Kitobni o'qish: «Бакинские этюды. Сборник рассказов о Баку и бакинцах в царские и в советские времена»

© Севумян, В., 2025

Виды Баку 50-х годов XX столетия

Предисловие

Книга «Бакинские этюды» впервые вышла в свет в 2011 году в Израиле, в издательстве «Medial». За время, прошедшее после ее издания, я получил немало отзывов от читателей. Учитывая сохранившийся интерес к ней и пожелания читателей, я решил вновь вернуться к этой теме. И вот перед вами второе издание книги – исправленное и дополненное. В нее также вошли новые очерки о Баку и бакинцах.

Я вновь приглашаю своих читателей переместиться в прошлый век и совершить прогулки по бакинским улицам, приморскому бульвару и Старому городу. Вы познакомитесь с историей строительства Александро-Невского собора, Театра оперы и балета, Дворца бракосочетаний, здания Бакинской филармонии, Тифлисского вокзала и Дома на набережной, известного как Синематограф «Феномен».

Я расскажу вам, почему особняк на бывшей улице Садовой назван Дебуровским, а первый бакинский сквер – Цициановским. Вы почувствуете колорит Балаханской улицы 50-х годов, окунетесь в атмосферу яркого восточного базара. Вас привлекут краткие описания бакинского периода жизни Василия Кокорева, Дмитрия Менделеева, Иосифа Сталина, Андрея Вышинского, Льва Ландау, Виталия Вульфа, бакинских нефтепромышленников периода нефтяного бума: братьев Нобелей и Ротшильдов, Александра Манташева и Гаджи Зейналабдина Тагиева, Ага Мусы Нагиева и Микаэла Арамянца. Вы узнаете, какая доля внесена бакинской нефтяной компанией «Товарищество братьев Нобель» в основной капитал, из которого ежегодно выплачивается Нобелевская премия, я расскажу вам о знаменитом бакинце – скульптуре Александре Бурганове и известном поэте Владимире Наджарове, а также о последнем увлечении великого русского писателя Ивана Бунина и многое другое. Приятного чтения!

Валерий Севумян

Кто же имя тебе дал?
(КРАТКИЙ ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ ГОРОДА)

Бака, где огонь горит неугасимый.

Афанасий Никитин

«Если нефть королева, то Баку ее трон». Эти слова произнесены великим и мудрым политиком Уинстоном Черчиллем в то время, когда в конце XIX столетия и в первые годы XX века Россия занимала ведущее место в мире по добыче нефти, а основная доля жидкого топлива, извлекаемого из ее недр, приходилась на бакинский регион. Именно наличием нефтяного богатства обязан Баку привлечением в тот период крупного мирового капитала и, как следствие, своему стремительному росту, не имеющему аналогов не только в Российской империи, но и в Европе.

Город нефти или «черного золота», как его иначе называют, находится на Апшеронском полуострове, что на западном берегу Каспийского моря, и издавна привлекал внимание своими нефтяными источниками.

Говоря об истории Баку, речь пойдет о его средневековой крепости, именуемой внутренним городом (Ичери-шехер), ибо именно он определяет истинный возраст города, теряющегося в глубине веков и упорно хранившего тайну своего рождения. Потому и не прекращаются споры о том, когда он родился и откуда пошло его название. Летописцы отсылают нас к X и даже к IX веку, и появление его связывают с нефтяными источниками, расположенными в этом районе. Между тем первое упоминание о Баку приведено в армянских летописях VII века, где указывается на нефтяные богатства этого края и населенный пункт, называемый Багаваном. О наличии населенного пункта в этой географической точке чуть позже не раз упоминалось арабскими географами и историками.

Конечно, трудно сейчас определить точную дату рождения города, но мы с вами хорошо знаем, что свято место пусто не бывает, и нет никаких сомнений в том, что хорошо защищенная естественная бухта, плодородная земля, теплый климат и лазурное море еще с незапамятных времен привлекли сюда первых поселенцев. Только вот следов своего присутствия они, к сожалению, не оставили. А впрочем, как сказать! Может быть, где-нибудь под толщей земли хранится тот заветный камень, на котором они оставили послание будущим поколениям, а заодно и название этого места. Ведь до сих пор хранит Баку и эту свою тайну. А тут калейдоскоп имен предоставляют нам древние источники. Например, в греческих мы встречаемся с названием «Барука», в арабских – «Бакуйа», «Бакух» и даже «Баку», в армянских, как я уже упоминал, – «Багаван», в европейских – «Бага», «Бакхи», в русских – «Бака» и, наконец, в фарсидских источниках – «Бадкубе», что означает удар ветра, или город, где бьет ветер.

Баку действительно город ветров, да еще каких! Сам на себе испытал сполна. Может быть, поэтому мы были уверены, что это даже отражено в самом названии города. Некоторые ученые предполагают, что «Бага» в переводе с древних языков означает «Бог», «Солнце» и «Холм», а другие считают, что этимология слова «Баку» связана с огнем, пламенем, так как здесь издревле горели выходящие из недр земли газы. Все это, возможно, так и есть, и каждая из гипотез имеет под собой определенную почву, тем более что объединяет их общий корень «Бак» или «Баг», что тоже очень характерно. Но наиболее вероятно, что название города связано с древним племенем «Бакан», населявшим эти края еще до рождества Христова. Кстати, так же, как Каспийское море связано с племенем «Каспиев», или селение Гюргян – с гирканцами, а апшеронский поселок Мардакян – с «Мардами».

Немало разных племен в древние времена притягивал к себе Каспий, и они охотно селились на его берегах. Так, если верить, например, «отцу истории» Геродоту, то прекрасные амазонки (помните красивых и воинствующих женщин, скачущих на лошадях и ловко седлающих их и при этом наводящих ужас и страх на людей?..) проживали не где-нибудь в экзотической долине реки Амазонки, а именно на восточном берегу Гирканского моря. Когда войска персидского царя Кира увидели, как им навстречу с диким воем и гиканьем буквально летели всадники, едва касаясь пенистой прибрежной полосы, во главе с царицей Томарис, они перепугались и обратились в бегство…

Итак, в далекие от нас времена небольшое поселение, возникшее на берегу Каспийского (Гирканского) моря, превращается в феодальный город. И вот что мы уже точно знаем, так это то, что в VIII веке на Апшеронский полуостров приходят арабы. Не с дружеским визитом, разумеется, а на долгое время, оставив здесь навеки свой неизгладимый след. Без особых на то усилий они распространяют в этом регионе ислам и дают городу имя «Бакух» или «Баку», а также в какой-то мере способствуют развитию города. Так или иначе, с IX века Баку уже упоминается в арабских летописях как небольшой, но развитый город – источник белой и темно-серой нефти, город, куда за нефтью тянулись караваны со всего Ближнего Востока. А в начале X века, в связи с ослаблением Аббасийского халифата, Баку стал одним из основных городов образованного государства Ширваншахов и, что мы уже точно знаем, в XII веке он был обнесен крепостными стенами во времена правления ширваншаха Манучехра II, который и повелел построить крепость. Арабоязычная надпись эта была обнаружена на каменном блоке во время реставрационных работ.

Тринадцатый век «ознаменовался» нашествием на Ширван монголов. И хотя Баку чудом избежал той страшной разрушительной участи, постигшей многие города Ширвана, следующие почти сто лет оказались не слишком для него удачными: практически прекратилась добыча нефти, пришли в упадок торговля и соответственно экономика. И только в начале XIV века жизнь здесь стала постепенно оживляться. Развивались ремесла, торговля, искусство, восстановилось строительство. И способствовали этому местные правители. Об этом красноречиво свидетельсвует указ султана Мухаммеда Олджайту (1304–1316), высеченный на стене Джума-мечети в старой крепости. Указом тем мудрым были ликвидированы некоторые налоги, дабы стимулировать торговлю и восстановить экономику.

В самом начале XVI века, в 1501 году, в Баку появились новые «гости» – персы во главе с шахом Исмаилом из династии Сефевидов. Они не смогли взять штурмом мощные стены Бакинской крепости и вынуждены были сделать подкоп. Оборона крепости, продержавшаяся несколько дней, была окончательно сломлена, и Исмаил очистил город от лишнего золота и прочих драгоценностей, а заодно и сократил его население. Удовлетворив свои меркантильные устремления, он успокоился. Однако пришедший ему на смену в 1538 году шах Тохмасиб стал наводить свои новые порядки, как делает это каждая уважающая себя новая власть, и в конечном итоге положил конец правлению Ширваншахов, включив весь Ширван, включая Баку, в состав государства Сефевидов. Потом персы еще долго выясняли отношения с Османской Турцией, претендовавшей на Закавказский регион, а Баку в это время переходил из рук в руки. Так что народ жил в эпоху постоянных перемен.

Начиная с XVIII века важное стратегическое значение Баку и его богатые природные ресурсы, как лакомый кусок, стали привлекать внимание России, где у руля стоял величайший из царей – Пётр Великий. Тот самый, что прорубил «окно в Европу», а теперь хотел – на Восток. Он собирался вытеснить из Ширвана турок и персов и стать хозяином Каспия.

В 1723 году Пётр I захватил Баку, но спустя десять лет после его смерти, в 1735 году, город вновь перешел под власть персов благодаря появлению у них способного полководца Надира Кули, турка-суннита по происхождению, но перса по устремлениям. Однако длилось это недолго, так как после дворцового переворота в Персии в 1747 году, когда Надир-шах пал жертвой убийц, его империя распалась, и на территории Ширвана образовался ряд независимых ханств, одним из которых было Бакинское ханство.

Весной 1796 года по приказу Екатерины II русские войска начали поход в Закавказье и заняли Баку И опять ненадолго. После смерти Екатерины непредсказуемый Павел I отозвал войска. И все же в 1806 году при Александре I Баку был присоединен к России. Ханства были, естественно, упразднены, и Баку стал центром Бакинского уезда Каспийской области.

Необходимо отметить, что в то время границы города ограничивались исключительно крепостными стенами, где было всего 300 домов и чуть больше двух тысяч жителей, состоящих из мусульман и христиан. И именно с этого периода начинается новый этап в истории Баку. Город начинает медленно развиваться, но строительство его в первые десятилетия XIX столетия велось внутри самой крепости и преимущественно вдоль внутреннего периметра крепостной стены, в районе городских ворот, и главным образом Шемахинских.

В 1840-х годах в Баку побывал известный русский востоковед И.Н. Березин. Вот как он описывает город: «Нечего и говорить о том, – пишет Березин, – что Баку город совершенно восточный, что здесь в самой превосходной степени все навыворот: дома построены большей частью из нетесаного камня с глиной, с отлично плоскими кровлями, поставлены друг к другу задом без всякой субординации, а улицы до того узки и до того перепутаны, что, прожив в Баку месяц, я не знал, входя в какую-нибудь улицу, выйду ли из нее. Для большего беспорядка в некоторых местах встречаются неправильные площади: улицы вьются по скатам холма, на котором построен Баку, а площади-пустыри большей частью находятся внизу. Как беспристрастный описатель, я могу рекомендовать в Баку только одну улицу, которая неизвестными в геометрии линиями идет от Шемахинских ворот и пересекает почти весь город в направлении к морю… Выйдем из Шемахинских ворот: прямо перед нами находится форштадт, в котором больше простору, чем в городе, улицы широкие, дома не в развалинах, изредка украшены садами, но и сюда проникла меркантильность: в форштадте лавок едва ли не столько же, сколько и домов. Он преимущественно служит пристанищем караванов и приезжих: верблюды и ослы занимают обширные площади форштадта».

Когда в 1859 году, после разрушительного землетрясения в Шемахе, губернский центр был перенесен в Баку, а губерния переименовалась в Бакинскую, город начал отстраиваться и расти, и в нем стали формироваться государственные учреждения. Правда, строительство города вначале шло несколько хаотично: появлялись маленькие дома в непосредственной близости друг от друга и более солидные жилые дома для чиновников, возводились караван-сараи, многочисленные торговые лавки, что очень характерно для восточного города, строились мелкие предприятия. Это было, по сути дела, рождение нового Баку, или «Байыр-шэхер» (Внешний город), как называли его бакинцы.

Пройдет чуть больше столетия, и к семидесятым годам прошлого века Баку превратится в большой и прекрасный город, по улицам которого мы собираемся мысленно пройтись, чтобы восстановить в памяти наше далекое прошлое, а также вспомнить те непростые времена, которые он пережил: период Российской империи и ее крушение, а также эпоху Советского государства и его развал.

Он душой болел за город

Немало градоначальников повидал Баку в своей жизни. После образования в 1747 году Бакинского ханства и вплоть до вхождения города в 1806 году в состав России правили здесь ханы, а затем – уездные начальники. В 1859 году, когда Баку стал губернским городом, его главой стал губернатор, назначаемый российским императором.

Первым военным губернатором города стал генерал-майор, князь Тархан-Моуравов Константин Давыдович. Его в 1863 году сменил военный губернатор, генерал-лейтенант Колюбакин Михаил Петрович. А в 1872 году главой губернии был назначен губернатор, генерал-лейтенант Старосельский Дмитрий Семёнович…

Менялись времена, менялись люди, но не менялись только обязанности. Они оставались те же, что были обозначены еще в петровском указе: «Чтобы в городе и на посаде, в улицах и переулках все было стройно и бережно, чтобы нигде разбоя и татьбы, и душегубства, и иного никакого воровства не было». И многие бакинские губернаторы старались исполнять эти указания в меру своих сил и способностей, не забывая при этом главную губернаторскую заповедь, что начертал впервые сам Пётр Первый: «Губернатор должен душою болеть за город… На всё надлежит доброе иметь губернатору».

Разные губернаторы правили городом. Были среди них умные и порядочные, хорошие хозяйственники, но были и другие, менее порядочные и даже жестокие, стало быть, безразличные к людям и нуждам города. В октябре 1863 года, после постоянных жалоб Наместнику на действия бакинского губернатора, в Баку был назначен новый военный губернатор и управляющий гражданской частью генерал-лейтенант Михаил Петрович Колюбакин. Занимавший до этого должность вице-губернатора Кутаиси, а затем вице-губернатора Тифлиса, он без промедления приступил к выполнению своих обязанностей. Первым делом усадил он вокруг себя людей грамотных и старательных, а от нерадивых и бездеятельных чиновников постарался избавиться. При этом слыл он человеком справедливым и радетельным, пользовался большим доверием и уважением среди горожан.

Многие из бакинских губернаторов старались внести что-то свое в облик города, дабы оставить свой след в его истории. Но кто первый изменил облик города, так это был Михаил Колюбакин. Да и город в то время по сути дела ничего собой не представлял. Но начал он с того, что открыл для города морской берег. По его ходатайству в 1865 году было получено разрешение на снос старой крепостной стены, которая отделяла город от морского берега и «своей бесполезностью препятствовала свободному движению воздуха». Освободившееся место было использовано для постройки небольшой каменной набережной, ставшей центром городской жизни. При этом большой вклад в дело благоустройства морского берега внес губернский архитектор Карл Густович Гиппиус. Под его руководством началось строительство портовых зданий, где разместились конторы пароходных компаний, склады, мастерские, торговые лавки.

Колюбакинская набережная, Баку, 1867 год

Город в то время развивался как бы стихийно, без какой-либо градостроительной политики. И губернатор Колюбакин решил навести здесь должный порядок и поручил архитектору Карлу Гиппиусу распланировать, в первую очередь, улицы и площади на территории, примыкающей к крепости. Так появились хорошо известные всем улицы Садовая (Чкалова, Ниязи), Николаевская (Коммунистическая, Истиглалият), Михайловская (Зевина, А. Алиева), Ольгинская (Джапаридзе, М. Расулзаде), Барятинская (Фиолетова, А. Ализаде), площадь Парапет, которая так и осталась в народе Парапетом, несмотря на многочисленные изменения ее названий.

Благодаря активной деятельности архитектора К. Гиппиуса Баку менял свой облик, превращаясь из хаотично разбросанных переулков и аулов в город европейского типа. Архитектор К. Гиппиус был к тому же великолепным художником акварелистом. К сожалению, многие его работы потеряны, но сохранилась одна картина с видом на новую, благоустроенную бакинскую набережную.

Именно при губернаторе Колюбакине в Баку стали появляться первые фундаментальные дома, конторы и агентства компаний. Городским хозяйством губернатор управлял умело и рачительно, руку в казну не засовывал и другим не позволял этого делать. Боролся с нерадивыми чиновниками и с взяточничеством, издав по такому случаю особое распоряжение. В то время народ был не шибко грамотным – больше половины городского населения не умело ни писать, ни читать. Положение сие весьма удручало губернатора, и он даже пытался изменить ситуацию. И с марта 1871 года с деятельным участием губернатора Колюбакина в Баку стала выходить первая городская газета «Бакинский листок». Редактором этой газеты стал преподаватель реальной гимназии немец Х. Цинк.

Не оставалась в стороне от дел и супруга Колюбакина – Мария Васильевна, активная помощница мужа в его делах. Она возглавила в Баку отделение Женского благотворительного общества во имя Святой Нины, которое находилось под покровительством императрицы Марии Александровны и где впоследствии немало бакинских девушек разных национальностей получили должное воспитание и хорошее образование.

Жил Михаил Петрович Колюбакин с самого начала своего губернаторства на Николаевской улице, но когда появилась отстроенная бакинская набережная, он на свои деньги снял в аренду новый дом с видом на море. Дом этот впоследствии по традиции переходил от одного губернатора к следующему и стал в конечном итоге называться «Губернаторский дом». Его, к сожалению, уже нет – снесли, подсчитав, по-видимому, что он не представляет никакой архитектурной ценности. Вот такой суровый приговор ему вынесла новая власть. А можно было поступить иначе – сохранить небольшой фрагмент здания, как памятник прошедшей эпохе.

Слов нет, был Михаил Колюбакин человеком деятельным и весьма энергичным. При этом всегда проявлял сдержанность и тактичность, что нельзя сказать о его брате, Николае Колюбакине – человеке очень вспыльчивом и дерзком. Так, за проявленную дерзость по отношению к начальству он в 1837 году был разжалован и отправлен служить на Кавказ. Но ему повезло. Благодаря ходатайству князя А.И. Барятинского перед высоким начальством (Николай вынес его раненого с поля боя) он в 1837 году был произведен в унтер-офицеры. В том же году, находясь в Пятигорске на лечении после полученного ранения, он познакомился и подружился с поэтом М.Ю. Лермонтовым и стал прообразом Грушницкого в его поэме «Княжна Мери». Спустя 20 лет Николай Петрович Колюбакин, дослужив до звания генерал-майора, был назначен Кутаисским военным губернатором.

Но вернемся к Михаилу Петровичу Колюбакину. При всей своей доброжелательности он был требовательным к подчиненным и ценил в них деловые качества, смело выдвигая их на ответственные посты. А деловых и образованных людей крайне не хватало в то время, когда Баку стоял на пороге нефтяного бума и больших перемен. И городская казна к тому же была скудна. Но пройдет несколько лет, и в Баку начнут постепенно съезжаться деловые и предприимчивые люди со своими капиталами, которые, в свою очередь, привлекут в город массу людей разных национальностей, и город начнет менять свой облик, получив быстрое и немыслимое для того времени развитие.

А пока работали нефтяные скважины Ованеса Мирзояна и его нефтяной завод… Работал фотогеновый завод Кокорева в Сураханах. И работал менее удачно, нежели хотел того Кокорев, точнее, убыточно. Но приезжал из Петербурга по просьбе Кокорева молодой приват-доцент Дмитрий Менделеев (будущий великий ученый) и пытался выпрямить безрадостное положение на заводе. И ему это удалось. А американцы тем временем уже поставляли в Россию свой фотоген, то бишь керосин, как окрестили его в России. Такое положение нефтяных дел не радовало губернатора Колюбакина, и он охотно поддержал идеи Менделеева и в первую очередь хлопотал перед вышестоящим начальством об отмене откупных цен на аренду нефтяных участков…

Чего только не делал Михаил Колюбакин, дабы как-то пополнить городскую казну. Например, олигарху (как сейчас сказали бы) Кокореву, с кем имел весьма доверительные отношения, он предложил купить участок земли, расположенный у моря. Это в том месте, где сейчас находится здание «Азнефти» и территория, расположенная за ним. Там были роскошный Кокоревский дом и его нефтяные склады, где нефть заливали в бочки и на баржах отправляли в Астрахань, а оттуда бурлаки тащили эти баржи вверх по Волге (помните картину Репина «Бурлаки на Волге»?). Это участок земли обошелся Кокореву всего лишь в несколько сот рублей, а в конце XIX века, спустя почти сорок лет, он уже стоил несколько миллионов (!) рублей.

Губернатор Михаил Петрович Колюбакин ушел из жизни в 1871 году, в возрасте 65 лет. Его именем была названа бакинская набережная, созданная по его инициативе. Но в 1879 году она получила имя Александра Второго. В память о Колюбакине была названа и первая площадь в городе, носившая до того название Парапет. И, наконец, улица, что пролегла рядом с Парапетом, вплоть до 1924 года носила имя Колюбакина, а затем была переименована большевиками в улицу Саратовца Ефимова.

В то время у Бакинского общественного собрания не было своего помещения, и оно вынуждено было его арендоваь. Это стоило немалых денег, и собрание испытывало финансовые затруднения вплоть до того, что стоял вопрос о его закрытии. Помог исправить это положение бакинский губернатор М.П. Колюбакин. Он принял предложение армянского мецената, шемахинского бека Егора Павловича Лалаева построить дом и отдать его под помещение Общественного собрания на семь лет бесплатно, а затем еще пять лет с платой по тысяче рублей в год. А поскольку Лалаеву был предоставлен под строительство дома участок городской земли, то он дополнительно обязался построить на семь лет бесплатное помещение из одиннадцати комнат для гостей города. Так Общественное собрание получило свое помещение, в котором проработало 25 лет, а потом перешло в другое здание. А в доме Егора Лалаева на втором этаже открылся отель «Метрополь».

Своими добрыми и славными делами губернатор Колюбакин оставил о себе хорошую память, а кавказский наместник князь Михаил считал «время его управления Бакинской губернией счастливой для этого края эпохой».

Баку в начале XX века. Улица Колюбакинская (Саратовца Ефимова – в советское время, а ныне – Н. Рафибейли

Колокольный звон «Александровки» долетал до городских окраин

Александро-Невский собор возвышался в центральной части города, увенчанный главным куполом, который вздымался на высоту 85 метров. Его сверкающие золотом купола привлекали внимание бакинцев, а звон колоколов долетал до самых отдаленных уголков города. Играя яркими огнями в лучах солнца, собор служил прекрасным маяком для капитанов морских судов

Каждый раз, проходя мимо этого места, с виду ничем не примечательного, я невольно бросал взгляд в его сторону То ли рассказы старожилов города всплывали в моей памяти, то ли энергетика особая от него исходила. А может быть, и то и другое. Все же непростое это дело – почти сорок лет простоял на этом месте, украшая Баку, величественный собор во имя святого благоверного князя лександра Невского.

Располагался он напротив Дома Печати (Азернешр), что по улице Гуси Гаджиева (ныне – Азербайджана), чуть выше хорошо известного бакинцам крытого рынка под названием «Пассаж». И ничто уже здесь не напоминает о былом величии этого места, ибо собор этот был разрушен большевиками в 1936 году. Умели они, надо отдать им должное, не только разрушать им неугодное, но и вовсе стирать это из памяти людей.

Александро-Невский собор возвышался в центральной части города, увенчанный золоченым куполом и крестом. Назывался он иначе «Гызыллы килсеси» («Золотая церковь»). Но многие бакинцы называли его ласково «Александровка». Играя яркими огнями в лучах солнца, собор служил прекрасным маяком для капитанов морских судов. Своим внешним довольно-таки внушительным видом он напоминал известный московский собор Покрова на Рву, вошедший в историю под именем храма Василия Блаженного. Сегодня это один из символов Москвы. Сам царь Иван Грозный выступал его заказчиком. Хотел он видеть храм такой красоты, чтобы всем было на удивление. Старинные хроники называют зодчими, возводившими храм, псковских мастеров Барму и «городского и церковного мастера» Постника Яковлева, которые были «премудры и удобны для такого чудного дела».

Собор Александра Невского в Баку тоже был построен при посредничестве царя Миротворца Александра III, человека глубоко религиозного, в годы царствования которого было сооружено много новых храмов и учреждены церковноприходские школы..

Автором проекта православного собора стал уроженец Баку, сын главного врача Каспийской флотилии, архитектор Роберт Марфельд. Решение такое после долгих дебатов принял Комитет по строительству собора под председательством городского губернатора. Комитет рекомендовал архитектору Марфельду обратить внимание на церковь в Новом Афоне, откуда ему были доставлены чертежи и рисунки. Роберт Марфельд, будучи высококвалифицированным специалистом, не ринулся сломя голову выполнять желание Комитета. Он внимательно ознакомился с полученными материалами, детально уточнил все пожелания и требования и только после этого приступил к проекту. Работал он с оглядкой на храм Василия Блаженного, ибо такова была в то время воля царская. Очень хотел Александр III, чтобы собор сей по красоте и величию похож был на московский храм. И даже выделил на строительство бакинского собора, из царской казны, разумеется, 400 тысяч рублей, а также своей рукой в 1888 году заложил в его основание первый камень.

Собор не дожил до наших дней и в памяти моей сохранился лишь по фотографиям. В то время, когда в стране сметали и крушили никому не мешавшие церкви, храмы и мечети, а безумству этому пели песни, он разделил участь своих собратьев. А храм Василия Блаженного в Москве, к счастью, пережил это смутное время. «Не поднялась рука у Великого Кормчего на памятник средневекового зодчества», – думал я когда-то по простоте своей душевной. Да не так все просто было. Слухи о нависшей угрозе над храмом быстро разлетелись по Москве, и что-то неладное почувствовали власти. Тут еще известный архитектор-реставратор П.Б. Барановский «погрозился Сталину костьми лечь на Красной площади, если тот прикажет снести храм Василия Блаженного». В общем, пронесло! Может быть, образ Ивана Грозного явился Сталину во сне? Ведь преклонялся он перед ним и пример брал с него частенько, решая дела государственные.

История строительства Александро-Невского собора в Баку – тема особая. Потребность в его сооружении возникла еще в середине шестидесятых годов позапрошлого столетия, а в 1878 году бакинский губернатор В.М Позень получил поддержку в этом вопросе со стороны наместника Кавказа и Святейшего Синода. А тут еще выбор места для православного собора стал предметом многолетних споров, в основном из-за участка, на котором было расположено старое мусульманское кладбище, где в конечном итоге и был возведен собор. Предлагали и другие места – например, на Театральной площади, там, где впоследствии возвели музей вождю мирового пролетариата. Городские власти рассматривали возможность постройки православного собора в районе железнодорожного вокзала, что совершенно не устраивало православное духовенство из-за отдаленности его от центра города. Предлагалось место для храма, как утверждают некоторые источники, на Колюбакинской площади (Парапет), что весьма сомнительно, ибо к тому времени (а было это в середине 60-х годов XIX столетия) там уже началось строительство армянского собора Святого Григория Лусаворича.

Православное духовенство по вопросу выбора места для собора придерживалось своего мнения. Оно считало, что он должен стоять в центре города и на возвышенности, а потому место, на котором находится старое мусульманское кладбище, наиболее приемлемое для этого богоугодного дела. Вот тут-то и разгорелись споры. По этому поводу даже бакинская дума не раз заседала, где страсти кипели не на шутку, и каждая сторона свои интересы отстаивала. Да и пресса тоже не сидела сложа руки, и, как обычно в таких случаях, остро реагировала, подливая масла в огонь. Дело было в том, что по закону шариата нельзя тревожить могилы покойников менее чем через 40 (!) лет с момента последнего захоронения. А тут и тридцать лет еще не прошло. Сложная, по всей вероятности, дилемма возникла. Но споры, достигнув своего пика, неожиданно прекратились, как бы и вовсе не возникали. Решительно и бесповоротно разрубил этот гордиев узел главнокомандующий на Кавказе князь А.М. Дондуков-Корсаков своим решением от 10 июля 1886 года, где было указано о передаче старого мусульманского кладбища под строительство православного собора, что было подтверждено высочайшим императорским повелением…

Закладка собора в честь князя Александра Невского происходила в торжественной обстановке 8 октября 1888 года в присутствии императора Александра III и его семьи. Его Величество совершало в то время поездку по Кавказу, и церемония закладки храма была приурочена к приезду царской семьи в Баку. Город в связи с этими событиями привели, как могли, в опрятный вид: улицы были вычищены, фасады многих домов перекрашены, неприглядные места прикрыты, дабы царь ненароком не высмотрел то, что не положено было ему видеть. По пути следования высоких гостей развесили транспаранты, флаги, гирлянды из цветов и зелени, расстелили ковры. Особенно нарядной выглядела бакинская набережная, на которую открывался прекрасный вид из окон дома, где остановилась царская семья.

В назначенный день закладки кафедрального собора улицы, по которым должен был проследовать царский экипаж, были заполнены людьми, с нетерпением и волнением ожидавшими появления императора. Царский экипаж, торжественно украшенный лентами и цветами, при всеобщем народном ликовании проследовал к месту закладки собора, где собралось огромное количество народа. Царь в сопровождении высших духовных лиц спустился в котлован, подготовленный под фундамент собора. В его основание были положены в серебряном ковчеге Святые Мощи. Туда же царь вложил золотые монеты и бронзовый слиток с надписью даты строительства храма. Затем в основание собора Императором Александром III был заложен первый камень, второй – Императрицей Марией Федоровной, третий – старшим сыном Александра Ш, будущим и последним Императором России Николаем И, четвертый – великим князем Георгием.

Для руководства работами по возведению собора из Петербурга был приглашен архитектор Тесмин, но он отказался, и тогда по рекомендации Р. Марфельда в 1891 году в Баку был направлен молодой и преуспевающий гражданский инженер Юзеф Викентьевич Гославский, уроженец Варшавской губернии, из семьи потомственных польских дворян. Недавний выпускник петербургского института гражданских инженеров имени Николая 1 стал членом Комитета по строительству собора под председательством губернатора В.П. Рогге. Юзеф Гославский (к тому времени он уже стал Иосифом Гославским) энергично включился в работу, и дела у него пошли весьма успешно. Строительство собора продвигалось, находясь под непосредственным контролем губернатора В. Рогге, да и сам Император всея Руси не оставлял его без внимания. Из Петербурга, где находился в то время архитектор Р. Марфельд, Иосиф Гославский получил схемы и незавершенные чертежи собора. И ему пришлось работать, как говорится, денно и нощно, чтобы завершить проект и подготовить рабочие чертежи. Усердие его и талант должным образом были оценены, и уже в 1892 (!) году он с величайшим повелением назначается на должность главного архитектора города. За последующие годы, отпущенные ему судьбой (ох, как несправедливо мало – всего лишь 12 лет), он один за другим выдает великолепные проекты зданий, ставшие впоследствии памятниками архитектуры, а здание городской думы (Баксовет) – одним из символов Баку.

Денег, выделенных на строительство православного собора Его Императорским Величеством, не хватило, как часто бывает в таких случаях, и строительство затянулось. С финансами в городской казне дела обстояли плохо, и пришлось за помощью обратиться к городскому населению. И многие горожане, независимо от их социального положения, национальности и вероисповедования, откликнулись на это важное и богоугодное дело. Необходимая сумма была собрана, и строительство вновь закипело…

Колокола собора отливали на московском литейном заводе. Чтобы они издавали внушительный, чистый и мелодичный звон, необходимо было сплавить с бронзой колоколов несколько пудов золота и серебра. А где их было взять, да еще в таком количестве? И вновь обратились к местному населению. И за короткое время необходимое количество драгоценного металла было собрано и отправлено в Москву на переплавку. В январе 1897 года все колокола, и в том числе главный, 150-пудовый, были освящены и подняты на звонницу Александро-Невского собора.

Освящали собор 8 октября 1898 года, уже после кончины царя Александра Ш. Событие это происходило в присутствии главы церкви, экзарха Грузии, архиепископа Флавиана и других высоких лиц. Александро-Невский собор, удачно вписавшийся в бакинский силуэт, стал подлинным украшением города и отлично просматривался со всех его сторон. Его сверкающие золотые купола привлекали внимание бакинцев, а звон колоколов долетал до самых отдаленных уголков города. Главный купол храма вздымался на высоту 85 метров. Он почти в два раза превышал парижский кафедральный собор Святого Александра Невского, что и ныне находится в центре маленького российского Парижа.

Собор имел три престола – великого князя Александра Невского, св. Николая Чудотворца и св. апостола Варфоломея. Богато выглядело его внутреннее убранство. Стенописные работы были выполнены художником М. Яровым, а лепные – скульптором А. Мецгером. Было множество икон в серебряных и золотых окладах…

«В дни церковных праздников – Вознесения, Пасхи – могучий колокольный звон разносился на многие версты от собора, – пишет Манаф Сулейманов в книге «Дни минувшие». -Его подхватывали колокола других храмов и церквей, придавая торжественному богослужению еще большую величавость. В пасхальные дни главный купол собора освещался иллюминацией. Вокруг собора скапливались толпы горожан. Останавливалось движение на улицах. Верующие и просто любопытствующие заполняли проезжую часть улиц… Начинался колокольный звон, православные становились на колени, крестились, произносили вслух слова молитвы… Колокола вызванивали печально-протяжную, умиротворяющую мелодию. Она проникала в самое сердце, наполняя его тихой, светлой грустью».

