельщала.

Старицкий понял, что его войско слишко ненадежное, и вступил в переговоры. Соглашался сдаться, если ему гарантируют неприкосновенность. Только ему, просил он только для себя. Судьбы тех, кого он соблазнил и повел за собой, Андрея не интересовали. Но и Телепнев не горел желанием проливать русскую кровь. Дал требуемую клятву. Мятежников привезли в Москву. Однако Елена Васильевна выразила гнев фавориту. Объявила, что он превысил полномочия и не имел права давать гарантий без ведома правительницы и государя. Действительно ли Телепнев предлагал простить заговорщика? Или он вместе с Еленой преднамеренно разыграл этот сценарий? Нет, получилась «импровизация». Потому что от западных границ воевода в любом случае не мог быстро снестись с Москвой и согласовать решение. Но в ту эпоху не только на Руси, а и на Западе нередко практиковалось, что клятва обходилась по формальным признакам. А формальности были соблюдены. Андрей желал клятвы – и получил ее. Телепнев ее не нарушил. Но он и впрямь не мог предрешать волю госудыни, не связанной никакими обещаниями.

В итоге все сложилось оптимальным образом. И опасность ликвидировали, и русские воины остались целы. Так что и гнев Елены Васильевны на Телепнева вряд ли был искренним и быстро прошел. А вооруженный мятеж был очень серьезным преступлением. Как мы видели, пленных казанцев казнили поголовно именно в качестве мятежников. Но к знатным изменникам Боярская дума и правительница все-таки подошли мягче. Старицкого заключили в темницу, его жена Ефросинья и сын Владимир были взяты под домашний арест. Князей Пронского, Хованского, Палецкого подвергли «торговой» казни – били кнутом на Торгу (Красной площади). Бояр и других сообщников отправили по тюрьмам и ссылкам. Лишь 30 детей боярских (возможно, ближайших подручных Андрея) приговорили к смерти, повесили в разных местах на дороге от Старицы до Новгорода.

По меркам XVI в. назвать такое наказание чрезмерно жестоким никак нельзя. Не говоря уж о самом факте мятежа, он ненес России колоссальный ущерб. Готовившийся поход на Казань пришлось отменить. Сафа Гирей и Сахиб Гирей успели установить связи между собой, могли теперь действовать сообща. Вместо того, чтобы вразумить казанцев, с ними начали переговоры о мире. Согласились, что хан в очередной раз признает формальное подчинение Москве и его набег будет прощен. Хотя прекрасно понимали, что в любой момент следует ждать новых нападений. Села и города, которым предстояло сгореть, русские люди, которым предстояло погибнуть или пополнить невольничьи рынки Казани, могли на полном основании винить в этом князя Андрея.

Но стоит еще раз остановиться на клевете, выливаемой на мать Ивана Грозного. Либеральные и многие советские историки постарались представить ее жестокой, коварной, устранявшей конкурентов в эгоистичной борьбе за собственную власть. Невзирая на очевидные факты, что заговор Юрия Дмитровского был доказан и осужден всей Боярской думой, Андрей Старицкий поднял открытый вооруженный бунт. А измену воевод в начале войны с Литвой открыто признал один из участников, Владимир Воротынский в 1553 г. [121].

Елену Васильевну обвинили и в том, что она, сажая своих противников в тюрьмы, приказывала тайно убивать их [122]. Но такие обвинения оказываются совершенно голословными, никаких доказательств не существует, а факты прямо противоречат им. Заговорщики Андрей Шуйский, Иван Бельский, Воротынские остались в заключении живыми и здоровыми, точно так же, как и Пронский, Хованский, Палецкий. Юрий Дмитровский скончался через три года после ареста, Михаил Глинский – через два. Если правительница хотела умертвить их, зачем было так долго ждать? Скорее, сказались естественные причины. Оба были уже в возрасте, а средневековая темница была совсем не курортом. И только Андрей Старицкий умер через 6 месяцев заключения. Может быть, сказался стресс. Нельзя исключать и того, что его действительно тайно казнили. Было ли это сделано по приказу Елены Васильевны? Или по инициативе Телепнева? Никаких документов, позволяющих ответить на такие вопросы, в нашем распоряжении нет. Но если смерть князя Андрея в самом деле была насильственной, то устранили его очень вовремя…

Потому что 3 апреля 1538 г. умерла Елена Васильевна. Скончалась она внезапно, скоропостижно. А исследование ее останков однозначно установило причину смерти. Содержание мышьяка в них оказалось в 10 раз выше предельно допустимого уровня [123]. И это было не просто убийство. Это был хорошо спланированный переворот. Возглавили его Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские. Весь ход событий показывает, что смерти государыни уже ждали, заранее подготовились. Она преставилась «во втором часу дня» (время считали от восхода солнца, то есть около восьми утра). И в тот же день ее похоронили. Без великокняжеского погребального чина, без прощания народа, оплакивания! Даже митрополит Даниил не участвовал в похоронах. Это могло быть лишь в одном случае – заговорщики опасались его и не пустили, фактически взяли под арест. Правительницу России, мать государя, поспешно вынесли из дворца и упрятали в могилу.

Переворот был верхушечным, его осуществили очень быстро. Оставался любимец государыни Телепнев, но… его силу обеспечивало только покровительство Елены Васильевны. Без нее он по сути ничего не значил. А от своих верных рубак он оказался оторван, беда застала его врасплох. Единственной опорой воеводы, еще вчера могущественного, оказался ребенок, великий князь. Телепнев укрылся в его покоях, старался утешить после смерти матери, но и сам видел в нем хоть какую-то защиту. Вероятно, пытался связаться с друзьями. Но заговорщики перекрыли подходы к дворцу – Шуйские наверняка подтянули в Москву собственные дружины, слуг, сторонников.

Телепнев безвылазно просидел у маленького Ивана неделю. Очевидно, такое время потребовалось организаторам переворота, чтобы столковаться с остальными боярами. Одних перетянуть на свою сторону, других припугнуть и заставить повиноваться. Например, в семилетнем возрасте у государя мамку должен был сменить «дядька», и в 1537 г. при нем появился Иван Федоров-Челяднин – племянник покойного мужа мамки, Аграфены Челядниной [124]. Он после переворота вдруг получил чин конюшего, принадлежавший Телепневу, но в качестве «дядьки» больше не упоминался. То есть, его просто купили, чтобы он уступил свое место возле государя и не мешал расправе с Телепневым и Аграфеной. Она была родственницей Федорова-Челяднина только по мужу, а предателю вдобавок достались ее огромные земельные владения.

Когда такие вопросы с боярами утрясли, защита великого князя больше не помогла. Победители бесцеремонно явились в его покои и схватили мамку с ее братом. Ребенок-государь плакал, умолял, но на него не обращали внимания. Телепнева без суда бросили в темницу, и вот он-то умер очень быстро. Летопись свидетельствует, что его «умориша гладом и тягостию железною, а сестру его Аграфену сослаша в Каргополь и тамо ее постригоша в черницы», причем отмечается, что бояре умертвили Телепнева «своим самовольством за то, что его Государь Князь Великий в приближенье держал и сестру его Огрофену» [124].

И еще один немаловажный факт. Ни один русский источник не упомянул, что Елена была отравлена. Иван Грозный впоследствии так и не узнал об этом. В своих разборках с боярами он никогда не выдвигал обвинений в убийстве матери. Но об этом знали за границей! Мы уже неоднократно упоминали Герберштейна, посла австрийского эрцгерцога, дважды побывавшего в Москве и оставившего в своих записках явные следы контактов с крамольными боярами. Он написал и о том, что Елену Васильевну отравили. Причем одобрял злодеяние, называл «справедливой местью» [125]. Но обратим внимание, Герберштейн приезжал в Россию в 1517 и в 1525 гг. Во время переворота, в 1538 г., он находился далеко от нашей страны, в Вене. Значит, он продолжал получать из Москвы самую точную и сугубо тайную информацию. Заговорщики почему-то считали нужным делиться с чужеземцами столь страшными секретами. Только ли делиться? Или их действия регулировались из-за рубежа?

События переворота позволяют нам под иным углом взглянуть и на мятеж Андрея Старицкого. Ведь многие его поступки выглядят странными. Почему он так упорно и, казалось бы, бессмысленно отсиживался в своем уделе? А когда выступил, зачем пошел в Новгород? Неужели надеялся победить Елену Васильевну в гражданской войне? Такие рассчеты были бы глупыми. Но если связать действия Андрея с московским заговором, все загадки находят четкие объяснения. В Старице он сидел, выжидая, пока его сообщники в столице выполнят свою часть задачи и устранят правительницу. Когда ему пришлось выступить преждевременно, победить Елену ему было бы и впрямь проблематично. Но засесть в неприступной цитадели Новгорода и дождаться, когда ее отравят, – вполне реально. Если бы к апрелю 1538 г. Старицкий был жив, дальнейшее решалось автоматически. Он стал бы государем, а Иван с братом Юрием сгинули вслед за матерью и приближенными. Но Андрея уже не было. Чуть-чуть не дождался. Поэтому заговорщикам пришлось сохранить ребенка, чтобы править от его имени.

На первые роли в государстве выдвнулись организаторы переворота, братья Шуйские. Самые знатные аристократы, возглавлявшие Боярскую думу. Рюриковичи. Причем они были из старшей ветви этого рода, из Суздальских князей, а Московские государи – из младшей! Двое их предков, Александр Васильевич и Дмитрий Константинович Суздальские, даже занимали какое-то время престол великого князя. А сыновья Дмитрия Константиновича, Василий Кирдяпа и Семен, завидовали Москве. Вместе с другими родственниками составили хану Тохтамышу донос на Дмитрия Донского. Участвовали в его походе на Москву и помогли взять ее, уговорив защитников открыть ворота, после чего ордынцы вырезали 24 тыс. жителей. За это братьям пришлось расплатиться. Сын Дмитрия Донского, великий князь Василий отобрал у них родовое княжество, а на «прокормление» дал городок Шую. От Кирдяпы пошли Шуйские, от Семена – Горбатые-Шуйские. Со временем они влились в московскую аристократию, и многие служили хорошо. Род богател пожалованиями государей, вотчинами. Но Шуйские никогда не забывали – они тоже имеют права на великое княжение!

Теперь старший в их роду, Василий Васильевич, фактически захватил власть. Себе он присвоил давно забытый титул «наместника Московского». Но его амбиции заносились гораздо выше. Он был уже в летах, вдовцом, однако через 3 месяца после переворота женился на юной Анастасии, двоюродной сестре малолетнего государя. Стал его родственником и опекуном. И еще обратим внимание: он сразу освободил из тюрем и ссылок участников прежних заговоров: Ивана Бельского, Андрея Шуйского, Воротынских, Хованского, Палецкого, Пронского и др. Но оставил под арестом жену Андрея Старицкого Ефросинью и его сына Владимира. Причина могла быть только одна: временщику не нужен был еще один претендент на престол.

В палатах Старицких в Кремле Василий Васильевич поселился сам. А власть приобрел такую, что в летописи его называли на первом месте: «Того же году был на Москве наместник князь Василей Шуйский, а князь Велики тогда был мал» [126]. Минует 68 лет, и другой Василий Шуйский воспользуется Смутой, получит царскую корону. Но в 1538 г. временщик еще не мог позволить себе этого. Понимал, что рискует получить мощную конфронтацию со стороны других бояр, Церкви, всего народа. Но ребенок-государь до поры до времени не мешал ему. Обеспечивал легитимное прикрытие власти. А постепенно люди привыкнут, что главный в стране – Василий. Вот тогда можно организовать с Иваном какой-нибудь несчастный случай. И великим князем станет его «родственник».

В сентябре 1538 г. состоялась традиционная поездка в Троице-Сергиев монастырь, но маленького Ивана сопровождали уже не мать и прежнее окружение, а Шуйские со своими клевретами. Хотя на самом деле с государем совершенно не считались. Впоследствии Иван Грозный вспоминал, что их с братом Юрием даже кормили плохо, «яко убожейшую чадь», а то и забывали дать поесть, «какой только нужды не натерпелись мы в одеже и в пище! Ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми» [127]. Зато победители вовсю вознаграждали себя.

Пострадали не только Телепнев с Аграфеной, но и другие приближенные Елены Васильевны, их состояния достались заговорщикам. Они ограбили и богатства самой государыни, захватили конфискованные ею владения Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого. Иван Грозный в 1564 г. перечислял Курбскому: «И чего только они не наделали! Сколько бояр, доброжелателей нашего отца, перебили! Дворы, села и имения наших дядей взяли себе и водворились в них! Казну матери перенесли в большую казну и при этом неистово пихали ее ногами и кололи палками, а остальное разделили между собой. А ведь это делал дед твой, Михайло Тучков» [127].

Но отвлекаться на оборону страны новым правителям не хотелось. Сами они опасались выпускать из рук московские рычаги власти. Боялись и доверять командование другим воеводам. Обеспечить мир решили иначе. Крымскому Сахиб Гирею предложили заключить союз. За это обязались «не воевать Казани», а в Крым посылать регулярные выплаты «подарков», хотя татары называли их без обиняков, данью. Но это не дало ничего хорошего. Шайки крымцев все равно безобразничали на южных границах. А казанцы даже не стали продолжать переговоры, начатые при Елене Васильевне. Обрадовались, что государевы рати на них не придут, и ринулись на Русь. Грабили окрестности Нижнего Новгорода, Мурома, Мещеры, Вятки, Перми. Нападали даже на районы, которые считались внутренними и безопасными, – возле Вологды, Устюга, Тотьмы, Кинешмы, Костромы.

Но по мере этих безобразий стало возмущаться само боярство. Одни видели в Шуйских злодеев и узурпаторов. Другие оказались обиженными при новых назначениях. Недовольных возглавили два человека, совершенно не похожих друг на друга. Митрополит Даниил был духовной опорой и прежнего государя, и Елены, ревностным поборником Самодержавия. А князь Иван Бельский грезил о реформах по польским образцам, сам был изменником, сносился с Сигизмундом, и из тюрьмы его освободили только Шуйские. Но сейчас они стали для Бельского персональными соперниками, а откровенные хищничества и грубейшие политические просчеты ему очень не нравились. Он и митрополит стали союзниками.

Иван Бельский был популярен среди знати. А Даниил по своему положению имел постоянный доступ к великому князю. Он привлек на свою сторону Мишурина, ближнего дьяка маленького Ивана. То есть личного секретаря, у него хранилась печать государя. Бельский и митрополит начали в обход Шуйских проводить на важные должности своих людей. Готовили документ, Даниил приносил его во дворец. Иван подписывал, Мишустин ставил печать. И всё – указ государя! Бельский хотел вот так, потихонечку, расставить своих помощников на ключевые посты. И в один прекрасный момент на первом месте окажутся уже не Шуйские, а Бельские.

Но Василий Шуйский не намеревался делиться властью ни с кем. Узнал, что без него подписывают указы, перехватили влияние на державного ребенка, и разъярился. Временщики обошлись даже без формального согласия государя. От имени «наместника московского» и Боярской думы они осенью 1538 г. круто разгромили оппозицию. Иван Грозный вспоминал: «А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея Ивановича, и его сторонники, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, на этом дворе захватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при нашем отце и при нас, и, опозорив его, убили; князя Ивана Федровича Бельского и многих других заточили в разные места; подняли руку и на Церковь: свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение, и так осуществили свои желания и сами стали царствовать» [127].

Правда, Василию Шуйскому «царствовать» уже не довелось. В разгар расправ над противниками он вдруг скончался. Может быть, пожилого боярина отправили на тот свет вспышки собственного гнева и нервные встряски. А может, отомстили сторонники Бельских. Преподнесли ему такой же «подарочек», как он для Елены Васильевны. К вершине власти выдвинулся его брат Иван.

Глава 7
Заложник временщиков

Иван Васильевич Шуйский очень отличался от своего старшего брата. Он не был политиком, не вынашивал далеко идущих амбициозных планов. Он был просто вором. Принялся выгребать из государственной казны золото и серебро, «будто детям боярским на жалованье». «Отмывая» украденные ценности, их переплавляли в чаши, кувшины, на которых ставили фамильное клеймо Шуйских. Иван Грозный описывал: «Бесчисленную казну нашего отца и деда забрали себе и наковали себе из нее золотых и серебряных сосудов и надписали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние» [127].

Чтобы облегчить подобные махинации и вывести свою власть из-под какого бы то ни было контроля, Шуйские подправили законы. Отныне приговоры Боярской думы приобрели равную силу с указами великого князя. Очевидно, по примеру Литвы и Польши, где сенат мог распоряжаться без короля и даже вопреки его воле. Ну а в Думе решения диктовал Иван Шуйский, получив возможность обходиться вообще без государя. Юного Ивана Васильевича низвели до уровня декорации – показать на торжествах, посадить на приемах. Временщик относился к нему как к пустому месту. Воспоминания Ивана Грозного сохранили яркую сцену, как они с братом играют, а Шуйский по-хозяйски заходит в спальню, разваливается, облокотясь на царскую постель и взгромоздив сапог на стул. «А на нас и не смотрит – ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ» [127]. Просто задумался о своем и не обращал внимания на такую мелочь, как детишки, копошившиеся на полу.

Другие Шуйские и их клевреты следовали примеру лидера, тоже спешили обогатиться. Получая наместничества и волости, «выжимали» их в меру своей алчности. Вводили дополнительные поборы в собственный карман, вымогали подношения, использовали «поклепцев» – лжесвидетелей, обвиняя людей в тех или иных преступлениях и разоряя их. Слуги таких администраторов входили во вкус безнаказанности, насильничали, хулиганили, без всякой платы забирали в лавках и на рынках понравившиеся товары. Особую известность приобрели наместники Пскова, Андрей Михайлович Шуйский и Василий Репнин-Оболенский. Летописи сообщали: «Князь Андрей Михайлович Шуйский… был злодей, в Пскове мастеровые люди все делали для него даром, а болшии люди подаваша ему с дары». «Быша наместники во Пскове свирепи, аки львове, и люди их, аки звери дивии до хрестьян». Выискивали поживу даже в храмах и монастырях. Жители окрестных сел боялись ехать в город, чтобы не быть ограбленными, а «игумены честные из монастырей» бежали в Новгород [128].

Управу на хищников найти было негде – в Москве сидели их покровители. Еще одну статью обогащения временщики нашли, отменив запрет на пьянство. В период боярского правления на Руси появились кабаки, причем их отдавали на откуп или в награду какому-то знатному лицу [129]. Подати, собираемые с населения, разворовывались теми же наместниками, а то, что доходило до столицы, – их начальством. Воины не получали жалованья, переплавленного в «фамильные» сосуды, ради пропитания разъезжались со службы по своим поместьям. Строительство и ремонт крепостей прекратились.

Король Сигизмунд не мог воспользоваться этим развалом, у него возникли свои проблемы, бузила шляхта. Но литовцы, ливонцы, шведы перестали считаться с русскими, условия мирных договоров не выполняли. А уж татарские ханы сочли, что настало их время. В 1539 г. Сахиб Гирей писал великому князю: «Более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоея земли по одной голове, сколько твоей земли убытка будет?» Угрожал привести на Русь еще и турок: «Хандыкерево величество (турецкий султан – авт.) вселенную покорил от востока и до запада, Индию и черных людей арапов, и азамов, и кизилбаша, и фрягов, угорского короля… и дай боже нам ему твоя земля показати» [130].

Но с юга татарам сперва требовалось пройти через степи, приграничные районы были мало заселены. Когда враг обнаружит себя, был шанс разбежаться, укрыться, дать сигнал опасности. А казанцы жили рядом, сразу и неожиданно врывались в густонаселенные районы Центральной России, Поволжья. Они бесчинствовали вообще безнаказанно, не получая никакого отпора. Летописец рассказывал «не по слуху, но виденное мною, чего никогда забыть не могу»: «Батый единожды Русскую землю прошел, как стрела молнии… казанцы же не так губили Русь, но никогда из Русской земли не уходили, то с царем своим, то воеводами воевали Русь, и иссекали, как сады, русских людей, и кровь их, как воду, проливали. Из наших же христиан, воевод, московских князей и бояр, против них встать и сражаться никто не мог… И всем тогда беда и тоска, кто жил на окраине, от варваров тех» [131].

Описывались ужасающие сцены, как разоряли монастыри и храмы, издевались над монахами, насыпая им горячие угли в сапоги, чтобы прыгали и плясали. Как оскверняли монахинь, девушек перед глазами родителей, а жен перед глазами мужей, угоняли множество христиан в плен, а тем, кого сочли негодными на продажу, выкалывали глаза, обрезали уши и губы, рубили руки и ноги, оставляя так умирать, вешали за ребра, «а иных на колья посажаху около града своего, и позоры деяху и смех» [132]. Другая летопись констатировала: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте» [133].

Но Иван Шуйский продолжил политику старшего брата, пытаясь задобрить ханов. Крымскому Сахиб Гирею боярское правительство увеличило «поминки» и признало Казань его владениями. Униженно приводило доказательство своего миролюбия: дескать, казанцы разоряют Русь, но мы ради дружбы и союза с Крымом «не двигаем ни волоса» против них. Хотя «союз» с Сахиб Гиреем оборачивался полным абсудром. Когда его послы находились в Москве и их вовсю ублажали, вдруг доложили, что сын хана Иминь опустошает Каширский уезд. Послам высказали недоумение, но они лишь развели руками, что Иминь не слушается отца, балуется сам по себе. Чтобы не омрачить «союз», бояре удовлетворились таким объяснением. А казанский хан Сафа Гирей уже считал себя победителем России! Требовал платить ему «выход» – такую же дань, как когда-то Золотой Орде, на иных условиях о мире даже говорить не желал.

Временщики пробовали замирить соседей и через турецкого султана. В конце 1538 или в 1539 г. к нему отправили гонцов, Федора Адашева с сыном Алексеем [134]. Они целый год находились в Константнополе и вели переговоры. Но Сулейман оценил обращение к нему со своей точки зрения. Россия действительно ослаблена, и этим можно воспользоваться. Москва отказывалась от претензий на Казань – а султан давно согласился принять ее в подданство. И крымские набеги запрещать не стал. Наоборот, вспомнил про Семена Бельского, отдававшего ему Рязань. Послал приказ паше Кафы помочь посадить перебежчика на рязанский престол, выделить для этого янычар и артиллерию.

А внутри России нарастало возмущение бесчинствами наместников. К этому добавлялись беженцы с окраин, опустошенных татарами. Никакой помощи государства они не получали, растекались по стране, нищенствовали, голодали. Появились банды «разбоев», и число их быстро возрастало. В октябре 1539 г. правители были вынуждены вспомнить о начинаниях Елены Васильевны с губной реформой. Жителям Белозерского и Каргопольского уездов выдали грамоты, чтобы они, «свестясь меж собя все за один», избрали в каждой волости трех-четырех «голов» из местных детей боярских для борьбы с разбойниками. В помощь им сельские общины должны были определить старост, сотских, десятских и «лучших людей» [135].

Видный специалист по эпохе Ивана Грозного И.Я. Фроянов обратил внимание, что на перевороте и последующем раздрае почему-то не сыграли затаившиеся сектанты: «И все же новые “жидовствующие” не смогли по-настоящему воспользоваться даже благоприятным для них временем боярского правления, когда хоругвь русского самодержавия находилась в слабых руках юного Ивана» [136]. Этому можно найти объяснение. Очевидно, еретики плели свои сети вокруг лица, которое изначально выдвигалось оппозицией на вершину власти, – Андрея Старицкого. Но карты спутались, Андрей погиб, и на первый план вырвались Шуйские. Эгоистичные узурпаторы, однако к ереси не причастные. Церковная политика их вообще не интересовала. Красноречивым доказательством служит тот факт, что, уничтожив Елену Васильевну с Телепневым, они поначалу даже не обратили внимания на опору династии, святителя Даниила.

Его свергли и арестовали только после того, как он начал действовать против Шуйских. Для официального низложения митрополита и избрания нового в феврале 1539 г. был созван Освященный Собор, и теперь-то временщики присмотрелись к духовенству более пристально. По понятным причинам сделали ставку на ту часть, которая находилась в оппозиции к Даниилу. В результате митрополитом стал троицкий игумен Иоасаф, давно известный своей враждой к иосифлянам. В нашем распоряжении нет документов, позволяющих обвинить в ереси самого Иоасафа. Но в свое окружение он подбирал таких, кто был близок ему, и стали проявляться весьма подозрительные влияния.

Осужденному Максиму Греку улучшили содержание, позволили ходить в церковь. Правда, он еще в 1531 г. на Соборе покаялся, изобличал соучастников. Но Исаак Собака, проходивший с ним по одному делу, никакого покаяния не выказывал, был приговорен к строгому заключению в Волосовом монастыре. Митрополит Иоасаф освободил его. Мало того, бывшего переписчика книг, не имевшего никакого сана, он поставил священником в Симоновом монастыре. В том же самом, где в свое время начальствовали жидовствующий Зосима, покровитель еретиков Варлаам, где жили Вассиан Косой и Максим Грек. И в поразительно короткие сроки, всего за год-другой, Исаак Собака стал архимандритом этого монастыря! [137] Столь необычные факты свидетельствуют о многом. И в это же время, при Иоасафе, из Новгорода в Москву перевелся священник Сильвестр, которому суждено будет сыграть важную роль в жизни Ивана Грозного. Причем неведомый провинциальный священнослужитель попал в кремлевский Благовещенский собор, домовую церковь великих князей! Это никак не могло обойтись без мощной протекции при митрополичьем дворе.

Но рассчеты Шуйских, что враг прежнего митрополита станет для них другом, не оправдались. Иоасаф оказался сторонником Ивана Бельского. В политику он полез очень активно. Как выяснилось, он понимал толк и в конспирации. Против временщиков вроде бы не выступал, бояр вокруг себя не собирал. Встречался то с одним, то с другим, заходил и к маленькому государю. Ничего предосудительного. Но митрополит находил бояр, недовольных узурпаторами. Предложил свой план, оговорили сроки. В один прекрасный день, в июле 1540 г., бояре вдруг сошлись вместе, явились к великому князю и били ему челом простить Бельского. Иван Васильевич охотно согласился, и бояре сразу двинулись в тюрьму. Освободили Бельского, привели в Боярскую думу и усадили на высшее место.

Переворот получился изящным, без драки. Иван Шуйский был в полном шоке. Оскорбился и не придумал ничего лучше, как отказаться идти в Думу. Но именно это и требовалось! Временщик сам уступил власть. А Бельский составил новое правительство. К великому князю стали относиться совсем иначе, с почетом и уважением, об Иване Бельском он сохранил самые лучшие воспоминания. Но возврата к прежним порядкам не последовало. Вместо самодержавной монархии новый временщик начал строить аристократическое государство по образцу Литвы и Польши, с переносом центра власти в Боярскую думу, «свободами» для высшей знати.

Наместников, разорявших страну, отзывали. Воровавших сановников снимали с постов. Заменяли другими. Разумеется, сторонниками Бельского. В Пскове из-за разгула Андрея Шуйского ситуация была уже на грани восстания. Чтобы разрядить напряжение, Боярская дума предоставила Пскову те же права, какие в свое время Василий Иванович дал Новгороду. Разрешили выбирать старост, целовальников, чтобы судили вместе с наместниками. Распространили на Псков и губную реформу, предписали самим расследовать уголовные преступления. Псковичи были очень довольны, славили государя и бояр, летописец отмечал: «Бысть хрестьянам радость и лгота велика от лихих людей, и от поклепец, и от наместников» [138].

Но и высокопоставленных воров в тюрьмы не сажали, богатства не конфисковывали. В данном отношении Бельский руководствовался как раз примером Литвы и Польши. Судить аристократов могла только Боярская дума. Однако назначения наместников тоже осуществлялись через Думу, многие бояре оказывались замешанными в этих делах если не прямо, то косвенно. Бельский предпочел спустить преступления на тормозах (именно так обычно поступали за рубежом). Да и вообще раздувать конфликт с кланами Шуйских и их сторонников он не желал. Вместо этого повел линию на примирение – в новой системе государства все группировки знати должны были получать свои выгоды. Он амнистировал всех опальных, даже собственного брата-изменника Семена Бельского. От имени великого князя ему послали прощение, приглашение вернуться на родину, обещали боярский чин. Перед ним еще и извинялись за прошлые обиды, вину возложили на покойного Телепнева. Правда, получилось так, что гонец из Москвы и «обиженный» эмигрант разминулись. Когда грамоту о прощении везли в Крым, князь Семен вел на Русь татар и турок.

Но Иван Бельский был гораздо более здравомыслящим правителем, чем Шуйские. Взялся наводить порядок в общем развале. Изыскивались средства на жалованье военным, усиливались гарнизоны городов. Такие меры оказались исключительно своевременными, потому что крымский и казанский ханы сговорились ударить на нашу страну сообща. У них лишь случился разнобой по времени. Крымцы ходили на Русь через степи, для этого коням нужен был подножный корм. А казанцы жили в лесах и болотах, для них лучшими дорогами служили замерзшие реки, лошадей они кормили овсом и хлебом, заготовленным в русских селениях.