За свои годы собор успел повидать в своих стенах слезы радости и горя, рождения и смерти, венчальные клятвы и раскаяния… Но пришли суровые тридцатые годы XX столетия, и величественному православному храму, бывшему символу Баку, был подписан властями жестокий приговор…

Разрушали собор долго и нудно. Невозможно было без боли в сердце слушать об этом рассказы очевидцев. Не хотел он сдаваться врагам своим. Строил его Иосиф Гославский весьма прочным и на многие века. Не мог он никак предположить, что через каких-то сорок лет (да и того меньше) творение его ума и рук, в которое он вложил большую часть своей творческой жизни, в грохоте и в пыли разрушения уйдет в небытие. Древнегреческий философ Аристотель сказал: «Создать великое и уничтожить великое – не одно и то же».

Дворец на память

Маиловский театр в Баку (Нынешний Театр оперы и балета имени М.Ф. Ахундова). Архитектор театра Баев Николай Георгиевич

В былые времена, прогуливаясь с моими иногородними друзьями и показывая им достопримечательности своего города, я иногда изменял основной, так называемый прогулочный маршрут, чтобы пройтись по небольшому отрезку улицы Низами, между проспектом Кирова (проспект Бюль-Бюля) и улицей Л. Шмидта (Р. Бейбутова). Здесь взору моих гостей неожиданно открывался прекрасный Дворец, поражавший своей красотой и величием, словно высеченный из цельного серого гранита искусными руками талантливого мастера. И произведенное впечатление, как правило, подтверждало мои ожидания.

Дворец сей – Театр оперы и балета имени Мирза Фатали Ахундова – известен бакинцам как Маиловский театр. Ему уже более ста лет, а построен он в 1911 году братьями моей бабушки по отцовской линии Зары Маиловой. Братья Маиловы были выходцами из интеллигентной армянской семьи. Младший брат, Илья Лазаревич, был преуспевающим врачом, а старший, Даниил, бизнесменом, членом учетно-ссудного торгово-промышленного комитета.

Бизнес братьев складывался неплохо и в основном в икорном деле, где они имели свои рыбные промыслы и производственные цеха и прославились в России как «короли икры». Достигнув определенных финансовых успехов, братья Маиловы решили сделать что-то существенное и значительное для своего города, дабы оставить свой след в его истории. А тут и случай неожиданно представился со строительством театра. История эта наверняка знакома многим бакинцам. Кому-то она кажется банальной, а кому и вовсе наоборот – даже интересной. И все же веет от нее, что ни говорите, некой романтикой и забавной интригой.

Весной 1910 года в Баку проездом на гастроли остановилась известная итальянская певица. К сожалению, её имя не сохранилось в моей памяти, но сказывали, что её предки были выходцами из здешних мест и, по-видимому, эти же корни в конечном итоге и занесли ее в Баку. По просьбе городских властей она дала концерт в помещении Бакинского цирка и в здании Биржи. Выступление певицы прошло с большим успехом, а ее красота и прекрасный голос покорили многих бакинцев, и в том числе Даниила Лазаревича. Познакомившись с актрисой, он стал оказывать ей всевозможные знаки внимания, которые не могли остаться незамеченными. Ухаживая за ней и осыпая ее комплиментами (и не только ими, надо полагать), бакинский миллионер все же смог завоевать сердце молодой красавицы. Когда после прощального вечера, устроенного в честь итальянской певицы в «Зимнем клубе» (будущий «Дом офицеров»), где присутствовали важные персоны города, Маилов поинтересовался у актрисы, когда она собирается вновь посетить Баку, певица, улыбаясь, не без тени кокетства ответила: «Я буду петь для Вас в своей родной Италии, а в Баку приеду тогда, когда здесь будет построен оперный театр. Я не привыкла петь в цирке и в кабаре, где артист не может показать свое настоящее мастерство. Неужели у таких богатых людей в вашем замечательном городе нет средств, чтобы построить Оперный театр?!»

Ответ Маилова не заставил себя долго ждать. Не раздумывая, будто хотел это услышать, он тут же предложил певице приехать в Баку через год на открытие театра, который он построит в ее честь. Ответ был несколько неожиданным и вряд ли серьезно воспринят актрисой, но она была польщена магией этих слов. Согласитесь, не каждая женщина, даже знаменитая, удостаивается такой чести.

На следующий день актриса покинула Баку и отправилась на гастроли в Японию, а братья Маиловы приступили к реализации своего плана – построить за один год в Баку на собственном земельном участке здание Оперного театра. Конечно, задача перед ними стояла непростая, и Маиловы это хорошо понимали. Но коль дали слово, то надо держать. А тут еще, говорят, известный бакинский миллионер-нефтепромышленник Гаджи Зейналабдин Тагиев, сомневавшийся в успехе Маиловского дела, весьма скептически отнесся к их решению и тоже чуточку «подогрел» их, подлив масла в огонь. Он-то, прошедший огонь, воду и медные трубы заковыристого бизнеса и к тому же имеющий опыт строительства театрального здания, понимал, что за один год Оперный театр построить практически невозможно. Он даже предложил Маилову пари: если театр будет возведен за один год, Тагиев оплатит его строительство, но в противном случае все расходы возьмет на себя Маилов, а театр будет носить имя Тагиева. И проиграл! Он, по-видимому, просто не учел какую-то малость: там, где присутствует женщина (ах, шерше ля фам!), логический расчет теряет всякий смысл.

Составить проект театра Маиловы предложили своему соотечественнику, известному в то время в Баку архитектору Николаю Георгиевичу Баеву (или гражданскому инженеру, как его иначе называли). Тот с энтузиазмом взялся за дело и даже успел съездить в Тифлис и ознакомиться с проектом тамошнего Оперного театра. Проект театра в стиле «ренессанс» был выполнен Баевым в рекордно короткое время. При этом он проявил не только все свои творческие способности, но даже выдумку и смекалку. И уже 27 апреля 1910 года Маиловы обратились к бакинскому градоначальнику с просьбой разрешить им приступить к работе по закладке фундамента. При этом они отмечали, что ими соблюдены все необходимые требования, и в том числе противопожарные.

Не дожидаясь утверждения проекта и даже не получив разрешения на проведение работ, Маиловы приступают к строительству театра. Однако градоначальство потребовало от них приостановить работы, так как подобные действия противоречили строительному уставу. И хотя работы были формально приостановлены, но относительно слабый контроль со стороны городских властей позволил Баеву, под руководством которого велось строительство, продолжить начатое дело.

За весь период строительства театра, а оно началось с 29 апреля 1910 года и продолжалось до 27 февраля 1911 года, работы практически не прекращались ни на минуту. А после того, как 22 июня 1910 года проект театра получил свою законную силу, окончательно утвержденный бакинским градоначальником (к тому времени Баевым уже были завершены работы по устройству фундамента и подвалов здания), строительным работам был задан высокий темп, поддерживаемый до полного завершения всех работ. А работа шла круглосуточно, в три смены, а в каждой смене рудтлтсь 200 рабочих. Ночью стройка освещалась прожекторами. Бригады были укомплектованы лучшими специалистами, да и заработки были довольно высокими. Простои и перекуры, связанные с отсутствием материалов, не наблюдались. Обозы с материалами своевременно подгоняли к стройке. Были организованы подвозки и питание рабочих. Маиловы предоставили им бесплатные завтраки и обеды в специально отведенном для этой цели помещении.

Театр был построен по классической схеме: вестибюль, зрительный зал и сцена. Со стороны вестибюля он трехъярусный, а в зрительном зале – двухъярусный. В первом ярусе расположены просторное фойе, партер, коридор, артистические уборные и сцена; во втором – ложи, амфитеатр и фойе; в третьем ярусе – фойе и галерея. В подвальном этаже, что под сценой, находятся фойе для артистов, комнаты для статистов, парикмахерская и артистические уборные. Для достижения идеальной акустики потолок здания был покрыт несколькими слоями бархата и сверху войлоком, а под полом, где располагается оркестр, было насыпано огромное количество битого стекла высотой около метра.

Надо отметить, что в истории строительства театральных сооружений того времени, учитывая и тот уровень техники, Маиловский театр был возведен в рекордные сроки и вполне мог бы войти в книгу рекордов Гиннесса, если таковая была бы в тот период. Здание театра вместимостью около 1800 мест было построено менее чем за десять месяцев. Показательны были не только сроки, но и высокое качество строительных работ.

19 февраля 1911 года новый театр осматривал бакинский градоначальник Мартынов в сопровождении инженера Е. Рыбчинского. Пояснения при осмотре давал Н. Баев. Затем театральная комиссия в составе Е. Рыбчинского, архитектора А. Никитина и главного архитектора города К. Борисоглебского произвела детальный осмотр нового театра, и градоначальником было дано разрешение на его открытие.

Маилов-старший заблаговременно отправил телеграмму с приглашением итальянской певице, имя которой я, к сожалению, не могу назвать с полной уверенностью. Она приехала, и Маилов встретил ее с большими почестями.

Торжественное открытие театра было назначено на 28 февраля 1911 года. Было приглашено все высшее бакинское общество, в том числе известные музыканты, актеры, театральные критики, почетные гости из Петербурга, Москвы, Тифлиса и Харькова.

Без сомнения, появление в Баку Оперного театра, мало чем уступающего в те годы своим европейским собратьям, стало значительным событием в жизни города. Повсюду только и шли об этом разговоры, а также о том, что ожидается приезд известной итальянской певицы, в честь которой Маилов построил этот великолепный театр. И вездесущие газетчики, естественно, не сидели сложа руки. Они детально прослеживали ход событий и оповещали о них в газетах, давали восторженные отзывы о новом театре как о бесценном подарке городу, восхищались его создателем, архитектором Николаем Георгиевичем Баевым. Вот что напечатала, например, газета «Бакинец» в те дни: «Мы склоняем головы перед энергией, талантом и неистощимым трудолюбием архитектора Николая Баева. Действительно, не каждому мастеру удалось бы за семь-восемь месяцев возвести на голом, пустынном месте столь роскошное, величественное здание…»

В тот торжественный день открытия театра перед зданием Оперы собрался народ. Но далеко не каждому было суждено стать участником этого праздника – вход был только по пригласительным билетам.

…Толпа гудела. Один за другим прибывали гости в роскошных фаэтонах и экипажах. Мелькали мундиры высокопоставленных чиновников, черные фраки мужчин, восхитительные корзины цветов. Привлекали внимание дорогие туалеты дам, а в воздухе витали оставшиеся после них тонкие шлейфы духов.

И вот пара белых красавцев-рысаков буквально поднесла к зданию театра разукрашенный яркими лентами и цветами фаэтон. По его откинутым ступенькам, чуть приподнимая подол своего роскошного платья, сошла на землю, словно королева, итальянская примадонна и… на мгновение остановилась, видимо, не ожидая увидеть такое. Она, театральная дива, виды видавшая, а тут на тебе… Дворец такой величественный!.. Ну, молодец Данила! И слово свое сдержал, и театр вот какой вымахал! Видимо, не зря о кавказских мужчинах молва славная ходит…

Когда певица, которой было предоставлено право первой выступить на сцене нового театра, закончила петь свою арию, зал взорвался аплодисментами, и сцена спустя некоторое время была завалена цветами.

И тут на растерянную актрису, словно дождь, посыпались деньги. Вряд ли в родной Италии ей пришлось пережить такое. А Маилов и здесь оказался на высоте. Он подарил даме своего сердца венки из цветов, собранных из различных денежных купюр, и немаленьких достоинств. И это, между прочим, отметила на своих страницах газета «Кавказский вестник». Ну, и как утверждает людская молва, Данила преподнес своей даме бриллиантовое кольцо, на котором была выгравирована буква «Т» от слова ТамарА (с ударением на последнем слоге), означающая то ли имя, то ли театральный псевдоним певицы.

А чем завершился спор между Маиловым и Тагиевым? Оплатил ли Тагиев стоимость строительства театра, которая обошлась Маилову в солидную сумму? Тагиев, между прочим, слыл в те годы большим меценатом и человеком благородной души. Конкретной информации по этому поводу у меня нет. Я лишь предполагаю, что спор этот – удачно созданный миф или Маиловы сами отказались от этого дара. Ибо в противном случае нам об этом было бы хорошо известно, да и Маиловский театр, надо полагать, назывался бы несколько иначе.

В те далекие годы здание Оперного театра величественно возвышалось над окружающими его ветхими и невзрачными одноэтажными строениями. Но пройдут годы, и на их месте появятся многоэтажные дома, школа, театр-цирк братьев Никитиных. Затем цирк исчезнет, а взамен возведут Театр юного зрителя, неоднократно посещаемый мною в детские годы, а потом и вместе со своими детьми.

И, несмотря на то, что Маиловский театр сейчас несколько окружен крупными, но значительно уступающими ему по внешнему виду зданиями, он не затмился ими. Так что суждено ему еще долго здесь царствовать, а заодно напоминать о тех людях, кто задумал и создал это чудо для своего города.

Птица-конка

Конка на улицах Баку в конце XIX- начале XX века

Прокатился бы я сейчас с ветерком на Бакинской конке. На птице-конке! Понесли бы меня лошадки по знакомым улицам, оживленным людской суетой, мимо недавно возведенных, современных европейских зданий, под колокольные звоны бакинских соборов. Но нет у меня машины времени, да и по жизни не пришлось мне повидаться с конкой, чтобы впечатлениями своими поделиться. Опоздал я уж больно на эту встречу по причине, от меня не зависящей, но слышал о ней немало интересного. Например, о том, как впервые появилась она на улицах нашего города, как важно и чинно плыл экипаж на чугунных рельсах, запряженный парой лошадей, как публика с удивлением глядела на сие зрелище и с радостью встречала это чудо техники…

«Но какое это чудо и что там удивительного?» – невольно подумает иной читатель. И трудно будет мне возразить ему, избалованному нынешним техническим прогрессом. Ведь действительно обыкновенная конка, и ничего в ней особенного нет: две лошадки, вагон, рельсы да кучер в придачу, если хотите. Вот и вся техника! И проще не бывает. Но событие это для того времени было весьма неординарное, вроде революции в городском транспорте. Так что желанная и долгожданная была она для бакинцев…

Кто же придумал эту «птицу» и как залетела она в наши края? Поинтересовался я как-то этим вопросом, предварительно перелистав страницы ее истории. Оказывается, что еще в 1623 году каретный мастер из французского города Амьена – Николя Саваж звали его – построил специальный экипаж, предназначенный для перевозки случайных пассажиров, в котором каждый мог прокатиться за определенную плату. Мероприятие это не имело коммерческого успеха. Видимо, не ко времени оно было.

А вот в 1661 году Блезу Паскалю, знакомому нам в роли знаменитого физика, пришла в голову идея организовать на паях общество по извозу. И 18 марта 1662 года в Париже по маршруту Люксембургский сад – ворота Сент-Антуан отправился первый экипаж, в котором ехал сам Людовик XIV. Со временем открылось еще пять маршрутов. Управлял экипажем кучер, а кассир в голубом мундире с гербами королевского дома и города Парижа собирал с людей мзду в размере пяти су, на которые можно было купить килограмм с четвертью хлеба. Система эта просуществовала около 15 лет и была завершена вследствие своей нерентабельности. Но что мы точно можем сказать – 1662 год стал годом рождения общественного транспорта.

Попыток организации подобного транспорта было немало в разных странах и городах, и ушло на это, представьте себе, почти двести лет, пока французский инженер Луба не додумался поставить вагон дилижанса на рельсы (кстати, железная дорога в то время уже появилась). И в 1832 году первая конка с почетными пассажирами – мэром Нью-Йорка и членами городского муниципалитета – тронулась в путь. Из Америки конка пришла в европейские страны, в том числе и в Россию. В 1860 году инженер Домантович построил конно-железную дорогу на улицах Санкт-Петербурга. А в 1872 году открылась первая линия конки в Москве. После нее спустя 17 лет конка появилась на улицах Баку.

Долго ждали этого праздничного дня бакинцы. А между тем вопрос о строительстве в городе конно-железной дороги не раз поднимался в бакинской Думе, сопровождаемый долгими и безрезультатными дебатами.

Одним из первых, кто предложил построить в Баку конно-железную дорогу, был купец первой гильдии немец А.Т. фон Велькэ. В сентябре 1878 года он ходатайствовал по этому вопросу перед бакинской Думой для получения на то разрешения. Конку, которая должна была связать центр с Черным городом, Велкэ обязался построить за 18 месяцев. И подошел он к этому делу весьма серьёзно, с присущей ему немецкой аккуратностью и педантичностью – издал специальную брошюру на русском языке и фарси и раздал их гласным. В брошюре той он последовательно расписал цели, задачи и этапы работ, чтобы сделать это не только доступным для понимания, но и довести идею своего проекта до ума и души каждого гласного.

Между тем противников этого проекта оказалось не так уж и мало. Многие считали, что город сам, без Велькэ может построить эту дорогу и нельзя, мол, отдавать это дело на откуп одному человеку. Дума обсуждала, спорила, откладывала решение вопроса, но никак не могла придти к окончательному решению. Некоторые из членов Думы проявили в этом деле предвзятость, а другие даже посчитали это посягательством на их коммерческие интересы, ибо были в той или иной степени связаны с городским извозом и имели с этого дела определенные дивиденды. В итоге Велькэ были предложены условия, которые его не удовлетворили и от которых он отказался.

А город тем временем продолжал жить своей жизнью. По улицам по-прежнему бегали повозки и пролетки, фаэтоны и кареты. И конка здесь появится – лет этак через десять, но главное, что благодаря Велькэ лёд тронулся и она (то бишь конка) уже витает в умах бакинцев и часто появляется на устах думских чиновников… Наконец в ноябре 1887 года по инициативе Г.З. Тагиева, который в прошлом выступал против предложения Велькэ, в Баку было создано акционерное общество конно-железных дорог. А спустя два года, то есть в 1889 году, город получил свой первый общественный транспорт, который связал железнодорожный вокзал со многими деловыми и торговыми точками.

…И вот понеслись лошадки по Телефонной улице (28 Мая), мимо новых магазинов, контор и складов, а затем лихо сворачивали на Большую Морскую (проспект Кирова, проспект Бюль-Бюля), рядом с тем местом, где спустя 50 лет появится здание кинотеатра «Низами». Проехав еще два квартала до Биржевой площади (Будущий сад 26 Бакинских Комисаров, сквер Азадлыг), они выскакивали на Молоканскую улицу (улица Хагани), а затем, оставляя позади себя сад с тем же названием и проезжая небольшой отрезок улицы Мариинской (Корганова, Р. Рзы), сворачивали в сторону Базарной улицы (Гуси Гаджиева, Азербайджана). Здесь, минуя сквер Парапет и армянскую церковь, конке предстоял небольшой подъем, и она получала подкрепление: в нее впрягали третью лошадь, которую затем отстегивали и отправляли вниз, где она ждала следующего вагона. А конка продолжала свой путь по Базарной улице до Кубинской площади (Площадь Физули). Потом, пробегая по Балаханской улице (Басина, Физули), мимо всевозможных мастерских, ларьков, магазинов и питейных заведений, она завершала свой маршрут у железнодорожного вокзала.

По другому маршруту конка шла от Губернаторской площади (площадь Азнефть) по Набережной Александра П (проспект Нефтяников), а затем сворачивала на Михайловскую (Зевина, А. Алиева) и тут же на Меркурьевскую (Шаумяна, проспект Азербайджана) улицу. Миновав престижные магазины и фешенебельные особняки богачей, конка выезжала на Мариинскую (Корганова) улицу и шла в сторону Молоканского сада (Сад 9 января). Оттуда по Молоканской (Хагани) улице, затем по Большой Морской (Кирова) и Телефонной улицам направлялась на вокзал. А далее по Балаханской и Базарной, по Михайловской и Набережной конка вновь возвращалась к Губернаторской площади (Азнефть).

Таковы были первоначальные маршруты конки, но вводилась она поэтапно, по мере завершения работ на новых участках. Так менялись ее линии, изменялись маршруты. Со временем конка побежала на Баилов, на Шемахинку и в Черный город. В том же 1889 году на улицах города появился паровой трамвай, но просуществовал он недолго и в 1894 году был заменен конкой.

Во многие концы города пролегли линии бакинской конки, и почти все они были связаны с железнодорожным вокзалом. Вагончики конки были в основном однотипные – закрытые, а в летнее время окна в них снимались. В вечернее время вагоны внутри освещались керосиновыми фонарями. Вокруг вагона была устроена специальная подножка. Это было, можно сказать, «рабочим местом» кондуктора, по которому он бегал, собирая плату за проезд, которая стояла от трех до пяти копеек за один рейс. Были и льготные билеты, но появились они чуть позже, например, для гимназистов и пожилых людей. Помимо «обилечивания» пассажиров, как было сказано в инструкции, кондуктор должен был помочь, при необходимости, войти «прилично одетой» публике и обеспечить им место для сидения. Кондуктор также был обязан следить за порядком в вагоне и не допускать в общественном транспорте проявления разного рода беспорядков. А они-то время от времени возникали, и страсти, бывало, не в меру разгорались. И тогда руководство конно-железных дорог решило выдать кондукторам металлические бляхи с номерами, дабы любой из пассажиров мог бы указать, «какой из них поступил неправильно». Со временем, чтобы удовлетворить растущие потребности города, экипажи были расширены, что позволило увеличить количество перевозимых пассажиров.

В некоторых городах Российской империи, в том числе и в Москве, использовались двухэтажные экипажи с открытым верхом. Империалом их называли. Были такие экипажи и в Баку. Добирались пассажиры на верхний этаж по винтовой лестнице. И хотя далеко не всегда им было там комфортно, но и проезд соответственно стоил дешевле: вместо пятака всего алтын (три копейки). Кстати, женщинам было категорически запрещено подниматься на империал без разумного на то объяснения. Вроде бы, чтобы приличия были соблюдены. Читал я как-то, что по этому поводу даже в московской Думе дебаты серьезные шли: «пущать или не пущать»… И все же пустили, но только через 40 (!) лет после появления конки. Вот такие нравы были. Не то что в теперешние времена. Кстати, в правилах пользования конкой было записано, к примеру, что мужчина, зайдя в вагон, где находятся дамы, должен сделать легкий наклон головы в их сторону.

Двигалась конка с шумом, дребезжала, качалась на рельсах с боку на бок, пассажиры частенько входили и сходили на ходу, даже не требуя остановки вагона. Да и остановить конку можно было практически в любом месте. И водители, то есть кучера, были любезны и услужливы. А отсюда и отношение к ним было соответствующее – уважительное. Все же не повозкой какой-то управляли и не дрова везли. Стоя (а порой и сидя) впереди вагона на специальной площадке, кучер держал в руках вожжи и кнут, которыми управлял лошадьми. Он также следил за безопасностью движения, подавая сигналы зазевавшимся прохожим, дергая посредством шнура привешенный на крыше вагона колокольчик. А также и покрикивал частенько на чересчур нерадивых прохожих (например: «Поберегись!»), дабы к порядку их привести и чтобы более осмотрительны были. А на перекрестках, в помощь кучерам, ставили так называемых «махальщиков», предупреждавших пешеходов о появлении вагона из-за угла. Да и это порой не помогало, и иной зазевавшийся прохожий оказывался под копытами лошадей. Бывало, что и конка с рельсов сходила. И помощники в таком случае всегда находились – дружно ставили вагон обратно на рельсы, не дожидаясь технической помощи. Уж больно долго пришлось бы её ждать. Бывало, и бакинские ветры творили свои чудеса: засыпали песком рельсы, что препятствовало движению вагонов, и вся нагрузка падала на лошадей. Ох, как нелегко было им в таких условиях работать.

Шло время. А оно, как известно, на все свой отпечаток накладывает, да и отдельные недостатки выявляет. Не стала исключением в этом деле и наша конка, выявив свои узкие места, что раньше не очень-то в глаза бросались. Взять, к примеру, лошадей. Далеко недешево обходилось их содержание. Четвероногих работников надо было кормить, поить, менять изнашивавшуюся со временем сбрую. Их ежегодно приходилось сотнями выбраковывать, они часто болели и гибли. Хватало, надо сказать, хлопот. Да и вагоны, хоть и не лошади, но также требовали к себе немаленькое внимание (техническое, разумеется). Для всего этого был у бакинской конки свой дом, иначе говоря, парк конно-железной дороги, занимавший, кстати, большую площадь. Здесь были расположены различные мастерские для ремонта вагонов, конюшни, склады, больница, дома для служащих конно-железной дороги. Но а самый главный недостаток конки, что с годами стал весьма ощущаться, так это ее скорость – не более восьми километров в час, а того глядишь, и еще меньше. К тому же «брат» её младший, более навороченный, что трамваем назвали, стал на пятки ей наступать. Ну куда ей было тягаться с такой мощью – грохочущей, скребущей и звенящей, но зато, по сравнению с ней, словно летящей. Совсем худо стало нашей конке. А тут еще уличные мальчишки не могли отказать себе в удовольствии подлить маслица в огонь. Завидев конку, они кричали ей вдогонку: «Конка, конка, догони цыпленка!»…

Вот и сникла вконец наша подуставшая птица. Словно крылья ей надломили… И как-то тихо и незаметно ушла она из бакинской жизни, достойно завершив свой век.

Щедрый меценат

Гаджи Зейналабдин Тагиев

В самом центре престижного района Баку расположено одно из красивейших зданий города, некогда принадлежавщее известному бакинскому нефтепромышленнику и меценату Гаджи Зейналабдину Тагиеву. Здание это, знакомое многим бакинцам как дворец Тагиева, построено по проекту польского архитектора Иосифа (Юзефа) Гославского, и своей фасадной стороной оно выходит на улицу Малыгина (ныне Г. Тагиева). Три другие стороны его смотрят на улицы Фиолетова (А. Ализаде), Мамедалиева и Шаумяна (проспект Азербайджана). Строилось здание частями, судя по надписям на его фронтоне, начиная с 1895 года и до 1901 года, когда оно было окончательно завершено.

Дворец Гаджи Зейналабдина Тагиева в Баку

Наблюдательный бакинец, проходя по одной из этих улиц (и если к тому же он не обременен своими заботами), наверняка скользнет взглядом по невысокому, но респектабельному и весьма помпезному зданию – дворцу. И это не единственное, что построил Гаджи Зейналабдин. Да что там говорить! Немало домов, фабрик и заводов отстроил в своем родном городе известный меценат. И память о себе оставил хорошую и добрую.

Помню я, что имя Тагиева было на устах многих бакинцев-старожилов и его даже называли «Отцом нации». Не чета он, конечно, теперешним многим скороспелым миллионерам, отхватившим лакомый кусок в смутное для страны время. Тагиев же прошел свой нелегкий и тернистый путь, не получив никакого, даже мизерного наследства…

Он родился в бедной семье сапожника и, рано лишившись матери, десятилетним подростком познал, что такое труд, работая подносчиком раствора на стройке и зарабатывая шесть копеек в день. Через несколько лет он уже обтесывает камни, а в пятнадцать овладевает профессией каменщика-строителя. Потом Гаджи работает подрядчиком на стройке, а поднакопив деньжат, покупает мануфактурный магазин. Его капитал постепенно растет, и он уже подумывает о том, куда повыгоднее вложить деньги. И вот тут для Гаджи наступает судьбоносный момент.

Идет 1873 год. В Баку начинается нефтяной бум, связанный с отменой откупной цены на землю и резким повышением спроса на нефть. Все покупают и продают земельные участки, спекулируя на этом деле. Кругом разговоры только о нефти («черная лихорадка» наподобие «золотой» на Аляске). Тагиев идет на риск, вкладывая свои кровные в нефтяное дело, отлично понимая, что многие прогорают на этом. Вместе с двумя напарниками он покупает земельный участок и оборудование. Они нанимают рабочих и принимаются бурить скважины. Проходит значительное время, а нефти нет… Время идет, а нефть и не думает появляться. Расходы, естественно, растут, а надежды тают. Человеческие нервы, как известно, не железные, и они постепенно начинают сдавать. Но не у Тагиева, а у его компаньонов. Наконец, потеряв надежду, они один за другим выходят из «игры», получив свою долю. И Гаджи идет ва-банк. Он теперь единственный хозяин земли, на которой день и ночь продолжают работать нефтяные скважины. Нервы у него все же оказались крепкими, и судьба вознаграждает его за это. На одной из скважин забил мощный нефтяной фонтан. Сын бедного сапожника превращается в миллионера Гаджи Зейналабдина Тагиева – владельца домов и фабрик, заводов и пароходов, лесов и рыбных промыслов.

И вот на пике своей финансовой славы Тагиев строит в центре Баку вышеупомянутый Дворец. Здание это было хорошо знакомо мне, потому что в нем в послевоенные годы (а вполне возможно, и в военные – не могу утверждать) располагался Совет Министров Азербайджанской ССР, где работал мой отец – Рубен Иванович Севумян, занимая довольно-таки ответственный пост. Я не раз приходил сюда и из комендатуры связывался с ним по телефону (дальше меня, естественно, не пускали). А в конце рабочего дня у подъезда учреждения (то бишь Дворца Тагиева) его поджидал автомобиль «Победа» – гордость послевоенного советского автомобилестроения, заменивший отслужившую свой век «Эмку».

Спустя годы, когда Совет Министров перешел в другое здание по улице Лермонтова, во Дворце Тагиева разместился музей Истории Азербайджана. Говорят, что Дворец этот – щедрый подарок Тагиева его любимой жене Соне Араблинской, которая была намного младше него. Однако большая разница в возрасте не помешала Тагиеву создать прекрасную семью и обрести в лице Соны не только заботливую мать пятерых детей, но и верную подругу жизни, и сподвижницу во всех своих начинаниях.

Сегодняшние посетители музея могут полюбоваться просторными помещениями, богато отделанными залами, выполненными в восточном стиле, лепкой и мозаикой искусных мастеров. Декорации во дворце Тагиева выполнены в самых разных стилях – от ампира до модерна. Паркет здесь собран из шести сортов дерева, люстры из венецианского стекла, двери из лимонного дерева, обои изготовлены из натуральной кожи. Для украшения восточного зала было использовано восемь килограммов золота, из которых четыре килограмма ушло на роспись потолка. Здание насчитывало сто комнат и залов с богатыми орнаментами. Старожилы рассказывали, что на каждом углу здания горел газовый фонарь, освещая ярким светом окружающие улицы.

Немало интересного можно рассказать о театре музыкальной комедии, что находится в непосредственной близости от дворца Тагиева. Точнее, о его истории, которая также связана с именем известного мецената…

В конце семидесятых годов девятнадцатого столетия охваченный нефтяным бумом Баку вызвал небывалый приток населения. Со всех концов Российской империи, в том числе и из Закавказья, а также из Персии и Турции, приезжали люди в поисках лучшей жизненной доли. Город рос не по дням, а по часам. Медленно, но уверенно росло благополучие народа. А если есть хлеб, то нужны и зрелища.

К тому времени у городского населения все большую популярность стали завоевывать любительские театральные спектакли. Но проходили они в мало пригодных для этих целей помещениях. Ну, а что касается высшего бакинского общества, то тут им предоставлялись (как всегда и везде) лучшие залы, например, помещение Бакинского благородного собрания.

Именно в это время в городскую управу стали поступать предложения от частных лиц о строительстве в Баку театрального здания и других зрелищных учреждений. Особенно большим спросом пользовались участки Театральной (Петрова) площади (там, где в советские времена было возведено помпезное здание музея имени вождя мирового пролетариата) и Михайловского сада, где еще до революции появилось прекрасное здание Общественного собрания (Филармония).

Но пока чиновники не спеша изучали предложения, открывали, как полагается в таких случаях, дела и заносили их в соответствующие папочки (что тоже очень важно), обсуждали и согласовывали проекты (бюрократизм, увы, вечен!), Гаджи Зейналабдин Тагиев принял решение построить здание театра на собственном земельном участке, что на углу улиц Мерку-рьевской (Шаумяна, проспект Азербайджана) и Милютинской (Мясникова, Т. Алиярбекова), где раньше находилось зернохранилище. Утвердив проект, Тагиев начинает строительство театра, которое было завершено в конце 1883 года. Это было первое театральное здание в Баку, пользовавшееся у горожан большим успехом, и спустя десять лет, дабы удовлетворить растущие потребности населения, Тагиев производит полную его реконструкцию.

Но в 1909 году театр сгорел, и сожгли его, по-видимому, оппозиционно настроенные элементы – те, которые чуть позже смогут путч превратить в революцию. Но Тагиев несгибаем. Он за короткий срок восстанавливает театр, причем вновь проводит его полную реконструкцию: взамен двухэтажного он становится трехэтажным, расширен зрительный зал, появились ложи и амфитеатр первого и второго ярусов.

Торжественное освящение нового театра состоялось 30 сентября 1910 года. Тогда переполненный зал стоя долго аплодировал щедрому меценату, а в зале звучала музыка, сочиненная Узеиром Гаджибековым специально по этому случаю.

Здание Тагиевского театра в Баку.1910 год

Надо отметить, что Гаджи Зейналабдин Тагиев никогда не скупился на благотворительность и был известным филантропом. На его деньги талантливая молодежь училась в вузах Москвы, Петербурга и Европы. Он возводил здания школ, выделял немалые суммы на различные благотворительные цели. Да и строительство здания театра с его постоянными реконструкциями, надо полагать, носило скорее благотворительный характер, нежели Тагиев собирался состричь с этого дела какие-то купоны в необозримом будущем.

Говорили, что в его сейфе на самом видном месте висел его старый видавший виды топор – тот, что долгие годы служил ему верой и правдой и всегда напоминал о том, кем он был и кем он стал. Надо всегда помнить об изменчивости судьбы и не кичиться своим богатством. Всё от всевышнего!

За свою активную и плодотворную деятельность Г.З. Тагиев был удостоен звания Почетного гражданина Баку, русских орденов святого Станислава, трех золотых медалей «За усердие», бухарской Золотой Звезды, персидского Ордена Льва и Солнца.