Сафа Гирей вторгся в декабре 1540 г. Его орды докатились до Мурома, но на стены города вышли не только воины, а все жители. Отбивали атаки, совершали вылазки. А на помощь им выступили две рати, Дмитрия Бельского из Владимира и служилого царя Шах-Али из Касимова. Сафа Гирей снял осаду и повернул прочь. Русские преследовали его, уничтожили банды, успевшие разойтись по окрестным местам. Правительство решило готовить ответный поход на Казань. Войскам из семнадцати городов велели собираться во Владимире. А Бельский провел через Боярскую думу назначение командующего – Ивана Шуйского. Протягивал сопернику руку для примирения, уступал высокий и очень выгодный пост. Но и из Москвы удалял под почетным предлогом.

Хотя весной 1541 г. стали поступать известия, что зашевелилась вся южная степь. Причем это был не обычный набег. Сахиб Гирей поднял всю орду, разрешил остаться лишь детям, старикам и больным. Присоединились ногайская орда, «турского царя люди с пушками и с пищальми» – янычары, отряды ополчения из Кафы, Азова [192]. Строились планы сокрушить ослабевшую Москву, а Рязанское княжество отделить, отдать Семену Бельскому, вассалу султана.

Шуйскому с частью его войска приказали оставаться во Владимире – ведь могли подключиться и казанцы, ударить с востока. А главным воеводой на юге определили брата временщика, Дмитрия Бельского. Собирались полки в Серпухове, Коломне, Туле, Рязани. Воевоеде Путивля Федору Плещееву поручили выслать разведку, и в верховьях Дона она столкнулась с татарами, доложила о ханских полчищах, которым «конца не видно». По сакме, вытоптанному следу в степи, приблизительно оценивали количество врагов – более 100 тысяч. Татары с ходу пробовали захватить Зарайск, воевода Глебов отразил приступ. Задерживаться на осаду хан не стал, двинулся дальше.

А в Москве бояре и митрополит решали, что делать с десятилетним государем? Нужно ли его эвакуировать на случай, если неприятели обложат столицу? Или оставить в городе? Но при обсуждении выяснилось, что во всей России для великого князя… нет больше безопасных мест! Псков и Новгород «смежны с Литвой и немцами» – было ясно, что при удобном случае они сразу нападут. Кострома, Ярославль, Галич находились под угрозой казанцев. Ивану Васильевичу, хочешь или не хочешь, приходилось оставаться в столице, и он делал единственное, на что был способен. Вместе с братом на глазах людей со слезами молился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, перед гробницами московских святителей Петра и Алексия:

«О Пресвятая Госпоже Богородице Владычице, покажи милость на роде христианстем, помиловала еси прадеда нашего Великаго князя Василия от нахождения поганых, от безбожнаго царя Темир-Аксака (Тамерлана – авт.), тако и ныне пошли милость Свою на нас, на чад их, и избави нас и весь род хрестьянский от безбожнаго царя Саип-Гирея… О чудотворный Петре, призри на нас сирых, осталися есмы от пазухи отца своего и от чрезл матери своея млады, ниоткуда себе на земле утехи не имеем…» [140].

Молился беззащитный одинокий сирота… но он был государем! Господь доверил ему страну и народ, и он молился о подданных. А потом «изустно», то есть лично, отдал повеление городским приказчикам – готовить столицу к осаде. Маленький Иван вдруг стал душой обороны! Москвичи клялись умереть «за Ивана Васильевича»! Расписывали отряды на стены и башни. А в войска на южном рубеже повезли послание государя. Он писал: «Ока да будет неодолимою преградой для хана! А если не удержит врага, то заслоните ему путь к Москве своею грудью. Сразитесь крепко во имя Бога Всемогущего! Обещаю любовь и милость не только вам, но и детям вашим. Кто падет в битве, того имя велю вписать в Книги животные, того жена и дети будут моими ближними» [141].

Возможно, письмо кто-то редактировал, но в нем видна и настоящая детская искренность, живая душа Государя. В прежней русской истории не зафиксировано ни одного подобного послания, и оно вызвало колоссальное впечатление. Его зачитывали в полках. Воеводы умилялись, забывали о склоках между собой. Видавшие виды бойцы заливались слезами. Кричали: «Мы не бессмертны, умрем же за Отечество! Бог и государь не забудут нас!» «Хотим пить чашу смертную с татарами за государя юного!» [141] У власти заправлял Иван Бельский, войсками командовал Дмитрий Бельский, но сплачивал людей в критический час – Иван Васильевич! Идти на подвиг, а если понадобится, то и умирать, оказывалось возможным только за него, с его именем на устах!

30 июля хан вышел к Оке. За рекой стояли легкие дружины князей Турунтая-Пронского и Охлябина-Ярославского. Турки открыли огонь из пищалей и пушек, а крымцы под их прикрытием стали форсировать Оку, спускать на воду плоты. Русские отвечали стрелами, пятились. Но как только обозначилось место переправы, к нему начали стягиваться другие части. Подошли полки Михаила Кубенского, Ивана Михайловича Шуйского, пылили по дорогам ратники Большого полка Дмитрия Бельского. Хан наблюдал, как против него выстраиваются массы войск, отлично вооруженных и организованных, сверкающих доспехами. Русские пушкари установили на высотах батареи, принялись отвечать на турецкий огонь. А пищальники и лучники отогнали татар от берега, воины смеялись и кричали: «Идите сюда, мы вас ждем!»

Хан обругал Семена Бельского и своих советников. Обвинял, что его обманули, уверяя в беспомощности России. Ночью по огням, по шуму в русском лагере Сахиб Гирей понял, что подходят все новые отряды, и испугался битвы. Под покровом темноты снялся с места и стал уходить. Но за ним кинулись в преследование, захватили часть обоза, несколько турецких орудий, рубили и брали в плен отставших неприятелей. На обратном пути хан попытался взять Пронск – завершить поход хоть какой-нибудь «победой». Деревянную крепость только недавно отстроили, ратников в ней было мало. Но на предложение сдаться воевода Жулебин ответил: «Божьею волею ставится град, и никто не возьмет его без воли Божьей». На защиту Пронска встали все горожане, даже женщины. Тучи татар, полезших на штурм, встретили ядрами пушек, камнями, кипятком. Несколько атак отразили, а на выручку уже спешила русская конница. Узнав об этом, Сахиб Гирей снял осаду и бежал, а задержка у Пронска обошлась татарам дорого, их гнали и трепали до Дона.

Победа была полной, и победителем опять стал Иван Васильевич, которому в эти дни исполнилось одиннадцать! Народ славил именно его, и славил вполне заслуженно. Воеводы и воины кланялись ему: «Государь! Мы победили твоими ангельскими молитвами и твоим счастием» [141]. Да, полчища врагов бежали, рассыпались! При ничтожных потерях со стороны русских, без кровопролитного побоища! Господь помог – это понимали все. А Господь помогает тому, у кого Правда. Но где же ей быть, Правде, как не у мальчика, принявшего отцовскую державу?

Впрочем, и Иван Бельский с братом Дмитрием очутились на вершине своей славы. В их честь звучали здравицы, поднимались чаши. Катилась чреда победных торжеств и пиров. Составлялись указы о пожалованиях, наградах для воевод. Но в этой праздничной волне, и как раз под Рождество Христово, к государю обратились митрополит Иоасаф с группой бояр. Ходатайствовали возвратить прежнее положение семье его мятежного дяди Андрея Старицкого. «Тоя же зимы, декабря 25, пожаловал Князь Великий Иван Васильевич, Государь всея Руси, по печалованию отца своего Иоасафа митрополита и боляр своих, князя Влодимира Ондреевича и его матерь княгиню Ефросинию, очи своя им видети, да и вотчину ему отца ево отдал, и велел у него быти боляром иным и дворецкому и детем боярским дворовым не отцовскым» [142].

Сын и вдова изменника Андрея из всех опальных дольше всех оставались под арестом. Даже Шуйские не освободили их (вместо этого поживились имениями Старицких). Но здесь мы впервые встречаемся с некой загадочной деятельностью переведенного из Новгорода священника Сильвестра. «Бысть же сей Силиверст советен и в велицей любви бысть у князя Владимера Ондреевича и матери ево Ефросийнии, его бо промыслом из нятства выпущены» [143]. А ведь Сильвестр был еще рядовым священником, хоть и кремлевским, не имел прямого доступа к государю. Но в короткое время обзавелся связями в придворной среде, которые и использовал для хлопот о Владимире и Ефросинье. И его связи уже оказались такими, что позволили подключить митрополита с боярами [144]. А в результате снова возник «альтернативный центр», двор Старицких князей. Им было разрешено набрать себе новых бояр, новое удельное войско из детей боярских.

Но подспудная деятельность митрополита Иоасафа вскоре оборвалась, как и власть Ивана Бельского. Его погубила та самая модель аристократического государства, которую он строил. Возможно, со стороны, из России, Бельский идеализировал ее – «свободы» знати, власть «закона». Но ведь на самом деле и в Литве, и в Польше «свободами» пользовались те, кто мог обеспечить их собственной силой. А сила оказалась у Шуйских. Бельские сами поручили сопернику командовать армией против казанцев.

После отражения крымцев поход перенесли на зиму. Иван Шуйский с отрядами оставался во Владимире. Обрабатывал подчиненных, соблазнял щедрыми обещаниями. Сделать это было не так уж трудно. В Москве чествовали и награждали победителей на Оке, а ратники на восточном рубеже стояли без дела, завидовали. Шуйский поил и угощал их, излагал свои версии, оправдывающие борьбу против Бельского. Для этого можно было хотя бы привести пример его прошлой измены. Но в любом случае поверить получалось выгодно, и воеводе приносили тайную присягу. К заговору примкнули другие Шуйские, Кубенские, Палецкий, казначей Третьяков. Поддержала верхушка Новгорода, послала в Москву своих людей, они накапливались в столице под разными предлогами.

А вот Бельские, невзирая на свои успехи, популярности в народе так и не приобрели. Потому что их клевреты, сменившие клевретов Шуйских, оказывались ничуть не лучше их. Псковский летописец сообщал, что после отзыва Андрея Шуйского и проведенных реформ «бысть тишина, но не на много, и паки наместники перемогша» [145]. Красноречивый факт – не нашлось никого, кто предупрудил бы Бельских об опасности, они до последнего момента вели себя беспечно. А 3 января 1542 г. из Владимира в Москву среди ночи прискакал конный отряд Петра Шуйского, сына Ивана. Столичные заговорщики и прибывшие к ним новгородцы уже ждали, выступили сразу.

Схватили Ивана Бельского, его приближенных. Ворвались в покои великого князя, разбудив и перепугав его. Но сам он даже никого не интересовал, связали и уволокли находившегося при нем князя Щенятева. Вломились и к митрополиту, перебив окна. Иоасаф бежал к государю. Но заговорщики второй раз нагрянули в спальню великого князя, митрополита «с великим срамом поношаста его и мало не убиша». На рассвете Иван Шуйский «пришел ратью к Москве» [146], вступил в город как победитель. Арестованных противников заточил по разным городам. Митрополита свел с престола, сослал в Кирилло-Белозерский монастырь, а Ивана Бельского в Белоозеро. Но Шуйский учел прежний опыт, что заключенного могут освободить. Послал следом троих убийц, и вчерашнего главу правительства без суда прикончили в тюрьме.

Глава 8
Иван Васильевич и святитель Макарий

С митрополитами Шуйские обожглись уже дважды. Получить на этом посту третьего противника они не желали. Взвешивали разных кандидатов, кто будет верным им? Или хотя бы не опасным? Собор был созван только в марте 1542 г., и митрополитом избрали Новгородского архиепископа Макария. Это был ученик и последователь преподобного Иосифа Волоцкого. Он прославился миссионерской деятельностью, обращая в христианство племена Русского Севера, искореняя остатки язычества в Карелии. Но он был и ученейшим человеком той эпохи. В 1529/30 г. Макарий взялся за написание Великих Миней четий – книг, которые должны были обобщить весь круг православного чтения. Для этого собирались книги Священного Писания, жития святых, их сочинения, переводные иностранные работы. Тексты группировались по тематике, по порядку православного календаря. Одному человеку такой труд был не по силам, и Макарий сформировал коллектив ученых священников, монахов, мирян. Историки даже называют его «академией» средневековой Руси. Работа продолжалась 12 лет и завершилась созданием Софийского свода Великих Миней из 12 томов (28 тыс. страниц).

Шуйских такие его достижения вряд ли интересовали. Но иосифлянин Макарий никак не мог быть близким к низложенному Иоасафу. Он был из Новгорода, поддержавшего Шуйских в очередном перевороте. Хотя выдвинули Макария все же с задержкой в 2,5 месяца после ареста прежнего митрополита. Значит, он не принадлежал к группировке временщиков в Новгороде и относительно него имелись сомнения. В конце концов, его кандидатуру сочли приемлемой. Возможно, прикинули, что ученый книжник, мягкий по натуре, займется своими изысканиями, будет далек от политики и не станет помехой для узурпаторов.

Причем даже в церковных делах его власть ограничили. Так, в мае-июне 1542 г. был низложен и сослан в Дмитровский Пешношский монастырь епископ Коломенский Вассиан (Топорков) [147]. Постриженник Иосифа Волоцкого, его помощник в преследовании еретиков, близкий советник великого князя Василия. С Макарием он находился в одном лагере духовной борьбы и был даже его родственником, участвовал в его избрании. То есть, низложили его Шуйские, вынудив митрополита подчиниться. Сочли Топоркова своим врагом. Но очень вероятно и другое. Что интригу против епископа подвели через временщиков еретики, внедрившиеся в церковную и государственную верхушку при Иоасафе. Об их возросшем влиянии говорит еще один факт. В 1542 г. настало время очередной раз продлять договор о перемирии с Литвой. По предложению короля Сигизмунда в него был включен новый пункт. Литовским евреям разрешили приезжать на Русь и вести свободную торговлю. Бояре отменили запрет Мономаха 1113 года! [148].

В целом же Шуйские вернулись к прежней своей линии. Поход на Казань отменили. Снова соглашались мириться с ханами на любых условиях. Казанский Сафа Гирей окрылился. Даже в переговоры вступать не стал, возобновил набеги. А в России опять пошло повальное хищничество. Правда, Иван Васильевич Шуйский торжествовал недолго. Расхворался и вскоре умер. На главные роли выдвинулись его родственники – грабитель Пскова Андрей Михайлович Шуйский, его брат Иван Михайлович и Федор Скопин-Шуйский. Иностранцы почительно именовали их «принцами крови» (а этот титул означал не только высокое положение, но и права на престол).

Временщики и их присные продолжали обогащаться всеми доступными им способами. В данный период прекратилась даже выдача наместничьих грамот [149]. Раньше в них оговаривались «доходные списки» наместника – на какие сборы и пошлины он имеет право. Теперь приближенные Шуйских получали «кормления» без всяких ограничений. Хапали, сколько могли. Расхватывали и земли. Например, в Тверском уезде за пару лет правления Шуйских было роздано в поместья больше земли, чем за предыдущие 40 лет! [150] Правители награждали верных им детей боярских.