В былые времена о щедрости Тагиева в нашем городе ходило немало слухов. К ним относились по-разному, как и ко всему остальному. Одни принимали все на веру, другие все ставили под сомнение. Но надо ко всему относиться взвешенно, ибо во всем есть правда и вымысел. Вот чего больше, сказать трудно. Но я, со своей стороны, могу рассказать то, что услышал непосредственно из уст дяди моей матери – Якова Сергеевича Акопова, бывшего бакинца, затем переехавшего в первые годы советской власти на постоянное жительство в Москву…

Итак, в самом начале 60-х годов, будучи студентом, я посетил дядю Яшу в Москве, в его доме на Тверском Бульваре, дом 20. Интересная и представительная внешность дяди Яши всегда чем-то напоминала артиста В. Качалова, знакомого мне по фотографиям и книгам, а также по хорошо известным стихам С. Есенина («Дай, Джим, на счастье лапу мне»), обессмертившим любимую собаку артиста, а заодно и его самого.

В тот день дядя Яша лежал в постели с каким-то недугом и очень много рассказывал мне о своей интересной, наполненной приключениями жизни. Я же расскажу только одну историю, касательно нашей темы…

За несколько лет до революционных событий дядя Яша, будучи студентом московского вуза, возвращался поездом в Баку на летние каникулы вместе с двумя своими друзьями – студентами-однокурсниками. Поезда в то время ходили очень долго, где-то около недели. Они же, по молодости, видимо, плохо рассчитали свои запасы (продуктовые или финансовые, а возможно, и те и другие). На четвертый день у них уже не было ни того и ни другого. Денег занимать было не у кого, а до Баку еще ехать несколько дней. И вот тут они случайно узнали, что в этом же поезде возвращается из Москвы в Баку известный миллионер Г.З. Тагиев. Трудно сказать, кому из них пришла мысль обратиться к нему за помощью, но никто не хотел брать на себя такую ответственность. В конечном итоге сошлись на том, что подойдут к нему все вместе.

Гаджи Зейналабдин Тагиев ехал в отдельном специальном вагоне с обслуживающим персоналом и со своим провиантом. Надо сказать, что студентов без всяких проволочек (что несколько удивительно для нашего времени) провели к хозяину, который важно сидел в помещении большого купе, обвешанном дорогими персидскими коврами, и, облокотившись на большую, красного цвета бархатную подушку, с кем-то беседовал, перебирая пальцами правой руки четки из слоновой кости.

Они представились, и Гаджи Зейналабдин вежливо пригласил их к беседе, усадив напротив себя. Он даже не стал интересоваться, каким ветром их занесло к нему, и завел разговор, как со своими хорошо знакомыми людьми, легко сняв излишнее в таких случаях напряжение. Беседовали о жизни, их учебе в Москве и даже планах на будущее. Гаджи рассказал немного и о себе (ведь недаром говорят, что дорога сближает людей), что ему не удалось получить образование, но он очень рад за молодое поколение, стремящееся к знаниям, и всегда поощряет это дело. Узнав о том, что молодые ребята попали в затруднительное положение, повелел тут же накрыть стол и за трапезой, в дружеской беседе провел с ними немало времени. Молодежь пила вино, а Тагиев зельтерскую (минеральную воду). Время незаметно прошло, и гости решили, что пора и честь знать. Когда они собрались уже уходить, поблагодарив Тагиева за прием и оказанное им внимание, он жестом руки задержал их, извлекая из кармана кошелек, и вручил каждому по десять рублей. Деньги немалые по тем временам – почти месячная зарплата среднего специалиста.

Не стоит описывать, как студенты провели остаток пути, а по прибытии в Баку наняли извозчика и в первую очередь отправились в немецкую кондитерскую, что на Торговой улице, где купили для родных сладостей разных, а дядя Яша для моей бабушки – ее любимые французские трюфели. Ну, а Тагиеву они выразили свою благодарность и признательность через Бакинское благотворительное общество.

Возвращаясь к театральной теме, хочу сказать, что театру Тагиева вновь не повезло. Первого февраля 1918 года он вновь сгорел, да так, что от него остался лишь один каркас. Восстановить здание театра Тагиев не успел – политическая обстановка была непредсказуема, и он решил повременить, учитывая то, что в Баку уже успешно работал Маиловский театр.

В начале 20-х годов, с приходом к власти большевиков, состояние Г.З. Тагиева было национализировано. Какое безобидное слово, прикрывающее открытый разбой и бандитизм! Впрочем, у большевиков в этом деле опыта было предостаточно, и они даже успешно делились им с братскими зарубежными партиями.

Что же касается Тагиевского театра, то он был восстановлен, но уже при Советской власти в начале 20-х годов и стал Тюркским Государственным театром. В 1936 году его переименовали в театр Азербайджанской драмы, который просуществовал до 1960 года, после чего перешел в другое здание, а в помещении старого Тагиевского театра разместился театр музыкальной комедии.

Жемчужина Михайловского сада

Здание летного помещения Общественного собрания, ставшее затем Азербайджанской государственной филармонией, было построено в 1912 году по проекту архитектора Гавриила Михайловича Тер-Микелова (снизу на снимке). Оно удачно расположено на участке города – на углу Николаевской и Садовой улиц – и выразительно вписано в общую композицию губернаторского сада.

Сверху на снимке: здание казино и оперы «Монте-Карло» в Монако, архитектурные элементы которого были использованы Тер-Микеловым при проектировании здания бакинской филармонии

Любил я этот уголок Баку, где на верхней отметке утопающего в зелени Михайловского сада возвышается стройное и изящное здание бакинской филармонии. Расположенный поблизости от него дом братьев Садыховых, а также особняк Гукасовых, где впоследствии разместился музей изобразительного искусства, создали тот неповторимый архитектурный пейзаж, что навечно сохранился в моей памяти. А здание филармонии, словно сказочный белокаменный замок, безусловно, доминирует в этом архитектурном ансамбле, прекрасно вписавшись в композицию Михайловского или, как его обычно называли бакинцы, Губернаторского сада. С него же я начну свой рассказ, ибо он был одним из любимых мест отдыха и прогулок бакинцев.

Михайловский сад протянулся от Николаевской (Истигла-лият) улицы до площади Азнефть. Здесь, в тени многолетних развесистых деревьев, отдыхали мамаши и бабушки со своими детишками, коротали время беззаботные пенсионеры, о чем-то своем беседовали влюбленные парочки, шумно обсуждала последние новости молодежь. А между тем место это по-своему знаменитое. Это был первый городской сад, названный Комендантским. И не простой, а, можно сказать, ботанический – по количеству собранных в нем разновидных растений. Они начали появляться здесь еще в 30-х годах XIX столетия на участке между двумя крепостными стенами. Вначале это были отдельные частные насаждения в виде небольших кустарников, цветников и грядок с овощами. Но с годами все стало меняться, и на этом месте появился великолепный сад.

Главным инициатором его создания был полковник Р. Ховен, назначенный в 1852 году военным комендантом Бакинской крепости. Прибыв в Баку, он был поражен отсутствием на этой земле какой-либо растительности и одну из своих приоритетных задач считал борьбу за озеленение города. Кавказская администрация в лице наместника М.С. Воронцова поддержала коменданта в этом вопросе и обещала всячески содействовать этому благородному делу.

Ждать милостей от природы на земле, пропитанной нефтью и выжженной солнцем, Р. Ховен не стал и принял неординарное решение. Для кого-то оно может показаться смешным, а для кого-то вполне оправданным. Он обязал капитанов и владельцев судов, прибывавших в Баку морем, в качестве особой пошлины привозить по несколько кубометров плодородной земли и саженцы растений. Не выполнявших данный приказ ждал крупный штраф. Таким образом, сад постепенно пополнялся растениями, привезенными из разных частей света. Среди них были тополь, акация, смоковница, маслина, ясень, сирень, вишня, гранат, айва и многие другие растения.

В 1859 году, после того как разобрали внешнюю крепостную стену, территория сада расширилась и он значительно разросся. В середине 60-х годов первый бакинский сад, именуемый Комендантским, получил название Михайловского в честь кавказского наместника Михаила Николаевича. К тому времени в саду были построены беседки и бассейн, проложена центральная аллея. Надо отметить, что сад этот находился под пристальным вниманием городских властей, что нельзя сказать о других садах, возникших чуть позже, таких, как Парапет и Молоканский. К началу XX века нижняя и верхняя части Михайловского сада слились, создав ландшафтную композицию, что снискала ему в конечном итоге особую славу среди бакинцев.

В этот период на верхней террасе сада появляется красивое здание бакинской филармонии, выполненное в стиле эпохи итальянского Возрождения. Но не всегда в этом здании располагалась филармония. До установления советской власти это было летнее помещение Общественного собрания, и только в 1936 году здесь была организована Азербайджанская государственная филармония.

Кто же надумал построить такой великолепный дворец и кто талант свой здесь проявил? История об этом не умалчивает, и события эти не столь отдаленные, всего лишь столетней давности. Вот и мы с вами перенесемся в начало XX века.

В то время на Николаевской улице (будущая Коммунистическая), недалеко от Ширванских крепостных ворот, находился деревянный павильон. Назывался он «Белый клуб». Здесь, под крышей этого клуба, гулял и развлекался бакинский бомонд, как принято сейчас говорить. И развлекался он в основном за карточным столом, где крутились немалые деньги и серьезные дела вершились. Но «Белый клуб», надо полагать, не очень отвечал статусу бомонда, и члены клуба, многие из которых были представителями Бакинского общественного собрания, обратились с просьбой в городскую Думу, чтобы им разрешили постройку летнего помещения в Михайловском саду. Однако это вызвало недовольство многих гласных, ибо в таком случае пришлось бы вырубить порядка двухсот деревьев, с таким трудом прижившихся в здешних условиях. Так что вопрос этот еще долго оставался открытым, несмотря на неоднократное обсуждение в Думе.

Неизвестно, сколько времени это продолжалось бы, не случись непредвиденное (а возможно, для кого-то и предвиденное). «Белый клуб» сгорел. Пожар, возникший в нем как-то ночью, не без помощи бакинского норда спалил павильон дотла. Это существенное обстоятельство послужило толчком к решению давно поднятого вопроса, и в конечном итоге в 1909 году городская управа передала участок земли в аренду Бакинскому общественному собранию.

Когда его члены (кстати, многие из них были гласными Думы, и это, надо полагать, способствовало решению вопроса в их пользу) получили разрешение на строительство летнего клуба, перед ними возник вопрос: кому из архитекторов поручить разработку проекта будущего здания? Тогда кандидатами на эту должность стали архитекторы И.К. Плошко и И.В. Гославский.

Но еще до этого события напротив Михайловского сада по Николаевской (Истиглалият) улице было запланировано строительство Дома братьев Садыховых. Проект этого здания был выдвинут на открытый архитектурный конкурс Российской империи. Победителем этого конкурса стал молодой бакинский архитектор Григорий Тер-Микелов.

Этот случай как бы предопределил решение руководителей Общественного собрания предложить архитектору Тер-Микелову заняться разработкой проекта летнего клуба. При этом члены клуба решили построить что-то достойное, и не столько для себя, сколько для своего города. И замахнулись, надо сказать, очень высоко. Они решили откомандировать Г. Тер-Микелова не куда-то поблизости, а прямо на Лазурный берег Франции, в Монте-Карло, чтобы он пригляделся к тамошнему зданию «Казино», ознакомился с его архитектурой и спроектировал нечто подобное в Баку. В то время такая командировка была весьма непростым делом, да и времени на нее требовалось немало. Но «отцов города» это нисколько не волновало, и архитектор не был ограничен ни во времени, и ни в средствах.

Монте-Карло – это сосредоточение помпезности, шика и богатства, это развлечения, ночная жизнь и азартные игры. И, несомненно, сердце его – знаменитое «Казино-де-Монте – Карло». Это первый игорный дом в Европе, открывший само понятие «казино». Он был построен в 1862 году, но спустя два года сгорел. И от него остался один из игорных залов, ставший впоследствии, после восстановления, его вестибюлем. Новое здание казино в 1878 году спроектировал знаменитый Шарль Гарнье, автор величественного здания Оперы в Париже. Он построил не просто игорный дом, а настоящий дворец – храм роскоши и богатства, где расположились казино и оперный театр (или, как его иначе называют, «зал Гарнье»). Зал Гарнье является домом Филармонического оркестра Монте-Карло и Оперы Монте-Карло.

В этом зале звучала музыка Берлиоза, Дебюсси, Стравинского… Пели легендарные Энрико Карузо, Фёдор Шаляпин, а позже Пласидо Доминго и Лучано Паваротти, исполнялись великолепные постановки под руководством Сергея Дягилева. Здесь танцевали Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Жорж Баланчин, Серж Лифарь, Рудольф Нуриев, Михаил Барышников… Какие имена!

И вот образ этого легендарного здания-дворца и его величественный дух бакинский бомонд желал видеть в своем городе и именно на том самом месте – на углу Михайловского сада, на перекрестке улиц Николаевской и Садовой.

Так и получилось! С Лазурного берега архитектор Г. Тер-Микелов вернулся не только с богатыми и интересными впечатлениями, но и с готовыми творческими идеями. Он уже представлял себе будущее здание в стиле итальянского возрождения, с присутствием элементов национального колорита в виде башенки и эффектных куполов. Окончательный проект здания был представлен архитектором в 1910 году на утверждение строительной комиссии городской управы. А спустя два года творение Григория Тер-Микелова украсило городской сад и вот уже почти сто лет является одним из красивых зданий города, возведенных на рубеже XIX и XX веков.

«Итальянский Ренессанс в палладинском духе как нельзя лучше подходит к образному решению постройки, на котором остановился Тер-Микелов, – пишет историк азербайджанской архитектуры Ш.С. Фатуллаев. – Его предопределили архитектурно-планировочный замысел и место расположения участка под постройку – выигрышный рельеф и климатические особенности местности. Тер-Микелов в проекте Общественного собрания создал живописную и выразительную композицию. Обилием террас и веранд, где свет и тень являются средством пластического выражения объёмных масс, здание несколько напоминает итальянскую виллу эпохи Возрождения».

В 20-х годах прошлого столетия, после установления советской власти в Азербайджане, здание Общественного собрания изменило свое назначение, а в 1936 году здесь была организована Азербайджанская государственная филармония, которой было присвоено имя М. Магомаева.

Впервые попал я в это здание в начале 50-х годов на новогоднее представление. А потом пришли мы сюда с другом на свой первый в жизни новогодний бал-маскарад. Сохранилась в памяти праздничная атмосфера того времени: молодежь в костюмах и масках, играет музыка, взлетают ленточки серпантинов, сыпется конфетти, кругом смех, шутки, игры, веселое настроение, горят бенгальские огни, кружатся хороводы, поют песни, разыгрываются лотереи и конкурсы на лучший танец и лучший маскарадный костюм и, конечно, танцы, танцы… Ну разве можно это забыть!

На сцене Бакинской филармонии выступали знаменитые пианисты: Александр Гольденвейзер, Лев Оборин, Ван Клиберн, Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер; скрипач Давид Ойстрах, виолончелисты Леопольд и Мстислав Растроповичи, композиторы Рейнгольд Глиэр и Сергей Прокофьев, дирижировал Ниязи. Здесь звучали голоса Фёдора Шаляпина, Бюль-Бюля, Рашида Бейбутова, Шовкет Алекперовой, Муслима Магомаева. Выступали симфонические оркестры Москвы и Ленинграда, джазовый оркестр под руководством Олега Лунд-стрема, Государственный эстрадный оркестр Армении под руководством Константина Орбеляна, в репертуаре которого был «Ударный номер» – выступление обаятельного и элегантного французского шансонье Жака Дуваляна, знаменитого певца совершенно из другого для нас мира.

Что говорить, многие поколения бакинцев в стенах этой филармонии воспитывали свой музыкальный вкус.

А мне остается лишь вспомнить то время, когда мы приходили в зал филармонии, чтобы послушать знаменитых исполнителей классической музыки. Именно здесь я понял смысл ее волшебных звуков, что, по мнению Бертрана Рассела, дарят нам эмоции, главные из которых – радость и утешение.

Напротив здания филармонии расположен жилой дом братьев Садыховых (на снимке в центре). Он построен в 1910–1912 годах по проекту архитектора Тер-Микелова, выигравшего всероссийский конкурс. Здание выполнено в стиле национально-романтической-архитектуры и характеризуется разнообразной композиционной структурой, элементами и деталями местной архитектуры

Ей прочили будущее Невского проспекта

Романовский проспект (Телефонная), 1915 год

Сколько событий, историй и тайн может хранить обыкновенная улица? Великое множество, сокрытое от нас его Величеством Временем! Вот и улица Телефонная (28 Апреля, 28 Мая), одна из центральных улиц города, имеет свою, интересную историю. Немало повидала она на своем веку. И хватило ей всяких передряг социально-экономического и политического характера.

Но начнем мы, пожалуй, с того, что всего лишь полтора века тому назад улицы этой и в помине не было. А были на ее месте пригородные сады да огороды. Так что здесь «расцветали яблони и груши», а точнее, овощи, виноград и бахчевые культуры. Бегала тут всякая живность, а горожане проводили здесь свободное время, отдыхая на свежем воздухе. Начинались вышеназванные сады приблизительно от улицы Самеда Вургуна (бывшая Красноводская) и тянулись широкой полосой между Московским проспектом (проспект Гейдара Алиева) с одной стороны и улицей Шаумяна (проспект Азербайджана) с другой, и вплоть до Черного города.

С годами город развивался, расширялись его границы, с боем завоевывая сады и огороды (вряд ли кто-то спокойно и добровольно отдавал свои собственные территории). И там, где некогда шелестели листья деревьев, царили тишина и покой, возникали жилые, в основном одноэтажные дома, караван-сараи, торговые лавки, создавались кустарные нефтяные предприятия.

Нефтяной бум, возникший в середине семидесятых годов, привел к резкому росту фотогенных, как тогда назвали, заводов, а попросту – керосиновых. И были они хаотично разбросаны среди жилых кварталов, занимая территорию вдоль Балаханской (Физули), Сураханской (Первомайской, Ч. Мустафаева) и Телефонной (28 Мая) улиц.

Картина сия, прямо скажем, оставляла желать лучшего. Ну кому понравится постоянное соседство с дымящими день и ночь трубами? Но и это еще не все. Копоть от заводских труб, словно туманная пелена, застилала небо, а воздух, и без того тяжелый и влажный, был насквозь пропитан запахами нефти, навозных испарений и нечистот. С дворов несло гниющей пищей и отходами. Обитающие здесь люди не только свыклись и принюхались к этим запахам – они сами были пропитаны ими. В этом воздухе они жили и эим воздухом дышали. Не помогал даже бакинский ветер хазри, еще более усугублявший ситуацию.

Такие антисанитарные условия, а также недостаток воды и вспышки эпидемий вызывали, вполне естественно, недовольство населения. А городские власти и не очень-то спешили, чтобы решить эту проблему. И прошло еще немало времени, прежде чем администрация города начала подумывать о том, чтобы навести в этом деле кое-какой порядок.

И вот наконец отцы города принимают, надо отметить, беспрецедентное для того времени (и не только для Баку, но и для всей Российской империи) решение – перенести 174 (!) нефтеперегонных завода, сосредоточенных в черте города, в более отдаленный район, получивший впоследствии название «Черный город» от почерневших заводских строений.

Нетрудно себе представить, какую бурю возмущения и негодования вызвало данное решение властей среди владельцев заводов, вынудившее их выложить немалые капиталы на передислокацию своих предприятий. Но и городские власти не остались в стороне и ассигновали на данное мероприятие крупную сумму. А как же иначе? Ведь непростым был этот вопрос. И ходатайствовали по этому поводу непосредственно перед самим кавказским наместником с соответствующим обоснованием и экономическим расчетом. В общем, все, как полагается в таких случаях.

Вот так был ликвидирован большой промышленный район, находящийся в черте города. А тут и за благоустройство его взялись. И прошло немало лет, когда уже практически ничего не напоминало прежнюю жизнь улиц, за исключением, может быть, одиноко стоящей в стороне мукомольной мельницы братьев Скобелевых, сохранившейся, видимо, благодаря своим внушительным размерам на углу улицы Хагани и проспекта Ленина (проспект Азадлыг).

Улица Телефонная окончательно сформировалась где-то к 1886 году, когда здесь немецким инженером Густавом Листом была построена первая в Баку телефонная станция. Отсюда и получила она свое первое название – «Телефонная», сохранившееся на долгие годы: когда-то – официальное, а когда просто – в памяти бакинцев. И вот спустя десять лет, в 1896 году, улице этой присваивается другое название – «Нобелевская». Ну, понятно, надо же было как-то отметить вклад семейства Нобеля в экономику бакинского региона. Но прошло всего лишь два года, и она почему-то вновь становится «Телефонной». Казалось бы, это надолго, но не совсем так. А дело в том, что улица буквально на глазах преображалась, отстраивалась, мостилась и даже стала соперничать с Ольгинской, самой престижной улицей города того времени – торговой и деловой. Телефонная же стала не только центральной, но и магистральной улицей города, соединяющей центр с вокзалом, промышленными зонами и Апшероном. На ней сосредотачиваются торговые предприятия, представительства различных компаний, питейные заведения и фирменные магазины. Да и первый маршрут конки, соединивший вокзал с центральным районом города, прошел именно по этой улице.

И стали улице Телефонной прочить будущее Невского проспекта. А почему бы и нет? Широкая и просторная по тем временам, протянувшаяся от Большой Морской (пр. Кирова, пр. Бюль-Бюля) до самого Черного города. Вот такие строили планы! И не потому ли еще в 1913 году поспешили наречь ее Романовским проспектом? А тут еще в этот год Царский Двор, да и вся Империя отмечали внушительную юбилейную дату – 300-летие Дома Романовых. А до его трагического конца, между прочим, оставалось каких-то четыре года. И вновь переименование. Теперь улица носит название Линдлея. Произошло это в 1918 году, когда в Баку пришла чистая, холодная и вкусная шолларская вода. Этим событием бакинцы были обязаны немецкому инженеру Вильяму Линдлею, отыскавшему в 190 километрах от Баку Шолларский источник и проложившему водопровод в город, а также известному бакинскому нефтепромышленнику и миллионеру Гаджи Зейналабдину Тагиеву, при активном участии которого эта работа была начата и успешно доведена до конца. Ну, а в советские времена, как уже легко догадаться, а точнее, в 1923 году, улица стала называться именем 28 Апреля (день установления советской власти в Азербайджане), сохранив его вплоть до развала Советской империи. Но мы-то всегда называли ее нежнозвенящим и ласковым именем: «Телефонная»!

В начале XX века на Телефонной появляется ряд весьма приличных по архитектуре зданий. И преуспел в этом деле известный нефтепромышленник Муса Нагиев, понастроивший на этой улице несколько доходных домов. Взять хотя бы, для примера, его прекрасные здания-близнецы, что возведены в самом начале Телефонной улицы в 1910 году по проекту архитектора И.К. Плошко. И, конечно, наряду с таким гениальным (я не побоюсь этого слова) и плодовитым архитектором, каким, безусловно, был И. Плошко, здесь представлено творчество и других известных бакинских архитекторов, таких как А. Кандинов, И. Эдель, М. Измайлов, А. Кошинский, А. Эйхлер. С именем Эйхлера связано строительство лютеранской (или немецкой, как называли ее бакинцы) кирхи, воплотившей в себе лучшие традиции немецкой готики. Кирха эта, что на улице 28 Апреля, 17, была построена в 1897 году по замыслу архитектора А. Эйхлера и по желанию бакинских немцев. Немецкая община Баку, что необходимо отметить, имела свою интересную историю и сыграла большую роль в экономической и культурной жизни города вплоть до начала Второй мировой войны, когда ее значительная часть вынуждена была не по своей воле, естественно, покинуть обжитые места.

Лютеранская церковь (кирха) в Баку

Кирха же, чудом сохранившаяся в суровые времена, несомненно, придавала особый колорит нашей улице. Поговаривали, что ее в 30-х годах собирались снести, и лишь внезапное убийство Кирова спасло ее от разрушения. А дело в том, что скульптору Сабсаю, работающему над памятником Кирову, понадобилось помещение с высоким потолком, и ему временно предоставили помещение кирхи. Ну а потом оно стало постоянной мастерской для скульпторов. Так это было или не так, трудно сказать! Но есть и другая, более вероятная версия. В то время немцы считались нашими друзьями, и между СССР и Германией действовал мирный договор. И тут кавказский сатрап Сталина Мир Джафар Багиров, проявлявший слишком большое рвение по уничтожению храмов в республике, решил намекнуть хозяину о своем намерении, а от него поступил короткий и ясный ответ: «Нэ трогать!» В общем, пронесло с кирхой, и слава Богу!

Бакинский «Невский проспект» не состоялся. Помешала Первая мировая война, а потом, с приходом к власти большевиков, она надолго сохранила свой прежний облик. И только в тридцатых годах на стыке ее с проспектом Кирова появляются два приблизительно похожих друг на друга здания – кинотеатр имени Низами и расположенное напротив него здание, где в мою бытность размещалось Азербайджанское телеграфное агентство. Они-то, надо отметить, и предопределили то место, из числа немногих в городском пейзаже, что в конечном итоге стало лицом города.

Улица 28 Апреля, 1963 год

Василий Кокорев и Дмитрий Менделеев

Без светоча науки и с нефтью будут потемки.

Д.И Менделеев

Известный российский предприниматель Василий Кокорев

Многие из нас связывают имя великого ученого Дмитрия Ивановича Менделеева с «Периодической системой химических элементов», хорошо известной нам со школьной скамьи. А между тем на счету этого ученого есть множество предложений, выдающихся открытий и научных мыслей в разных областях: экономике, промышленности, образовании, сельском хозяйстве, просвещении. И они не менее велики, чем в химии. А начинал, можно сказать, свою бурную научную деятельность Дмитрий Иванович в Баку, и этому в немалой степени способствовал известный на Руси предприниматель Василий Александрович Кокорев.

Разбогатевший на винных откупах и на подрядах по производству и продаже водки, русский купец Василий Кокорев построил в 1857 году в Сураханах, близ Баку, первый нефтеперегонный завод. Что же потянуло в то время этого богатого и преуспевающего купца в захолустные бакинские края, что российской глубинкой считались? Перелистал я историю его жизни и без особого труда нашел этому объяснение.

В середине XIX века винная торговля уже не представляла для Кокорева интереса, и он решил дать простор своей кипучей творческой энергии, открыв в Астрабаде (Персия) Московский торговый дом. А в 1857 году на смену этому предприятию приходит «Закаспийское торговое товарищество». Получившее значительные государственные субсидии, оно развернуло широкую торговлю с Персией и Средней Азией. Товарищество вывозило оттуда хлопок, шерсть и другие товары, приобретая их частью за наличные деньги, частью меной на русские металлы и мануфактурные изделия.

Надо заметить, что Кокорев, не имевший, собственно, никакого образования (едва научившись писать и считать, на том его и завершил), тем не менее отлично понимал значение науки, интересовался ею, много читал и охотно общался с учеными мужами.

Как-то находящийся в бакинских местах немецкий химик Юстус Либих, будущий основатель агрохимии, обратил внимание Кокорева на выходившую на поверхность земли нефть и на возможности ее использования. И Василий Александрович принимает решение построить в Баку нефтеперегонный завод. Решение серьёзное и рискованное для того времени. Но это же был Кокорев! И завод его был первым!

Активное участие в деле строительства завода принял немецкий барон Торнау, сторонник влияния России на дела Закавказья и Персии, а также автор ряда исследований и монографий по проблемам Востока. Они создали «Закаспийское торговое товарищество», учредителями которого вместе с Кокоревым и Торнау стали П. Губонин, Н. Новосельский, купцы И. Мамонтов и П. Медынцев.

Товарищество купило 12 десятин (чуть больше 13-ти гектаров) земли в Сураханах, вблизи Баку, возле древнего храма огнепоклонников, где из-под земли выходил природный газ. Юстус Либих помог в приобретении в Германии необходимого оборудования и наладил производство. Первоначально завод назывался фотогеновым, так как занимался получением из сухого кира (земля, пропитанная нефтью) осветительного материала – фотогена. Однако немецкая технология перегонки кира обеспечивала выход готового продукта в незначительных количествах. Она давала не более 15 % осветительных масел. В 1860 году Кокорев пригласил на Сураханский завод для «оказания консультаций» магистра химии Московского университета немца В. Эйхлера – отца будущего архитектора Лютеранской церкви (кирхи) в Баку Адольфа Эйхлера. Магистр предложил отказаться от кира и перейти на переработку сырой нефти. Несмотря на то, что это требовало значительных финансовых вложений, Кокорев принял предложение Эйхлера.

После радикального преобразования завода и внедрения новой технологии перегонки «колодезной» балаханской нефти выход готового продукта уже составлял около 30 % вместо прежних 15 %. Новому осветительному материалу дали название «фотонафтиль», что в переводе на русский язык означает «свет нефти».

И все же новые, более успешные результаты не удовлетворяли В. Кокорева. Завод не был рентабельным, он приносил убытков на двести тысяч рублей в год, да и качество фото-нафтиля оставляло желать лучшего. Он не мог конкурировать с более дешевым аналогичным американским продуктом, который в те годы использовался для освещения столицы России – Петербурга.

Интересно отметить, что получивший распространение в России американский нефтепродукт фотоген способствовал появлению современного русского названия – «керосин». В то время фотоген продавался в лавке американца Самуэля Кера, на вывеске которой было написано: «Кер и сын».

Кокорев же, искавший выход из создавшегося положения, решил обратиться к помощи ученого мира Санкт-Петербурга. Причем поступил несколько неожиданно. Он обратился не к «столичным грандам химии», а 29-летнему приват-доценту Менделееву, только что издавшему свой первый учебник «Органическая химия», удостоенный Демидовской премии.

Приват-доцент Дмитрий Менделеев, 1863

Это было знаменательное время в истории Российской империи. Главнейшее событие того периода – издание императором Александром П Высочайшего манифеста от 19 февраля 1861 года об освобождении крестьян из крепостной зависимости. За такое благодеяние народ назвал государя Освободителем. Отмена крепостного права положила начало периоду «Великих реформ». И связаны они были с осуществлением социально-экономических преобразований в стране, куда были вовлечены все слои общества, и в первую очередь научная интеллигенция. В числе их был и Дмитрий Иванович Менделеев, стремившийся заняться конкретной экономической практикой в новых условиях, и прежде всего в области промышленности. Потому и приглашение Василия Кокорева посетить его завод было воспринято Менделеевым с определенным интересом. Вполне возможно, что этому решению способствовал и другой факт. Летом 1863 года на улицах Санкт-Петербурга зажглись сотни уличных фонарей, где в качестве осветительного материала использовался американский керосин. И вот тут-то Дмитрий Иванович невольно задумался: неужто наша промышленность настолько отстала, что в Россию за многие тысячи верст экономически выгодно ввозить иностранные нефтепродукты?..

Пригласив Менделеева в Баку, Кокорев обратился к нему с одной лишь просьбой: «Либо помогите устранить убытки, либо закройте завод». И в придачу к полному пансиону вручил ему тысячу рублей. В августе 1863 года, взяв отпуск в Петербургском университете, Дмитрий Менделеев отправился в Баку. Так началось его знакомство с нефтяным делом.

Три недели, проведенные Дмитрием Менделеевым на заводе «Закаспийского торгового товарищества В.А. Кокорев и Ко», стали, можно сказать, решающим фактором для развития российской нефтяной промышленности. Вместе с Василием Эйхлером они провели серию опытных перегонок нефти, что стало результатом разработки новой технологии очистки фото-нафтиля. Его предложения по совершенствованию технологии переработки сырья и внедрению новых форм организации производственного процесса стали новым словом в нефтяной отрасли.

Позднее Менделеев так вспоминал об этой поездке: «На месте что можно было, старался поправить и направить. И вышло так, что через год получился чистый доход более чем в 200 тысяч рублей. Приезжает ко мне тогда Кокорев и предлагает поехать править его дело в Баку, в год получать по 10 тысяч рублей, до 5 % с чистого дохода, разочтенного как в этот год. Ни минуты не думая, отказался, чего, конечно, не сделал бы на моем месте ни англичанин, ни француз, ни немец…»

А что же Кокорев? Он стал интересоваться о причинах отказа, напрочь опроверг все доводы и отговорки Дмитрия Ивановича «…и очень верно заключил, что все это барские затеи, от которых России очень плохо двигаться вперед…» И Дмитрий Менделеев признается: «Когда сам-то стал стариком, тогда понял, как следует, здравый смысл самородного русского ума».

В своих рекомендациях Дмитрий Менделеев не ограничился рамками одного завода, а разработал систему мероприятий для подъема всей нефтяной промышленности. Он решительно выступил против системы откупов, поскольку откупщики, получавшие промыслы на короткий срок, не были заинтересованы вкладывать деньги в разработку новых технологических методов добычи нефти. Ряды его сторонников в этом вопросе быстро множились, и откупа в конечном итоге были отменены с 1 января 1873 года. Но на решение этого вопроса ушло ни много ни мало, а десять лет. Нефтяной откуп был заменен долгосрочной арендой и акцизным обложением. Однако Д. Менделеев был против акциза на нефть и в письме, адресованном министру финансов Н.Х. Бурге, предупреждал, что акциз станет экономической миной замедленного действия.

В 60-х годах XIX столетия нефть в России использовалась неэффективно. Из нее получали меньше 30 процентов керосина и смазочных масел. Более того, нефть стали повседневно применять вместо дров и угля в топках пароходов и паровозов. Менделеев считал это варварством, когда из нефти можно получить столько ценнейших продуктов, а ее используют, как топливо. «Нефть – не топливо, а топить можно и ассигнациями», – знаменитая фраза Дмитрия Менделеева.

Интересны были для того времени предложение ученого связать трубопроводами нефтепромыслы с заводом, а завод с пристанью, что, по его мнению, позволило бы существенно сократить затраты на перевозку нефтепродуктов. Оно не было принято. А американцы осуществили эту идею. Несколько позже Д. Менделеев напишет по этому поводу: «Американцы будто подслушали: и трубы завели, и заводы учредили не подле колодцев, а там, где рынки, и сбыт, и торговые пути». Чуть позже, в 1876 году, Д. Менделеев посетил США с целью ознакомления с её нефтяным промыслом, и итогом поездки стала его книга: «Нефтяная промышленность в Северо-Американском штате Пенсильвании и на Кавказе».

Причину большой убыточности предприятия Менделеев усмотрел также в чрезмерно больших расходах на доставку керосина потребителям водным транспортом и предложил перевозить нефтепродукты не в бочках, а в трюмах специальных судов. Последовав совету Менделеева, Кокорев впервые в мире пытался осуществить эту идею, но она оказалась неудачной. И только спустя десять лет новый способ получил распространение как в России, так и за ее пределами, где его стали называть «русским способом». Перевозка керосина в судах наливом сделала его конкурентоспособным не только в России, но и на внешних рынках. Сейчас весь мир перевозит нефть и нефтепродукты в танкерах и баржах по способу, предложенному когда-то русским ученым Д.И. Менделеевым. Предложил он еще построить нефтепровод Баку – Батуми и разместить заводы по переработке нефти на Черноморском побережье, а также поднять добычу нефти в Бакинском регионе так, чтобы не только освободить Россию от импорта американского керосина, но и самим экспортировать нефтепродукты в Европу.

«Профессорскими мечтаниями» назвал тогда министр финансов мнение Менделеева. Однако жизнь подтвердила правоту ученого. К концу века Россия по добыче нефти достигла уровня, предсказанного Менделеевым, и на мировом рынке русский керосин потеснил американский.

Скажу напоследок несколько слов о Василии Кокореве. Меня удивило то, что этот человек, совершенно не имеющий никакого образования, тем не менее оставил заметный след в российской истории. И не потому, что был одним из успешных деловых людей и славился своим богатством (богатства, как нам уже известно, можно достичь и без особого на то образования), а потому, что во всех делах своих проявлял природный ум, опыт и житейскую мудрость. О нем, говорят, по Руси легенды ходили. В числе первых ратовал он за отмену крепостного права, считая это позорным пережитком России. И вообще, во всех своих начинаниях он был первым. Помимо первого нефтеперегонного завода, построенного им, Кокорев учредил акционерное общество «Волжско-Каспийское пароходство», участвовал в создании Волго-Донской железной дороги и Товарищества Московско-Курской железной дороги. Кокорев создал первый коммерческий банк всероссийского значения, стал основателем первой в России частной картинной галереи, еще за двадцать лет до братьев Третьяковых, а в Тверской губернии устроил приют для русских художников. И, наконец, в одной из его книг: «Экономические провалы по воспоминаниям с 1837 года», написанной незадолго до смерти, есть такие строчки: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами Отечества, засорять носильными пересадками на родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу».

Завершая материал о Дмитрии Менделееве, хочу напомнить, что один из ведущих вузов Москвы назван его именем, а за лучшие работы по химии присуждается премия и Золотая медаль имени Менделеева. И самое главное, отмечая вклад ученого в мировую науку: 101 элемент «Периодической таблицы элементов» носит его имя.

Особняк на «Садовой»

Особняк, построенный братьями Гукасовыми в конце XIX века, где размещались «Каспийское товарищество» и жилой дом семьи Гукасовых. В настоящее время это здание Государственного музея искусств имени Р. Мустафаева

Этот дивный двухэтажный особняк хорошо известен каждому бакинцу Расположен он напротив здания филармонии по улице бывшей Садовой, затем – Чкалова, а ныне по улице Ниязи. В нем уже более полувека располагается музей изобразительных искусств имени Р. Мустафаева. Музей как музей. Ничего сказать не могу – не сохранилось у меня особых впечатлений, а вот само здание уж больно привлекало мое внимание своей живописной композицией и богатыми архитектурными элементами.

Здание это известно как Оособняк Дебура, ибо надумал его построитьво второй половине XIX века бакинский предприниматель Лев Дебур. Личностью он был в Баку популярной и уважаемой. Обладал он, по свидетельству многих, редким умом, завидным трудолюбием и необыкновенной целеустремленностью. И дом этот намерен был построить уже на пике своей славы. А о том, что место для него подобрал достойное и престижное, и говорить не приходится.

Однако Дебур в этом доме никогда не жил. Ему даже не удалось его построить и увидеть этот особняк во всем его великолепии. Так почему же дом этот стал называться его именем? Может, молва людская в том виновата или что-то иное? А может быть, это «ошибка» историка архитектуры Ш.С. Фатуллаева, почему-то назвавшего в своей монографии по истории градостроительства Баку дом Гукасовых особняком Дебура?

…Лев Мартинович Дебур (Лео Мартин де-Бур) происходил из семьи потомственных голландских мореплавателей. Его отец, Мартин, имея дворянское звание, в 30-х годах XIX столетия переехал в Россию, где у него родился сын Лев, один из пяти его сыновей. Лев Дебур, как и его отец, работал капитаном на морских судах и в начале 60-х годов появился в Баку. Город привлек его внимание своими нефтяными запасами и перспективами своего развития. И, будучи работником Астраханского отдела Общества «Кавказ и Меркурий», он становится инициатором создания его бакинского отделения, а затем и его руководителем. А спустя некоторое время он приобретает нефтяной участок и небольшой завод. Так Баку стал его судьбой, а работа в нем – смыслом жизни.

Рассказывают, что именно благодаря Льву Дебуру в Баку появились Нобели и была создана их знаменитая нефтяная компания. Произошло это в начале 70-х годов XIX столетия, когда из Санкт-Петербурга на Кавказ по делам своей фирмы приехал Роберт Нобель. В пути он познакомился со Львом Дебуром, который и открыл перед ним нефтяную перспективу бакинского края, а в дальнейшем содействовал ему в приобретении нефтяного участка и завода.

Дела самого же Дебура продвигались более чем удачно, и в 1878 году он совместно с армянскими предпринимателями С.И. Багировым и А.П. Мадатовым создает «Каспийское товарищество». Спустя несколько лет в Баку появляется Павел Гукасов (Погос Овсепович Гукасян), молодой человек из купеческой семьи, окончивший Московскую коммерческую академию и Дрезденский политехнический институт. Изучив нефтяное дело и ознакомившись с перспективами его развития, он скупает долю напарника Дебура, своего соотечественника А. Мадатова и становится Управляющим заводом «Каспийского товарищества». Дела фирмы развиваются весьма успешно, ив 1884 году Льву Дебуру предлагают занять должность управляющего «Каспийским товариществом», в связи с чем он отказывается от места управляющего Обществом «Кавказ и Меркурий».

Приблизительно в это время Лев Дебур получает предложение от нефтяного магната Ротшильда. Ему предлагают место управляющего Бакинским отделением компании Ротшильдов. Но Дебур отказывается от этого заманчивого предложения, предвидя перспективность развития «Каспийского товарищества». Ему не нужен был этот бакинский нефтяной король, он и сам собирался им стать. А через год, в сентябре 1886 года, с целью увеличения добычи нефти и развития его производства Товарищество было преобразовано в Акционерное общество, а к Павлу Гукасову постепенно присоединились его младшие братья.

В январе 1887 года Лев Мартинович Дебур (к тому времени он уже был купцом первой гильдии, Почетным гражданином города и, награжденный несколькими орденами российской империи), подал прошение в городскую Управу о продаже ему участка земли на Садовой улице (ныне – Ниязи) для строительства собственного дома. Спустя несколько месяцев, после проведения соответствующих торгов, просьба его была удовлетворена.

Проект дома был разработан городским инженером Н.А. фон дер Нонне и утвержден в августе 1888 года Главой города Деспот-Зеновичем. Но тут случилось непредвиденное. Когда началась закладка фундамента дома, на своем дачном участке в результате инсульта внезапно ушел из жизни Лев Мартинович Дебур. Ему было только 49 лет, и он был ещё полон сил и жизненных планов.

Земельный участок Дебура и его доля в «Товариществе» были выставлены на продажу. И братья Гукасовы стали полноправными хозяевами «Каспийского товарищества» и участка на Садовой улице. Теперь уже строительство особняка велось под наблюдением главы акционерного общества Павла Гукасова и его братьев. Уже на правах хозяев дома они внесли некоторые изменения в проект здания, сделав его фасад более изящным, с двумя входами, а также улучшили интерьер помещений особняка, где внутреннее убранство стало выделяться своим великолепием. Комнаты были обставлены дорогой дубовой мебелью, выполненной французскими мастерами. С потолков свисали хрустальные люстры, а на стенах были установлены итальянские зеркала.

На фасаде здания был установлен медальон с буквами «КТ», который был уничтожен при одном из ремонтов. Сегодняшние посетители музея, прохаживаясь по залам Особняка Гукасовых, наверняка обратят внимание на лепные работы и барельефы на стенах и потолках, а также на старинные изразцовые печи необыкновенной красоты, одна на другую не похожие. Выполнены они по заказу Павла Гукасова искусными мастерами того времени, а сейчас, наряду с выставленными здесь экспонатами, они занимают достойное место в экспозиции музея.

А тем временем «Каспийское товарищество», возглавляемое Павлом Гукасовым, вошло в число ведущих бакинских нефтяных компаний. Оно стремилось к завоеванию новых рынков сбыта, конкурируя с такими нефтяными магнатами, как Нобели и Ротшильды, и старалось потеснить их позиции. Можно сказать, что мечта Льва Дебура стала воплощаться в реальность. Но Павел Гукасов занимался не только своим акционерным обществом. Он занимал руководящие должности во многих российских компаниях, был председателем Совета съездов бакинских нефтепромышленников, членом правления «Каспийский трубопровод», руководил Машиностроительным заводом… Круг его деятельности был более чем обширным, а список занимаемых должностей занял бы целую страницу.

В 1906 году Павел Гукасов переехал в Петербург и вошел в состав правления Русского торгово-промышленного банка, где спустя несколько лет стал председателем его правления. Совместно с А.И. Путиловым, С.Г. Лианозовым и другими промышленниками он в 1912 году стал инициатором создания международного концерна «Русская генеральная нефтяная корпорация» с целью конкуренции с Нобелями и Детердингом, экспортирующими нефтепродукты из России.

Все братья Гукасовы были потомственными почетными гражданами. Младший брат Павла Гукасова, Абрам Осипович, после окончания Лазаревского института восточных языков учился в Германии, получив степень доктора философских наук. В 1899 году он переезжает в Лондон и становится представителем фирмы «Каспийское товарищество», а в 1907 году основал в Великобритании судостроительное общество «Baiting Trading Со», состоял в руководстве семи российских копаний. Должность директора-распорядителя Общества «Каспийского товарищества» занимал Аршак Осипович Гукасов. Он на протяжении многих лет был председателем Совета съездов бакинских нефтепромышленников.

Когда волны октябрьского переворота докатились до Баку, Гукасовы эмигрировали из страны. Они основали в Париже судостроительное общество нефтеналивных судов, финансировали издание газеты, а затем журнала «Возрождение», основали фонд имени братьев Гукасянц.

А особняк же, оставшись без своего хозяина, как и другие здания в подобных случаях, стал переходить из рук в руки. Первым здесь расположился командный состав английской армии, вошедшей в Баку в 1918 году, а с приходом Красной армии – Совет народных комиссаров. В 1933 году дом занял Первый секретарь Коммунистической партии Азербайджана Мирджафар Багиров, а в начале 50-х годов, в связи с переездом в другую резиденцию, он передал этот особняк Музею искусств. Говорят, что во времена лихолетья пресловутый «Народный фронт» попытался занять здание музея, но известные в стране деятели культуры, к счастью, сумели его отстоять.

Такова краткая история здания, построенного братьями Гукасовыми, но названного Особняком Дебура. Но у каждого дома, как и у человека, своя судьба. И, может быть, очень символично, что этот старинный и красивый особняк на Садовой улице стал не только украшением города, но и храмом муз.

Цициановский скверик

 
И в сече, с дерзостным челом
Явился пылкий Цицианов.
 

А. С. Пушкин

Памятник П.Д. Цицианову в Баку, 1846 год

Не раз слышал я об этом бакинском сквере. Говорят, что был он очень уютным и привлекательным, тем более для того времени, когда зеленых насаждений в Баку практически не было. Цициановским назывался он.

Располагался вышеназванный сквер чуть ниже улицы Базарной (Гуси Гаджиева, а ныне Азербайджана) метрах в двухстах от Шемахинских ворот бакинской крепости. Возникновение сквера связывают с открытием здесь в 1846 году памятника князю Цицианову, а также наличием «чистой воды из Ханларского родника».

Вот как описывает этот сквер исследователь истории архитектуры Ш. Фатуллаев: «К началу 1880-х годов сквер пышно разросся и превратился в сад с лиственными породами деревьев и цветниками. Находясь ниже уровня Базарной улицы, сквер был связан с ней интересной по композиции полукруглой каменной лестницей, завершенной мемориальным обелиском, стоявшим перед двухэтажным караван-сараем с ренессансным фасадом. Круглый низкий бассейн, фонтан у лестницы, подпорная стенка с балюстрадой на уровне Базарной улицы дополняли зеленую архитектуру цициановского сквера, вошедшего в планировку города ценным композиционным элементом».

Этот уютный и миниатюрный сквер стал в то время украшением еще далеко не обустроенного города. И горожане полюбили его, имея возможность отдохнуть здесь в тени деревьев, укрываясь от знойного бакинского солнца, и отвлечься хотя бы ненадолго от своих житейских забот.

Кто же такой был князь Цицианов, чьим именем был назван первый бакинский сквер, и памятник ему установлен по царской милости, а затем и снесен, но уже по решению другой власти? Личность эта была весьма известная и не последнюю роль сыгравшая в истории бакинского ханства. И не только бакинского, а всего Кавказа. Ведь неспроста называли его: «Герой Кавказа»! Даже сам Пушкин стихи ему посвятил, которые стали как бы визитной карточкой Цицианова, характеризующие его смелость и решительность перед лицом грядущей опасности.

Происходил Цицианов из древнего грузинского княжеского рода, переселившегося в Россию в конце царствования Петра I, где в 1754 году в первопрестольном граде Москве родился Павел Дмитриевич Цицианов. Отец его, будучи весьма просвещенным человеком, воспитывал сына как русского дворянина и обучал европейским языкам, как принято было в те времена на Руси. К тому же Павел Дмитриевич получил достойное военное образование. Еще в молодом возрасте увлекшись военной литературой, он читал и переводил европейских военных теоретиков и даже позаимствовал у них некоторые тактические элементы ведения боя, которые успешно применил в будущем на практике.

А успех к Цицианову пришел быстро. В 1786 году он возглавил Санкт-Петербургский гренадерский полк, с которым принял участие во второй русско-турецкой войне 1787–1791 годов под командованием Суворова и в подавлении Польского восстания 1794 года. В этих боях Цицианов показал свои «особливые воинские дарования», на что сам Суворов обратил свое внимание и в пример поставил Цицианова всем остальным. И у Екатерины Великой числился он на хорошем счету, коль в 1796 году, после взятия императрицей Баку, на что она свои особые виды имела, назначила Павла Дмитриевича комендантом бакинской крепости. Здесь он, между прочим, сблизился с её правителем Гусейн-Кули-ханом. Но по иронии судьбы именно этот хан спустя десять лет сыграет роковую роль в жизни Цицианова. Однако этому предшествовали уход российских войск из Закавказья при императоре Павле, а также опальный период Павла Дмитриевича, не согласного с политикой императора.

По воцарении Александра I Цицианов был вновь востребован на военную службу и в 1802 году назначен астраханским военным губернатором, управляющим в Грузии и главнокомандующим войсками на Кавказе, дабы «привести в ясность и систему запутанные дела края», как говорилось в приказе Императора. «Я уверен, – писал Александр I в личном послании к Цицианову, – что убежденные важностью возлагаемого на Вас служения и руководствуясь как познанием правил моих на сей край, так и собственным вашим благоразумием, исполните Вы долг Ваш с тем беспристрастием и правотою, какие я в Вас всегда предполагал и находил».

Император не ошибся. Цицианов проявил себя не только как талантливый военачальник, мужественный человек и искусный дипломат, но и как отличный администратор. Он не был простым исполнителем указаний, а вносил в них много своего, личного, оригинального, и, может быть, это и содействовало более всего успеху русского оружия и дипломатии на Кавказе. Александр I, одобряя распоряжения Цицианова, предоставил ему полную свободу действий. Служивший под его началом генерал-майор Тучков писал в своих мемуарах: «Он был одарен от природы острым разумом, довольно образован воспитанием….» Ценили Цицианова не только по военным заслугам – его любили за тонкий, наблюдательный ум и за острый язык.

И, наконец, с именем Цицианова связано такое хорошо знакомое нам понятие, как «Кавказская война». Он великолепно разбирался в положении дел, происходивших на Кавказе, состоявшем из многих и независимых друг от друга территориальных владений, управляемых персидскими ханами.

Выполняя волю Государя Императора, Павел Дмитриевич намеривался овладеть Кавказом, постепенно ослабляя систему ханств с последующим ее уничтожением. При этом он, как никто другой, отлично понимал психологию персидских ханов и даже имел на сей счет свое личное мнение, поскольку считал, что «ни один народ не превосходит персов в хитрости и в свойственном им коварстве». Он сознательно провоцировал своих противников, которые оказывались в безвыходном положении: либо признать свое поражение, а это значит потеря достоинства и авторитета, что для ханов равносильно смерти, либо дать Цицианову повод продемонстрировать силу и мощь русской армии.

По отношению к тем ханам, которые приняли подданство России и еще сохраняли свою независимость, князь Цицианов относился как сильный к слабому, то есть точно так же, как поступали между собой ханы. Ибо не условное подданство ханов нужно было Цицианову, а полное покорение, поскольку на персидскую верность он настолько надеялся, «сколько можно надеяться на ветер».

Располагая ограниченным числом войск вследствие войны с Наполеоном, Цицианов сумел отчасти дипломатическим путем, отчасти оружием склонить на сторону России разных владетелей Каспийского побережья, штурмом взял крепость Гянджу, подчинив Гянджинское ханство, за что был произведен в генералы от инфатерии. Цицианов, можно сказать, перекроил карту Закавказья за счет присоединения к России многих независимых, но раздробленных ханств, в том числе Шекинского и Ширванского.

И вот в начале 1806 года только небольшая бакинская крепость отделяла российские войска от долгожданного выхода к Каспию. И Цицианов предпринимает экспедицию против этой крепости. Тридцатого января 1806 года он с небольшим войском остановился при урочище Нахыр-Булаг. Отсюда князь Цицианов потребовал сдачи города, и правитель Баку Гусейн-Кули-хан согласился отдаться милосердию русского государя, с которым был когда-то хорошо знаком.

В назначенный день, утром 8 февраля 1806 года, главнокомандующий в полной парадной форме, в сопровождении небольшой свиты приблизился к колодцу, находящемуся метрах в пятистах от шемахинских (парных) ворот, где его ожидали бакинские старшины. Они вручили Цицианову ключи от города и просили лично успокоить хана относительно его участи. Главнокомандующий ответил, что рад встретиться со старым знакомым, и вернул ключи, чтобы Гусейн-Кули-хан вручил ему их лично.

Когда хан выехал из крепости, Цицианов пошел ему навстречу, сопровождаемый только своим адъютантом, подполковником Эрнстовым, и одним казаком. Не успел он приблизиться к хану, как тут же был убит выстрелом из пистолета лицами из свиты хана. Та же участь постигла и Эрнстова. Тело Цицианова было изрублено на месте выбежавшими из крепости жителями города, а с крепостной стены раздались радостные крики, приветствующие убийство, и залпы из орудий по отряду, стоявшему у колодца. «Голова генерала Цицианова, полная отваги и предприимчивости, и руки его, крепкие мышцами, распространявшие власть, – говорит персидский историк, – были отсечены от трупа и отправлены в Ардебиль, а оттуда с большим торжеством препровождены в столицу, в Тегеран, к персидскому шаху». Тело же его было зарыто перед шемахинскими воротами, где было совершено убийство.

Узнав о смерти Цицианова, отряд отступил, но это событие лишь на некоторое время отстрочило захват Баку. В октябре 1806 года город был без боя взят генералом Булгаковым, а Гусейн-Кули-хан бежал в Иран. Прах знаменитого героя был предан погребению в армянской церкви, расположенной вблизи от Девичьей башни, а спустя еще шесть лет новый Главнокомандующий в Грузии, полковник Ф.О. Паулуччи перенес тело доблестного князя в Тифлис и похоронил в Сионском соборе, где «прах героя должен был служить священным залогом дальнейшего благоденствия Грузии».

Памятник князю Цицианову был установлен в Баку спустя сорок лет после его трагической гибели. И расположен он был приблизительно в том месте, где произошло его убийство, в конце Цициановской (Т. Халилбейли) улицы. Инициатором создания памятника стал наместник на Кавказе, Великий князь Михаил Семенович Воронцов, служивший в прошлом в армии Цицианова и с большим почтением относящийся к его памяти. Воздвигнут был памятник на средства Томаса Айвазова, его «иждивением и усердием». Он представлял собой стелу в виде пирамиды на пьедестале, на передней стороне которой были вызолоченные крепостные ключи и сложенные накрест кинжал и пистолет. И надпись внизу: «Князю Цицианову, воздвигнут в наместничество князя Воронцова в 1846 году».

В шестидесятых годах XIX столетия возле памятника был сооружен резервуар для снабжения жителей прилегающего к крепости района чистой родниковой водой. Наличие воды способствовало созданию возле памятника вышеописанного сквера,

Простояв более 80-ти лет, памятник Цицианову был снесен большевиками без особых на то объяснений и по причине не очень понятной. Последовавшее за этим в 30-х годах строительство здания Дома печати (Азернешр), что рядом с бакинским ЦУМом, с одной стороны, и памятником поэту и мыслителю средневековья Низами – с другой, отхватило значительную часть и без того маленькой территории сквера. Да так, что он не только потерял свою уникальность, но и затерялся со временем. Нет сейчас того зеленого чудного уголка, что когда-то радовал глаз бакинца. Отыскать его можно при большом желании только на старой карте города.

«Парапет» мой, «Парапет»

«Парапет» в начале XX века

Любил я этот уютный сквер в центре Баку, неоднократно менявший свое наименование, но называемый бакинцами не иначе, как «Парапет». Вечно оживленный был он, жизнерадостный и деловой. Не так часто удавалось мне посидеть в тени его деревьев, понаблюдать за окружающей обстановкой, предаться своим размышлениям…

А место это особое, историческое. Отсюда, можно сказать, начинал свою жизнь новый молодой Баку под неусыпным взором старого города-крепости Ичери-шехер. Вот она, совсем рядом – древняя и величественная, дышит спокойно своей многовековой историей и важно наблюдает за происходящим вокруг себя. Ее-то стены хорошо помнят, как тесновато стало внутри крепости в первой половине XIX столетия, и город, к тому времени потерявший свое оборонное значение, находясь под крылом северного соседа, стал постепенно выходить за пределы своих крепостных стен. Стали появляться отдельные поселения, хаотично разбросанные то здесь, то там, с одноэтажными в основном постройками, с островками зеленых насаждений и многочисленными торговыми лавками. Появилась первая дорога – Почтовая, или Базарная, как стали её потом называть, усеянная торговыми точками, питейными заведениями и казенными сооружениями. Вдоль крепости, повторяя ее контуры, пролегла проселочная дорога – пристанище для приезжих людей и вьючных животных…

Так постепенно и застраивался бы город, но тут событие непредвиденное произошло – землетрясение в губернском городе Шемахе. И правитель края фельдмаршал князь Барятинский стал ходатайствовать перед высоким начальством, убеждая его в целесообразности переселения губернаторства в Баку. При этом он обосновывал свое предложение не только выгодным географическим положением города, но и результатами обследования, проведенного архитектором Карлом Гиппиусом в Шемахе. В память о нем благодарные бакинцы назвали одну из улиц в центре Баку его именем. Ту, что потом большевики нарекли улицей Фиолетова.

Между тем город бойко развивался, почувстовав свой новый статус, и центр притяжения его общественной и торговой жизни переместился в просторные кварталы форштадта. Вот только развитие это происходило несколько стихийно, без какой-либо градостроительной политики. Но тут городские власти поняли, что медлить с этим нельзя, и вновь призвали на помощь архитектора К. Гиппиуса. Ему было поручено в начале 60-х годов XIX века навести в этом деле должный порядок. Со всей серьезностью взявшись за эту деликатную работу, он распланировал ряд улиц, в том числе Николаевскую и Михайловскую с Ольгинской в виде рогатки, а также наметил границы городской площади. Той самой, что бакинцы «Парапетом» назвали, потому как первоначально она была обнесена невысокой и как бы символической каменной оградой. Как она проходила, мы можем только догадываться, но охватывала территорию значительно большую, нежели занимает сейчас упомянутый сквер. А вот название «Парапет» даже перекинулось на район, окружавщий в то время площадь.

Первоначально площадь эта была предназначена для воинских строевых занятий, смотров и парадов, дабы «государевы люди», как это было принято во все века на Руси, могли демонстрировать силу и мощь империи. Но бакинцы решили по-своему и постепенно сделали эту площадь местом своих прогулок и отдыха. А собирались они здесь со всех концов еще небольшого, но активно развивающегося города. Так что многолюдно было здесь, особенно по выходным и тем более по праздничным дням.

Свое первое официальное название – Колюбакинская – площадь получила в 1872 году, почти десять лет спустя после своего рождения, в честь бакинского военного губернатора, генерал-лейтенанта Михаила Петровича Колюбакина за его труды праведные и успехи в деле развития и благоустройства города. Колюбакинская площадь завоевывала все большую популярность среди бакинцев, но городские власти практически не уделяли ей должного внимания, а потому она долгие годы оставалась неблагоустроенной и неухоженной. «Нельзя не порадоваться, – писали «Бакинские известия» от 19 августа 1877 года, – что единственное место в городе для прогулок осенью и зимою – Парапет – начинают исправлять и даже в скором времени покроют его киром». Но радоваться чему-то так и не пришлось, а вот интерес властей к площади несколько оживился. Планировали возвести здесь православный собор внушительных размеров, как место весьма удобное для прихожан, но затем передумали и решили поставить памятник Императору Александру П Освободителю (в том месте, где потом будет установлен памятник поэту Низами), отчего площадь стали иногда в прессе называть Императорской. Говорят, что недостаток денег в казне и революционная ситуация помешали осуществлению этого замысла. А в то же время отдельные частные лица, располагающие финансами, так и намеревались отвоевать это весьма привлекательное место для постройки здания Народного театра.

В конце концов городская Дума принимает твердое решение создать на месте площади сквер, а заодно и нарекла ее новым именем – Царская! По этому случаю архитектор А.С. Кандинов представил проект будущего сквера, удачно увязанный с городской планировкой. А Дума, видимо, так и не успевшая залатать прорехи в бюджете, решила просто разбить площадь сквера на четыре части и посадить деревья. Однако и это решение, увы, осталось на бумаге, а площадь все больше приобретала убогий и невзрачный вид и на долгие годы сохранила репутацию злачного места. Бакинцы в шутку называли ее «Гуру-баг» (Бесплодный сад), или же «Сухой сад», что вполне соответствовало ее названию. Ну а во время ливней место это (площадь или сквер – как хотите, назовите) превращалось, попросту говоря, в болото, так как потоки дождевого селя сносили сюда всю грязь верхних участков города.

А тем временем площадь вокруг себя постепенно домами застраивалась, и в основном доходными, и непременно с магазинами и питейными заведениями. Уж больно бойкое место выдалось, чтобы не использовать его по прямому назначению…

От «Парапета» как бы лучом отходит улица имени «певца революции» Максима Горького. Это бывшая Армянская, а ныне Мирзы Ибрагимова. Там, где она пересекается с Колюбакинской, еще в начале 60-х годов позапрошлого столетия, то бишь на заре рождения площади, началось строительство армянского Соборного храма Святого Григория Просветителя (Лусаворича), На этом месте предполагалось строительство Александро-Невского собора, однако территория, предназначенная для этого, оказалась слишком маленькой. Церковь святого Григория Лусаворича строилась по проекту архитектора города Баку К.Г. Гиппиуса. В 1973 году во дворе церкви были построены церковная школа и библиотека.

В 1864 году по инициативе доктора Давида Ростомяна в Баку было основано Человеколюбивое общество (проблема эта никогда не потеряет своей актуальности), занимавшееся в основном благотворительностью и просветительской деятельностью. Спустя несколько лет при содействии «Общества» состоялось открытие первой в Закавказье Публичной библиотеки, где имелись книги на многих языках. Расположенная в непосредственной близости от Соборного храма, она через полстолетия станет Центральной городской библиотекой имени вождя революции – Ленина.

Параллельно улице Горького пролегла улица М. Азизбекова (бывшая Воронцовская, а ныне Ислама Сафарли). Там, где она встречается со сквером, в старые времена располагался двухэтажный караван-сарай, а в наши дни – кинотеатр «Араз». К площади обращены два Лалаевских здания, где были расположены гостиницы «Гранд-отель» и «Метрополь», построенные архитектором К. Гиппиусом в 60-х годах XIX столетия. Все остальные дома, выходящие своей фасадной частью на площадь, возведены были здесь значительно позже.

Рядом со сквером по Колюбакинской улице (бывшая улица Ефима Саратовца, а ныне Нигяр Рафибейли) проходила конка. Она шла и по Воронцовской улице в сторону Ольгинской. А в мои послевоенные годы здесь неторопливо передвигались (все же многолюдно было на этих улицах) трамвайные вагончики. Я и сейчас словно слышу ласкающий мою память их нежный и веселый перезвон.

В начале XX века на «Парапете» по его периметру наконец появился сквер, где на его площади проводились смотры и военные парады, праздничные представления и массовые гуляния, пышные церковные процессии. Были и организованные митинги с развевающимися на ветру полотнищами со знакомыми нам из учебников истории надписями: «Долой самодержавие!», «Долой монархию!», «Да здравствует социализм!» Так что шумно было здесь, да и страсти кипели вовсю. И городовые вместе с полицией, естественно, не сидели сложа руки. Да как же иначе, когда такое творится – посягательства на законную власть. И вот уже доносились звуки конных копыт, крики, ругань и, конечно, матерщина. Свистели над головами людей нагайки да плети. Люди разбегались в разные стороны по домам и переулкам, разбросав свои транспаранты и призывы.

Бывали здесь как бы неожиданные, импровизированные сборища, где иной оратор призывал на борьбу за свои права, а то и еще покруче – устраивать погромы и бить неверных (они-то всегда находились и во всем виноваты были). И так называемые блюстители порядка в таких случаях, как правило, не вмешивались – ведь не жизни власти предержащих касается.

А тут грянула революция, и немало пришлось повидать на своем веку «Парапету». Последствия революционных бурь и гражданской войны, страшные годы репрессий и тяжелое военное время безжалостно прошлись по судьбам бакинцев. Потому и был наш «Парапет» порой шумным или тихим, веселым или грустным, просто будничным или необычно праздничным.

В 30-е годы прошлого столетия «Парапет» подвергся реконструкции, а в конце 50-х годов (к тому времени это уже был сквер имени Карла Маркса) началось масштабное перепланирование площади. Он лишился своего чугунного ограждения и превратился в открытую просторную площадь с зеленым сквером, где на одном из его входов появилась пальма, переданная в дар Баку от вождя кубинской революции, Фиделя Кастро. Пальма успешно принялась на бакинской земле и даже стала символом сквера «Парапет».

А жизнь площади «Парапет» продолжалась. Весело и радостно стало здесь. Играла музыка, дети бегали и резвились, вращалась карусель, доставляя истинное удовольствие ребятишкам, работали фонтаны, продавали шарики, леденцы, семечки, мороженое и пирожное. И на длинных скамейках, разбросанных по всей территории сквера, редко были свободные места. Здесь, в тени увесистых деревьев, разыгрывали свои баталии нардисты и шахматисты, кое-кто решал свои житейские проблемы, совершая разного толка сделки, отдыхали отдельными группами беззаботная молодежь и пенсионеры, обсуждая последние новости, а также счастливые мамаши и бабушки со своими прекрасными и вездесущими чадами.

Парапет в середине 30-х годов XX века

Дворец «Счастья», или великая сила любви

Дворец этот был построен в Баку в 1912 году по проекту архитектора Иосифа Плошко в стиле французской готики по заказу бакинского нефтепромышленника Муртуза Мухтарова для своей жены Елезаветы Тугановой. На снимке М. Мухтаров со своей женой

Часто, проходя мимо этого здания, расположенного на пересечении улиц Полухина (М. Мухтарова) и Караева (А. Джавида), я невольно замедлял шаг, дабы лишний раз полюбоваться этим творением ума и рук человеческих, где каждый элемент и даже деталь представлены как подлинное произведение искусства.