Но и себе округляли вотчины за счет казенных земель. И крестьяне «черносошных», свободных деревень оказывались вдруг во власти боярина. Выписывалось много тарханных грамот, освобождавших вотчины от податей. Порой вынуждали других хозяев по дешевке продавать имения или отбирали их под каким-то предлогом. Насильно перегоняли в собственные владения крестьян из чужих деревень. В стране опять нарастали ропот и брожение. Крестьяне бежали, вспыхивали бунты в обираемых городах, множилось количество «разбоев».

В такой обстановке подрастал государь. Свидетельств о его юных годах очень мало. Только изменник Курбский в своей «Истории о великом князе Московском» расписывал, будто он с детства любил мучить животных, «бессловесных крови проливати», потом начал «человеки роняти» с высокого крыльца, принялся с компанией буйных молодых людей «на конех ездити и всенародных человеков, мужей и жен бити и грабити, скачуще и бегающе всюду неблагочинне». А бояре поощряли такие забавы: «О, храбр будет сей Царь и мужествен!» [151] Но «История о великом князе Московском» заведомо создавалась как клеветнический памфлет и никак не может быть принята в качестве исторического источника. Фантазии Курбского легко опровергаются.

Начнем с того, что при подобном поведении Иван Васильевич ни коим образом не смог бы стяжать общую любовь простых людей, которой он пользовался всю жизнь, и именно с юного возраста. И если Курбский изливал свои пасквили постфактум, в эмиграции, то непосредственно в Москве в период малолетства государя бывали иностранцы, в том числе враждебные к России. Обнародовать известия о скандальных выходках они никак не преминули бы, но таких известий не оставил ни один из них.

Зато хорошо известно, что Иван Васильевич был очень набожным, не пропускал ни одной церковной службы [152], дружил со святым подвижником Василием Блаженным. А юродивый с лицами не считался, открыто обличал грехи. Но самый серьезный проступок, на который он указал Ивану Васильевичу, – тот отвлекся мыслями во время Литургии. Пели Херувимскую, «всякое отложи попечение», а он задумался о строительстве загородной резиденции в Воробьеве. Государь сознался в этом, покаялся, просил прощения у Блаженного [153].

Хорошо известно и другое. В последующие годы Иван Васильевич был одним из самых образованных людей своей эпохи. Это признают все без исключения историки, даже настроенные к нему враждебно [154, 155]. Он великолепно разбирался в богословии, целыми абзацами наизусть цитировал Священное Писание (по небольшим неточностям видно, что текст не переписывался, а диктовался царем по памяти). Он отлично знал труды отцов Церкви, постановления Вселенских Соборов, четко различал и квалифицировал ереси. Но знал и работы античных философов, греко-римскую мифологию, ссылался на различные мифологические персонажи – и всегда к месту. Был знатоком отечественной и зарубежной истории, в своих трудах приводил примеры из истории древнего Вавилона, Персии, Греции, Рима, Византии, даже вандальских и готских королевств. Он досконально изучил генеалогию европейских и азиатских властителей, освоил искусство риторики, поэзии, музыки, военное дело, имел солидный багаж знаний по математике, архитектуре, медицине…

Но кто же мог дать ему столь редкое для XVI в. образование? Ни одна придворная роспись не упоминает, что у великого князя вообще были какие-то учителя. Временщики подобными вопросами не озаботились. Вероятно, в воспитании подростка участвовала его бабушка Анна Глинская – урожденная сербская княжна Якшич. Впоследствии Иван Грозный никогда не забывал об этом родстве, щедро помогал Хиландарскому монастырю на Афоне, основанному его предком по бабушкиной линии, основателем Сербского государства святым Стефаном Неманей. Но человек, способный дать Ивану Васильевичу такие фундаментальные знания, рядом с ним был только один. Макарий.

Хотя с беспутным прожиганием жизни и буйными забавами это совершенно не согласуется. Чтобы получить столь солидное образование, требовались годы кропотливой учебы. И увлеченной! Не урывками, между скачками по базарам. Есть и документальное доказательство, что подрастающий Иван Васильевич действительно корпел над книгами. В Москве перед Макарием открылись куда более широкие возможности, чем в Новгороде. Он принялся собирать рукописи по разным городам и монастырям, создавать еще более полный, Успенский свод Великих Миней, где были «все святые книги собраны и написаны, которые в Русской земле обретаются». Но такая работа еще шла, а в Новгороде была заказана копия Софийского свода, и заказчиком являлся юный государь [154].

А Шуйские, считая Макария безопасным для себя, серьезно ошиблись. Он не стал, как предшественники, искать союзников и организовывать оппозицию. Он избрал другой путь. Начал готовить из Ивана Васильевича настоящего православного государя. Но таким занятиям временщики не препятствовали. Не видели для себя угрозы в том, что великий князь просиживает за книгами. Наоборот, не путается под ногами, не мешает им править по своему разумению. Между прочим, Курбский и его последователь Карамзин не заметили, что в своей клевете допустили вопиющее противоречие. Живописуя неприглядное времяпровождение государя, они одновременно восхищались «одним из любимцев Иоанновых, Алексеем Федоровичем Адашевым, прекрасным молодым человеком, коего описывают земным Ангелом: имея нежную, чистую душу, нравы благие, разум приятный, он искал Иоанновой милости не для своих личных выгод, а для пользы отечества» [156].

О нем сохранились и летописные свидетельства: «А житие его было: всегда пост и молитва безпрестани, по одной просвире ел в день» [157]. Курбский описывал, что он «десят имел прокаженных в дому своем, тайне питающе и обмывающе их, многожды сам руками своими гной им отирающа» [158]. Адашев появился рядом с государем как раз в это время, в 1541–1542 гг. Мы уже упоминали его. Вместе со своим отцом он ездил для переговоров к турецкому султану. Ничего путного не добились и наград не удостоились. По возвращении Федор Адашев получил более чем скромный пост, «товарищем» к писцу Дашкову. А его сына Алексея кто-то помог пристроить ко двору великого князя – на одну из самых низших должностей «батожника».

Но он был из «худородных» дворян, и даже на такое назначение требовалась серьезная протекция. Чья именно, осталось неизвестным. Впоследствии Иван Грозный писал, что не знает, «каким обычаем… собака Алексей Адашов» попал ко двору [159]. Однако с нижней придворной ступенечки он очень быстро вошел в доверие и ближнее окружение великого князя. Вот и сопоставим, мог ли скромный и «ангельский» молодой человек выдвинуться в буйной компании, стать любимцем повесы? Зато для того, чтобы приблизиться к глубоко верующему и благочестивому государю, требовалось создавать именно такой имидж – подвижнический, бескорыстный, чистый.

Впрочем, еще раз следует подчеркнуть некоторые особенности. Если устройство «худородного» Адашева ко двору не могло произойти случайным образом, то его возвышение и приближение к государю – тем более. Потому что Шуйские бдительно следили за окружением Ивана Васильевича и любые посторонние влияния на него пресекали самым жестким образом. Так, в 1543 г. великому князю сумел понравиться Федор Воронцов. Государь его «любил и жаловал», приказал свободно допускать к себе. Шуйские стазу озаботились, расценили их дружбу как угрозу.

Воронцова предупредили, он не послушался. Но 9 сентября 1543 г. Иван Васильевич с митрополитом и несколькими боярами сидели за обедом, и вдруг толпой явились Шуйские и их сторонники Кубенские, Палецкий, Курлятев, Пронский, Басманов. Крича и угрожая, схватили Воронцова прямо из-за стола, с побоями вытащили прочь, намереваясь убить. Государь в ужасе плакал. Послал Макария и собственных бояр спасти любимца. Митрополит именем великого князя кое-как уговорил не убивать его, и временщики согласились, но потащили Воронцова в тюрьму. Иван Васильевич вторично отправил Макария и бояр. Молил: если уж нельзя оставить Воронцова в Москве, пусть его вышлют в Коломну. Но его делегатов клевреты Шуйских встретили бранью. Бояр «толкали в хребет», выгоняя вон. Митрополиту казначей Фома Головин изорвал мантию. Наконец, смилостивились, решили сослать Воронцова с сыном в Кострому, но заставили самого Ивана Васильевича подписать приговор [160].

В общем, показали свою силу – и строптивца наказать, и тринадцатилетнего государя припугнуть. Но эта выходка переполнила его чашу терпения. Через неделю после скандала великий князь отправился на обычное свое богомолье в Троице-Сергиев монастырь – и объявил, что хочет впервые, как его отец, поехать на охоту в Волоколамск. Против такого желания временщикам возразить было нечего. Мальчик подрастал, старался выглядеть взрослым и тянулся к традиционной забаве великих князей. Опасений это не вызвало – наверняка при Иване Васильевиче были соглядатаи Шуйских. Скорее всего, и Адашев был в их числе, ведь его сближение с государем, в отличие от Воронцова, никто не пресек. Сами узурпаторы остались в Москве, в отсутствие монарха им было даже удобнее проворачивать свои дела.

Но они просчитались. Ивана Васильевича сопровождали его дяди, Юрий и Михаил Глинские, были и другие бояре, кому засилье Шуйских уже стало поперек горла. В путешествии и на охоте было проще избегать лишних глаз и ушей, выработать план действий. В Москву вернулись в ноябре. Все оставалось вроде бы тихо. Торжественно встретили Рождество Христово. А после праздника собралась Боярская дума, и Иван Васильевич в первый раз явил себя Грозным. Вдруг прямо на заседании повелел арестовать предводителя Шуйских, псковского вора Андрея. Бояре, с которыми он сговорился, были наготове. Мгновенно схватили ошалевшего от неожиданности временщика и передали псарям. А те не довели его до тюрьмы, убили по дороге. И уже после этого, задним числом, были оглашены его вины – беззакония, насилия над людьми, убийства, грабежи.

Был ли Шуйский убит по приказу государя? Или бояр? Или сами псари отыгрались на ненавистной фигуре? Версии разных летописцев отличаются. В официальной истории царствования Ивана Грозного сказано, что он «велел поимати перваго советника… князя Андрея Шюйского и велел его передати псарям, и псари взяша и убиша его, влекуще к тюрьме». Другой источник отмечает, что его «убили… псари у Курятных ворот во дворце, повелением боярским» [161]. В любом случае, сценарий представляется многозначительным. Великий князь и поддержавшие его бояре считали себя не в силах легитимными средствами избавиться от узурпатора! Предать его суду и казнить по закону получалось невозможно или слишком опасно. Даже арестовать и конвоировать его поручили холопам-псарям! Не были уверены, что такой приказ выполнят придворные и военные. Возможно, команду псарей сформировали еще на охоте в Волоколамске. Не доверяя посторонним, чтобы до Шуйских не дошло.

И лишь после того, как их группировка оказалась обезглавленной, Иван Васильевич со своими сторонниками смог действовать планомерно. Арестовали князей Ивана Кубенского, Федора Скопина-Шуйского, Юрия Темкина, казначея Фому Головина. Но здесь-то в полной мере можно оценить истинный характер юного государя. Сами Шуйские расправлялись с противниками очень круто – а его поступками руководили не месть, не озлобление. Нет, милосердие! За чудовищные преступления поплатился жизнью только Андрей Шуйский. Кубенского определили в тюрьму, остальные сообщники отделались ссылками.

Наконец-то возвратив себе власть, великий князь приблизил дядей, Михаила и Юрия Глинских, одного пожаловал в бояре, второго – чином кравчего. Возвысил в бояре и пострадавшего любимца Федора Воронцова, фактически поставил его во главе правительства. Уже в тринадцатилетнем возрасте Иван Васильевич проявил себя реформатором. Учредил новый придворный чин стольников. Их набирали из молодых аристократов, на парадных пирах они прислуживали за государевым столом. Стольники были примерно одного возраста с великим князем и должны были стать его будущими сподвижниками. Иван Васильевич присматривался к ним, выбирал достойных для ответственных поручений.

Расправу с Андреем Шуйским летопись одобрила: «От тех мест начали боляре от государя страх имети» [162]. Некоторые исследователи считают, что эту приписку внес сам Иван Грозный. Но… такая оценка летописца или великого князя пока осталась лишь благим пожеланием. Никаких особых причин для «страха» у знати не было. Боярские роды были переплетены между собой, за наказанных находились заступники. Иван Кубенский, один из главных виновников беззаконий, отсидел в тюрьме лишь 5 месяцев, по многочисленным ходатайствам был прощен. Да сам Иван Васильевич еще вел себя совсем не грозно. Он по-прежнему корпел за книгами. А обретенную свободу от надзора узурпаторов использовал для долгих и дальних паломнических поездок.

Победу над Шуйскими он отметил особым образом – отправился на богомолье в Калязин монастырь на Волге. А в 1545 г. ему исполнялось 15 лет, по тогдашним меркам совершеннолетие. Иван Васильевич предпринял большое путешествие, посетил Троице-Сергиев монастырь, Переславль, Ростов, Белоозеро, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Корнильев Комельский, Павлов Обнорский монастыри. Такое же паломничество когда-то совершили его отец и мать, умоляя Господа о даровании сына. Повзрослев, государь считал своим долгом повторить их путь, поблагодарить Бога и святых угодников, услышавших просьбу родителей. В Кириллове случился характерный зпизод. Из-за долгого северного дня великий князь и его свита ошиблись со временем, опоздали к ужину. Подкеларник заявил: «Государя боюся, а Бога надобе больше бояться», и отказался их кормить. Но Иван Васильевич даже не подумал спорить. Нельзя так нельзя – легли спать голодными.

Странствие длилось несколько месяцев, а едва лишь вернувшись, великий князь снова пустился в путь – в Троице-Сергиев монастырь, оттуда в Александровскую слободу, потом в Можайск. А между тем боярское правление избаловало знать. Она своевольничала, распоряжения выполняла кое-как. В декабре 1544 г. крымский царевич Иминь напал на Белевский и Одоевский уезды. Но воеводы Щенятев, Курлятев и Воротынский поссорились по поводу старшинства, не желали подчиняться друг другу. Войско простояло на месте, и татары, разграбив села, ушли с полоном. А в 1545 г. Иван Васильевич решил предпринять поход на Казань. Командующим был назначен князь Семен Микулинский, но порученное дело он счел слишком трудным и воспринял вообще как наказание. Возмущенно писал царю, за что же ему такая опала. Приказы спустил на тормозах, и вместо похода был предпринят лишь набег «легким делом» на лодках.

Но Иван Васильевич вдруг начал узнавать, что и в правительстве у него неладно! «Дружба» Воронцова оказалась совсем не бескорыстной. Дорвавшись до власти, он начал себя вести… точно так же, как Шуйские. Любые вопросы решал сам, даже не сообщая государю. И вокруг него пристроились те же самые вельможи, которые окружали Шуйских, от которых государь спасал Воронцова! Иван Кубенский, Пётр Шуйский, Горбатый-Шуйский, Палецкий. Но сейчас они прекрасно спелись между собой. Награждали своих родственников и приятелей, назначали наместниками, воеводами. Такие начальники опять хищничали, обирали народ.