«Ну нельзя было, представьте себе, – думал я еще в молодости, – создать произведение сие, не летая на крыльях любви»…

Так оно, в конечном итоге, и оказалось. Это маленькое архитектурное чудо хранит свою единственную и неповторимую историю любви. Но узнал я об этом значительно позже и со слов знатока бакинской архитектуры, замечательного и отзывчивого человека, доктора технических наук, заведующего в то время (а было это в середине 60-х годов) кафедрой политехнического института Гани Мамедова, с кем на протяжении многих лет меня связывали теплые и дружеские отношения.

А построил дом этот богатый нефтепромышленник Муртуз Мухтаров в знак большой любви к своей молодой жене Лизе.

Вот такой, с позволения сказать, царский подарок получила еще в начале XX века Елизавета Туганова – дочь известного в то время генерала Туганова из Владикавказа, а спустя годы и многие бакинские влюбленные, решившие соединить свои судьбы под сводами этого великолепного дворца и звучавшую здесь бессмертной мелодию Мендельсона. И как многие уже догадались, речь идет о дворце Бракосочетаний, бывшем дворце Мухтарова…

Судя по многим рассказам и воспоминаниям, необычной и интересной личностью был Муртуз Мухтаров. Гордым, независимым и целеустремленным. И даже, я бы сказал, прогрессивным, да к тому же довольно-таки преуспевающим в своих нефтяных делах. Не имея соответствующего высшего образования, он, тем не менее, благодаря своим новшествам и изобретениям оставил след в истории нефтяной промышленности. Немного было в то время хороших специалистов, знающих толк в нефтедобыче и прекрасно разбирающихся, как Мухтаров, во всех тонкостях бурильных работ.

Как многие местные нефтепромышленники, Мухтаров прошел свой тернистый, как принято говорить в таких случаях, путь к успеху. А начинал он с простого извозчика. И вовсе не за баранкой какой-то захудалой автомашины (до их появления в Баку оставалось добрых полвека), а за телегой, запряженной в лучшем случае парой гнедых лошадей. Вот так, по ухабам и бездорожью (ну какие там были дороги?), под палящим кавказским солнцем медленно плелась, скрипя колесами, его перегруженная телега, доставляя груз из промыслов на заводы и обратно, а того гляди и еще подальше – из Баку в Тифлис. Отмерив, таким образом, не одну тысячу километров, Муртуз нанимается на работу черпальщиком (вот и такой был, представьте себе, род занятий – вычерпывать вручную нефть из мелких колодцев). Но постепенно время колодезной добычи нефти проходит (вычерпали почти всю нефть, что на виду буквально лежала), и наступает эпоха нефтяного бурения – его эпоха, где Муртуз Мухтаров проявил свои незаурядные способности. Работая мастером по ремонту скважин, он в конечном итоге открывает свою бурильную контору. Постоянно совершенствуя технологию бурильных работ, Муртуз внедряет ряд своих изобретений, одно из которых делает его знаменитым. Это станок ударно-штангового способа бурения, известный в мире как станок Мухтарова, а попросту – «Мухтаров» (да, да, тот самый Мухтаров!). Имя его вы найдете во всех энциклопедиях.

Когда на его участках забили нефтяные фонтаны, позволившие ему войти в когорту известных бакинских нефтепромышленников, Мухтаров к тому времени был владельцем собственной фирмы по бурению и ремонту нефтяных скважин, а также завода по изготовлению нефтяного оборудования. Его собственное изобретение – ударно-буровой станок – позволил ему пробурить скважину глубиной до 1 000 метров. А на дворе, между прочим, стоял только 1890 год.

Многие бакинцы – те, кто частенько пользовались электрической железной дорогой, – должны наверняка помнить (хотя, возможно, и непридавали этому значения), что первая остановка после станции «Сабунчи» по маршруту Баку – Бузовны – «Мухтарово», где были расположены его нефтяные промыслы.

Контора Мухтарова заключала договора не только с предприятиями бакинского региона, но и с владельцами промыслов Северного Кавказа, куда он сам частенько выезжал для заключения деловых сделок. В одной из таких поездок Мухтаров познакомился во Владикавказе с известным генералом Тугановым. Между ними завязалась дружба, и генерал устроил у себя дома прием, как это принято на Кавказе, для своего бакинского гостя. Случай этот сыграл решающую роль в жизни Муртуза. В доме Туганова он познакомился со своей будущей женой – дочерью генерала Лизой.

Влюбленный с первого взгляда в красавицу Лизу, Муртуз не стал откладывать сватовство и вскоре увез ее в Баку. В память об этой встрече он впоследствии построит две мечети: одну – во Владикавказе, а другую – там, где он родился, в пригороде Баку, в Амираджанах.

После пышной и торжественной свадьбы в Баку и во Владикавказе Муртуз предложил своей жене совершить путешествие в Европу, чтобы увидеть, как прекрасен мир, в котором они живут. Куда обычно ехали состоятельные люди в те времена? Конечно, в Италию, Францию или в Швейцарию. Лиза выбрала Италию – райский уголок, дарованный Европе самой природой. Их путь лежал Чёрным и Средиземным морями до Италии с заездом в Грецию и Константинополь (будущий Стамбул).

Побывав во многих чудесных местах Италии, они посетили Венецию. «Город на воде» буквально взволновал Лизу своей уникальной архитектурой, как «застывшей музыкой» прошлых эпох, где ее маленькие улочки с каналами и мостами так и просятся в золоченые рамы, а облупленные и позеленевшие местами от времени и воды стены домов гордятся собой, как фрески. Здесь небо и вода, камень и солнце составляют неповторимый и живописный пейзаж Венеции, что окрыляет душу и влечет сердца.

Среди всех прочих архитектурных шедевров Венеции привлек внимание Лизы дворец Дожей. Прогуливаясь по площади Святого Марка, названной Наполеоном «самой красивой гостиной Европы», или сидя в кафе напротив дворца, она не сводила глаз с его прекрасной, легчайшей архитектуры, явно навеянной арабскими мотивами.

Вернувшись домой, Елизавета еще частенько будет вспоминать свою Венецию и долго находится под эмоциональным воздействием увиденного.

А тем временем Муртуз Мухтаров принимает решение преподнести своей любимой женушке еще один сюрприз – возвести в центре Баку, по Персидской улице и неподалеку от Николаевской, особняк в венецианском стиле в память об их первом совместном путешествии в Европу.

Для строительства дворца он пригласил известного в Баку архитектора И.К. Плошко, в творческих способностях которого никогда не сомневался. Предоставив последнему полную свободу действий, он, тем не менее, уделял немало внимания его работе и планировал не более чем за один год завершить строительство, учитывая, что в Баку в то время уже был достойный пример рекордного срока возведения здания на примере Маиловского театра. Ив 1912 году, ровно через год после начала строительства, архитектор И.К. Плошко вместе со строителем Имраном Касумовым представляют на суд бакинской публике свое великолепное творение.

Возведенное в те годы в Баку такое весьма неординарное здание считалось большим событием. Ведь не так уж и часто бакинцы получали подобного рода подарки, а тут гляди – дворец целый, как бы облагородивший захолустную в прошлом улицу Персидскую (с 1929 года – Полухина).

Дворец Мухтарова – это оригинальный памятник архитектуры, где его зодчему Иосифу Плошко удалось спроектировать и создать относительно небольшое, но величественное здание в духе французской готики. Фасад дома декорирован шпилями, арками, каменной резьбой и фигурными куполами.

Вот и стоит без малого сто лет великолепный особняк на берегу Каспия. Роскошный холл, широкие мраморные лестницы, просторные залы и сверкающие полы, отражающие помпезные хрустальные люстры, – все это и многое другое нам хорошо известно. Но, надо полагать, далеко не все знают о том, что Дворец этот с самого начало стал притягивать к себе передовую бакинскую интеллигенцию. Здесь часто проходили творческие вечера, благотворительные концерты, театральные постановки. А их душой, безусловно, были прекрасная Лиза и ее приемная дочь, очаровательная Фатима, ставшая впоследствии известной певицей азербайджанской оперной сцены.

Но, к сожалению, ничто не вечно под луною!..

Наступил 1920 год. Революционные события, вспыхнувшие до того на берегах Невы, постепенно докатились до берегов Каспия. Духовная и культурная жизнь, проходившая под сводами дворца, постепенно прекратила свое существование. Более того – туда, где совсем недавно звучали мелодии великих композиторов, ворвались на лошадях представители «славной» Красной армии. Находившийся в это время во дворце Муртуз Мухтаров был не только возмущен (и это вполне понятно), но и до предела оскорблен. Он, выросший в среде, где уважительное отношение к людям, их очагу и памяти впитывалось вместе с молоком матери и ценилось выше всего, не мог вынести этот наглый поступок. И со словами: «Я не позволял себе входить в этот дом даже в сапогах, а вы посмели ворваться сюда верхом», вынул револьвер и застрелил всадников. Последнюю пулю Мухтаров пустил себе в лоб.

Вот так трагически, в расцвете лет, ушел из жизни Муртуз Мухтаров, но в память о нем осталось это великое творение ума и сердца – символ его вечной любви. И это передается по незримым нитям всем тем, кто переступает порог этого прекрасного здания.

В первые послереволюционные годы в здании этом помещался Клуб освобожденной турчанки, потом – Дом Архитекторов, а затем на долгие годы он становится Дворцом бракосочетаний.

С именем Мухтарова связана еще одна достопримечательность – его вилла, построенная им в начале XX века в пригороде Баку, в Мардакянах. Здесь в августе 1925 года отдыхал известный русский поэт Сергей Есенин, где чувствовал себя словно в райских садах Персии, и написал несколько стихотворений, вошедшие в его знаменитый цикл «Персидские мотивы».

Его благодеяния история правдиво сохранит

Судьба – это не случайность, а вопрос выбора, это не то, чего надо ждать, а то, чего надо достичь.

Уильям Брайан

Бакинская улица имени М. Азизбекова (в прошлом Воронцовская, а ныне И. Сафарли) пролегает от сквера Парапет и упирается в обычное, ничем не примечательное, но хорошо известное бакинцам здание «Бешмертебэ», что в переводе на русский язык означает «Пятиэтажка», то есть первое пятиэтажное здание в Баку. А названная выше улица имеет свою небольшую историю. Она появилась в числе первых улиц еще на заре рождения внешнего города. Тогда она именовалась как Фонарная – неухоженная, пыльная, в ухабах, с невзрачными, одноэтажными и приземистыми домами, усеянная мелкими торговыми лавками и мастерскими по производству и ремонту уличных фонарей и домашней утвари. Здесь же для заправки фонарей продавали сначала конопляное масло, затем фотоген и фотонафтиль, а попросту – керосин.

В 1852 году улицу Фонарную переименовали. Она стала носить имя светлейшего князя, графа Воронцова, за его заслуги перед отечеством и за многолетнюю созидательную деятельность на Кавказе. А сама улица так и не поменяла свой облик. И лишь спустя годы, когда в Баку начался экономический подъем, связанный с нефтяным бумом, улица Воронцовская стала застраиваться новыми, современными жилыми домами, где свое усердие и талант проявили такие известные в то время архитекторы, как Гославский, фон дер Нонне, Тер-Микелов, Баев, Плошко. Многие из этих домов, выполненные в классических формах европейской архитектуры, считаются сейчас памятниками архитектуры.

По Воронцовской, мощенной булыжником, пролегла линия конки, открылись новые магазины и конторы. Располагались на этой улице самые роскошные в городе бани. Словом, улица поменяла свое лицо, стала привлекательной и даже презентабельной. Надо отметить, что она была хорошо знакома многим бакинцам, ибо здесь проживали известные в городе врачи, и почти все они имели частную практику.

В советские времена, в 1922 году, улицу вновь переименовали. Местным властям название ее, естественно, не понравилось, и она получила более достойное, по их мнению, имя Азизбекова – одного из руководителей бакинского пролетариата. А мы вернемся к князю Воронцову, чье имя семьдесят лет носила вышеназванная улица, и личность эта вполне заслуживает того, чтобы о ней упомянуть.

Почти все в старинном роду дворян Воронцовых, корни которого уходят в XV век, избирали для себя воинское поприще. Не составил исключения и Михаил Семёнович Воронцов – герой Отечественной войны 1812 года. Его детство и юность прошли в Англии, где его отец, граф Семён Романович, при императоре Павле состоял российским посланником. Михаил Семёнович получил достойное образование, знал европейские языки и имел возможность приобщиться к ценностям западной культуры. Военную карьеру он начал в 1803 году, приняв участие в боевых действиях на Кавказе под командованием Цицианова. За усердие и мужество, проявленные М. Воронцовым в боях, главнокомандующий Цицианов представил его к награде и хлопотал по этому поводу непосредственно перед Его Императорским Величеством. По данному представлению Воронцов получил Георгия четвертой степени и чин капитана. (В 1846 году, будучи наместником на Кавказе, Воронцов станет инициатором создания в Бакупамятника князю Цицианову.)

Идет очередная война с Турцией, и Воронцов храбро участвует в штурме одной из сильнейших крепостей Порты, за что производится в генерал-майоры, а в конце войны он стал Георгиевским кавалером третьей степени. Участвуя в Бородинском сражении командующим сводной гренадерской дивизии, М. Воронцов был ранен. После выздоровления он вернулся в строй. И снова новое поле битвы. На сей раз более серьезное. И мало кому досталась честь выиграть сражение у самого Наполеона. А Воронцов выиграл! В том сражении на плато Красина, в период заграничного похода русской армии, он задержал основные силы французов и не допустил взятия ими Лаона, заложив тем самым основу победы союзников. За это он получил орден Св. Георгия второй степени, а затем принял участие во взятии Парижа и в течение трех лет командовал русским оккупационным корпусом во Франции.

Граф Михаил Воронцов был человеком просвещенным и прогрессивным. Он больше напоминал английского лорда, нежели генерала; обладал благородством и даже, можно сказать, великодушием. Так, после ранения, полученного в Бородинском сражении, он лечился в Москве, но тут узнал, что масса повозок предназначена для вывоза его имущества. Он велел выбросить все, а на подводах увез к себе в имение 50 раненых генералов и офицеров, а также 300 солдат. Проявляя отеческую заботу о своих солдатах, он запретил любые телесные наказания в своей армии и осуществил программу по развитию грамотности среди солдат. Будучи человеком богатым, Воронцов после завершения военных походов щедро наградил своих солдат и офицеров денежной премией, несмотря на то, что это существенно отразилось на его финансовом положении. Он одним из первых вышел с предложением к Александру I об отмене крепостного права. И не просто с предложением, а с проектом на десятилетний срок.

В 1823 году Михаил Сергеевич Воронцов становится новороссийским и бессарабским генерал-губернатором. Вызвав к себе Воронцова, император Александр I высказал ему свою волю: «Быть тебе, граф Михайло, вместо уходящего в отставку генерала Ланжерона, новороссийским генерал-губернатором и полномочным наместником моим в Бессарабской губернии. С Богом, граф, управляй во славу державы и во благоденство народа российского». Так появился в Одессе граф Воронцов.

Немало губернаторов повидала Одесса на своем веку, а вот память о М.Воронцове сохранила на века. Если в Баку именем графа была названа улица, то в Одессе памятник ему воздвигнут, чудом сохранившейся в советские времена и дошедший до наших дней. И теперь, надо полагать, уже надолго…

А сделал М. Воронцов для Одессы как никто другой из ее управителей. При нем город приобрел новый облик: появились здания, построенные по европейским стандартам, улицы были вымощены, в городе был построен водопровод, открылись гимназии, школы, институты, музей, публичная библиотека. Потом был построен порт, разбиты парки и сады, была сооружена знаменитая лестница от бульвара к морю, улучшена работа транспорта, оживлена торговля. В Крыму появились виноградники, что способствовало появлению, в конечном итоге, знаменитых крымских вин… Не остались в стороне и дела военные. Уже в чине генерала от инфантерии Михаил Воронцов принял участие в русско-турецкой войне 1828–1829 годов и взял неприступную Варну.

Список благородных деяний М.С. Воронцова можно и продолжить. Например, свое губернаторское жалованье он отдавал нуждающимся сослуживцам, а канцелярские служащие очень часто обедали в его доме, где он содержал так называемый «открытый стол». Все, что делал М.С. Воронцов, было сделано по велению его души, его сердца.

В советские времена имя М. Воронцова умалчивалось, а если и упоминалось, то только в качестве деспота и недоучки. А как же иначе, коль принадлежал он к так называемой «ненавистной нам» царской элите? А тут еще очень кстати пришлась хорошо известная нам еще со школьной скамьи язвительная и едкая эпиграмма А.С. Пушкина:

 
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
 

Адресована она была не кому-нибудь, а именно Воронцову. С чего бы это? Что заставило поэта написать эти ядовитые строчки, не делающие ему чести? В таких случаях французы говорят: «Ищите женщину!» Так оно и было.

В 1823 году, когда М. Воронцов стал генерал-губернатором города Одессы, в его канцелярию в качестве младшего чиновника из Кишинёва переводится молодой опальный поэт А.С. Пушкин. Его стихи вызвали гнев императора, и он намеревался отправить Пушкина в Сибирь. И только вмешательство известных людей повлияло на решение царя. Поэт был любезно принят Воронцовым и даже был вхож в его дом, а также пользовался библиотекой графа. Однако к середине 1824 года отношения М.С. Воронцова и Пушкина стали натянутыми. Они были вызваны увлечением поэта женой князя, Елизаветой Ксаверьевной – женщиной красивой и обаятельной, которая, по всей видимости, тоже оказывала Пушкину определенные знаки внимания.

В мае 1824 года Пушкин был командирован вместе с другими мелкими чиновниками в районы губернии, подвергшиеся опустошительному налету саранчи, чтобы выяснить, «какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются». Пушкин посчитал эту командировку оскорбительной для себя и при этом не отдавал себе отчета в том, что находился не на службе, а в ссылке. По возвращении из командировки он представил шуточный отчет: «Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела – все съела и вновь улетела».

Спустя некоторое время, когда М.С. Воронцову не присвоили очередное воинское звание полного генерала (потом он его получит), со стороны Пушкина в адрес князя последовала та самая эпиграмма, которая была первой, но не последней.

Надо отметить, что и отношение Воронцова к Пушкину по понятным причинам было ничуть не лучше, чем тот относился к нему. А как, извольте спросить, можно было вести себя иначе в этой ситуации? А тут еще эта едкая эпиграмма строптивого поэта окончательно переполнила чашу терпения губернатора, и он стал принимать меры к высылке его из Одессы. «Избавьте меня от Пушкина, – писал он в министерство, – это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе»…

А тут как нельзя кстати для Пушкина в Одессу приехала княжна Вера Фёдоровна Вяземская, представительница высшего аристократического петербургского общества, слышавшая о поэте немало лестного, и повела себя с ним как с лучшим другом семьи. И уже через несколько дней, незадолго до своего отъезда на отдых в Крым, графиня Воронцова с княжной Вяземской и Пушкиным прогуливались вдоль моря. А на следующий день поэт отправил Воронцовой любовное письмо: «…Я вас люблю с таким порывом нежности, с такой скромностью – даже ваша гордость не может быть задета. Будь у меня какие-либо надежды, я не стал бы ждать кануна вашего отъезда, чтобы открыть свои чувства. Припишите мое признание лишь восторженному состоянию, с которым я не мог более совладеть, которое дошло до изнеможения…» После отъезда Воронцовой Пушкин посвящает ей стихотворение – «Кораблю»:

 
Морей (красавец) окриленный!
Тебя зову – плыви, плыви
И сохрани залог бесценный
Мольбам, надеждам и любви…
 

А тем временем в Петербурге среагировали на ходатайство Воронцова о высылке поэта из Одессы, а также на перехваченное полицией письмо Пушкина об атеизме. В конечном итоге Пушкин был исключен со службы и выслан в имение родителей, под надзор местного начальства.

Но за несколько дней до его выезда из Одессы вернулась из Крыма Воронцова. Ей было неловко перед Вяземской за гонения на поэта, и она проявила к нему определенное внимание. Она встретилась с Пушкиным, мило побеседовала и, видимо, подарила ему на память сердоликовый перстень, на котором была вырезана надпись на древнееврейском языке: «Симха, сын священного рабби Иосифа, да будет благословенна память его». Перстень этот стал для Пушкина талисманом на долгие годы и сохранился в истории благодаря лирическому шедевру поэта:

Храни меня, мой талисман, Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в день печали был мне дан…

История эта имеет продолжение, но в ней больше домыслов, нежели истины, и она не укладывается в рамки нашего рассказа, а потому я не буду ее касаться и вновь вернусь к губернатору М.С. Воронцову, которому посвящен наш рассказ. А рассказать я хочу еще об одном поступке губернатора.

В начале 40-х годов XIX столетия почти все еврейское население губернии подлежало выселению в резервацию. Акция эта, несомненно, поддержанная императором, не очень-то афишируется по причине вполне понятной. Обеспокоенный судьбой евреев и преодолев сопротивление чиновников, М.С. Воронцов обращается к императору Николаю I с представлением:

«Ваше Императорское Величество! Зная, сколь Вы, Государь, изволите интересоваться мнением управляющих отдельными частями империи относительно дел государственных, осмелюсь и, считая долгом, определиться в намерениях правительства изменить судьбу еврейского народа». Далее, описывая нелегкое положение евреев в Новороссийских губерниях, большая часть которых «принуждена добывать хлеб насущный мелочной торговлей, трудом на казенных землях и ремесленными услугами обывателям», он считает, что меры, применяемые к ним, бесчеловечны и лишают их элементарных человеческих прав. «Смею указать, мой Государь, – продолжает М.С. Воронцов, – подданные Вашего Величества крайне бедны. Отстранение от обычных занятий обречет их на истребление через нищету и умственное отчаянье. Это участь падет на людей, ни в чем не провинившихся против

России. Наоборот, будучи верными подданными, евреи заслужили полное от правительства доверие. Благоразумие и человеколюбие призывают отказаться от жестокой меры, ибо плач и стенания несчастных будет порицанием правительству и у нас, и за пределами России».

Свое представление М.С. Воронцов заканчивает словами: «Зная, сколь Ваше Императорское Величество благоволите мне, недостойному высокой милости, припадаю к стопам Вашим, Государь, о смягчении судьбы несчастного народа».

В начале 1845 года М.С. Воронцов находился в Санкт-Петербурге в связи с новым назначением, и на обеде у государя император сказал Воронцову: «Удовлетворил я твою просьбу, граф, касательно евреев».

Можно только восхищаться поступком Воронцова. Он одержал свою очередную победу, но уже не на поле битвы, а на ином и не менее легком поприще. Американский писатель Терри Андрессон так объяснил разницу между героизмом, проявленным в военное время и в обычной повседневной жизни: «Люди способны вынести почти все, что угодно, если у них нет выбора. Истинное мужество – это когда у вас есть выбор». У губернатора М.С. Воронцова был выбор, и он его сделал, совершив благородный поступок.

Последние десять лет М.С. Воронцов провел на Кавказе в должности главнокомандующего русскими войсками и кавказским наместником с неограниченными полномочиями. И на этом посту он преуспел в делах своих, как в государственных, так и в военных, за что был возведен в княжеское достоинство и ему был пожалован чин генерал-фельдмаршала.

Современники, хорошо знавшие М.С. Воронцова, с почтением о нем отзываются. А Лев Толстой писал о нем: «Воронцов Михаил Семёнович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человеком редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношении с высшими. Он не принимал жизни без власти и покорности».

Анджей и Коба

У польской общины Баку был свой костел Пресвятой Девы Марии, который был построен в 1912 году по проекту польского архитектора Иосифа Плошко. В тридцатых годах его постигла та же участь, что и большинство других храмов – он был разрушен. А на месте разрушенного храма руками немецких военнопленных коммунисты возвели Дом культуры имени поляка Феликса Дзержинского

В 90-х годах XIX столетия на Колюбакинской улице в Баку (будущая улица Ефима Саратовца) находилась аптека, принадлежавшая поляку Януарию Феликсовичу Вышинскому-заведующему отделом торговли аптечными товарами. В то время во всей Бакинской губернии проживало около 1500 поляков. Это была одна из самых малочисленных общин города, но с очень высоким уровнем образования. При этом почти четверть ее сограждан принадлежала к привилегированному сословию потомственных дворян империи.

У польской общины Баку был свой костел Девы Марии. Построил его известный бакинский архитектор И.К. Плошко, на счету которого немало возведенных в городе замечательных зданий. А польскиий костел был украшением Баку. Одним из прихожан костела был вышеупомянутый Януарий Вышинский, а его сын Анджей был в то время послушным и добросовестным учеником Первой Классической бакинской гимназии, где получил достойное образование. Мальчик этот по имени Анджей (а попросту – Андрей) войдет в историю будущей страны, именуемой СССР, Андреем Вышинским – жестоким вершителем судеб многих и многих тысяч людей.

Андрей Вышинский сделал весьма неплохую (если не сказать головокружительную) карьеру. Начав с преподавания в Московском университете, он дошел до министра иностранных дел СССР. А до этого, возглавив Генеральную прокуратуру Советского Союза, «яркой звездой» засверкал на всех громких судебных процессах по сфальсифицированным обвинениям, обосновывая свое кредо: «Признание обвиняемого – царица доказательств». (Как выбивались эти признания, и ежу понятно!) Это иезуитское кредо, естественно, оправдывало произвол, варварские методы следствия и надменную грубость к людям, сидящим на скамье подсудимых. Вышинский был один из немногих, кто пользовался едва ли не безграничным доверием Сталина и был не только исполнителем его воли, но и соавтором многих злодеяний.

А между тем он в 1904 году в 20-летнем возрасте вступил в меньшевистскую организацию РСДРП. И лишь в 1920-м, взвесив все «за» и «против», переметнулся в лагерь большевиков. Остается только удивляться, почему сталинская машина уничтожения не коснулась его…

А ларчик этот открывался просто. В 1904-м Андрей Вышинский познакомился со Сталиным: в этом году состоялся знаменитый Батумский процесс по делу проведения рабочей демонстрации. Иосиф Сталин был одним из организаторов демонстрации и предстал перед судом в качестве обвиняемого, а молодой адвокат Андрей Вышинский защищал его. Спустя четыре года они вновь встретились…

В 1907 году в Баку приезжает Коба (Сталин). Это был его не первый приезд, но именно с этого года начинается бакинский период его так называемой революционной деятельности. Ему надо было сплотить Бакинскую организацию большевиков, вытеснить меньшевиков из рабочих районов города, организовать стачки и забастовки на промышленных предприятиях, добыть деньги на нужды партии. Все это время он живет, вернее, скрывается на промыслах. «Революционная работа» успешно продвигается. Он сотрудничает в местных большевистских газетах, публикует свои статьи по вопросам теории и практики рабочего движения. У него набор псевдонимов и кличек: «Коба», «Като», «Сосо», «Тотомянц», «Иванович». Не забывает он и о деньгах для партии. Вместе со своими товарищами, боевиками из состава Бакинской организации РСДРП, занимается рэкэтом, накладывая «денежные контрибуции» на нефтяных магнатов, подстрекает рабочих к забастовкам и поджогам промыслов, занимается разбойными нападениями. Имеются сведения о нападении группы боевиков во главе со Сталиным на одну из контор фирмы братьев Нобель, а также о другом нашумевшем деле, связанном с похищением известного бакинского нефтепромышленника Мусы Нагиева, где организатором тоже был Сталин. Нагиев в конечном итоге был освобожден за крупное вознаграждение.

В марте 1908 года Сталина арестовали и посадили в Баиловскую тюрьму. Его сокамерником оказался молодой меньшевик, сын богатого аптекаря Андрей Вышинский.

…Когда за участие в студенческих волнениях в 1902 году молодой Вышинский был отчислен с юридического факультета Киевского института (он потом все же закончит его, через… 12 лет), он вернулся в Баку, примкнул к меньшевикам и за какие-то сомнительные дела «загремел под фанфары»… Идеологические разногласия не помешали Кобе и Анджею найти общий язык. В то время сын аптекаря частенько получал из дома продуктовые передачи, которыми он охотно делился с примкнувшим к нему Кобой. Вот тогда-то будущий вождь «всех племен и народов» и приметил этого раба т точно вычислил его. Все же разбирался в людях этот «большой ученый».

Вышинский, безусловно, был в сталинском окружении одним из немногих образованных людей и достаточно умным, но как не хочется так говорить о человеке абсолютно аморальном, на совести которого сотни тысяч сломанных человеческих судеб.

Только неожиданная и до сих пор полная тайн смерть Сталина прервала карьеру Вышинского. Он был отправлен в почетную ссылку, став постоянным представителем Советского Союза при ООН. Обладая великолепным здоровьем и хорошей работоспособностью, он неожиданно умирает в Нью-Йорке от сердечного приступа, узнав о том, что из «сибирских руд» стали выходить реабилитированные жертвы его обвинений. Но жизнь его, по-видимому, все же была прожита не зря, коль скоро похоронен он был не где-нибудь, а у Кремлевской стены. Любим мы своих палачей и злодеев!

«А.И. Манташев и компания»

Александр Иванович Манташев, известный бакинский нефтепромышленник и меценат

В центре Баку, на перекрестке улиц Фиолетова и Мясникова (А. Ализаде и Т. Алиярбекова), расположено красивое здание, возведенное в 1901 году в стиле модерн по замыслу известного архитектора Г. Тер-Микелова и А. Калгина. В прошлом оно принадлежало Бакинскому отделению Тифлисского коммерческого банка.

Главным акционером и председателем правления банка был крупный бакинский нефтепромышленник Александр Иванович Манташев. Имя это человека было знакомо многим коренным бакинцам. Ведь не секрет, что он в первые годы XX столетия входил в лидирующую группу крупных бакинских нефтепромышленников, уступая только Нобелям и Ротшильдам…

Александр Манташев родился в городе Тифлисе в 1842 году в семье статского советника армянского происхождения. Его детство и юность прошли в персидском городе Тавризе, где его отец занимался мануфактурной торговлей. Он с детства помогал отцу в торговых делах, а в 26 лет от роду переехал в Манчестер – крупный центр производства мануфактуры, откуда осуществлял прямые поставки отцу в Тавриз. Манчестерский период помог Александру ознакомиться с тонкостями европейского бизнеса, а также овладеть английским, немецким и французским языками.

После смерти отца в 1887 году, являясь его единственным наследником, Александр Манташев скупает контрольный пакет акций Тифлисского коммерческого банка, а затем становится председателем его административного совета. Банк этот задавал тон в торговле всего Кавказа, а его акции котировались на Санкт-Петербургской бирже. Отделение банка имелось и в Баку. Первоначально оно располагалось на Горчаковской улице, в доме Цатурова, а в начале XX столетия получило собственное здание на углу Барятинской и Милютинской (А. Ализаде и Т. Алиярбекова) улиц.

Тифлисский коммерческий банк в начале XX века в Баку

Получив, таким образом, немалые дивиденды, Александр Манташев заинтересовался бакинским нефтяным регионом, и купленные им убыточные скважины очень скоро стали приносить прибыль. Манташев развернул свою деятельность не только в Баку, но также в Батуми и в Одессе. В Баку его фирма построила для переработки нефти керосиновый завод и завод смазочных масел, морскую пристань и элеватор для перекачки нефти и мазута на суда. В Батуми фирме принадлежали завод по изготовлению тары и нефтехранилище, в Забрате – механическая мастерская, в Одессе – нефтеналивная станция и сто вагонов-цистерн, циркулирующих на юго-западных железных дорогах России. По совету Менделеева Манташев купил в Англии два танкера, которые поставляли нефть в Индию, Китай, Японию и в средиземноморские страны.

В те годы между нефтяными корпорациями развернулась острейшая конкурентная борьба, где главными соперниками выступали нефтяная компания «Братья Нобель», «Каспийско-Черноморская нефтяная компания», созданная Ротшильдами, и американская «Стандарт ойл». Манташев умело ввязался в эту схватку, лавируя между нефтяными китами. И когда в 1894 году американцы в очередной раз сбили цены на нефть, что сильно ударило по компании Ротшильдов и разорило мелких поставщиков, Александр Манташев скупил множество независимых предприятий, превратившись в третьего после Нобелей и Ротшильдов экспортера бакинской нефти и крупного акционера ряда ведущих мировых нефтяных компаний.

В 1899 году, в канун XX столетия, было основано нефтепромышленное и торговое общество «Ал. Манташев и компания», открывшее представительства, конторы и склады в таких крупных городах Европы и Азии, как Лондон, Марсель, Дамаск, Бомбей, Шанхай, Смирна Константинополь Каир и других. Тогда же он профинансировал строительство нефтепровода Баку – Батум, идею которого предложил великий химик Менделеев, и в 1907 году был построен первый в мире 835-илометровый нефтепровод, а бизнесмена нарекли «нефтяным королем». С 1899 по 1909 год фирма Александра Манташева по объему основного капитала в 22 миллиона рублей была самой крупной в русской промышленности, а по добыче нефти уступало только «Братьям Нобель» и «Каспийско-Черноморскому обществу» братьев Ротшильд.

Однако Александр Иванович Манташев остался не только в истории бакинской нефтяной промышленности, но и в памяти своего народа. И не столько размерами своего состояния, сколько своей огромной благотворительной деятельностью. Он выделял большие суммы на разные благотворительные мероприятия, в том числе на строительство жилых зданий, театров и учебных заведений. Крупную сумму денег он пожертвовал Святому Эчмиадзину, финансировал отправку талантливой молодежи в лучшие учебные заведения России и Европы. Он содержал самый крупный на Кавказе приют на 156 сирот. Передал средства для строительства здания для слепых детей и продолжил заботиться о них, выделяя крупные суммы.

Александр Иванович любил родной Тифлис. Он перевел деньги на реставрацию Мцхетского собора – древнейшего грузинского памятника христианства, возвел множество зданий в Тифлисе, перечислил крупные суммы в пострадавшую от землетрясений Джавахетию.

Но свое самое щедрое пожертвование он сделал для армянской церкви Святого Иоанна Крестителя в Париже на улице Жана Гужона. На строительство самого красивого храма в армянской диаспоре в 1904 году Манташев потратил 1 миллион 540 тысяч франков. За это деяние президент Франции наградил его орденом Почетного легиона.

«Не количество огромных сумм, а сердце – вот то, что играло единственную и величайшую роль в благотворительности Манташева, – писал классик армянской литературы Александр Ширванзаде (Мовсесян). – Он жертвовал не из пустого тщеславия или заднего умысла, он жертвовал потому, что так диктовала его чувствительная душа. Его благотворительность всегда носила печать истинного христианства: левая рука не знала, что правая дает…»

Александр Манташев стоял у истоков создания Кавказского армянского благотворительного общества и до конца жизни входил в его правление, внося большие суммы и помогая многим армянским храмам. Он выделил 300 тысяч рублей на строительство нового здания духовной академии, а на пожертвованные им в 1910 году 250 тысяч рублей Святому Эчмиадзину было построено нынешнее здание ризницы Католикоса всех армян.

Манташев любил театр. Именно на его средства в Тифлисе было построено здание «Питоевского театра» – ныне драматический театр имени Шота Руставели. Он собирался построить такой же театр в Ереване, но не успел… Малый зал Армянской филармонии – его подарок городу.

Интересно отметить, что при всей своей безбедности Александр Манташев вел относительно скромный образ жизни: любил ходить пешком, пользовался общественным транспортом, легко контактировал с людьми и никогда не афишировал свое богатство. Надо полагать, что и жизнью своей он был доволен. «А почему бы и нет, имея такое состояние?» – подумает иной читатель. Но сами деньги, и даже очень большие, извините за банальность, не всегда приносят счастье. Однако у Александра Манташева все было иначе. Имея четырех сыновей и столько же (!) дочерей, он с гордостью мог бы сказать: «Моя семья – мое богатство!». А ведь так оно и было!.. Александр Иванович Манташев ушел в мир иной в 1911 году. Его похоронили в Тифлисе рядом с женой в гробнице Ванского собора, реставрация главной церкви которого в свое время была сделана на его пожертвования. Жизнь Манташева – это прекрасная иллюстрация настоящей благотворительной деятельности.

Дело отца продолжил один из его сыновей – Леон (Левон) Манташев. И довольно-таки успешно. Фирма Леона Манташева процветала, но до известных событий 1917 года, когда Леон понял, что ловить в бакинских краях уже нечего и вся семья Манташевых эмигрировала в 1918 году во Францию.

«…Нефтяной магнат, расточитель миллионов, липнувших к нему безо всякого, казалось, с его стороны усилия, человек с неожиданными фантазиями, лошадник, рослый красавец Леон Манташев…» – так описывает его писатель Алексей Толстой в своей книге «Эмигранты»…

Вот то, что лошадник, – это точно! Леон был крупной фигурой в российском скаковом деле. В конце XIX века им был построен первый в Москве ипподром с манежем, конюшнями, служебными отделениями. Он владел чистокровными лошадками, нередко приносившими своему хозяину призовые места на дерби как в России, так и во Франции. Так, по воспоминаниям племянника Леона Манташева – Александра Иосифовича Манташева, в 1924 году в Париже чистокровная лошадь Л. Манташева по кличке Трансвааль и под седлом известного в то время жокея Винкфильда неожиданно выиграла один из самых дорогих французских призов Гран-При, хотя букмекеры принимали ставки на него 1 к 100. В тот день на ипподроме собралась многочисленная русская колония, в том числе Оболенские, Вяземские, Юсуповы, Шереметевы, и все болели за Трансвааля…

Немало разных баек рассказывали о Леоне Манташеве, и все они принимали форму шутливо-развлекательных анекдотов. Но то, что был он человеком широкой натуры, благотворителем и любил частенько гульнуть в кругу своих друзей, ни для кого не было секретом.

«В Москве (в двенадцатом году), – писал А. Толстой, – неожиданный скачок биржи однажды подарил ему восемь миллионов. Он испытал острое удовольствие, видя растерянность прижимистых Рябушинских, меценатов Носовых, Лосевых, Высоцких, Гиршманов. Восемь миллионов – бездельнику, моту, армянскому шашлычнику!» Тут даже нервы писателя, как видите, не выдержали, не говоря уже о прижимистых Рябушинских…

И вот этот «армянский шашлычник», как выразился А.Толстой, закатывает ужин на сто персон. Из Парижа доставляют устрицы, лангусты, спаржу, артишоки, из Тифлиса – кара-чайских барашков, из Севана – форель, из Уральска – саженных осетров, из Астрахани – мерную стерлядь. Представлены три национальные кухни – кавказская, французская и московская. Обстановка – древнеримская. С потолка свисают гирлянды роз. На полукруглых столах – венецианское стекло, осетры на серебряных цоколях, глыбы льда со свежей икрой, фрукты из Цейлона, под салфетками ценные подарки – изделия из золота. Играют три национальных оркестра, во дворе на большом экране – премьера фильма из Парижа… Ужин обошелся Манташеву в кругленькую сумму, но зато удался на славу. Да так, что сам императорский двор мог бы ему позавидовать.

Во Франции дела у Леона пошли, возможно, не так, как он хотел, но беспрецедентным можно назвать его договор с английским королем нефти сэром Генри Детердингом о «компенсации» ему, как бывшему собственнику нефтяных участков на Кавказе, за нефть, купленную Детердингом у Советского правительства. Только пять процентов общей суммы, выданные ему авансом, составляли несколько десятков миллионов. Так что и во Франции Манташев продолжал жить на широкую ногу – занимался благотворительностью и… кутежами, которыми славился на весь Париж.

«Братья Манташевы, нефтепромышленники из Баку, – пишетписатель Борис Носик, проживающийво Франции, – упоминаются чаще всего при описании русских кабаков в Париже: в одних они гуляли, в другие вкладывали деньги. Это к ним (среди прочих) ревновал (публично и стихотворно) Маяковский юную Таню Яковлеву, ходившую на “ужины с нефтяниками” (“нефтяниками” в своем стихотворном послании к Тане Маяковский назвал именно Манташевых)».

Леона Манташева знали многие. Да и мало ли кому он помог буквально выжить в тяжелых условиях эмиграции. Например, скитающегося по Константинополю своего земляка из семьи бакинских нефтепромышленников, прославленного балалаечника Карпа Тер-Абрамова Манташев вызвал в Париж, отправив деньги на дорогу, а в Париже ввел в круг избранных. Великий князь Дмитрий Павлович (любовник Коко Шанель), услышав, как играет этот русский армянин, подарил ему свою уникальную и бесценную балалайку, с которой великий князь до того не расставался. Об исполнительском мастерстве гениального балалаечника с восторгом отзывались: Герберт фон Кароян, Ив Монтан, Эдит Пиаф, Шагал, Мария Каллас, Жорж Помпиду, де Голь, Брижит Бардо… Представлять их, по-моему, нет никакого смысла.

Знаменитый нефтепромышленник Александр Манташев расставался со своими деньгами так же легко, как и зарабатывал, но у него было не только уникальное везение, но и великолепный дар приумножать свой капитал. А его сыновья, в отличие от отца, больше тратили, чем зарабатывали, и полагали, что так будет всегда.

…Последние годы жизни бывший нефтяной магнат, меценат и благотворитель Леон Манташев подрабатывал в Париже простым таксистом.

Французский лексикограф, автор универсального словаря французского языка Пьер Буаст сказал: «Поток богатств теряется в песках расточительности».

Так была построена «Исмаилия»

Человек возвышается трудом, и только трудом он может достичь цели.

Надпись на фронтоне здания «Исмаилия»

Здание «Исмаилия», построенное в Баку в 1913 году Проект выполнен архитектором Иосифом Плошко в стиле венецианской готики

Среди многочисленных зданий, возведенных в Баку в конце XIX – в начале XX веков, особое место занимает великолепный дворец, что расположен в непосредственной близости от крепостной стены и в самом начале Коммунистической (Николаевской, Истиглалият) улицы. В нем располагался Президиум республиканской академии наук.

Здание привлекает к себе внимание необычной архитектурной композицией, выполненной в духе венецианской готики, гармонично связанной с ярко выраженными деталями и элементами восточной архитектуры. Близость старой крепости придает зданию особое очарование и, несмотря на свою относительную молодость, от него как бы веет дыханием седой старины. Здесь двадцатый век перекликается с веком двенадцатым, стирая грань времен.

Вот такой изумительный дворец выстроил и преподнес в дар городу богатый бакинский нефтепромышленник Мусса Нагиев. А надоумил его на это благородное дело небезызвестный Гаджи Зейналабдин Тагиев. Но прежде мы расскажем небольшую предысторию строительства этого здания.

Ага Мусса Нагиев родился в бедной семье продавца сена и с детских лет познал, что такое труд. Десятилетним подростком он стал помогать отцу, работая амбалом (носильщиком) на базаре и в морском порту, а потом черпальщиком на нефтяных промыслах. Накопив немного денег, он решил заняться сельским хозяйством и купил по такому случаю участок земли. Но воды не хватало, и Ага Мусса начал рыть колодец. А вместо воды из апшеронской земли пошла нефть. Такой поворот событий заставил его отказаться от намеченных планов по выращиванию овощей и фруктов и заняться нефтяными делами, тем более что какой-то опыт в этом деле у него уже был. Благодаря своей деловой хватке, упорству и бережливости он быстро достиг тех вершин, о которых даже и не мечтал, – стал владельцем нефтеносных участков и заводов. Разбогатев на нефти, Мусса Нагиев стал вкладывать деньги в недвижимость, и нагиевские дома стали расти в городе как грибы после дождя. В итоге около сотни построенных и купленных им зданий сегодня украшают город. На многих из них имеется вензель «МН» (Мусса Нагиев) или «АМ» (Ага Мусса).

Ага Мусса Нагиев

Но вместе с тем за Нагиевым закрепилось прозвище «хясис» (скупой), хотя, как и все богатые люди, Ага Мусса занимался благотворительностью. Он достроил здание реального училища, построил здание городской лечебницы, пожертвовал большую сумму на дела просвещения и на строительство бакинского водопровода. Да мало ли на что выделял деньги Мусса Нагиев. А вот разные истории, повествующие о его скупости, большей частью носят юмористический характер, и трудно сказать, где тут вымысел, а где правда. Но порой, говорят, он был необыкновенно щедр. Видимо, когда терял контроль над собой и забывал, как сам частенько говорил, что деньги любят счет.

У Муссы Нагиева было двое детей: сын Исмаил и дочь Умбуль Бану, которым он дал прекрасное образование. Но в 1900 году случилась трагедия – во время родов умерла его двадцатидвухлетняя Умбуль Бану, жена богатого нефтепромышленника и друга Муссы Нагиева Шамси Асадулаева. Родившаяся девочка получила имя матери – Умбуль Бану, известная нам как жившая в Париже писательница Банин. А спустя несколько лет Муссу Нагиева постигает еще один удар. От туберкулеза легких умирает его сын Ага Исмаил. Даже лечение в Швейцарии не помогло. Хотя, по некоторым сведениям, оно было несколько запоздалым. Отсюда и начинается история создания вышеназванного здания, о чем я и собираюсь вкратце рассказать, основываясь на воспоминаниях Манафа Сулейманова…

Спустя некоторое время после смерти Ага Исмаила на одном благотворительном вечере Гаджи Зейналабдин Тагиев спросил у Нагиева:

– Ага Мусса, успокоит Господь душу твоего сына, хочешь увековечить его имя на века?

– Конечно, хочу, – ответил Нагиев.

– У мусульманского благотворительного общества нет своего здания. Построй дом и назови его «Исмаилия», и тогда имя твоего сына не исчезнет из нашей памяти.

Ага Мусса согласился, и Гаджи первым поздравил его, а сам подмигнул казн Магомеду (он заранее был предупрежден), и тот, воздев руки к небу, начал читать благодарственную молитву А тем временем все окружили Муссу Нагиева и стали поздравлять его, пока он не успел опомниться.

На следующий день Ага Мусса приехал к Тагиеву и начал ныть:

– Ай, Гаджи, что ты со мной сделал… То, что вы мне вчера навязали, вольется в громадную сумму! Откуда мне взять такие деньги! Ты хочешь, чтобы я обанкротился, хочешь пустить меня по миру?..

Выслушав его, Гаджи сказал:

– Ага Мусса, если ты не дай Бог обанкротишься, то я беру на себя обязательство построить здание «Исмаилия» на свои средства.

И об этом он объявил на следующий день в газете «Каспий».

Строительство здания было запланировано на Николаевской (Коммунистической) улице, между типографией «Каспий» (будущий сад имени Сабира) и женской школой, построенной Г. Тагиевым. На этой территории, названной в народе «Шайтан-базаром», располагалось множество торговых точек, и жизнь здесь кипела почти круглые сутки. В конце XIX века на этом месте было предусмотрено строительство рынка, и с этой целью архитектор И. Гославский в 1898 году разработал его проект. Но гласные Думы отклонили это решение по «чисто санитарным соображениям».

Разработать проект будущего дворца Мусса Нагиев предложил архитектору Иосифу Касперовичу Плошко, который с удовольствием принял данное предложение и с нескрываемым энтузиазмом принялся за работу. Видимо, чувствовал и предвидел свое детище – самое лучшее из того, что было им создано. Проект здания, выполненный в стиле венецианской готики, был утвержден в 1908 году, и в декабре того же года началось строительство дворца. В торжественной обстановке и в присутствии многочисленной элиты города состоялась закладка фундамента здания. В него была уложена стальная шкатулка, внутри которой находился золотой брусок с датой начала строительства.

И стройка закипела. С раннего утра до поздней ночи шли работы, беспрерывно подвозились материалы, медленно, но заметно поднимались стены будущего дворца, воплощая в жизнь замыслы архитектора. Но, как это часто бывает, средств не хватило. Обратились к Нагиеву, но он отказал, мотивируя тем, что заплатил все, что полагалось, а больше дать не может. И стройка, бойко протекавшая, остановилась. Конечно, ничего особенного в этом не было. Да мало ли по каким причинам могла произойти задержка в строительстве. Но шло время, и дело не двигалось с мертвой точки. А тут еще разговоры всякие пошли по городу и пересуды. Так продолжаться долго не могло. И вновь к делу подключился Тагиев. Он попросил управляющего Нагиева, Фатуллу бека Рустамбекова, уговорить Ага Муссу завершить строительство.

Как-то, выбрав удачный момент, когда Ага Мусса Нагиев находился в хорошем настроении, Фатулла бек напомнил ему об «Исмаилии». Мол, нехорошо получается, что люди скажут об Ага Муссе, надо все же завершить строительство. На что Нагиев в отчаянии, махнув рукой, сказал: «Решай все сам, только мне об этом ничего не говори». Фатулла бек принес документы на подпись, и Нагиев подписал их, демонстративно закрыв глаза, чтобы не видеть уплывающую от него сумму.

Так была построена «Исмаилия», одно из самых красивых и роскошных зданий города! А на его фронтоне золотыми буквами были начертаны изречения халифа Имама Али: «Человек возвышается трудом, и только трудом он может достичь цели», «Труд сотворил человека», «Человек должен стремиться к знаниям от рождения до смерти», которые впоследствии были заменены золотыми звездами – новыми атрибутами советской эпохи.

Дворец раскрылся перед бакинцами во всей своей красе после того, как снесли расположенную перед ним типографию «Каспий» и на этом месте заложили уютный сквер, названный именем писателя Мирзы Сабира.

Впервые под своды этого здания я попал в 1967 году. Мне надо было подготовить некоторые фотоснимки по заданию редакции газеты «Вышка». Запомнились мне светлые и просторные холлы, большие изысканные залы, отделанные с художественным вкусом, высокие стены, широкие беломраморные ступени, изящные коридоры, колонны, поддерживающие своды… Здесь дух венецианской готики витает над архитектурной симфонией дворца.

Немецкая кондитерская

Напротив дома Гаджи, а точнее, где в советские времена находился кинотеатр «Ветэн», что по улице Низами (бывшей Торговой), на первом этаже большого внушительного здания, некогда принадлежавшего состоятельному купцу Тагиеву (не путать с Гаджи Зейналабдином Тагиевым), располагался кондитерский магазин. Он пользовался в городе большой популярностью, и бакинцы называли его не иначе, как немецкая кондитерская. Магазин этот является как бы связующим звеном в цепи воспоминаний бакинцев о прошлой городской жизни, вроде филипповской булочной для москвичей.

А между тем уже давно покинул этот город (не предвещавший ничего хорошего, кроме неясного «светлого будущего») и ушел в мир иной тот самый немецкий кондитер, отлично владевший еще в те далекие года приемами маркетинга и открывший здесь в конце XIX века кондитерский магазин.

О популярности этого магазина в царское время я немало слышал из уст моего отца и его друзей. Да и бабушка моя поведала мне несколько забавных историй, связанных с ним. Она, кстати, не прочь была в молодости полакомиться, купленной здесь разной вкуснятиной, благо что была у нее такая возможность. Ведь цены-то здесь, говорили, были кусачие. И это неудивительно, если учесть, что товары поступали в магазин непосредственно из Парижа, Вены, Варшавы, Москвы и Петербурга.

Отсюда по особым дням прямо, как говорится, из печи доставлялись свежие сдобные изделия к столу губернатора и других высокопоставленных чиновников. Об их качестве, сами понимаете, говорить не приходится. Например, для изготовления тортов с Апшерона ежедневно доставлялись свежие продукты, и в том числе яйца чаек. Даже мука поставлялась особого мелкого помола и высокого качества. А колдовали над процессом изготовления мучных изделий известные в городе кондитеры. Вот только имена их, к сожалению, не сохранились за давностью лет.

Внимание прохожих постоянно привлекали разукрашенные витрины магазина, а тонкий аромат, исходивший от свежих кондитерских изделий, так и манил многих потенциальных покупателей. Кто-то заглядывал сюда за покупкой, а кто просто поглядеть: ведь было на что.

В магазине работали молодые прелестные продавщицы, подобранные сюда так, как на конкурс красоты. Их белоснежные фартуки, яркие ленты, вплетенные в красиво уложенные волосы, вежливый тон, доброжелательные и приветливые улыбки не в меньшей степени (а для кого-то, возможно, и в большей) способствовали привлечению покупателей. И многие из них уходили из кондитерской с покупкой.

В советские времена кондитерская после некоторого перерыва вновь заработала. Не было уже того шика и блеска, как рассказывали старожилы, но старались в меру своих сил и возможностей сохранить старые и добрые традиции.

Приходил и я сюда еще в начале 50-х годов вместе со своим отцом. Помню витрины магазина с разными лакомствами, где гордо возвышались сахарные пирамиды. Они, надо полагать, вместе с представленным здесь ассортиментом мучных и прочих изделий, многие из которых на поверку оказывались бутафорными, должны были создавать у советского труженика видимость изобилия. А внутри помещения – расписные стены и потолок, оставшиеся в наследство от старых времен. На полках – выставленные в ряд коробки конфет «Красный Октябрь», «Буревестник», «Большевик», шоколадные наборы, торты в упаковках и среди них незабываемая «Сказка». Были здесь и традиционные восточные сладости: мягкий и душистый рахат-лукум, шекер-чурек, что моментально рассыпался во рту, шекер-бура, начиненное измельченным миндалем с сахаром, и кята – любимое блюдо почти каждой бакинской семьи. Ну и, конечно, королева Востока – изумительная пахлава. Даже при мысли этой во рту сладко стало! И отведавший это лакомство, без сомнения, наградит пахлаву похвалой. А эти разнообразные пирожные – эклеры, покрытые шоколадным глянцем, почти воздушные пети-шу и те, что были щедро залитые кремом?.. Ох и радость была для сладкоежек!

Помню здесь также портрет товарища Сталина на видном месте. Лицо той эпохи. Чтобы не забывали, кому жизнью сладкой были обязаны, а я, к тому же – и счастливым детством! Так что хорошо было здесь, по моему уму-разумению. Но что я тогда знал и с чем мне было сравнивать?!

Но прошло не так уж много времени, и магазин сладостей стал сдавать свои позиции. Постепенно исчезали с прилавков обычные товары – те, что, казалось, вечными будут. Падало само качество изделий, редели ряды покупателей. И в конечном итоге знаменитая кондитерская стала напоминать жалкое наследие прошлого. Просто у большевиков кишка была тонка, а от магазина осталось только старое имя. И имя это живет и поныне в памяти людей, как и сама кондитерская, уже ушедшая в историю.

Тифлисский вокзал

Тифлисский вокзал в Баку, открывшийся в январе 1884 года

Поистине праздничным и солнечным выдался для бакинцев тот январский день 1884 года, когда в торжественной обстановке открыл свои двери Бакинский железнодорожный вокзал, названный в народе «Тифлисским». Название это не сохранилось за давностью лет. Да и мало кто сейчас об этом помнит. Ведь железнодорожная связь в ту пору была установлена лишь с Тифлисом и только потом с некоторыми городами Российской империи. А в тот знаменательный день открытия вокзала торжественное прибытие поезда, сопровождаемое сизыми клубами дыма, густого пара и свистками паровоза, было далеко не первым.

Началось все с того, что еще в 1878 году, после присоединения Батума к России, купец первой гильдии, промышленник Сергей Егорович Палашковский получил концессию на строительство железной магистрали Батум – Баку с целью перевозки нефти к Чёрному морю. В 1882 году его компаньоном и подрядчиком стал тифлисский купец первой гильдии, инженер-строитель, племянник министра финансов Андрей Андреевич Бунге. Они и стали первыми строителями Баку-Тифлисской железной дороги, по которой в ночь с 8 на 9 мая 1883 года из Тифлиса в Баку пришел первый поезд.

Строительство Бакинского железнодорожного вокзала началось в 1882 году. И место ему, надо отметить, было выбрано удачное. Тогда, как ни удивительно, это была окраина города, где утопали в зелени сады, принадлежавшие горожанам. А чуть далее начинала свою жизнь прилегающая к морю городская промышленная зона, вдоль которой и была проложена железнодорожная линия.

Здание вокзала выдалось на славу – небольшое, по современным понятиям, но красивое и изящное, словно сказочный домик. Конечно, не сравнить его с теми вокзалами, что были построены уже в Петербурге, Москве, Харькове. Да и Баку был в то время небольшим городом Российской империи, хотя и быстроразвивающимся. Но не было еще в городе подобных зданий, где так умело сочетались элементы европейского и восточного зодчества.

А чьих рук творение это? Кто талант свой и смекалку приложил сюда? Трудно ответить конкретно. Это, пожалуй, плод коллективного труда, в том числе таких зодчих, как Ю.Ф. Бруни, Л.З. Росси, Н.Л. Глебов, Х.К. Васильев. Однако более поздние информационные источники начала XX века указывают на то, что автором проекта Тифлисского вокзала в Баку был Х.К. Васильев.

Стоял вокзал как бы особнячком. В этом нетрудно убедиться, просмотрев план города тех времен. Это, кстати, подтверждает И.Н Захарьин в своей книге: «Кавказ и его герои. Святыни, богатства и народы. СПб, 1902», где он пишет: «Еще задолго до Баку виднеется на востоке ярко-синяя полоска Каспийского моря. Затем горы закрывают море, и поезд останавливается близ Баку в какой-то яме, украшенной роскошным вокзалом». Вот и пойми, что за горы и что за яма… Видимо, сильно изменился здешний ландшафт за многие годы.

Итак, это была окраина, и здесь были частные сады, которые были безжалостно вырублены. Потом появился рабочий люд с лопатами и кирками, носилками и тачками, да и лошадиная тяга пришла на помощь. Но какая там была техника в 1882 году? Мир только стоял на пороге большого технического скачка. А если учесть, что Баку был окраиной Российской империи, то ручной труд здесь еще долго находился в почете. Но строили весьма добротно и качественно. Смотришь – глаз не оторвешь!

При проектировании вокзала архитекторы удачно использовали рельеф местности, в результате чего здание было построено на двух уровнях – двухэтажный с внешней стороны и одноэтажный со стороны перрона. Богато выглядел и интерьер – его вестибюльная часть и парадная лестница, ведущая на второй этаж, в зал ожидания. Восточным орнаментом были расписаны стены и потолки.

Появление Тифлисского вокзала дало импульс к оживлению малоосвоенной территории, прилегающей к ней. Стали быстро развиваться улицы Каспийская (Будаговская) – ныне Р. Бейбутова, Большая Морская (проспект Бюль-Бюля), Красноводская (С. Вургуна). Появилась улица Вокзальная (28 Мая) и многие другие.

В старые добрые времена к парадному подъезду нового вокзала по мощенной булыжником мостовой лихо подъезжали фаэтоны и экипажи, нагруженные чемоданами, саквояжами и корзинами. Мгновенно, как птицы на корм, подбегали амбалы, предлагая свои услуги, дабы заработать копейку на жизнь. Быстро и ловко взваливали на себя чемоданы и тюки и, не теряя времени, спешили на перрон, чтобы успеть еще на пару заходов, если позволяло время. Чуть позже появились носильщики в форме и с номерными значками, чтобы добро нажитое можно было бы доверить со спокойной душой. И были они уже не такие уж бойкие и быстрые, а более степенные, как бы оценивающие ситуацию.

Постепенно менялась жизнь вокзала, и особенно когда подуставшую лошадку заменило чудо техники – автомобиль. Закипело здесь тогда все и зашумело с новой силой, и стал вокзал одним из центров общественной жизни города…

Что сказать, любил я в молодости его посещать. Какая-та особая, непередаваемая атмосфера была там. Это было место встреч и общения, или тусовки, как принято сейчас говорить. И связано это было, естественно, с отъездом или со встречей родных и близких людей. Здесь царил дух доброжелательности и приподнятого настроения. Кругом были улыбки, смех, цветы и, конечно, волнения, напутствия, пожелания счастливого пути, которые неоднократно повторялись до самого отхода поезда. Но все это было до поры до времени, пока железная дорога не получила в лице Аэрофлота серьёзного конкурента. Постепенно изменилась атмосфера вокзала и ушли в прошлое наши маленькие праздники.

Был у вокзала еще один вход – в так называемые царские комнаты, для высоких лиц, что в правом крыле здания. К ним вела парадная лестница с роскошным павильоном. Немало высоких гостей еще в царские времена видели стены этой изысканной гостиной. Ну а потом, в советские времена, они были предназначены для работников Центрального комитета партии, Совета Министров и депутатов Верховного Совета. Ничего не изменилось! Мне, кстати, доводилось вместе с отцом проходить через этот вход, и я знаю о том сервизе не понаслышке.

В 20-х годах недалеко от железнодорожного вокзала выросло весьма интересное здание электрической железной дороги, соединившей город Баку с нефтепромысловым районом Сабунчи, а затем, спустя годы, и со всем Апшеронским полуостровом. Вокзал, естественно, был назван Сабунчинским, а его архитектором был Николай Георгевич Баев – проектировщик Театра братьев Маиловых и других бакинских объектов.

А вот Тифлифский вокзал еще долго служил нашему брату, но ему все труднее и труднее было справляться с нарастающим потоком пассажиров уже перевалившего за миллион жителей города. Вот и построили рядом с ним большое и высокое здание, объединившие в конечном итоге два вокзала-пригородных сообщений и дальнего следования. А к новому и безликому сооружению уже как бы приютилось старое здание железнодорожного вокзала, ставшее, по сути дела, достопримечательностью города.

Бакинский железнодорожный вокзал в 70-х годах советских времен

Телефонные барышни

Бакинская улица 28 Апреля (ныне улица 28 Мая), несмотря на то, что она неоднократно меняла свое название, в устах бакинцев всегда звучала, как «Телефонная». Такое мелодичное, с позволения сказать, название она получила потому, что здесь в 1886 году была построена первая в Баку телефонная станция. Думаю, что нет смысла говорить о том, какой резонанс она вызвала в обществе. Даже появившаяся в конце XX века сотовая связь значительно бледнела перед тем событием. Да что там говорить! Это была техническая революция, настоящий прорыв в обеспечении человечества связью.

А случилось это в марте 1876 года, когда преподаватель Бостонской школы для глухонемых Александр Белл получил патент на свое изобретение и на идею, на которую, кстати, он натолкнулся совершенно случайно. Вот тогда-то он по 12-метровому проводу, соединявшему его кабинет с лабораторией, расположенной на чердаке, и произнес фразу, ставшую исторической: «Мистер Ватсон, идите сюда. Вы мне нужны». И уже через два года в США, а затем и в Париже раздались первые телефонные звонки. Они и ознаменовали начало телефонной эры в нашей с вами жизни.

Событие это можно считать эпохальным. В начале 80-х годов XIX столетия телефонные аппараты появились во многих городах мира, и по меркам того неспешного века телефон распространился почти мгновенно. В России телефон появился в июле 1882 года, когда в Петербурге, на Невском проспекте, 26 была открыта первая телефонная станция, которая имела 128 абонентов. В это же время открылась станция и в Белокаменной. Она располагалась на Кузнецком мосту. Созданием станций занималась фирма Александра Белла.

Баку же, как один из быстроразвивающихся городов Российской империи, был в числе первых, где появилась телефонная связь. Но первоначально она была проведена корабельным обществом «Кавказ и Меркурий», где в первой половине 80-х годов позапрошлого столетия использовалось 14 телефонных линий. А в 1886 году вошла в строй первая городская телефонная станция на 100 номеров, построенная немецким инженером Густавом Листом. И абонентами ее стали главные городские учреждения, банкиры, крупные промышленники и тузы города.

Коммутация на станциях велась вручную, с помощью штекеров, а управляли ими, и весьма ловко, так называемые «телефонные барышни». Однако вначале предполагалось, что операторами будут мужчины. Но не получилось. Мужчины отвлекались и допускали ошибки, ссорились и ругались между собой и с клиентами. Пришлось сделать операторами женщин. Так появились «телефонные барышни». Они, между прочим, проходили строгий отбор, и требования к ним были далеко не простые.

Для работы привлекались образованные девушки от 18 до 25 лет из приличных семей. Они быстро обучались нелёгкой работе, а также сказывались чисто женские качества: девушки были вежливы, терпеливы и обходительны. Но прежде всего это должны были быть незамужние девицы, поскольку считалось, что замужние женщины теряют необходимые для этой работы мелодичность и нежность голоса и часто задумываются о делах домашних, что приводит к ошибкам при соединении абонентов. Кроме этого, они должны были иметь рост не менее 165 см, и, что интересно, размах их рук должен был достигать более 153 сантиметра. Ну понятно – чтобы дотянуться до соединительных гнезд. И это еще не все. Среди них выбирали тех, кто обладал достойными манерами, правильной дикцией и хорошей памятью. Последнее тоже имело немаловажное значение. Ведь в первые годы работы телефонных сетей барышням предстояло запомнить номера всех абонентов, их титулы, род занятий и занимаемые должности.

Например, если абонент просил соединить его с каким-то адвокатом или руководителем фирмы, то барышня должна была вспомнить их номера и произвести соединение с максимальной скоростью. Для этого она вставляла штекер в нужное гнездо на коммутаторе и производила соединение, которое осуществлялось в среднем за восемь секунд. Часто телефонистке приходилось предварительно выяснять, дома ли вызываемый абонент и может ли он подойти к телефону, после чего она перезванивала звонящему и соединяла абонентов. Кроме того, она должна была следить, когда закончится разговор, чтобы разъединить абонентов и освободить линию. Потом появились специальные приспособления, оповещающие, что абонент повесил трубку.

Вот таким образом специально обученные телефонистки очень приветливо и услужливо (просто сама любезность!) отвечали на звонки и соединяли с нужным абонентом, передавали необходимую информацию и оставляли у себя сообщения для отсутствующего на месте абонента. Так сказать, прообраз современного автоответчика.

Телефонистки работали по десять часов в день, шесть дней в неделю. Их заработок составлял 30 рублей в месяц, что было сравнимо с заработкомчиновника. При этом жалованье их сохранялось в случае болезни, бесплатно предоставляли врача, а в отпуск «барышня» могла уехать на две недели.

С расширением телефонных сетей было понятно, что девушки не смогут запомнить большое количество информации, и звонящий должен был назвать номер, необходимый для соединения. Это требование привело к появлению телефонных справочников, первый из которых был выпущен в 1903 году.

Спустя несколько лет после открытия Бакинская телефонная станция была реконструирована на 200 номеров, а в середине 90-х годов позапрошлого столетия емкость станции составила уже 500 абонентов. Связь абонентов со станцией была воздушной – по проводам, протянутым на столбах и над крышами домов. И надо полагать, что бакинские ливни и тем более характерные для города порывистые ветры откладывали свой существенный отпечаток на качество и без того еще не совершенной телефонной связи. Но, тем не менее, она еще долгое время оставалась для бакинцев (и не только для них) роскошью и, следовательно, далеко не всем была доступна. Плата за телефон составляла 250 рублей в год. Сумма немалая по тем временам. Однако после того, как телефон от частных иностранных компаний перешел в руки города, абонентная плата снизилась в несколько раз. Установка телефонов стала доступной многим. Расширялась телефонная сеть, аппараты становились меньше по размеру и лучше качеством.

Эпоха «телефонных барышень» начала медленно уходить с изобретением автоматической телефонной станции, первый патент на которую был выдан в 1889 году американскому изобретателю Алмону Строуджеру, и он же изобрел автоматический телефонный коммутатор декадно-шагового типа емкостью до 99 абонентов. И уже в 1892 году первая автоматическая телефонная станция заработала. Однако еще долго автоматическая и ручная системы существовали параллельно, вплоть до появления телефонов с дисковым номеронабирателем, что произошло в середине XX века. Кнопочные телефоны появились в Советском Союзе уже в конце 1980-х.