Государь спохватился, начал вмешиваться в управление. Но возгордившийся Воронцов продолжал распоряжаться через его голову. А когда Иван Васильевич решил проверить дела, боярин возмутился и стал дерзить. Дескать, пусть не мешает. Тут уж великий князь не стерпел, выгнал его. А при проверках открылись беззакония, воровство. Аристократы разболтались до того, что Афанасий Бутурлин, недовольный вмешательством великого князя, позволил себе «поносные слова» на него. Поплатился за это урезанием языка, а Воронцова с его компанией государь отправил в опалу. Хотя она опять стала недолгой. Родственники уговорили заступиться митрополита, и через месяц все получили прощение.

Непорядки в государстве прорвались в Новгороде. Мы уже упоминали, что пехоту на войну выставляли города. В 1545 г., когда собирали войска против крымцев и казанцев, Новгород получил разнарядку прислать 2 тыс. пищальников. Цифра была явно непосильной – все население города составляло 26 тыс. [163]. Видимо, в правительстве понадеялись, что богатый торговый город наймет воинов. Но состоятельная верхушка не желала раскошеливаться, а от жребия имела возможность откупиться взятками. Нелегкая доля идти на службу выпала бедноте. Это вызвало возмущение и волнения. А в 1546 г. поступили известия, что на Русь хочет напасть крымский хан. В Новгород опять пришел указ прислать пищальников. Накопившееся недовольство бедноты, на которую снова переложили повинность, выплеснулось мятежом. Местные власти усмирили его. 25 человек, объявленных виновными, арестовали и послали в московскую тюрьму, их имущество конфисковали.

Между тем армия разворачивалась на Оке. Возглавить ее впервые решил сам 15-летний государь. Свою ставку он расположил возле Голутвина монастыря. Татары так и не появились, но в подобных случаях сборы войск использовались для смотров, учений. Великий князь и его чиновники проверяли укомплектованность полков, боеготовность, вооружение. По результатам проверок переверстывались земельные оклады детей боярских. В перерывах между делами Иван Васильевич отдыхал. Но однажды поехал на охоту, и в лесу ему неожиданно перекрыл дорогу вооруженный отряд, 50 новгородских пищальников. Государь, конечно, встревожился, «велел их отослати». Новгородцы не послушались. Дворяне из свиты попытались отогнать их силой, но пищальники вступили в бой. Загремели выстрелы, стали рубиться саблями. С обеих сторон было убито около десяти человек, многие ранены.

Бунт в армии, нападение на великого князя, человеческие жертвы – дело было не шуточное. Расследование возглавили дьяк Василий Захаров Гнильевский и Алексей Адашев. Выяснилось, что пищальники намеревались жаловаться на свои обиды. Иван Васильевич потребовал узнать, «по чьему науку бытсь сие супротивство» [154]. Ведь новгородцы откуда-то знали, где и когда перехватить его, караулили с оружием – значит, заранее готовились не подчиниться приказу разойтись, прорываться силой. Кто подучил, кто настроил их? Следствие обвинило Ивана Кубенского, Федора Воронцова, его племянника Василия и Ивана Федорова-Челяднина. Судили их бояре. Федоров покаялся, его оправдания сочли удовлетворительными, и он был прощен. А троих осудили на смерть, великий князь утвердил приговор, и их обезглавили.

Иногда высказываются мнения, что Воронцова с племянником просто оклеветали, свели личные счеты. Но все фигуранты дела оказываются отнюдь не безобидными овечками. Иван Кубенский был ближайшим помощником Шуйских в их хищничествах, по большому счету, заслужил казнь еще раньше, вместе с Андреем Шуйским. Федоров-Челяднин – предатель, за чин конюшего и вотчины своей родственницы Аграфены продал и ее, и маленького государя. Федор Воронцов пытался перехватить власть после Шуйских, а когда Иван Васильевич выгнал его из правительства вместе с Кубенским, озлобился. Можно вспомнить и о том, что его родной брат Михаил Воронцов был очень близок к изменнику Андрею Старицкому. Если бы в столкновении с пищальниками Ивана Васильевича сразила шальная пуля, на престол выдвигался его двоюродный брат, Владимир Старицкий.

Стоит отметить, что на семьи казненных юный государь никакой вины не распространял. Сын Федора Воронцова впоследствии дослужился у него до высоких постов, был видным дипломатом. А всех новгородцев, непосредственных участников мятежа, он… вообще простил. С их жалобами решил разобраться лично. Осенью 1546 г. поехал в Новгород и Псков – из этого города тоже шли челобитные, жители возмущались злоупотреблениями наместника, князя Турунтая-Пронского. Иван Васильевич отправился туда всем двором, узнать нужды подданных, «управить землю».

Но, судя по всему, наместники как следует подготовились и разыграли для него типичный парадный визит. Паломничества к местным святыням – они интересовали великого князя в первую очередь, торжественные приемы, пиры. Неопытному юноше представили подставных людей, заверивших, что все прекрасно. А тех, кто мог бы рассказать обратное, даже близко не подпустили. Псковская летопись жаловалась, что населению от этого визита было «много протор и волокиты». Ведь с жителей трясли поборы на подарки государю и его приближенным, на те же пиры и торжества, мобилизовывали на работы по приведению городов и дорог в образцовый вид. Уехал высокий гость, «не управив своей вотчины ничего» [165]. Чтобы налаживать положение в стране, Ивану Васильевичу требовалось брать рычаги власти в собственные руки.

Глава 9
Благословенно Царство!

Венчание Ивана Грозного на Царство нередко сводят к принятию более престижного титула. Да, в XVI в. это имело огромное значение в международной политике. Но в целом такая трактовка – сугубо материалистическое упрощение. А в определении царя главную нагрузку несет духовная составляющая. Между положением князя, государя – и царя лежит примерно такая же пропасть, как между гражданским и венчанным браком. С одной стороны, – фиксация чисто земных отношений. С другой – их утверждение Свыше, от Бога.

Еще в Ветхозаветном Израиле цари получали Божье благословение через обряд Помазания. А после Пришествия Христа и победы христианства в Римской империи идеалом было признано Царствие Небесное. А Царство земное – его отражением, тенью на земле. Пусть слабой, искаженной человеческой греховной природой, и, тем не менее, следующей за своим Небесным прототипом. И вовсе не Церковь, а именно царь выступает олицетворением Божьей власти, живой связи с Царем Небесным. Церковь помогает ему, окормляет подданных и несет им Слово Божье. А Царь обеспечивает деятельность Церкви, оберегает ее от внешних врагов и ересей, и возникает «симфония», двуединый механизм государства.

Изначально, со времен равноапостольного Константина Великого, подразумевалось, что такое Царство на земле только одно – Римское. Отсюда и исключительное положение, которое занимали Византийские императоры (называвшие себя Ромейскими – римскими). Они были Боговенчанными монархами, что давало им неоспоримый приоритет среди христианских властителей. «Двойники» у них появились только с 800 г., когда папа Лев III короновал императором (Римской империи – подразумевалось, что никакой другой быть не может) короля франков Карла Великого. Но для этого понадобилось объявить Византийскую империю «еретической», как бы ненастоящей. А «христианское царство» опять получалось единственным. Но одним из пунктов расхождений между православными и католиками стала как раз подмена приоритетов. На Западе «наместником Бога на земле» был провозглашен не царь, а первосвященник, папа. Да и сама Священная римская империя германских императоров, как ее стали называть, быстро выродилась. Пост императора стал выборным, а его власть ограничили законами и подчинили коллегиальным сеймам.

После крещения Руси ее Церковь подчинялась Константинопольской патриархии, поэтому духовная власть императора признавалась и в нашей стране. Но заносчивые византийцы шли еще дальше, старались представить русских государей вообще не суверенными монархами, а своими вассалами. В официальных греческих документах упорно именовали их «архонтами» – в империи этот титул означал князя, но и чиновника, управляющего провинцией. А войны с Киевской державой называли «восстаниями русов». Но Русь набирала силу, а Византия слабела. Заключая мир после конфликта с Ярославом Мудрым, император Конастантин Мономах согласился выдать дочь за его сына. От этого брака родился Владимир Мономах, и опять случились трения, он грозил грекам войной. Тогда император Иоанн Комнин прислал в Киев необычное посольство. Оно привезло царский венец, одежды, скипетр. Иоанн таким образом признавал Мономаха равноправным царем, а вдобавок просил для своего наследника руки его дочери.

Но Владимир Мономах был последним, кто удерживал уже шаткое единство Киевской Руси. После его смерти она взорвалась междоусобицами. Легенда, впоследствии записанная на стенах Успенского собора Москвы, гласит, что Мономах предвидел распад страны, собрал перед кончиной бояр, духовенство, купцов и сказал: «Да не венчают никого на Царство по моей смерти. Отечество наше разделено на многие области; если будет Царь, то удельные князья из зависти начнут воевать с ним и государство погибнет». Вручил царские регалии сыну, Юрию Долгорукому, приказав хранить их и передавать из рода в род, пока Русь не объединится и Бог не даст ей настоящего царя-самодержца [166].

Как во многих легендах, здесь сочетались зерно истины и вымысел. Юрий не был старшим из детей Мономаха, не был любимцем отца. Очевидно, царские регалии оставались где-то на юге. Однако идея Русского Царства сохранилась именно в Северной Руси. Ее устроитель и первый великий князь Владимирский, святой Андрей Боголюбский, подчеркивал, что он – внук Мономаха, «царя и князя всея Руси». А в некоторых церковных службах, составленных во Владимире, титул самого Андрея заменялся словом «царь» [167].

В XIII в. русским княжествам пришлось покориться ханам Золотой Орды. Их тоже стали именовать царями. Они не были христианами, но и их власть была от Бога – пусть даже в наказание Руси, в исправление разваливших ее грехов. Власть ханов признавалась вполне законной, они выступали и покровителями Православной Церкви. Митрополиты всея Руси получали ярлыки на служение там же, где и князья, – от ханов. Храмы, монастыри, священнослужители находились под защитой ордынских законов.

В XIV в. обнаружился и след царских регалий Мономаха. Из пришедшего в упадок Киева перебрался на север митрополит Петр. Он осел в Москве, стал другом и наставником Ивана Калиты. И именно он благословил князя Крестом, входившим в царские регалии и присланным в свое время императором – с частицей Честнаго и Животворящего Креста, на котором был распят Спаситель. Этот Крест святителя Петра передавался Московскими государями наследникам. И Василий Иванович на смертном одре благовловил маленького Ивана тем же самым Крестом, которым «святыи Петр чудотворец» благословил Калиту и «которои прислан из Царягорода… великому князю Володимеру Манамаху, и венец царскои и диядимы и царьские, ими же венчан Царь Манамах» [168].

И как раз с Ивана Калиты во всех духовных грамотах Московских великих князей упоминается «шапка златая». Она, как и Крест, каждый раз передавалась старшему сыну. Нигде больше не фигурировала, ни в каких церемониях она не отмечается. У исследователей почему-то принято мнение, будто это был подарок Калите от хана Узбека. Но это лишь голословные догадки, ничем не подкрепленные. Куда более логично предположить, что царские регалии оставались в Киевской митрополии, и святитель Петр привез их (или сохранившуюся их часть) в Москву, передал своему ученику Ивану Калите. Передал тот самый святой, который заложил идею строительства Царства Правды…

Византия погибла, Золотая Орда распалась. За крымским, казанским, астраханским, сибирским ханами русские сохраняли титулы «царей» только по традиции, как за наследниками властителей Орды (подобный царь имелся и в самой России, в Касимове, где поселили татар, перешедших на московскую службу). Но в 1480 г. православная держава, собранная Иваном Великим, сбросила остатки зависимости от татарских царей. Женитьба на Софье Палеолог еще раз связала правящую династию с императорами Византии. И может быть, совсем не случайно для первенца от Софьи Иван Великий выбрал имя Василий – царь. Когда псковский инок Филофей обосновывал тезис Третьего Рима, он имел в виду именно это – превращение России в новое Православное царство, идущее на смену павшему «Второму Риму», греческому.

Учение о царстве разрабатывал Иосиф Волоцкий. Он писал государю Василию: «По подобию Небесной власти дал ти еси Небесный Царь скипетр земнаго царствования». Власть царя – от Бога, поэтому является абсолютной. Отчет в ней дается лишь Господу. Но при этом государь несет колоссальную ответственность за своих подданных, обязан защищать их «от треволнениа… душевныя и телесныя». Душевные треволнения – это «еретическо ученье», а телесные – «татьба и разбойничество, хищение и неправда». А такие обязанности требовали чрезвычайных прав: поощрять достойных и карать преступников. Преподобный Иосиф учил: «Страшен будеши сана ради и власти царския и запретиши не на злобу обращатися, а на благочестие». Причем право наказывать было, в свою очередь, и обязанностью. Дать волю тем, кто творит зло, – для царя это тяжкий грех. Царь не был и «первым среди равных», он был неизмеримо выше любого из своих подданных, священной особой – и выступать против него было не только светским, но и духовным преступлением. Иосиф Волоцкий наставлял, что даже священство не должно вмешиваться в его дела. Если же «Царь и на гнев совратится от кого», Церковь может лишь просить о снисхождении к провинившемуся «с кротостью и с смирением и со слезами» [169].

Да, власть Василия Ивановича по сути уже стала самодержавной. Титул царя, как уже отмечалось, с 1510 г. появился на псковских монетах. С 1506 г. его вносили в договоры с Германской империей, в 1519 г. – с Данией. Россия добилась его признания Османской империей, он фигурировал в переписке с папой римским, с Ливонским орденом, Швецией, Пруссией [170]. Но такое употребление было чисто прагматическим, для повышения престижа государства. Чтобы принять царский титул полноценно, требовался еще один шаг, и отнюдь не формальный. Венчание на Царство.

Когда еретики временно одержали верх в придворной борьбе и Иван Великий провозгласил соправителем внука Дмитрия, то провел для него особый чин коронации. В 1498 г. в Успенском соборе отслужили торжественный молебен, государь объявил, что благословляет Дмитрия «при себе и после себя великим княжеством Владимирским, Московским, Новогородским». А потом собственноручно возложил на внука бармы и шапку Мономаха [171]. Сам термин «шапка Мономаха» в описании данной церемонии появляется впервые. Но, скорее всего, это была та же «златая шапка», заветная реликвия, извлеченная ради такого случая из великокняжеской сокровищницы.