В советские времена телефонные коммутаторы еще долго (вплоть до 60-х годов XX столетия) продолжали служить бакинцам, несмотря на то, что уже были введены автоматические телефонные станции. И обслуживали их, насколько я помню, уже не те предупредительные барышни (куда они подевались со своей любезностью, Бог их знает!), а наспех обученные, но так и не освоившие культуру общения девушки-телефонистки, но зато освобожденные от пережитков прошлого. Вот так, как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Дом Микаэля Арамянца

Только благотворительностью и можно заставить себя простить себе богатство.

М. Прево

Микаэль Арамянц

Дом-Дворец, построенный Микаэлем Арамянцем в Баку на Александрийской набережной в 1894 году по проекту архитектора Штерна, будущее здание «Азнефти»

Если мы от Девичьей башни немного пройдемся вдоль набережной в южном направлении, то невольно в поле нашего зрения попадет старинный трехэтажный дом. Он построен в духе французского ренессанса и своим фасадом обращен на хорошо известную бакинцам площадь Азнефть. Старинным этот дом можно назвать лишь отчасти, ибо построен он в середине 90-х годов XIX столетия. Дом этот, а точнее, дворец, и сегодня внимание к себе привлекающий и Баку украшающий, возвел купец и нефтепромышленник Микаэл Овсепович Арамянц.

В 60-х годах позапрошлого столетия известный русский купец Василий Кокорев приобрел здесь участок земли за какую-то смехотворную по сегодняшним меркам сумму. На ней он разместил нефтяные склады и мастерские, где разливали по бочкам керосин и отправляли по морю в Астрахань, а далее по Волге. Назывался этот участок: «Кокоревский двор». Там же находился его роскошный по тем временам дом. Спустя много лет часть этой земли приобрел Микаэл Арамянц, на которой и выстроил свой дворец…

Занимаясь в Тифлисе торговлей сахаром и щелком, Арамянц заинтересовался нефтяным бизнесом и переехал в 1884 в Баку, где вместе со своими соотечественниками организовал компанию по добыче и транспортировке нефти. Нефтяные дела Арамянца продвигались неплохо, но бизнес требовал развития, а стало быть, вложения денег. И Арамянц предложил своему другу Александру Манташеву, председателю правления крупнейшего на Кавказе Тифлисского коммерческого банка, стать его пайщиком. Манташев, конечно, отлично понимал перспективность бакинского региона и даже планировал войти в него, но ответил Арамянцу с некоторым лукавством:

– Микэл-джан, я не очень верю в эти дела, но ради тебя выкину 50 тысяч в Каспийское море.

Так благодаря Микаэлу Арамянцу Александр Манташев вошел в нефтяной бизнес, который для своего развития постоянно требовал новых инвестиций. Денег Манташев не жалел, и в конечном итоге он выкупил доли своих партнеров, оставив своим компаньоном только Арамянца, и стал владельцем фирмы, где 75 % акций компании принадлежало Манташеву.

Земельный участок, приобретенный Арамянцем, оказался впоследствии весьма удачным и перспективным, ибо находился он в начале самой деловой и респектабельной улицы города – Александровской набережной, в непосредственной близости от улицы Садовой (Чкалова, а ныне Ниязи). И в 1894 году Арамянц принял решение построить на этом месте дом, который станет украшением набережной. К этому делу он привлек тифлисского архитектора П. Штерна, работой которого остался очень доволен, учитывая ту ответственную позицию, которую занял дом в прибрежной, центральной части города. Дом был построен в 1896 году и привлекал внимание своей роскошью, красотой и величием. А на фасадной части здания сохранился вензель из переплетенных букв «М» и «А».

Вот такой отличный подарок получил город, а Микаэл Арамянц, прожив в нем несколько лет, продал свой успешный нефтяной бизнес и переехал в Тифлис. А тем временем в Баку стали распускать о нем разные небылицы, что, мол, был он заядлым картежником и даже как-то проиграл свой знаменитый дворец за карточным столом. И спасла его жена, которая якобы принесла свои драгоценности в казино, и он отыграл все обратно, а по другой версии (кого что больше устраивает) – выкупил свой дом. Но все это всего лишь красивая легенда, достойная лучших фильмов.

Микаэль Арамянц женился на 18-летней дочери тифлисского коммерсанта Ехисапет Шолкоянц, которая подарила ему пятерых детей, однако семейная жизнь не задалась. Статус супруги миллионера вскружил голову Ехисапет, и она стала вести разгульный образ жизни: до поздней ночи развлекалась в клубах и увеселительных заведениях, устраивала с друзьями пьяные дебоши, заводила романы, а дома не прекращались скандалы. Жить в городе, где его репутация была испорчена, он больше не мог, и Микаэль принимает решение расстаться со своим успешным нефтяным бизнесом и с многомиллионным состоянием переезжает в Тифлис, где начитает заниматься благотворительностью. Он вкладывал деньги в образование, искусство, в строительство церквей, школ, больниц, домов для беженцев. Например, Первая городская клиническая больница в Тбилиси, здание которой построено в 1910 году на его средства, горожанами именуется «Больницей Арамянца». Он не только пожертвовал большую сумму на ее строительство, но и потом из своих средств оплачивал содержание и лечение больных. Говорят, был он человеком скромным и многое делал без шума и рекламы.

Но вернемся в Баку. В то время здесь большой популярностью пользовался певец Сеид Мирбабаев. Обладая незаурядным голосом, он с успехом выступал на разных торжествах и особенно на свадьбах. Как-то Сеида с музыкантами пригласили на богатую свадьбу, где после каждой исполненной им песни его осыпали деньгами. Сеид пел с вдохновением, одна песня сменялась другой, а ассигнации и золотые монеты лились к нему буквально рекой. И тут богатый дядя жениха, находясь подшофе, совершил царский жест – подарил Мирбабаеву участок земли, на которой была расположена нефтяная скважина. Видать, всколыхнул Сеид своей песней его душу или дядя жениха хотел порисоваться перед знатной бакинской публикой. Ну, а Сеид после такого подарка запел как соловей…

Надолго запомнил он эту свадьбу, когда на его земельном участке неожиданно забила фонтаном нефть. Разбогатев, он решил приобрести дом, чтобы и для себя было приятно, да и другим показать не стыдно, и обратился за советом к известному нефтепромышленнику Гаджи Зейналабдину Тагиеву. Выслушав Сеида, Гаджи посоветовал ему: «Арамянц продает свой дом на набережной – может, тебе удастся его купить. Хороший дом, ничуть не хуже моего (Дворец Г.З. Тагиева в Баку – В.С.). Я несколько лет прожил там, пока свой не построил. После меня Мусса Нагиев там жил со своей семьей. – И тут же предложил: – Отправляйся в Тифлис, я дам тебе письмо, а для оформления покупки можешь взять с собой моего бухгалтера Миргабиба». И Сеид вместе с Миргабибом отправились в Тифлис.

Арамянц встретил гостей с чисто кавказским гостеприимством, устроил званый обед, показал город. На просьбу Мирбабаева ответил: «Я передумал продавать свой дом, но отказать Гаджи Зейналабдину не могу, он мне как брат. Цена дома триста тысяч, но ради Гаджи готов скинуть пятьдесят». Покупка тут же была оформлена…

С домом этим, кстати, связана одна история. По случаю его покупки Сеид решил устроить банкет, на который были приглашены все знатные люди города. Среди приглашенных не было только миллионеров братьев Маиловых. Но это не было досадной оплошностью со стороны Мирбабаева, и на то, очевидно, были свои причины. Но Маиловы затаили обиду, так же, как и многие поступили бы на их месте. Спустя несколько лет они возвели на Торговой улице красивое здание оперного театра. На его торжественное открытие были приглашены не только сливки бакинского общества, но и гости из других городов, приехала специально и итальянская певица, в честь которой был выстроен этот театр. Не было в числе приглашенных только Сеида Мирбабаева. Его проигнорировали, а знаменитый певец, якобы не ожидавший такого поворота событий, заявил, что никогда не будет выступать в этом театре. Впрочем, он еще до того перестал петь, осознав свое исключительное положение, и даже стеснялся своей прежней профессии.

Продав свой бакинский дом, Арамянц построил в Тифлисе на Ольгинской улице большой трехэтажный дом для своей возлюбленной. А вот самый красивый и интересный подарок, который он преподнес своему городу, – это крупный гостиничный комплекс в центре Тифлиса. Создать проект отеля он поручил одному из самых успешных архитекторов того времени Григорию Тер-Микелову. Планировал он построить один из лучших отелей не только на Кавказе, но и в Европе, и с этой целью финансировал архитектору поездку в Лондон, Париж и Рим, чтобы тот ознакомился с образцами лучших европейских гостиниц.

Созданный архитектором Тер-Микеловым проект отеля «Мажестик» (нынешний Марриотт Тбилиси) в стиле модерн оказался весьма удачным и был воплощен в жизнь в 1915 году. В том же году он был удостоен Золотой медали и Гран-При на конкурсе в Париже, как лучшая европейская гостиница того времени.

Надо отметить, что Микаэл Арамянц финансировал также раскопки известного археолога Николая Марра на территории древнего города Ани и создал «Армянское этнографическое общество». На основе экспонатов, собранных «Обществом», был открыт Государственный музей истории Армении. В Баку он заложил основы человеколюбимого общества, создал фонд, в который внес 10 тысяч рублей, а 4 тысячи перевел бакинской комиссии в пользу голодающих. В Тифлисе на свои средства построил типографию, в которой издавались книги и журналы. Заботясь о национальных кадрах, он оплачивал обучение молодежи в российских и зарубежных вузах.

С приходом советской власти Микаэл Арамянц был лишен своего состояния и даже элементарных жизненных условий. К сожалению, эта участь постигла многих состоятельных людей, которые своим трудом создавали свое богатство и не жалели денег на благотворительность. Но все проходит, а добрые дела, как и люди их свершившие, живут вечно!

Что наша жизнь?.. Игра!

Если идти по улице Самеда Вургуна в сторону моря, то на пересечении ее с улицей Узеира Гаджибекова, по левую руку, находится жилой дом, построенный в 1910 году по проекту архитектора И.К. Плошко и принадлежавший известному бакинскому нефтепромышленнику Муссе Нагиеву – личности довольно неординарной и даже в какой-то степени легендарной.

Это на его деньги были построены дома-близницы по Телефонной улице, роскошное здание мусульманского благотворительного общества «Исмаилия», здание бывшей центральной почты, городской лечебницы, а также гостиница «Новая Европа» и многое другое. И, тем не менее, в народе за ним закрепилась «слава» скупого человека. Видимо, было за что. И это при том, что отстегивал он на благотворительность немалые деньги. Может быть, не столько, сколько хотели (хотят всегда больше), но выделял. А куда они денутся, эти толстосумы. Они же у всех на виду со своим богатством.

В здании том по улице Самеда Вургуна, построенным по проекту И.К. Плошко, находился известный в советские времена клуб «Дом офицеров». Впервые привели меня сюда на новогоднее представление. И в памяти остались наряженная игрушками и сверкающая огнями елка посередине большого зала, музыка, веселье, игры и подарки. Потом я не раз заглядывал сюда, чтобы посмотреть очередной кинофильм или послушать концерты в исполнении местных или иногородних артистов.

Но в далекие дореволюционные времена гуляли здесь «отцы города» и «золотая молодежь». Ибо размещалось в этом здании известное на весь город «Казино», а иначе оно назвалось «Зимний клуб». И клуб этот пользовался в Баку большой популярностью и в основном среди тех, у кого куры деньги отказывались клевать.

До глубокой ночи, а порой до утра стояли у «Зимнего клуба» вдоль тротуаров один за другим изысканные экипажи, фаэтоны и двуколки. Свет от керосиновых ламп и газовых светильников, установленных у входа в клуб, освещал дремавших кучеров, редких прохожих и скучавших лошадок в ожидании своих хозяев. А хозяева те – нефтепромышленники, заводчики, банкиры и купцы, а также их отпрыски – тем временем перекидывались картишками, засиживались в роскошном ресторане с изысканными блюдами и дорогими винами. И денег, конечно, там не жалели. Гулять так гулять, пить так пить! Затем, расслабившись, устраивались в кресле, чтобы полюбоваться какой-нибудь залетевшей «птичкой» и послушать ее. Или посмотреть на что-то интересное и горяченькое. Вот как описывает это Манаф Сулейманов в своей книге «Дни минувшие»: «Ресторан в казино был украшен с царской роскошью, повара там работали самые знаменитые. На столиках лампы под шелковыми абажурами, под потолком хрустальные люстры, всюду бархатные портьеры, мрамор, зеркала… Одним словом, сказка, да и только. И, совсем как в сказках из «Тысячи и одной ночи», перед захмелевшими гостями опускался занавес из тонкого тюля, за которым танцевали обнаженные красавицы».

Но главней всего здесь, конечно, была игра. На то и называлось это место «Казино», а значит, есть возможность испытать судьбу. Рискнуть! Ведь недаром говорят: «Кто не рискует, живет наполовину!» Ну а там, где риск, там и азарт. А это дело нешуточное. «В него мы входим, выходя из себя», – сказал кто-то из классиков. И остановиться тут уже трудно. Такова, извините, слабость человеческой натуры, потому что чувство азарта равносильно страстной любви или опьянению.

Рассказывал мне еще в моей далекой молодости один мой хороший друг – нефтяник, бывший нефтепромышленник, Риза Селимханов – пожилой добрый дяденька, сосед по нашему дачному участку в Мардакянах (близ Баку), как захаживал он в этот клуб и каковы были тамошняя обстановка и атмосфера. И было ему что вспомнить и рассказать спустя много лет. Ну, например, о том, кто из влиятельных и известных бакинцев частенько бывал там, как щеголяли они друг перед другом, какие закатывали пиры, какие делались ставки и как кто-то судьбу свою в одночасье за игровым столом решал. И не то что нежданно-негаданно выигрывал чуть ли не целое состояние, что было весьма редко, а скорее его проматывал. И было это в основном не среди завсегдатаев клуба, а среди посторонних, случайно залетевших игроков. Где-то деньжата подвалили, вот и испытывали «судьбу-злодейку», пока до конца все денежки не проматывали. Такие люди, как правило, долго здесь не задерживались. А вот успешному в бизнесе человеку, как говорил мой собеседник, крупный проигрыш не грозил, ибо у него были развитое чувство меры и интуиция. Он вовремя выходил из игры без существенных для себя потерь. Да и к проигрышу он относился совершенно спокойно, ибо получал удовольствие от общения с хорошо знакомым кругом лиц, от волнения партнеров, если хотите, и от окружающей обстановки. Для него важнее были сама игра, что будоражила кровь и щекотала нервы, ее острые моменты и непредсказуемость исхода.

Так что толстосумам тем, что частенько захаживали в «Казино», при своих постоянных заботах и проблемах нужны были время от времени подобные встряски, чтобы жизнь не казалась чересчур пресной (или приторной – кому что больше подходит) и к тому же однообразной, в вечной погоне за прибылью. Вот и «спускали пар» сильные мира сего.

Жизнь в «Казино» продолжала бить ключом до поры до времени, а с приходом советской власти все здесь круто изменилось. «Зимний клуб» стал клубом «Дом офицеров». А спустя некоторое время здесь начали крутить кинофильмы, устраивать концерты, представления, творческие вечера. В свои молодые годы я не раз заглядывал в этот клуб, чтобы послушать выступления современных прозаиков, а также молодых поэтов со своими патриотическими стихами, с верой в социальную справедливость и светлое будущее.

Многое повидал на своем веку дом, принадлежавший некогда бакинскому нефтепромышленнику Муссе Нагиеву. Вслед за «Зимним клубом» завершилась и советская эпоха клуба «Дома офицеров». А сейчас здесь все по-другому: новые хозяева и новые «игры». Меняются времена – меняются и приоритеты!

И возвышался здесь некогда собор величавый

Армянский собор святого Фадея и Варфоломея, возведенный в Баку в 1913 году на средства Еновка Будагова и по проекту архитектора Ованеса Каджазнуни (впоследствии – первый премьер-министр Первой Республики Армении). На верхних снимках: слева – проект 3D модели собора, справа – строящийся собор, 1912 год

Речь пойдет о величественном армянском Соборе Святого Фаддея и Варфоломея. Он был заложен в 1908 году на средства богатого промышленника Еновка Будагова. Потому и собор в народе назывался Будаговским. И улица, на которой был расположен собор, была названа Будаговской (улица лейтенанта Шмидта, Р. Бейбутова). Да и рынок, кстати, что располагался в 50-х годах недалеко от Сабунчинского вокзала, носил его имя. Знаменитый Будаговский рынок между улицами Басина и Дмитрова!

Собор этот мне не пришлось увидеть. Его разрушили за несколько лет до моего рождения. Но в памяти моей он сохранился по рассказам отца и особенно бабушки. Бабушка моя, царство ей небесное, очень любила этот собор и частенько его посещала. Сюда же приводила она и своих дочерей, чтобы они прониклись царившей здесь божественной атмосферой спокойствия и умиротворения.

Как повествуют древние армянские предания, апостолы Фадей и Варфоломей были первыми проповедниками христианства в Армении. Потому и основанная ими Армянская церковь называется Апостольской.

Святой Фаддей – один из двенадцати учеников Иисуса Христа – проповедовал в Палестине, Аравии, Сирии, а затем пришел в Армению. С собой он принес наконечник Святого Копья, каковым римский солдат пронзил бок распятого Христа. Реликвия эта хранится в музее Эчмиадзинского кафедрального собора. В 66 г. н. э. апостол Фаддей принял мученическую смерть, а спустя три столетия на месте его захоронения был возведен монастырь Тадей. Мощи апостола хранятся в Эчмиадзинском Соборе.

Святой Варфоломей – один из двенадцати апостолов – проповедовал в Сирии и Малой Азии, после чего направился в Армению, куда, по легенде, принес рукотворный лик Богородицы и построил посвященную ей церковь. В Армении он встретился с апостолом Фаддеем. В 68 г. н. э. его схватили в городе Агбаке (Альбане) и казнили. Мощи апостола хранятся в Эчмиадзинском Соборе.

Когда Еновк Калустович Будагов получил разрешение на строительство армянского собора, был объявлен конкурс на его проект. Конкурс организовала Петербургская академия архитектуры под девизом: «Слава тебе, Господи». Первое место на нем завоевали проекты архитекторов Г. Тер-Микелова и В. Петровского, но собор был построен по проекту архитектора О. Игитханяна (Каджазнуни). Такова, говорят, была воля армянского католикоса, и на то, возможно, у него были свои причины. Да и семья Будаговых сыграла в этом вопросе не последнюю роль, отдав предпочтение проекту Каджазнуни.

Ованес Матевосович Каджазнуни был весьма незаурядной личностью. Помимо своей архитектурной деятельности, он серьезно увлекался политикой и историей, а также литературой и живописью. Будучи студентом Петербургского института гражданских инженеров, он читал лекции по литературе, участвовал в художественных выставках, переводил старинные рукописи. Можно подумать, что при всем этом ему не приходилось достаточно времени уделять занятиям по архитектуре. Однако он был в числе лучших студентов, и ему пророчили большое будущее. Окончил он институт с отличием, и имя Каджазнуни было выгравировано на мраморной доске почета.

Еще в студенческие годы он мечтал построить армянскую церковь и с этой целью изучал древнюю национальную архитектуру. Посетил средневековый Ани(одна из столиц древней Армении, ныне находящаяся на территории Турции), где в то время шли археологические раскопки, и изучил памятники армянской архитектуры.

Проект церкви Ованес Каджазнуни вынашивал долгие годы, мечтая построить здание в новом монументальном стиле, и можно сказать, что его мечта большей частью осуществились в проекте армянского собора в Баку. Надо отметить, что стоимость собора по проекту Каджазнуни оценивалась в 300 тысяч рублей, в то время как унаследованная сумма составляла 200 тысяч рублей. Сумма тоже немалая, но архитектору, к сожалению, пришлось внести в свой проект существенные изменения и почти на треть уменьшить вместимость собора.

В сентябре 1906 года состоялось освящение фундамента церкви, а через год началось ее строительство. В 1909 году Каджазнуни арестовывают по политическим мотивам, но ему удается освободиться после внесения денежного залога. Однако спустя год он покидает страну и как эмигрант живет в Париже, Брюсселе и в Вене, где из-под его пера выходят книги об архитектуре и искусстве. Завершить строительство собора поручили его соотечественнику архитектору Н. Баеву. А Ованес Каджазнуни, вернувшись из эмиграции, не изменил своим политическим взглядам, и в мае 1918 года он был избран премьер-министром Республики Армения. С приходом большевиков он вновь оказался в эмиграции: Иран, Индия, Египет. В 1925 году Ованес Каджазнуни возвращается на Родину и принимает активное участие в ее архитектурной и общественной жизни.

Строился собор почти пять лет ив 1913 году предстал перед бакинцами во всем своем величии. Белокаменные стены, мраморные порталы, витражные окна, игравшие в лучах солнца всеми цветами радуги, придавали собору особую величавость и монументальность. В архитектуре собора исторический армянский стиль приобрел готические оттенки. Свидетели утверждали, что это было одно из самых красивых зданий в Баку, восхищая внешней и внутренней красотой.

Но недолгой оказалась его жизнь – четверть века спустя собор был снесен большевиками, и на его фундаменте было возведено здание консерватории, имевшее по этой причине в основании форму креста.

Свидетели рассказывали, что разрушали здание очень долго, шаг за шагом, а оно не поддавалось своим врагам. Решили взорвать. Ломались камни, но не швы… Не лучшая участь досталась и его зодчему Ованесу Каджазнуни. В 1937 году он был арестован и расстрелян.

В книге очерков Миры Блинковой сохранились воспоминания об армянском соборе: «Как во многих домах в центре Баку, у нас был балкон – маленькое, открытое с трех сторон воздуху и небу пространство. По вечерам мы обязательно выходили на балкон – не просто подышать, а любоваться армянским собором, который возвышался наискосок от нашего дома. Наверное, близость к этому собору родила во мне на всю жизнь интерес к архитектуре, к старинным постройкам, ощущение их тайны и подлинности. Когда заходило солнце, мне казалось, собор вот-вот улетит – он занимал на земле совсем немного места, больше – в высоту, и обрамленные красным мрамором порталы тоже были вытянуты вверх, почти во весь его рост. Но он не улетел в небо, а исчез с лица земли другим образом; его снесли. Это потребовало больших усилий, как всегда бывает, когда уничтожают храмы, дворцы, драгоценные особняки и другие постройки, сработанные с расчетом на века…»

Такова краткая история Собора Святого Фаддея и Варфоломея. Впрочем, как нам стало известно, она имеет продолжение. Дочь Ованеса Каджазнуни Маргарита Ованесовна сохранила, как величайшую святыню, чертежи храма, которые не смогли найти при обыске после ареста Каджазнуни. Спустя более 100 лет они попали в руки его праправнука, который более года занимался созданием проекта 3D модели собора, и полученная модель в точности повторяет замысел творения Ованеса Каджазнуни. Остается надеяться, что храм когда-нибудь вновь возродится, но уже на новом месте, в другой стране, и будет приносить людям радость и успокоение.

Проект Армянского собора Святых Фаддея и Варфоломея, выполненный архитекторами Г. Тер-Микеловым и А. Ротиновым, занявший первое место на конкурсе в Петербурге в 1907 году. Однако собор был построен по проекту архитектора О. Каджазнуни

Старые фотографии

Нет неудачных старых фотографий.

С большим интересом я всегда просматриваю семейные фотоальбомы, и особенно старые фотографии. А если еще и оформлены они подобающе – со вкусом и любовью, то душа радуется, что в суете дней наших жизненных не забыты они, не заброшены на пыльную полку, не хранятся в каком-нибудь далеком ящике по принципу: с глаз долой – из сердца вон…

Вот старые фотографии моих родных. И веет от них далеко ушедшим от нас временем, уже прожитой жизнью со своими радостями и печалями. С пожелтевших и потускневших с годами снимков, наклеенных на паспарту, смотрят на меня родные и дорогие мне лица. В такие минуты время для меня словно останавливается и даже поворачивается вспять. Я вспоминаю прожитые годы, мысленно возвращаюсь в прошлое, к своим истокам, и чувствую неразрывную связь с давно ушедшим временем, когда и меня еще не было на свете.

Выполнены эти фотографии старыми бакинскими фотомастерами еще в конце XIX и на заре XX века. И удивляет высокое качество самих снимков. Ведь это были времена, когда фотография находилась еще в начале пути своего развития, и тогда многое решали профессионализм самих фотографов и их отношение к своему делу. Были у них, надо полагать, и свои секреты, чьи мастера тех лет унесли с собой. А вот имена их не канули в прошлое и дошли до нас. Но об этом они уже сами постарались. Инициалы этих мастеров изящным рукописным шрифтом выведены на обложках старых фотографий. При этом охотно сообщают они о своих статусах, творческих достижениях и наградах. На некоторых фотографиях указаны адрес фотоателье и номер телефона. Ну и почти все они пишут о том, что негативы сохраняются.

Возьмем, например, фотографию, выполненную известным в Баку мастером О.П. Коковихиным. Его фотоателье располагалось возле Молоканского сада (сада Хагани) в доме Унанова. На этом месте сейчас находится Русский драматический театр. А начинал свою практику Олег Коковихин на улице Кривой, где когда-то находилась его фотостудия. На оборотной стороне паспарту Коковихина представлен перечень его достижений, который нелишне напомнить: «Похвальный отзыв» русского фотографического общества за 1896 год, медаль «За труды и знание», врученная мастеру в Тифлисе в 1901 году, «Бронзовая медаль» фотографической выставки в Москве в 1903 году, «Серебряная медаль», полученная в 1905 году от Витебского фотографического кружка, «Золотая медаль» выставки в Антверпене в 1906 году. Весьма неплохо для мастера, работающего на периферии.

Оборотная сторона паспарту фотографии, изготовленной в фотостудии Георгия Шамхарова

Возможно, что первая в городе фотомастерская начала работать в Лалаевском проезде. И по этой причине, надо полагать, улица эта стала называться Фотографической. Но кто же был первым официальным бакинским фотографом? Ответить на данный вопрос не так уж и просто, но с определенной достоверностью можно считать, что им был персидский поданный армянского происхождения Георгий Шамхаров. В январе 1883 года он получил разрешение на открытие своей фотостудии от бакинского губернатора, подтвердив при этом свои профессиональные знания соответствующим документом. Его фотоателье под названием «Жоржъ» впервые открылось на Полицейской улице (Ю. Мамедалиева) и быстро завоевало большую популярность среди бакинцев. В дальнейшем он открыл несколько фотоателье, которые благополучно просуществовали до известных революционных событий.

Спустя несколько лет на Торговой улице в гостинице «Империал» расположилась фотомастерская Александра Мишона. Это был самобытный или, как сегодня сказали бы, продвинутый мастер французского происхождения, который, помимо бытовой съемки в своем ателье, руководил фотографическим кружком, читал лекции по фотоделу, работал над изданием «Ежегодника Баку». Когда во второй половине 90-х годов XIX столетия в Баку начались первые киносеансы так называемых «движущихся картинок» с помощью французской проекционной установки, изобретенной братьями Люмьер, Александр Мишон освоил эту технику и даже отснял несколько коротких киносюжетов из жизни города, которые с успехом демонстрировал перед бакинской публикой.

Если мы взглянем на оборотную сторону паспарту с фотографиями, выполненных А. Мишоном, то можем узнать, что он являлся Членом-фотографом Парижской национальной академии, был удостоен личных благодарностей Великого князя Михаила Николаевича и Его Высочества принца Неаполитанского.

Надо отметить, что в Баку в конце XIX – начале XX века работало немало высококлассных фотографов. Например, фотомастерская И. Меликяна была первоначально расположена на углу Торговой и Мариинской (Р. Рзы) улиц, рядом с «Немецкой» кондитерской, а затем на «Парапете», на углу Кривой и Горчаковской (Г. Тагиева) улицах. Там же, на Кривой, находилась фотостудия Юлиана Зелинского. На Торговой улице фотограф П. Бабаян содержал фотоателье «Рембрандт». Фотостудия Н. Литвинцева обосновалась на Ольгинской (М. Расулзаде) улице, в доме Карабекова, а А. Луарсабова – в доме Лалаева, возле Благородного собрания. На «Парапете» в 1888 году открыл свое фотоателье Василий Ростомян, а в 1895 году его новое фотоателье «Свет и тени» открылось напротив Молоканского сада по улице Молоканской (Хагани) в доме Вартанова. Там и в советское время, если кто помнит, находилось фотоателье.

Оборотные стороны паспарту фотографий, изготовленных в фотостудиях А. Мишона (слева) и В. Ростомяна «Свет и тени» (справа)

В начале 90-х годов позапрошлого столетия в Баку приехал фотограф Давид Ростомян. Его дела продвигались настолько успешно, что через несколько лет он приобрел двухэтажный особняк на Колюбакинской (Саратовца Ефимова, Н. Рафибейли) улице, рядом с садом «Парапет». На первом этаже его дома разместилась просторная фотостудия, оснащенная современной и дорогостоящей аппаратурой, доставленной из Парижа, а мебель и реквизит были выполнены на заказ. Красочно исполненная вывеска над входом в фотоателье зазывала посетителей, а бакинские газеты печатали объявления, приглашающие сделать снимки у Давида Ростомяна: «Работаем на лучших европейских материалах! Быстро! Качественно! Цены умеренные!» В студии трудились молодые и симпатичные девушки. Они принимали и выполняли заказы в основном на портретные и семейные снимки. На втором этаже дома, в просторной и богато обставленной квартире, жил Давид Ростомян. Там у него находилась еще одна студия, где он лично принимал особо важных персон и сам их обслуживал. Посетителями его студии были банкиры, нефтепромышленники, крупные заводчики, купцы, чиновники. Вот фотография, отснятая в фотостудии Давида Ростомяна в самом начале XX века. На ней изображена молодая пара в день свадьбы – элегантно одетый молодой человек рядом со своей невестой в белом свадебном платье, в шляпе и с маленьким букетом цветов. Фотография наклеена на паспарту, на оборотной стороне которого мастер представляется как «Придворный фотограф его Императорского Величества шаха Персидского». Там же представлены его награды, полученные в разное время. Но если мы взглянем на оборотную сторону паспарту его более поздних фотографий, то они уже пестрят наградами различных выставок. А сам художник представляется не только как Придворный фотограф его Императорского Величества шаха Персидского, а также как удостоенный подарков и наград от его Императорского Величества государя-императора Николая Александровича, государя наследника и великого князя Михаила Александровича, Его Высочества эмира Бухарского.

Оборотная сторона паспарту фотографий, выполненных фотостудией Д. Ростомяна

Вверху справа Яков Григорьевич Гюльбасаров (1870–1916), владелец типографии и магазина (1893–1916). Слева Бакинский настольный календарь на 1905 год. Справочная книга с планами и описанием г. Баку. Типография Я.Г. Гюльбасарова

Надо отметить, что сфера интересов бакинских фотографов в основном не выходила за пределы бытовой съемки в своих ателье, но были среди них и те, кто стали авторами многих фотооткрыток, запечатлевших Баку того времени, и тем самым сохранили для нас бесценные картины прошлых лет. Это в первую очередь профессиональные фотографы Георгий Шамхоров («Жорж»), Александр Мишон и Олег Коковихин. Значительная часть этих фотооткрыток была отпечатана в типографии моего деда Якова Григорьевича Гюльбасарова. В этой типографии, помимо упомянутых открыток, печатались книги, учебные пособия, визитки, бланки, календари и писчебумажные принадлежности. Большая часть этой продукции реализовывалось через писчебумажный магазин, владельцем которого также был мой дедушка. Надо заметить, что впервые дедушка открыл типографию и магазин в декабре 1893 года совместно со своим напарником Шахбаговым. И располагались они в Лалаевском проезде. Спустя несколько лет дедушка стал самостоятельным владельцем типографии и магазина, но уже по улице Меркурьевской (Шаумяна, пр. Азербайджана), рядом с пассажем Тагиева (БУМ) и напротив бывшего театра Тагиева (Театр музыкальной комедии). Там, над входом в магазин, висела большая вывеска: «Магазин Якова Гюльбасарова».

За последние двадцать лет фотография сделала небывалый рывок вперед, а точнее, в ней произошли революционные изменения, и сейчас каждый может считать себя фотографом. А еще каких-то тридцать лет назад фотографом мог быть далеко не каждый. Фотодело требовало определенных знаний и главное – опыта. А сто лет назад? Тут и говорить не приходится. Какая в те годы была фототехника? Большой деревянный ящик с мехами для фокусировки, установленный на штативе. На нем объектив, обеспечивающий проецирование изображения на чувствительный элемент. Заряжался аппарат деревянными кассетами, в которых находилась стеклянная пластинка со светочувствительным слоем, а крышка объектива в руках фотографа порой выполняла функцию затвора. Сделать с помощью этой техники снимок было частью большого дела, а затем мастера ждала нелегкая работа с отснятым материалом. И такая техника еще использовалась в Баку до середины шестидесятых годов.

Сегодня остановить мгновение может каждый ребенок. Взял в руки фотоаппарат размером чуть больше спичечного коробка или обычный мобильный телефон, нажал на кнопочку – и снимок готов! По сути, сегодняшняя фотокамера, называемая дигитальной, выполняет ту же задачу, что и традиционный аппарат. Если кому-то интересно, то разница лишь в том, что изображение попадает уже не на светочувствительный слой пленки или, как в прошлом, пластинки, а на светочувствительную матрицу, где свет улавливается множеством крошечных элементов, называемых пикселями… Нет сомнений в том, что будущее, причем ближайшее, за дигитальной фотографией, которое развивается быстрыми темпами.