Тем не менее венчанием на Царство эта коронация не являлась. Да и не могла им быть. Государь никак не мог себе позволить поставить внука выше себя самого! А возложение символов власти его руками по всем юридическим нормам той эпохи подразумевало: дед стоит выше Дмитрия, тот является его подчиненным и по его воле принимает великое княжение. Не Царство! Царства не было у самого Ивана Великого. И ключевого обряда, Таинства Помазания, в котором царь получает от Бога высшую власть и превращается в священную особу, осуществлено не было. А Василий Иванович никаких коронаций вообще не устраивал. Он еще при жизни отца стал его соправителем, получил титулы государя и великого князя и пользовался ими. Доктор исторических наук И.Я. Фроянов обосновывает версию, что он задумывался о венчании на Царства. С 1531 г., когда избавился от еретического советника Вассиана Косого, стал готовить такой шаг, но безвременная и подозрительная смерть оборвала эти планы [170].

Однако имеются однозначные указания, что он завещал исполнить их своему сыну. В Летописце начала царства говорится, что умирающий государь благословляет маленького Ивана царскими регалиями, «сыну своему на Царство венчатися повелевает, еже Божиим благоволением и бысть» [172]. В Воскресенской летописи самого повеления венчаться на Царство нет, но тоже сказано, что отец на смертном одре благословил сына шапкой Мономаха [173]. В других летописях упоминается только крест святителя Петра, но подчеркивается – Крест был из царских реликвий Мономаха.

А в Чине венчания на Царство сам юный государь говорит митрополиту, что отец не только благословил его «великим княжеством Владимирским, и Новгородским, и всеа Руси», но и «повелел мне… помазатися и венчатися царским венцем, нарещися великим князем, Боговенчанным Царем, по древнему нашему царскому чину, да и о том отец мой князь великий и в духовной своей написал». В ответной речи святитель Макарий говорит о том же: покойный государь «велел тебе, сыну своему Ивану, на то на великое княжение стати и помазатися и венчатися боговенчанным царским венцем, по древнему вашему царскому чину, и нам бы тобя… по Божьей воли и по благоловению отца твоего… благовловити и поставити на великое княжество, и нарещи и помазати, и венчати царским саном и венцем» [174].

И.Я. Фроянов заключает: «Невозможно заподозрить в неправде государя и митрополита, произносящих речи в главной святыне Руси – Успенском соборе. Это полностью исключено» [170]. Но видный историк обратил внимание: молодой государь ссылается на духовную грамоту своего отца. А она пропала. В различных источниках приводятся лишь выдержки из нее. Подлинник исчез неизвестным образом. Пропажу столь важного документа нельзя считать случайной. Особенно если участь интриги вокруг составления духовной, описанные ранее. И.Я. Фроянов приводит косвенные доказательства, что духовная грамота Василия была уничтожена в период боярского правления – как главный документ, обосновывающий право Ивана Васильевича на наследование престола, утверждающий правительство. И волю отца, чтобы сын принял царскую власть [175].

Сходными причинами можно объяснить низложение и ссылку Коломенского епископа Вассиана Топоркова в 1542 г. Государь уже вышел из детского возраста, подрастал – и был удален советник его отца в последние годы жизни. Не исключено, что именно он, ученик и продолжатель дела Иосифа Волоцкого, начинал готовить венчание на Царство покойного Василия Ивановича и, конечно же, знал его волю относительно наследника. А Иван Васильевич достиг совершеннолетия в 1545 г. В те времена как раз в 15 лет знатные юноши и дети боярские начинали службу. Но никаких действий государя, знаменующих его вступление в самостоятельное правление, не последовало. От реальных рычагов власти его по-прежнему оттирали бояре. И.Я. Фроянов делает вывод об упорном сопротивлении Самодержавию со стороны как аристократов, так и тайных еретиков. И помогало им как раз отсутствие духовной грамоты Василия Ивановича [175].

Конечно, трехлетним ребенком Иван Васильевич не мог запомнить волю отца. Но был святитель Макарий, которого историки характеризуют как «иосифлянского теоретика», способствовавшего «развитию идеи русского Самодержавия» [176]. Были родственники матери, Глинские. Вероятно, имелись и другие советники, видевшие в Самодержавии спасение от боярской анархии, ведущей страну в пропасть. Но для решающего шага влияния митрополита и Глинских было явно недостаточно. Ведь они находились рядом и в 1545 г. Но перемены последовали только через полтора года. Нет, главную роль сыграла воля самого Ивана Васильевича!

Инициатива венчания на Царство исходила от него. Это подтверждают Царственная книга [177], Александро-Невская летопись [178]. К своему совершеннолетию он был уже очень образованным, «книжным» человеком [179]. В.О. Ключевский, крайне негативно относившийся к Ивану Грозному, признавал, что он «быстро рос и преждевременно вырос. В 17–20 лет, при выходе из детства, он уже поражал окружающих непомерным количеством пережитых впечатлений и передуманных мыслей, до которых его предки не додумывались и в зрелом возрасте» [180].

Очевидно, мысль о венчании на Царство вызревала в нем не сразу. Но и полной тайной она быть не могла, государь делился ею с приближенными. И снова мы сталкиваемся с совпадением. Незадолго до принятия решения, в июле 1546 г., случилось то самое столкновение на лесной дороге с новгородскими пищальниками, которых настроили с оружием прорываться к Ивану Васильевичу. В случае его гибели никто не стал бы искать других виновных, покатились бы в пыль головы простых новгородцев. Оставалось возвести на престол двоюродного брата, малолетнего Андрея Старицкого – и у власти утверждалась новая боярская группировка. Но государь уже проявил свой ум. Понял, что пищальников кто-то использовал, поручив искать и наказать заказчиков.

А в конце того же года 16-летний Иван Васильевич повелел митрополиту собрать всех бояр, в том числе и опальных (что означало амнистию – опальные не имели права появляться перед лицом государя). Встреча состоялась 14 декабря. Великий князь обращался к боярам ласково, говорились какие-то общие слова. Возможно, присматривался, оценивал настроения. Но свои главные мысли он огласил лишь на второй встрече, 17 декабря. И тоже не сразу! Объявил, что «помыслил есмы женитися». Рассказал, что хотел искать невесту за границей, «у короля у которого или у царя у которого, и яз, отче, тое мысли отложил». Потому что остался маленьким без отца и матери, и если взять иностранку, то у них вдвоем, без родительской семьи, «норовы бдут разные, и между нами тщета будет». Поэтому хочет жениться «в своем государстве, у кого ми Бог благословит».

Предложение было вполне здравым – по русским обычаям, полноправным, совершеннолетним мужчиной считался только женатый человек: хозяин, глава семьи. У мтрополита и бояр слова государя вызвали слезы умиления. Макарий благословил его на доброе дело, и бояре тоже «похвалиша добрый его совет». Но оказалось, что Иван Васильевич сказал не все, перевел разговор на другое: «Хочю я наперед своей женитвы поискати прежних своих прародителей чинов: как наши прародители Цари и Великие князи и сродничь наш великий князь Владимер Всеволодович Мономах на Царство на великое княжене садилися, и яз по тому ж чин хочю исполнити и на Царство на великое княжение благословил сести» [181].

Очевидно, далеко не все из бояр были в восторге от такого поворота. Но для многих он оказался совершенно неожиданным, слова государя застигли их врасплох. Вероятно, и предварительная работа через Макария сделала свое дело. А сам государь к вопросу о венчании на Царство подвел бояр так тонко и мудро, что на открытые возражения не осмелился никто. Ведь претензия получалась законной, юридически обоснованной, со ссылками на «прародителей царей» по линии Софьи Палеолог, Владимира Мономаха – чье царское достоинство было бесспорным. Кто искренне, кто нет, но идею одобрили.

Торжество не откладывали, оно состоялось всего через месяц. Отсюда видно, что митрополит был заранее в курсе дела. Он успел разработать чин венчания на Царство. Ключевые обряды были взяты из чина венчания византийских императоров. Макарий дополнил их и поучениями преподобного Иосифа Волоцкого о самодержавной власти.

16 января 1547 г. в Москве зазвонили колокола «сорока сороков» церквей. Кремль был переполнен народом, и по дорожкам из дорогой ткани, рассекающим людские массы, к Успенскому собору выступила процессия во главе с государем. Конечно, он волновался. Еще недавно жалкий сирота, он шел к Царствованию. И люди стекались в Кремль совсем не из праздного любопытства. Они становились свидетелями грандиозного, уникального события в нашей истории.

После молебна митрополит совершил главное, Таинство Помазания. Отныне Иван Васильевич стал царем, Помазанником Божьим. А Помазанник по-гречески – Христос. По-еврейски – Мессия [182]. Государь превращался в Его земной образ. А сама Россия превращалась в Царство. На великого князя возложили знаки власти: Честной Животворящий крест, бармы. А шапку Мономаха он надел на себя сам. Короновать имел право только более высокий властитель. Но выше Ивана Васильевича теперь был только Бог.

Святитель Макарий обратился к нему с наставлением, уже как к «Боговенчанному православному царю»: «Имей страх Божий в сердце, и сохрани веру христианскую Греческого закона чисту и непоколебиму, и соблюди Царство свое чисто и непорочно, якоже ныне приял его от Бога». Учил любить и почитать «матерь твою Церковь», «и к святым честным монастырем велию веру держи». Напомил о долге блюсти православных подданных, защищать их и веру «от дивиих волк губящих, да не растлят Христова стада», о долге «рассудити и управити в правду» Русскую землю [183].

И первое, что совершил Иван Васильевич в новом качестве, – решил поблагодарить Господа и святых угодников. «Того же месяца 25 поехал Царь и Великий Князь Иван Васильевич всеа Русии к живоначалной Троице в Сергиев монастырь помолитися и к чюдотворным мощем приложитися и молебного пения послушати». Молился у гробницы своего покровителя Сергия Радонежского, просил о «милости Божьей и укреплении Царства его», сделал благодарственные вклады в обитель, «а на Москву приехал того же месяца 28» [184].

Для выборов невесты снова использовали византийский обычай, по городам развозили государев указ представить девушек на выданье под угрозой наказания. Избранницей Ивана Васильевича стала Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Впрочем, система фамилий на Руси еще не устоялась, и в документах встречаются разночтения. Потомков Захария Кошкина называли Захарьиными, их ветвь, которая пошла от Юрия Захарьевича, обозначали Юрьевыми или Захарьиными-Юрьевыми, а детей одного из них, Романа Юрьевича, именовали Романовыми. Анастасия славилась красотой, умом, благочестием. Но в России было много умных и хорошо воспитанных красавиц. Почему же царской супругой стала именно она?

Обращает на себя внимание и то, что все совершилось очень уж быстро. 17 декабря объявление о намерении жениться и принять царский венец, 16 января – венчание на Царство, потом поездка в Троицу и через неделю – свадьба. Можно предположить, что Иван Васильевич, испрашивая благословение на брак, уже заранее знал, на ком. Как мы помним, отец государя на смертном одре назначил в помощь жене и сыну совет из 7 опекунов. Но из них не предал только один. Михаил Захарьин-Юрьев. Он уже умер, однако верным помощником юного Ивана стал его брат Роман. Он был одним из тех, кто помог государю вернуть власть. Как раз через него великий князь мог узнать содержание пропавшей духовной грамоты отца – брат Михаил участвовал в ее составлении.

Иван Васильевич наверняка бывал у него дома, заезжал по делам или просто в гости. Вот и познакомился с его дочкой. А смотрины невест разыграл для видимости, чтобы соблюсти традицию. Во всяком случае выбор Анастасии выглядит осознанным. Отсюда и глубокая, искренняя любовь, связавшая их. 3 февраля митрополит обвенчал их, сказал: «Днесь таинством Церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели, а добродетель ваша есть правда и милость…» Анастасию обряд венчания сделал не только женой, но и «христолюбивой Царицей». Супруги вышли на ступени Успенского собора. Их славило множество людей, собравшихся в Кремле, восхищалось ими – такими молодыми, красивыми, счастливыми.

Праздновала вся Москва. Раздавались милостыни, прощались осужденные, шумели веселые пиры. Но Иван и Анастасия недолго оставались в центре общего веселья, выслушивали здравицы и пожелания. Брак на Руси вообще был делом серьезным. Главное было – произвести здоровое потомство. А уж царский брак и подавно был делом не личным, а государственным. Молодые супруги оставили торжества и отправились все туда же, к гробнице Сергия Радонежского. 70 километров пешком в феврале, и не по расчищенному шоссе, а через снежные сугробы и заносы. Пожалуй, тут можно оценить волю и веру юных новобрачных. Царь и царица шагали, помогая друг другу. Шли просить благословения на свою семейную жизнь.

А когда 16-летний Иван Васильевич вернулся из этого «свадебного путешествия», он взялся за важнейшее духовное дело для всей России. 26 февраля под его председательством открылся Освященный Собор. Подготовил его Макарий. На Руси в разные времена прославилось немало святых. Но княжества и земли долго жили по отдельности. И получилось, что кого-то из святых почитали в Новгороде, кого-то во Владимире, Муроме. А в других местах о них забыли или вообще не знали. В ходе своих трудов по составлению Четьий Миней миней митрополит собрал сведения о таких подвижниках и представил их на Соборе.

Под непосредственным руководством царя и Макария постановили канонизировать 23 святых. В их числе был один из предков Ивана Васильевича, святой Александр Невский, крестители Муромской земли князь Константин с сыновьями Михаилом и Федором, небесные покровители семьи и брака Петр и Феврония, первый предстоятель автокефальной Русской Церкви святитель Иона, основатели святых обителей – преподобные Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Александр Свирский, Савватий и Зосима Соловецкие, Михаил Клопский, ученик Сергия Радонежского Никон… Отныне молитвы им стали возноситься по всей стране, во всех храмах и монастырях. А Русское царство, таким образом, получило новых Небесных заступников.

В заключение отметим еще одно совпадение. Для материалистов – случайное. Для верующих – явное проявление Божьего промысла. Сразу же после рождения Русского царства Господь благословил его дальнейшую долгую жизнь и грядущую славу. Через Анастасию. От Рюриковичей – к Романовым. Благословенно Царство!

Глава 10
Повсюду враги

Макарий учил Ивана Васильевича, что для государя главное – «сохранити сия Евангельская четыре заповеди: храбрость, мудрость, правду, целомудрие и потом суд праведный и милость согрешающим» [185]. Храбрость, как видим, стоит на первом месте. Потому что Россия по сути жила в состоянии войны. Для соседей не было секретом, к какому развалу привели страну временщики. Ливонский орден вообще перестал считаться с Москвой, отбросил прежние договоры, и пути русской торговли с Европой оказались перекрытыми. В Польше и Литве одряхлевший Сигизмунд уступил корону сыну, Сигизмунду II Августу. Но он 5 лет не извещал Ивана Васильевича о своем восшествии на престол! Игнорировал, словно пустое место. Очевидно, был уверен, что он не удержится на троне.

А Османская империя утверждалась в Причерноморье. Турецкие гарнизоны разместились в Очакове, Аккермане (Белгороде), Бендерах. При султанском дворе содержались наследники подвластных правителей. Таким представителем крымского Сахиб Гирея в Константинополе был его племянник Девлет Гирей. Воинственный, хитрый. Он заслужил расположение Сулеймана и обеспечил его поддержку Крыму. Еще одним племянником Сахиб Гирея был Сафа Гирей, хан Казани. Он объявил себя вассалом не только султана, но и Крымского хана. Увеличил налоги, часть собранных средств отправлял в Бахчисарай, а за это получил от дяди воинские дружины. Султан Сулейман направил личное послание ногайскому князю Юсуфу, величал его «князем князей», и тот был очень польщен. А дочь Юсуфа Сююн-Бике была любимой женой казанского хана, и ногайцев вовлекли в союз с ним.

Крымские татары совершали постоянные набеги на Северный Кавказ. Местные народы жили разобщенно и серьезного отпора дать не могли. Но и покорить их не удавалось, татарская конница не могла взять их каменные крепости. Однако турки дали Сахиб Гирею артиллерию, она разбивала крепости, и хан повел планомерное наступление на Кавказ. Горские племена подчиняли, обращали в ислам, облагали данью. А Россию татарские ханства охватывали полукольцом, и нападения на нее не прекращались. Вспоминая это время, царь Иван Васильевич писал: «От Крыма и от Казани до полуземли пусто бяше» [186]. Возвратив себе власть, он сразу начал предпринимать меры, чтобы защитить своих подданных. Самыми опасными были набеги из Казани. Но и сама она находилась недалеко, была досягаемой для ударов.

Уже в 1544 и 1545 гг. Иван Васильевич назначал походы на Казань. Но воеводы своевольничали, и походы превращались только в карательные рейды. До Казани даже не доходили, разоряли села и возвращались с пленными и добычей. Воеводы привозили солидную наживу, а геройствовать в сражениях и осадах не стремились. Хотя даже такие действия отрезвили многих казанцев. Они и без того были недовольны засильем крымских вельмож и ростом налогов. Добавились русские нападения, и они зароптали, что пора очередной раз мириться с Москвой. Сафа Гирей разгневался. Обвинил сторонников мира в измене, нескольких сановников казнил, других изгнал.

Но расправы только подлили масла в огонь. В январе 1546 г. его подданные восстали. Хан с крымцами сбежали, а Казань обратилась к Ивану Васильевичу, признала подданство ему. Государь отправил туда служилого касимовского царя Шаха-Али. Его сопровождали князья Дмитрий Бельский и Палецкий, от имени великого князя возвели на престол. Но удержался он всего месяц. Сафа Гирей получил помощь из Крыма, от ногайцев и вернулся. В Казани у него осталось немало сторонников – набеги на Русь подкармливали чернь, купцы жили торговлей невольниками, да и хозяйства знати держались за счет рабского труда.

В новом перевороте бежать пришлось Шаху-Али, а Сафа Гирей казнил всех, кто его поддерживал и участвовал в переговорах с Москвой. 76 князей спаслись бегством, попросились на службу к Ивану Васильевичу. Но Сафа Гирея не хотела признавать «горная» черемиса (обитавшая на западном берегу Волги, в отличие от «луговой», восточной). Она жила возле границ, и при русских вторжениях ей доставалось в первую очередь. Старейшины прислали делегацию в Москву, просились в подданство к государю, если он пришлет войско, защитит от хана. В январе 1547 г. он направил на восток несколько полков князя Александра Горбатого. Ему было приказано не подступать к Казани, а пройтись только по окраинам ханства. Казанцев опять попугали, разоряя их села, а горную черемису привели к присяге великому князю.

В этой необъявленной войне активно участвовали казаки – вольные удальцы, селившиеся по границам России и Литвы, на «ничейных» территориях Дикого поля. Татарские набеги, опустошавшие целые области, умножали их число. К казакам присоединялись уцелевшие люди из погибших селений, беглецы из плена, добровольцы. В XVI в. казаки уже жили на Дону, Днепре, появились на Тереке, Волге, Яике (Урале). В Литве паны приграничных районов давали им пристанище в своих владениях, чтобы охраняли их от татар. Для русских пограничных воевод они тоже были полезными – были лучшими разведчиками в степи, предупреждали об опасности, в случае необходимости усиливали гарнизоны. Поэтому им разрешали торговать и селиться в городах, там казаки держали свои семьи, зимовали, а летом выходили в степь на промысел.

От крымского хана, ногайцев сыпались жалобы на нападения казаков. В ответ русские дипломаты обычно разводили руками: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные ходят баловни казаки, а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят». Поясняли, что за действия таких ватаг государь не отвечает, они «как вам, так и нам тати», поэтому ловите их и разбрайтесь сами. Но воспринимать подобные объяснения буквально, как это делают некоторые историки, нельзя. Документы показывают, что в столице о действиях казаков были хорошо осведомлены. Так, воевода Путивля в 1546 г. докладывал Ивану Васильевичу: «Ныне, Государь, казаков на поле много: и черкасцев, и кыян, и твоих государевых, вышли, Государь, на поле изо всех украин» [187] (черкасцы – казаки из Черкасс, кыяне – из Киева, термин «украины» означал окраины, к современному понятию «Украина» он отношения не имеет – авт.).

Но ни одного указания воеводам пресекать операции казаков не известно. А дипломатия есть дипломатия. Ведь и крымские ханы заверяли, что на нашу страну нападают вовсе не они, а «непослушные» царевичи и мурзы. Правительство Ивана Васильевича с помощью казаков стало отвечать адекватно, но тоже «неофициально». Повели переговоры и с астраханским ханом, враждовавшим с Гиреями, заключили с ним союз. А венчание Ивана Василиевича на Царство означало преемственность не только от Византии. Ведь царями были и ханы Золотой Орды. Теперь государь готов был предъявить претензии и на их наследство. Он сам решил возглавить большой поход на Казань. Собирали артиллерию, заготавливали побольше пороха, свозили в Москву…

Юный государь находился на душевном подъеме. Он венчался на Царство, женился. Теперь он встанет во главе своих полков, с Божьей помощью сокрушит хищников, терзающих Русь. Займется и внутренними делами, восстановит порушенную Правду… Но оказалось, что такое развитие событий устраивало далеко не всех в русской верхушке. Для запасов пороха кто-то выбрал место рядом с дворцом, в одной из башен Кремля. А 12 апреля 1547 г. вспыхнул пожар на Торгу (Красной площади). Загорелись лавки, дворы, дома. И в это же время возник другой очаг, «в стрельницы загорешася зелие пушечное, и от того разорва стрельницу и разорва кирпичие по брегу реки Москвы и в реку». Ночью заполыхало в третьем месте, «згореша 10 дворов в Чертории к Дорогомилову» [188]. Царь и его близкие не пострадали, дворец уцелел. Но была уничтожена башня, часть Китай-города – 2 тысячи дворов, «и много людей погорело».

15 (по другим источникам – 20) апреля случился новый пожар, в слободах за Яузой. На Болвановке сгорело 1700 дворов, в Кожевниках – 500 [189]. И опять одновременно возникали и другие очаги, «в то же время и в иных местах во многих на Москве загорелося» [190]. Оба апрельских пожара были похожи на действия по одному сценарию, и москвичи заподозрили, что они не случайные. Во второй раз уже были настороже. Принялись ловить злоумышленников. Вероятно, как раз поэтому выгорело только Заяузье, а «в иных местах во многих» разгореться не дали.

Летописец свидетельствует: «А говорили про оба пожара, что зажигали зажигальники. И зажигальников многих имали и пытали их. И на пытке они сами на себя говорили, что они зажигали. И тех зажигальников казнили смертною казнию, глав им секли и на колье их сажали и в огонь их в те же пожары метали» [191]. Что ж, поджигательство было страшным преступлением – в деревянном городе пламя распространялось быстро, уничтожало все нажитое имущество, дома, дворы, сады, уносило множество человеческих жертв. Поэтому и кары были суровыми. Но чтобы пойти на такой риск, наемным «многим зажигальникам» требовалась немалая плата. А заказчиков никто из пойманных злодеев даже под пытками не назвал.

Предположить самоотверженность среди мелких преступников, чьими жизнями так легко жертвовали, очень трудно. Очевидно, они просто не знали заказчиков. Их наняли какие-то неведомые вербовщики. Сулили большие деньги за опасное, но не слишком трудное дело. Но это значит, что были и разработчики операций, их спонсоры. Хотя жестокие казни исполнителей все-таки сделали свое дело. Пожары, казалось бы, прекратились. А внимание царя и правительства переключилось известиями, что на границах появились крымцы. В мае Иван Васильевич сам вывел армию на Оку, проверял полки. А между тем, кто-то принялся распространять по Руси слухи, будто появились колдуны – вынимают у мертвецов сердца, кладут в воду. Ездят по городам и весям, кропят этой водой дома, и возникают пожары [189].

21 июня в Москве начался «великий пожар». Снова около полудня, в разных местах одновременно. Ветер раздул пламя, оно охватило деревянные постройки Кремля и уцелевшую часть Китай-города. Центр города превратился в огромный костер, от жара трескались каменные станы, плавился металл. По словам очевидцев, «таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися» [192]. Царскую чету Бог уберег, они как раз выехали за город, в село Острово. А Макарий поспешил в Успенский собор, начал молебен об избавлении от бедствия. Но почему-то никто не озаботился спасением митрополита!

Стены собора накалялись, он наполнялся дымом, загорелась кровля. Макарий едва не задохнулся, кое-как вышел из собора, нес чудотворную икону Пресвятой Богородицы, написанную святым митрополитом Петром. С ним вышел протопоп Гурий, вынес несколько священных книг. А вокруг все уже полыхало, и лишь теперь появились сопровождающие во главе с Кексой Татищевым, приближенным князя Владимира Старицкого. Но они потащили митрополита в самое пламя! Чудотворный образ спас Макария и Гурия, в огне сгорели сам Кекса Татищев и священник Иван Жижелев. Митрополит чудом прошел через пламя, но его испытания еще не кончились. Его привели в тайник с выходом к реке. Там было жарко и дымно, однако находиться было можно, в тайнике укрывались слуги боярина Федорова-Челяднина «с рухлядью». Гурий остался там и переждал пожар. А митрополита уговорили покинуть Кремль очень рискованным способом – повели на стену, и те же слуги боярина Федорова стали спускать его на веревке. Которая вдруг оборвалась. Он сильно разшибся, но все-таки остался жив, его увезли в Новинский монастырь [193].

Бедствие было колоссальным. По одним данным погибло 2700 человек, по другим – только за Неглинной собрали 3700 мертвых, 80 тыс. москвичей остались без крова. Царь переехал в свою загородную резиденцию Воробьево – в Кремле его палаты выгорели. А 23 июня собрал бояр в Новинском монастыре: обсудить, как ликвидировать последствия катастрофы, помочь пострадавшим. Макарий чувствовал себя очень плохо, как раз из-за этого заседание Боярской думы пришлось проводить у его постели. Он рассуждал, что Господь бедствиями наставляет людей на покаяние, призывал «каяти отцем своим духовным о грех своих и причащатися Христовым Таинам». Просил Ивана Васильевича простить опальных и осужденных. «Царь же и Государь, слушая митрополита, во всем опальных и повинных пожаловал» [190].

И вдруг духовник царя, протопоп Благовещенского собора Федор Бармин начал доказывать, что пожар начался «волхованием», принялся пересказывать миф о колдунах-«сердечниках», поджигавших дома. Царь удивился, но Бармина поддержали Скопин-Шуйский и Федоров-Челяднин. Первый – ближайший сообщник казненного Андрея Шуйского. Второй покаянием избежал казни после столкновения с пищальниками и был возвращен из ссылки в связи с коронацией и женитьбой Ивана Васильевича. Именно его люди спускали митрополита с кремлевской стены, когда тот едва не погиб. Слух о волшебстве уже дошел до некоторых других собравшихся, и царь велел провести расследование. Поручил его тем же боярам, которые отстаивали эту версию.

Миновало три дня. Никакое расследование не проводилось, зато отчаявшихся погорельцев продолжали взвинчивать слухами. А 26 июня было воскресенье, в Успенском соборе, невзирая на недавний пожар, началась Литургия. Но лица, назначенные царем, тут же устроили и «расследование». Созвали москвичей на площадь перед Успенским собором и принялись бросать в толпу вопросы: кто поджигал Москву? В массе людей оказались «подсадные утки». Стали кричать – Глинские, бабушка царя Анна «з своими детми и с людми». Пересказывали с фантастическими подробностями, как Анна Глинская «вынимала сердца мертвых, клала в воду», кропила дома, а потом обернулась сорокой, летала и разносила огонь. Возбужденная стихия взорвалась. А группы подстрекателей в толпе сразу же, не давая людям опомниться, увлекли их на расправы.

Анны Глинской и дяди царя Михаила в это время вообще не было в Москве, они уехали на лето в свои имения в Ржеве. Но другой дядя Юрий находился на службе в Успенском соборе. Мятежники ворвались в храм. Схватили его, выволокли и убили. Как подчеркивает летописец, набросились на него «на иже-херувимской песни» [194]. Отсюда, кстати, видно: зачинщиками были не случайные люди. Вломиться в главный собор России, осквернить храм и Литургию – любой православный москвич даже в озлоблении остановился бы. А Херувимская песнь – важнейшая часть Литургии, связанная с Таинством претворения хлеба и вина в Плоть и Кровь Христову. Во время ее пения полагается сугубая сосредоточенность и благоговение. Но если вспомнить, что оппозиция уже давно была связана с сектантами, то все становится на свои места. Поджигали мятеж слуги еретиков, для которых святыня ничего не значила.

Растерзанное тело Юрия «положиша перед Торгом, где казнят» [195]. Как бы придали видимость законной казни. Но пролитой кровью провокаторы возбудили на бунт, повели ошалевшие толпы к дворам и загородным имениям Глинских, разграбили, а их слуг «бесчисленно побиша». Перебили и детей боярских из Северской земли, прибывших в Москву на летнюю службу, – их тоже почему-то объявили виновными. Очевидно, режиссеры мятежа опасались, что организованный воинский отряд помешает их планам. А режиссеры существовали. Известно, что брат убитого Юрия Михаил, узнав о событиях в Москве, покинул Ржев и прятался по монастырям [196]. То есть, знал или подозревал – его головы ищет не только разбуянившаяся столичная чернь, есть силы, способные достать его и во Ржеве.

Но те же самые Скопин-Шуйский, Федоров-Челяднин, протопоп Бармин оказались как бы непричастными к злодеяниям – они всего лишь исполнили указание государя, вели расследование, задали вопросы. А когда начался бунт, быстренько убрались. Москва бушевала три дня. Царь оставался в Воробьеве, и рядом с ним не нашлось никого, кто взялся бы усмирять мятеж или хотя бы увез государя с женой подальше от восставшего города! Между тем закулисные организаторы к прежним слухам добавили другие – что Глинские призвали против москвичей крымского хана, и он уже стоит «в поле». А сами злодеи прячутся в Воробьеве, царь укрывает их.

29 июня бунтовщики двинулись туда. Причем не стихийно, а организованно, «боевым обычаем», многие были вооружены копьями и щитами [197]. Как видим, не все сгорело и расплавилось, кто-то позаботился заготовить оружие и раздать в нужный момент. Подстрекатели науськивали толпы требованием выдать Глинских, с собой вели палача, чтобы сразу казнить их. Хотя режиссеры похода не могли не знать – Глинских в Воробьеве нет. Нацеливались на самого царя. Он будет отрицать, что родственники у него. Стало быть, их соучастник. Тут и натравить на него вооруженную толпу. Или под прикрытием толпы – своих людей. Иван Грозный впоследствии подтверждал: «Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники убедили народ убить и нас за то, что мы будто бы прятали у себя мать князя Юрия Глинского княгиню Анну и его брата князя Михаила» [198].

Карамзин описывает: «Иоанн велел стрелять в бунтовщиков: толпу рассеяли» [199]. Утверждение лживое, как и многое другое в его трудах. Стрелять, разумеется, стоило бы. Но стрелять было некому. Придворной охраны из стрельцов у Ивана Васильевича еще не существовало. Никольский летописец рассказывает куда более правдиво: «Князь же великий, того не ведая, узрев множество людей, удивися и ужасеся, и, обыскав, яко по повелению приидоша, и не учини им в том опалы, и положи ту опалу на повеление кликати» [200]. А Царственная книга говорит: «Царь же и великий князь повеле тех людей имати и казнити» [201]. Эти два сообщения в совокупности позволяют восстановить картину того, что произошло в Воробьеве.

Защитников, способных преградить путь мятежникам, не нашлось. Иван Васильевич сам вышел к толпе, «удивися и ужасеся». Но он проявил себя настоящим царем! Так проявил, что буйная масса остановилась перед шестнадцатилетним юношей. Вступила с ним в переговоры. И тон задавал он, а не бунтовщики. Не они выставляли требования, а государь «обыскал», то есть допросил их, зачем пришли. Разобрался, что москвичи были обмануты, стали орудием в чужих руках, и простил их. А вот на тех, кто давал им «повеление» и «кликал», положил опалу. Повелел выявить зачинщиков и казнить. Собственной волей вывел из паралича перепуганных слуг, придворных, оказавшихся при нем! Заставил выполнять свой приказ – а толпу вздохнуть с облегчением, что гнев царя обошел ее стороной. За подстрекателей не заступился никто. Впрочем, теперь-то сказалось, что они были чужими для столичного простонародья. Москвичей оказалось очень легко настроить против «бояр», Глинских. Но фигура царя – это было совсем другое. К нему относились с любовью, надеждами. Иван Васильевич победил. В одиночку! Точнее, конечно же, с Божьей помощью.

Стоит отметить еще одно совпадение. Тогда же, в 1547 г., взбунтовался и другой город. Новгород, который и раньше бывал связан с мятежами Андрея Старицкого, Шуйских. Причем он восстал без всяких пожаров. Но архиепископ Новгородский Феодосий писал царю о «великих убийствах» и грабежах. Из текста его послания можно предположить, что новгородцев подпоили – Феодосий умолял Ивана Васильевича закрыть корчмы [202]. Вполне возможно, что и в Москве для разжигания бунта использовалось спиртное.

А сам Иван Васильевич впоследствии сказал об этих событиях: «И от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя. И смирихся дух мой, и умилихся, и познах своя согрешения, и прибегох к святей соборной и апостольской Церкви…» [203] Советские историки связывали эту фразу со встречей с повстанцами, но выдергивали ее из контекста. Она прозвучала на Стоглавом соборе, и о том, что случилось в Воробьеве, царь при этом вообще не упоминал. Речь шла о полосе катастроф в целом – и о высочайшей ответственности государя перед Богом за собственные ошибки и прегрешения. Такой страх был вполне оправданным и свидетельствовал о духовной глубине Ивана Васильевича, его раздумьях о благе своей державы.

Но… именно этот страх Божий его враги выбрали в качестве уязвимого места. Цареубийство не удалось. Однако в запасе имелись и другие сценарии. Ранее отмечалось, что рядом с царем находился скромный молодой человек, Алексей Адашев. Он сумел стать одним из ближайших подручных Ивана Васильевича. На царской свадьбе мыться в бане с женихом были удостоены чести трое: князь Иван Мстиславский, брат невесты Никита Романович Юрьев и Адашев. Ему доверили даже стелить постель новобрачным. В мае 1547 г. царь с армией отправился на Оку. В качестве рынд – знатных телохранителей и оруженосцев – его сопровождали те же Иван Мстиславский, Никита Романов и Адашев [204].

Позже Иван Грозный писал, что «взяв сего от гноища и учинив с вельможами, чающее от него прямые службы» [205]. Уже видел ненадежность бояр, выбрал понравившегося ему незнатного придворного и стал возвышать, считая, что такой человек будет верным ему. А где-то после московских пожаров возле государя очутился еще один человек – поп Сильвестр. О нем мы тоже говорили. Он был из Новгорода, вел там крупную торговлю, в том числе с Ливонией. В Москву попал при митрополите Иоасафе. Имея какую-то сильную протекцию, стал священником в Благовещенском соборе, домовой церкви государей. А настоятелем собора был Федор Бармин – тот самый, что помог спровоцировать московский мятеж.

Курбский описывал первую встречу Сильвестра с царем после пожаров и восстания. Как он предстал перед Иваном Васильевичем, заклинал «страшным Божьим именем» одуматься и отойти от грехов, ссылался на некие чудеса и видения, бывшие ему от Господа (хотя даже Курбский оговорился – он не знает, истинные ли были чудеса или поп стращал государя ради его исправления). И тот ужаснулся, покаялся, встал на «стезю правую» [206]. Карамзин и Костомаров еще и разукрасили эту картину. Изобразили, как Сильвестр явился на фоне пожара и бунта, «с видом пророка», с горящим гневным взглядом, поднятым к небу перстом. И плачущий, перепуганный царь в панике внимал ему, обещал исправиться, следовать его наставлениям [207].

Такое описание недостоверно. Со священником придворного храма Иван Васильевич наверняка был знаком раньше, регулярно видел его на службах. И никакого участия Сильвестра в событиях июня 1547 г. не зафиксировано. Он появился уже позже. Но времени прошло немного. Заговорщикам требовалось «ковать железо, пока горячо», пока Иван Васильевич находился под свежим впечатлением катастроф. Сильвестр появился около него где-то летом 1547 г. Но на вопрос, кто свел его с Иваном Васильевичем, большинство историков отвечает однозначно: Адашев [208].

Очевидно, государь делился с «благочестивым» приближенным размышлениями о своей личной ответственности за все, что происходит в России. Его мысли стали известны в кругах тайной оппозиции. После чего было уже не трудно выбрать методику воздействия на молодого государя. И тому же Адашеву оставалось разрекламировать «подвижника» Сильвестра, поведать о неких откровениях, якобы полученных им от Господа. Игру на «откровениях» подтвердил сам Иван Грозный, он вспоминал, что Сильвестр напугал его «детскими страшилами» [209]. Но в тот момент «страшила» подействовали на впечатлительного юношу, он «совета ради духовного и спасения ради души своея» принял наставничество священника [208].

Это могло произойти не единовременно. Вполне вероятно, что сперва царь стал приглашать его для духовных бесед (как его отец приглашал «старца» Вассиана Косого, приехавшего из лесных скитов в Москву), а потом, втянувшись под его влияние, добровольно передался под его наставничество. Но оно было неофициальным, Сильвестр не был духовником царя. На первых порах держался в тени. Поэтому со стороны его еще не считали видной фигурой. Но психологом он был превосходным. Для воздействия использовал прописную истину – Господь карает людей по их собственным грехам. На Руси это хорошо знали. Никольский летописец объясняет московские пожары Божьим гневом за то, «что в царствующем граде Москве и по всей России умножилась неправда от вельмож насильствующих всему миру и не право судящих, но по мзде» [208].

Царя в этом не винили. Понимали, что он по своему возрасту еще не может отвечать за боярские беззакония. Однако Сильвестр возложил вину персонально на Ивана Васильевича. Поучал, что Господь карает Русскую землю за грехи царя! Но какие грехи могли быть него? Кстати, отметим очевидный факт, что такая проповедь могла подействовать только на очень набожного и чистого душой человека. Игра велась не на худших, а на лучших его качествах! С подачи либеральных авторов XIX в. внедрилась версия, будто юный Иван вел праздный образ жизни, предавался легкомысленным «потехам» и только наставления Сильвестра помогли ему взяться за ум. Но в данном случае была подтасована терминология. В XVI в. под «царскими потехами» подразумевались охоты, традиционный отдых государей. Действительно, после знакомства с Сильвестром Иван Васильевич «потехи царские, ловы и иные учреждения, еже подобает обычаем царским, все оставиша» [210]. То есть вообще отказался от личного отдыха, целиком отадавая себя делам государства и Церкви.

Но такое времяпровождение было явно недостаточным «грехом» для катастрофических последствий! Ведь аналогичные развлечения любили другие князья, и Божьего гнева это не вызывало. Вина должна была быть гораздо серьезнее. Ответ нам позволяет найти сопоставление нескольких фактов. В сентябре 1547 г. Адашев отвез в Троице-Сергиев монастырь царский вклад, 7 тыс. рублей. Колоссальная сумма! Для сравнения, заупокойный вклад по его отцу Василию Ивановичу составлял 500 рублей. По какой же причине вносились деньги? Откупиться от Бога, умилостивить его? Нет, Православие не знало практики индульгенций. Вклады были платой монахам, которые в последующие годы (или столетия!) будут молиться о чем-либо. Но никаких условий, сопровождающих огромный вклад, в монастырских записях нет [211].

Однако проговорился Курбский. Он процитировал высказывание, сделанное царем в то время: «Аз от избиенных от отца и деда моего, одеваю их гробы драгоценными оксамиты и украшаю раки неповинные избиенных праведных» [212]. Ивана Васильевича убедили, что страшные грехи сотворили его дед и отец! Что мятежники и еретики, казненные ими и умершие в тюрьмах, были невиновными и «праведными»! Ответственность перед Богом за мнимые беззакония предков легла теперь на царя. Поэтому он посмертно амнистировал всех, кого постигли наказания, давал вклады об их упокоении и хотел отмолить «вину» своих родных. В таком случае становится ясно, почему отсутствует запись о причине вклада. Она была тайной, передавалась Адашевым устно. Или запись была изъята позже, когда государь разобрался в обмане. Эта амнистия коснулась и живых. В частности, был прощен бывший еретик Максим Грек, переведен «на покой» в Троице-Сергиев монастырь – Сильвестр хорошо знал его, переписывался с ним.

Кроме того, Иван Васильевич уже и сам понимал, что обязан навести в стране порядок, прекратить злоупотребления. А каким способом, новые советники подсказывали ему – надо удалять лукавых сановников. Ставить вместо них честных и достойных. А кого именно, рекомендовали они же. Например, Федора Адашева, отца своего любимца, царь из мелких писарей пожаловал в чин окольничего, ввел в Боярскую думу. В правительстве и при дворе развернулись такие перестановки, что дядя государя Михаил Глинский боялся вернуться в столицу! Скрывался четыре месяца по монастырям и селам. А в ноябре 1547 г. вместе с князем Турунтаем-Пронским, тоже занимавшим видное место в правительстве Глинских, решил бежать в Литву.

Но за ними, как выяснилось, следили. В погоню поскакали Петр Шуйский с дворянами. Беглецы поняли, что им не уйти, повернули в Москву, и их схватили уже в столице. Царь стал выяснять, почему они бежали. Глинский и Пронский оправдывались: «От страха, причиненного убиением Юрия». При этом пробовали выкрутиться, что ехали не в Литву, а на богомолье в Оковец, но сбились с дороги. Их уличили во лжи. Заступился Макарий, привлек поручителей. Указывали, что они не изменники, бежали только «из страха». Царь «для отца своего митрополита их пожаловал, вину им отдал» [213]. Серьезных наказаний они избежали, были отданы на поруки. Однако позиции Глинских и их сторонников были окончательно подорваны.

В исторической традиции деятельность Сильвестра и Адашева принято связывать и с государственными реформами. В 1547 г. они еще не осуществлялись. Хотя новые советники царя действительно вынашивали замыслы кардинально переделать Россию. Подтверждением этого служит история с неким Шлитте. Это был саксонец, долгое время жил в России, выучил русский язык. В каких кругах он вращался, неизвестно. Но в 1547 г. его вдруг вытащили ко двору, представили царю и назначили посланником к германскому императору. Официально ему ставилась задача набрать на русскую службу 120 ученых, ремесленников и других специалистов.

Шлитте прибыл в Аугсбург, на имперский сейм, получил аудиенцию у императора Карла V, и ему было позволено вербовать желающих. Но крайне любопытен список мастеров, которых ему поручалось нанять! В нем были врачи, литейщики, архитекторы, «рудознатцы»… а кроме них, обнаруживаются два юриста, четыре теолога, портной, восемь парикмахеров, певец, органист [214]. Мы видим, что реформаторов, появившихся при царе, интересовали европейские моды, развлечения. А приглашение западных теологов и юристов свидетельствует, что задумывались реформы Православия и законодательства по западным образцам. Иначе зачем они были нужны?

Но Шлитте имел еще и тайные полномочия. С Карлом V он провел переговоры и получил для Ивана Васильевича предложения о союзе против Турции. Причем союз предусматривался неравноправный. Согласно проекту договора, царь должен был помогать императору людьми и деньгами, а для обеспечения своей верности отправить к нему заложников, 25 князей и дворян. Кроме того, Иван Васильевич должен был организовать почтовую связь от Москвы до Аугсбурга (то есть вступить в союз с Польшей и Литвой), учредить совместный русско-германский рыцарский орден, нанять 6 тыс. немецких солдат.

Как оказалось, миссия Шлитте не ограничилась Германией! Он побывал и в Риме. Его принял папа Юлий III и передал в Москву очередной проект подчинить унии. А за это папа обещал Ивану Васильевичу титул короля [215]. Мог ли безвестный саксонец вести такие переговоры по собственной инициативе? Ответ напрашивается отрицательный. Он должен был иметь высокие полномочия, если удостоился личного приема у императора и папы. Да и принимать на себя их предложения об унии и союзе было слишком рискованно. За такое самоуправство в Москве можно было поплатиться свободой, а то и головой. Очевидно, Шлитте был уверен в мощном покровительстве в окружении царя.