Паспарту дореволюционных бакинских фотографов: О. Коковихина, А. Аристаковой, П. Бабаяна, Ю. Зелинского, П. Меликяна и других

Виды города Баку конца XIX- начала XX века, отпечатанные в типографии Я.Г Гюльбасарова

А если мы заглянем в будущее… Впрочем, заглядывая в будущее, мы не должны забывать прошлое. Оно незримыми нитями связано с нами.

В 80-х годах прошлого столетия в моем альбоме было немало старых открыток с видами разных уголков Баку, фотографий моих родных, выполненных бакинскими фотомастерами конца XIX – начало XX века. Однако в период лихолетья (во время частых переездов) большая часть их пропала – неведомо куда исчезла. И сегодня мне приходится довольствоваться только несколькими фотографиями дореволюционного периода. И все время корю себя за то, что не сохранил их, не сберег, хотя и по причине не всегда от меня зависящей. А ведь эти фотографии – уникальные вещи, наше драгоценное прошлое. Берегите их!

Вдоль по Балаханской

Хорошо известная многим бакинцам улица Басина (бывшая Балаханская, а ныне Физули) – некогда весьма оживленная, бойкая и даже, я бы сказал, несколько эмоциональная в прошлом, если так можно выразиться применительно к улице, берет свое начало с площади Физули и заканчивается проспектом Ленина (Азадлыг), упираясь в здание Сабунчинского вокзала именно в том месте, где когда-то каждые 20–30 минут он выбрасывал из своего чрева порцию пассажиров, прибывших очередной пригородной электричкой.

Улица эта, названная в честь одного из руководителей бакинского профсоюза рабочих нефтяной промышленности и расстрелянного в числе Бакинских комиссаров Меира Басина, в прошлом именовалась Балаханской. Она была как бы связующим звеном между улицей Базарной (Азербайджана) и Балаханским шоссе (Московский проспект, а ныне – проспект Гейдара Алиева), где вдоль последнего были сосредоточены промышленные предприятия, получавшие сырье из селения Балаханы.

Я помню, что еще долгое время после переименования улицы бакинцы продолжали называть ее Балаханской, пока более молодое поколение не изменило окончательно ее название.

В 70-х годах позапрошлого столетия с ростом нефтяной промышленности на Балаханской и на соседних с ней улицах были хаотично разбросаны мелкие нефтяные предприятия и кустарные мастерские. После того как они были перенесены за пределы города, многие улицы значительно поменяли свой облик. И лишь улица Басина в какой-то степени еще продолжала долгое время хранить чуть заметный налет прошлого, пока тоже окончательно не изменила свое лицо.

…Когда-то по Балаханской ходила конка, но ее я не застал – опоздал с рождением. Но почему-то представлял себе, как две запряженные и порядком подуставшие клячи по проложенным среди брусчатки рельсам еле тащили за собой вагон. А потом их заменил трамвай – электрический конь, как называли его в ту пору. Бегали электрические вагончики вдоль улицы туда и обратно с постоянным перезвоном, чтобы кто-нибудь ненароком внезапно путь трамваю не преградил. Да и автомобили к тому времени уже были далеко не редкость, а телега с лошадью, не говоря уже о повозке с безобидным ишачком, что еще нет-нет да и появлялись на улице, уже определенно доживали свой век. А вот двуколки и даже фаэтоны я как-то успел захватить краешком своей детской памяти.

Помню я хорошо улицу Басина с ее ветхими, в основном одноэтажными по обеим сторонам строениями, с бесконечными продовольственными и хозяйственными магазинчиками и лавками, мастерскими и закусочными, и рынком, названным «Зеленым». Здесь даже на улице шла бойкая торговля, где были выставлены рулоны с различными тканями: ситцевыми, суконными, шелковыми и парчовыми. А рядом ателье индивидуального пошива одежды, где также шили чехлы для мебели и пологи от комаров и мух. Тут же, в двух шагах – цирюльня, откуда тянуло одеколоном «Шипр». Рядом «Кепочная» и фотоателье, где можно было сфотографироваться на фоне живописного пейзажа или в костюме джигита на резвом белом скакуне. Чуть дальше – мастерские, захламленные металлическими изделиями и медной утварью. Здесь ремонтировали самовары и утюги, керосинки и керогазы, запаивали кастрюли и сковородки, лудили медную посуду, в основном большие тазы для варки варенья и казаны для приготовления плова. Так что стоял здесь шум от чеканных работ, летели искры от точильных станков, а в воздухе пахло гарью. А где-то поблизости был слышен перестук сапожного молотка и чувствовались запахи, исходившие из расположенных недалеко мастерских и керосиновой лавки. Тут же за ними – ряды магазинов и мелких лавок с фаянсовой посудой, глиняными кувшинами и горшками для растений и с прочими предметами хозяйственной необходимости, начиная от гвоздей и кончая утюгами и чайниками. А тем временем в воздухе витали пряные ароматы специй, и легкий ветерок заносил аппетитный аромат люля-кебаба, а также одурманивающие запахи вина. Что говорить – были здесь забегаловки и кабаки разного рода, где вино продавали на разлив, прямо из бочки. Забежит мужик с утра в кабак, опрокинет стаканчик вина – и порядок на весь день. Ну, что-то вроде московских «рюмочных». Только у нас для этих целей были небольшие граненые стопочки.

Так что интересно было на Балаханской. И народу тут всегда хватало. Кто-то куда-то спешил, а кое-кто и не очень торопился. Много было зевак и просто праздно шатающихся. Некоторые играли в нарды, расположившись рядом с мастерской или закусочной, а вокруг них толпился любопытный люд. И было что-то особое и привлекательное в облике этой улицы, в ее жизни, в самой атмосфере, согретой восточным колоритом. Именно такая сохранилась она в моей памяти.

А знакомая нам улица Дмитрова (ныне – Ш. Бадалбейли), та, что параллельна Басина, в прошлом называлась Бондарная. Названию этому она была обязана расположенным на ней многочисленным бондарным мастерским. Спрос на эту важнейшую промышленную тару (то бишь на бочки) на стыке двух последних столетий ушедшего тысячелетия был очень велик. Их изготовляли не только для производства всяких разносолов и крепленых напитков, а в первую очередь для перевозки… нефти. Так что бондари не сидели без работы, а бондарное производство, надо полагать, было делом весьма прибыльным. Вот только мастерские эти имели неприглядный вид. Они были полны производственными отходами, вокруг них стояла непролазная грязь, да и запахи были там мало приятными… Но прошли годы, спрос на бочковую тару резко упал, и мастерские исчезли. И улица Дмитрова поменяла свой облик.

В конце 60-х годов улица Басина лишилась своих одноэтажных строений и трамвайных линий, и от ее былого колорита уже ничего не осталось. И вместе с улицей Дмитрова она образовала широкий бульвар-проспект, протянувшийся от привокзальной площади до проспекта Кирова (пр. Бюль-Бюля), где выросло современное здание Дворца имени Ленина.

Дворец этот, кстати, возведенный на месте неоднократно горевшей в советские времена, а затем, наконец, окончательно сгоревшей табачной фабрики, принадлежавшей братьям Мир-забекянц, первоначально планировался как панорамный кинотеатр. Но после возведения каркаса здания строительство его приостановилось на долгие годы. То ли выпуск панорамных фильмов в стране прекратился, не успев начаться, то ли средства, как всегда, своевременно не выделили. Но спустя годы новому руководству республики в лице Гейдара Алиева, видимо, срочно потребовался Дворец для конференций, съездов и торжественных заседаний по случаю вручения очередных и будущих наград республике за победы в социалистических соревнованиях. И строительство здания вновь закипело с новой силой, да так, что через несколько месяцев он вошел в строй. Видимо, дело-то было не только в деньгах.

А бывшая табачная фабрика, что была на месте Дворца и сгоревшая по неизвестным, хотя и понятным для многих причинам, была построена еще в самом начале двадцатого столетия и благополучно травила табаком не только Баку, но и весь апшеронский регион.

По плану, разработанному в советское время, вышеназванный проспект-бульвар должен был дойти до портика Театра азербайджанской драмы, что на площади Физули, за счет сноса старых многочисленных и малоценных зданий и далее круто подняться вверх в Нагорную часть города, используя лестницы и пандусы. Этот дерзкий для того времени проект, конечно, не был осуществлен по понятным причинам и лишь частично нашел свое воплощение – завершился на пересечении с проспектом Кирова, прямо перед фасадом нового Дворца, и, таким образом, удачно заслонившим собой довольно-таки невзрачную картину старых жилых строений. Изменится здесь многое только спустя полвека, но это будут иные времена и другие возможности.

В Старом городе

Само время запечатлено здесь в камне.

Грейс Котон

Всего лишь двести лет назад Баку представлял собой небольшое, скученно застроенное поселение на берегу моря, ограниченное крепостными стенами. Это Старый город, который впоследствии получил название Ичери-шехер (Внутренний город).

Мое первое знакомство со Старым городом состоялось в школьные годы, когда привели нас сюда на экскурсию. И уже спустя некоторое время, когда я стал более самостоятельным, предпринял попытку самому пройтись по его запутанным улочкам. Уж больно хотелось мне вновь почувствовать и пережить то душевное волнение, что охватило меня при первой встрече с далеким прошлым.

Потом я приводил сюда своих гостей, дабы не только прогуляться, но и показать им это музей под открытым небом. Здесь среди хаотично и плотно застроенных небольших домов, амфитеатром спускающихся к морю, со своими густо заселенными кривыми улочками, проулками и тупиками, сохранились дворцовые сооружения, мечети, минареты, бани, караван-сараи, принадлежащие к разным историческим эпохам.

Самый ранний исторический памятник Ичери-Шехер, – это минарет «Сынык-кала». Об этом напоминает надпись на каменной плите у входа в здание мечети. Она указывает дату -471 год мусульманского календаря (1079 год н. э.).

В X веке Баку стал одним из основных городов образованного государства Ширваншахов. Именно в тот период и появился вышеназванный и благополучно сохранившийся до наших дней исторический памятник – минарет «Сынык-кала». А в XII веке Баку был обнесен крепостными стенами. Это произошло во время правления ширваншаха Манучехра II, который и повелел построить крепость вокруг города.

Наиболее значительным здесь памятником архитектуры является комплекс Дворца ширваншахов. Остановимся немного на истории его создания.

В XV веке столицей Ширвана была Шемаха – один из крупнейших городов Переднего Востока, где находилась резиденция ширваншахов. В то время ширваншах Халилулла I из-за ряда политических соображений решил избрать местом своего пребывания город Баку, где его отец, Ибрагим I, в 1411 году начал строительство нового Дворца на вершине бакинского холма. Это удобное и безопасное место было выбрано в связи с затоплением Сабаиловской крепости на Каспийском море. После смерти отца Халилулла I решилпродолжить его дело. Причем построить Дворец он намерен был с большим размахом и роскошью. И это ему удалось. Для возведения комплекса дворцовых сооружений была подготовлена площадка. Холм, на котором стоит Дворец, имел крутую покатость. Для ее устранения насыпали много земли и установили специальную подпорную стену высотой в шесть метров, которая удерживала огромную массу насыпанной земли. Таким образом, получился верхний уровень, находящийся перед главным порталом Дворца. А весь ансамбль был построен на трех уровнях и включал, помимо главного здания дворца, диван-хану, усыпальницу ширваншахов, дворцовую мечеть с минаретом, баню и мавзолей придворного ученого Сеида Яхьи Бакуви, который занимался медициной, математикой, астрологией.

В 1683 году немецкий путешественник и ученый Э. Кемпфер, проезжая через Ширван, посетил Баку и оставил нам описание Дворца ширваншахов.

Самая верхняя часть города Баку, которая сильно возвышается над гаванью, отличается прекрасным дворцом, который называется царским (шахским). Он действительно выстроен на выступе скалы с царственной роскошью и необыкновенным великолепием. Все сделано из блестящего тесаного камня, столь искусно скрепленного, что ни в каком месте не отличишь связи.

Кстати, Э. Кемпфер расшифровал старинный барельеф, изображенный над Шемахинскими (парными) воротами при входе в крепость. Многие бакинцы наверняка обратили внимание, что там изображены два льва, стерегущие голову быка с небольшими кругами. Итак, по Кемпферу, голова быка символизирует старый город Баку, население которого преимущественно занималось скотоводством. Львы – это крепостные стены, а небольшие круги – символы Солнца (дня) и Луны (ночи). Вот и получается, что крепостные стены стерегут город днем и ночью.

В течение нескольких столетий своего существования Дворец ширваншахов был свидетелем многих исторических событий. Хозяйничали в Баку сефевиды, которые при взятии города в 1501 году подвергли Дворец опустошению. Многие его сокровища – оружие, ювелирные украшения, драгоценные ткани, многочисленные изделия из золота и серебра, древние фолианты – безвозвратно исчезли, а некоторые из них сегодня украшают музейные коллекции других стран. В 1578 году Баку захватили турки, и часть трофеев досталась им. В 1723 году во время захвата Баку войсками Петра I пострадали южный и восточный фасады Дворца. За время своего существования дворцовый комплекс неоднократно разрушался и перестраивался, но сохранил свое величие и красоту.

Каждый раз, гуляя по улочкам Старого города, я невольно мысленно уносился в глубь веков. В этих тупиках, переулках и мощенных булыжником улочках я находил необъяснимое очарование прошлым. Все они были немыми свидетелями множества историй, радостных и горьких событий, выпавших в течение многих веков на долю этого маленького города.

Именно здесь, в лабиринтах Ичери-Шехер, снимались эпизоды из советских фильмов «Человек-амфибия», «Тегеран-43», «Бриллиантовая рука». Помните знаменитое «Черт побери» из кинофильма «Бриллиантовая рука»? Сегодня любой гид покажет вам ту улочку и место, где поскользнулся Никулин. Многие жители города эту улицу так и называют: «Черт побери». А туристы любят запечатлеть свое «падение» именно на этом месте.

А теперь речь пойдет о самом величественном и таинственном памятнике Средневековья, ставшим символом Баку, – о знаменитой Девичьей башне (Гыз галасы), что на протяжении многих веков одиноко и гордо возвышается в юго-восточной части Ичери-Шехер, вблизи Каспийского моря.

Необычная по своей форме, величине и композиции, она постоянно привлекала к себе внимание путешественников, художников, летописцев. Надо отметить, что сооружения подобного типа и тем более с таким названием довольно-таки часто встречаются на Востоке и в Европе. Но бакинская башня не ординарное сооружение и хранит в себе немало тайн.

В чём же ее тайна? Да во всем! Взять хотя бы дату ее постройки. Предположительно это ХП век. Об этом свидетельствует возраст плиты на вкладке башни с надписью: «Башня Масуда сына Давуда». Но мнения специалистов в этом вопросе сильно разнятся: от 1 века нашей эры до ХП века. Существует также гипотеза, что башню возводили в два этапа.

Предназначение башни тоже неясно. Скорее всего, это культовое сооружение, ибо для оборонительных целей она не приспособлена, но, может быть, первоначально входила в оборонительную систему крепости, являясь ее главной цитаделью. Более ясно с названием башни, хотя она обладала и другим названием. Это «Кала-хонсар», то есть «Башня-мизинец». Название это, как пишет историк А. Бретаницкий, встречается на одном из наиболее ранних планов города (1738), а также в перечнях достопримечательностей Баку, которые нередко печатались в справочных изданиях середины позапрошлого столетия.

Название башни «Девичья» означает: неприступная (девственная), непокорённая, врагом не взятая. Конечно, так просто ее не возьмешь: высота – 28 метров, толщина стен у основания – 5 метров, а вверху – 4 метра. Свет в башню проникает через узенькие оконные проемы. Внутри башни 8 ярусов, которые связаны винтовой каменной лестницей, проложенной в толщине стен. К башне примыкает выступ, назначение которого тоже неясно. Но если взглянуть на башню сверху, то она приобретает форму шестерки или девятки. Число шесть считалось священным в Вавилоне, а девять – у арабов. Может в этом есть определенный смысл?

Таким образом, башня-загадка покрыта ореолом дошедших до наших дней легенд и устных преданий. Все они романтически привлекательны и полны драматизма, где в каждой из них несчастная девушка прыгает с вершины башни в морскую пучину. Естественно, из-за трагической или неразделенной любви.

Существует легенда, согласно которой здесь, у подножия Девичьей башни, на фундаменте языческого храма претерпел мученическую смерть в 68–71 году от Р.Х. Св. Варфоломей, один из учеников Иисуса Христа. Святой апостол Варфоломей проповедовал в Сирии, Малой Азии, после чего направился в Армению, куда принес рукотворный лик Богородицы и построил посвященную ей церковь. Согласно преданию, по наущению языческих жрецов брат царя Астиаг схватил святого апостола и в городе Альбанополе-Агбаке (Баку) распял. Варфоломея распяли вниз головой, но он продолжал свою проповедь. Тогда с него содрали кожу и, еще дышащего, обезглавили. Страдания его были мучительны. Так закончил свою жизнь Св. апостол Варфоломей.

На месте языческого храма в 1892 году Русской Православной церковью была построена часовня во имя первого мученика за веру Христова апостола Варфоломея. Часовня была сооружена по проекту архитектора В.И. Эделя. Памятная доска на ее стене сообщала: «На сем месте за Христа пролил свою кровь один из 12-ти учеников Христовых – Святой апостол Варфоломей». Ежегодно 25 августа, в день его памяти, там проходило богослужение, но в 30-х годах прошлого столетия часовня была закрыта, а спустя некоторое время разрушена.

Существуют различные версии по идентификации города Альбанаполь. Помимо Баку, его отождествляют с понтийским городом Никополь, а по другой версии апостол Варфоломей захоронен на территории иранской провинции Западный Азербайджан, где в XIV веке на месте предполагаемого захоронения был построен монастырь Сурб Барфоломеос. Мощи Варфоломея не раз меняли место своего хранения. С X века часть мощей апостола хранится на острове Тиберия в Риме, в церкви Сан-Бартоломео. Частицы мощей Варфоломея, уложенные в золотой оклад, хранятся также в Эчмиадзинском Соборе и в афонском монастыре. В 2003 году Константинопольский патриарх передал в дар городу Баку ковчег с частицей святых мощей апостола Варфоломея, который в настоящее время хранится в кафедральном соборе Святых Жен-мироносиц.

Как точно заметила французская актриса Сара Бернар, легенда всегда берет верх над историей.

Верхнее фото – Дворец ширваншахов. Памятник архитектуры XV века. Нижнее фото – Девичья башня. 1915 г.

Крепость, ушедшая под воду

Как-то в начале 70-х годов приехал погостить в Баку мой ленинградский друг. Как полагается в таких случаях, я взял на себя роль гида и показал ему наш город во всей его красе. А самое интересное, с моей точки зрения старый город, оставил напоследок, чтобы гость мой, питавший слабость к истории, мог бы насладиться ею вдоволь, а главное – вздохнуть многовековым воздухом.

И вот, уже петляя по узким и извилистым улочкам старой бакинской крепости, мы незаметно вышли на территорию дворца Ширваншахов – памятника средневековой архитектуры. Здесь, среди прочего, наше внимание привлекли прямоугольные каменные плиты приблизительно полуметровой высоты, выставленные как бы напоказ вдоль стен. Каждая плита содержала слог какого-то слова, предположительно, как мы думали, на языке фарси, сопровождаемый орнаментом или замысловатым рисунком. Немного знакомый с азами вышеназванного языка, мой друг попытался раскрыть тайну этих надписей. Но, увы! Его попытки не увенчались успехом. Однако я обещал ему прояснить ситуацию и сообщить об этом в Ленинград.

Обещание свое я выполнил. Потому и пишу об этом с чувством выполненного долга, а также в связи с полученными за прошедшее время новыми сведениями и гипотезами.

Итак, в непосредственной близости от Баиловского мыса находился небольшой остров. Впрочем, что значит, находился – он и сейчас там, только временно ушел под воду. Дело в том, что уровень Каспийского моря периодически меняется, и остров этот то погружается в воду, то поднимается из-под нее. И это, как говорят ученые мужи, происходит каждые 250 лет, когда уровень моря поднимается, а потом в последующие 250 лет понижается. В один из периодов понижения уровня моря, а было это в тридцатых годах ХШ века, тогдашний местный правитель ширваншах Фарибурз Ш решил использовать остров для постройки укрепления, названного впоследствии Сабаилом или Сабаиловским замком, караван-сараем, баиловскими камнями и т. д. Замок этот занимал площадь всего острова длиной каких-то 180 метров и шириной 40 метров и был опоясан крепостными стенами толщиной немного-немало около 2-х метров и имел 15 башен, три из которых были круглыми и 12 – полукруглыми. Замок отстоял от берега на расстоянии около трёхсот метров.

Трудно сказать с определенной достоверностью, для чего использовался этот замок. Возможно, он служил морским портом, где разгружали суда. Подтверждению этому служат якоря, поднятые со дна моря. Не исключено также, что это была защитная морская крепость, а возможно, она служила резиденцией Ширваншахов. Они, кстати, в ХП веке владели морским флотом, корабли которого стояли близ крепости, где с ее внешней стороны сохранились камни с отверстиями для привязи судов. Историки предполагают, что в ХШ веке монголы за неимением своего флота долго осаждали эту крепость, но безуспешно.

В 1306 году в результате сильного землетрясения и повышения уровня Каспия крепость ушла под воду, а в конце XVI века уровень моря вновь резко упал. В этот период, по предположению историков, крепость была переоборудована под караван-сарай. Но временно, ибо уровень моря вновь поднялся, и крепость оказалась под водой до начала XVIII века. В 1723 году с понижением уровня Каспия из воды показалась лишь вершина башни. Сейчас и она полностью находится под водой.

При археологическом исследовании крепости, проводимом в советское время, в 1939–1969 годах, были обнаружены жилые помещения, фрагменты глиняной посуды, медные монеты ширваншаха Кершасба, обломки гончарных труб и, конечно, те самые каменные плиты с надписями и с изображениями людей и животных. Каждое изображение, буква и цифра на камнях имеет определенный смысл, и ученым нетрудно было определить время постройки или восстановления крепости. Со дна моря были подняты около 700 каменных табличек с надписью, разбросанных вокруг крепостной стены. По всей вероятности, они были предназначены для установки на стенах крепости, но по каким-то причинам их не успели установить.

Надписи сделаны в основном на языке фарси. Каждый из камней имеет длину 70 см и от 25 до 50 см в ширину. Толщина камня от 15 до 25 см. Надписи на камнях представляют имена и годы правления представителей династии Ширваншахов с IX по XVI век. Встречаются титулы «шах», «султан», названия городов, в том числе «Бендер Баку», иначе «Порт Баку». Но надписи до сих пор полностью не расшифрованы.

Большая часть камней, поднятых со дна моря, была выставлена на территории Дворца Ширваншахов. И это очень символично, так как в XV веке в связи с затоплением Сабаиловской крепости началась постройка дворца на новом безопасном месте, на вершине бакинского холма, где возник Дворцовый ансамбль Ширваншахов – крупнейший памятник средневеково зодчества.

Фрагмент декоративного фриза, выставленный на территории дворца Ширваншахов. 1969 г.

Но история Сабаила хранит еще немало тайн, которые, без сомнения, будут в конечном итоге разгаданы. А вот то, что крепость эта дала название первому крупному району Баку – Баилову, хорошо известно. Район этот стал морской портовой зоной города еще в XIX веке. В то время по мере развития Баку возрастало его значение как порта – центра транзитной торговли между Россией и Персией. В связи с этим была выдвинута идея образования портовой зоны. План реализации данного проекта на территории бакинской пристани был отклонен Морским ведомством, так как не соответствовал задачам Морского порта, цели которого не ограничивались выполнением портовых операций, а предполагали создание целого портового района. Этим целям хорошо отвечала совершенно не используемая территория Баиловского мыса. И хотя она была несколько удалена от города, но здесь были удачный рельеф местности, дорога, ведущая из Баку на Биби-Эйбат, и береговая полоса. Они, кстати, и предопределили планировку Баиловского мыса, где были в конечном итоге помещены порт и адмиралтейство, инженерные сооружения, жилые кварталы, общественные здания и участки для садоводства.

Еще задолго до создания на Баиловском мысе портовой зоны, предположительно в начале XIX века, здесь возникло поселение с тем же названием – Баилов, где в 1868 году была заложена церковь Бакинского военного порта во имя Святого Алексия, Митрополита Московского. Она была построена на деньги, отпущенные Морским министерством и частично на церковные средства. В этой церкви 27 сентября 1901 года произошло обычное событие, вошедшее потом в историю, – крещение родившейся в Баку девочки. Ее нарекли именем Надежда. Это была Надежда Сергеевна Аллилуева, жена Сталина. Обряд крещения в присутствии родителей Надежды – Сергея и Ольги, а также крестных совершал священник Виктор Вознесенский.

Сохранились воспоминания Надежды: «…Мыс Баилов уходит далеко в море. Гористая улица тянется вдоль мыса, соединяя его с бакинской набережной. В конце улицы начинаются нефтяные промысла Биби-Эйбата. Из наших окон в доме на электростанции видны правильные ряды буровых вышек. Море пенится внизу, у двора, подернутая нефтью вода отливает радугой». Не повезло в суровую годину Бакинской портовой церкви, как и многим другим храмам Баку. В 1934 году она была разрушена.

А вот еще характерная деталь, касающаяся Баилова. В 1885 году несколько казарм при Каспийском военном судоходстве были использованы для строительства бакинской тюрьмы. Она тожевошла в историю. В ней дважды отбывал наказание И. Сталин (Джугашвили). Причем когда Сталина в первый раз в 1908 году арестовали за террористическую и экстремистскую деятельность и посадили в Баиловскую тюрьму, то в одной камере с ним оказался молодой человек, член меньшевистской организации, Андрей Вышинский – сын состоятельного бакинского аптекаря, будущий генеральный прокурор СССР. Тюрьма объединила этих двух людей, несмотря на их идеологические разногласия, и уже спустя годы они отправят на эшафот сотни тысяч невинных людей.

Именем другого революционера, а точнее, ловкого вымогателя денег у нефтепромышленников и пособника террористов Леонида Красина была названа здесь известная площадь, а заодно и электростанция. Ниже площади Красина, у моря, находился завод по ремонту нефтяного оборудования. От завода, через нефтяные промыслы Биби-Эйбата, некогда принадлежавшие Г.З. Тагиеву, до Шиховской деревни была проложена узкоколейка, по которой шли поезда, названные в народе «Кукушкой». Местная детвора, цепляясь за вагончики поезда, добиралась таким образом до благодатного Шиховско-го пляжа, привлекающего чистой морской водой и золотистым песком.

От караван-сараев до отеля «Новая Европа»

Еще с далеких времен, с оживлением торговых связей, в XII–XIII веках, потянулись в Баку караваны купцов. В то время Апшерон был известен не только нефтью и солью, но и ткацким производством. Потому и назвали тот путь впоследствии Шелковым. Стали появляться в Баку, помимо купцов, искусники, путники, летописцы и прочие паломники, а город постепенно превращался в один из важных узлов торгового транзита. Вот тогда на пути их следования начали возводить гостевые дома, а точнее, караван-сараи, что явились прообразом будущих бакинских гостиниц. Они находились друг от друга на расстоянии приблизительно одного дня пути и представляли собой здания в основном прямоугольной формы. Их можно было условно разделить на две группы – придорожные и городские. Все они имели оборонительные сооружения на случай нападения грабителей: башни для стражников, узкие бойницы на стенах. Их внешний облик был непривлекательным – глухая стена с единственным входом, рассчитанным на проход навьюченного верблюда.

Внутри караван-сарая – просторный двор, где по периметру были расположены небольшие помещения. В центре двора обычно находился бассейн, куда подводилась по глиняным трубам вода, имелись специальные помещения для хранения груза и для размещения вьючных и других животных. Время нахождения в караван-сараях не ограничивалось. Здесь можно было сбыть свой товар, отовариться, совершить сделку и при этом пообщаться, информацию получить необходимую, воспользоваться услугами менялы, лекаря, портного, кузнеца и прочих мастеров.

Почти все караван-сараи назывались именами их владельцев, а также были связаны с землячествами купцов, чьи караваны, по установившейся традиции, располагались на постой преимущественно в заранее облюбованных подворьях. Сохранились названия караван-сараев: индийский, бухарский, армянский, лезгинский и другие. Кстати, городские караван-сараи ничем особым не выделялись, кроме своих размеров и портального характера входов. Вот, что пишет по этому поводу историк Л. Бретаницкий: «Просторный, обычно прямоугольный внутренний двор по своему периметру обстроен одинаковых размеров небольшими двухкамерными комплексами. Во двор обращены их айваны, стрельчатые проемы, которые образуют архитектурно выразительную аркаду. Айваны соединены с небольшими сводчатыми помещениями, служившими для хранения товаров. В наиболее крупных караван-сараях, как, например, в хорошо сохранившемся армянском, помещения располагались в два этажа. В подобных случаях помещения верхнего яруса объединяла общая открытая галерея, на которую вели лестницы, расположенные в углах здания». Такие караван-сараи сохранились до наших дней неподалеку от Девичьей башни.

Но все течет и меняется. Во второй половине XIX века, с увеличением потока гостей, в Баку началось строительство доходных домов, а караван-сараи стали терять свое предназначение и постепенно уходить в прошлое. И уже в 1865 году открылся первый в городе отель, получивший название «Метрополь». Он располагался в здании, известном каждому бакинцу как музей имени Низами, а своим читателям мы расскажем историю его появления:

В то время у Бакинского общественного собрания не было своего помещения, и оно вынуждено было его арендовать. Это стоило немалых денег, и собрание испытывало финансовые затруднения вплоть до того, что стоял вопрос о его закрытии. Помог исправить это положение бакинский губернатор М.П. Колюбакин. Он принял предложение армянского мецената, шемахинского бека Егора Павловича Лалаева построить дом со всеми удобствами и отдать его под помещение Общественного собрания на семь лет бесплатно, а затем еще пять лет с платой по тысяче рублей в год. А так как Лалаеву был предоставлен под строительство дома участок городской земли, то он дополнительно обязался построить на семь лет бесплатное помещение из одиннадцати комнат для гостей города. За реализацию этого проекта взялся архитектор Карл Густавович Гиппиус, и в ноябре 1865 года Общественное собрание получило свое помещение, в котором проработало до 1890 года, а потом перешло в другое здание. А в доме Егора Лалаева, на втором этаже после ремонта открылся отель «Метрополь». Его первым владельцем стал купец Оменцетер.

Баку, 1865 год. Справа виден второй этаж уже отстроенного здания Общественного собрания

Объявление, опубликованное в газете «Каспий» в 1891 году об открытии гостиницы «Метрополь»

Вид на здание со стороны улицы Коммунистическая.

В 1930-х годах здесь размещался Совет профсоюзов Азербайджана

Реконструкция Музея Низами, 1943 год.

Прослужил он для бакинцев чуть больше 25 лет, а в 1915 году архитектор Никитин достроил третий этаж здания. Два года оно принадлежало сотрудникам Кабинета министров Азербайджанской Демократической Республики, а в 1930-х годах здесь разместился республиканский Совет профсоюзов. В 1939 году было принято решение о создании Музея Низами, а на его базе – Музея азербайджанской литературы. Здание было подвергнуто реконструкции и приняло тот облик, который на долгие годы сохранился в нашей памяти. Такова история этого уникального бакинского здания.

В конце XIX века нефтяной бум в Баку достиг своего наивысшего пика. А тут и время стало диктовать свои новые условия. Все чаще стали появляться в Баку состоятельные гости со своими сопровождающими. И не откуда-нибудь, а из центральной Европы и даже из-за океана. Надо полагать, что захолустный и восточный город волновал их меньше всего, но его богатые нефтяные залежи не давали им покоя. Вот и тянуло всех этих мистеров-твистеров и им подобных за тридевять земель, в бакинские края. И приезжали они, сами понимаете, не с пустыми карманами. Так что и сервис хотели получить соответствующий. А что им мог предложить Баку со своими старыми караван-сараями и неблагоустроенными доходными домами? Кстати, стоимость проживания в этих доходных домах была весьма высокой, поскольку таких домов было немного по сравнению с количеством заезжающих гостей. Состоятельные люди из экономических соображений сдавали свои дома внаем, преимущественно акционерным обществам, нежели отдельным гражданам. Да и уровень предоставляемых услуг уже не отвечал там требованиям времени.

И вот тут-то некоторые предприимчивые господа довольно-таки быстро уловили веяние времени и стали перестраивать доходные дома под гостиницы. И сервис там стал соответствующий тому времени, а если принимать во внимание рассказы старожилов, то весьма и недурной. И с названиями отелей, думаю, все было в порядке. Они были громкими и несколько претенциозными: Уже известный нам «Метрополь», «Старая Европа», «Мадрид», «Марсель», «Леон», «Гранд-отель» и так далее.

Гостиница «Гранд-отель» находилась напротив отеля «Метрополь» в помещении Лалаевского дома, по улице Ольгинской (Джапаридзе, а ныне М. Расулзаде). Это была самая большая в городе гостиница на 90 номеров, пользовавшаяся популярностью еще в 80-х годах XIX столетия. По этой же улице, в пассаже Лалаева («Продмаг» напротив кинотеатра «Азербайджан»), на втором этаже размещалась гостиница «Националь». Тут же, по Великокняжескому проезду (проезд Кнунянца), находилась гостиница «Европа». А гостиница «Италия» – в доме Гаджи Раджабли по улице Торговой (кинотеатр «Ветен»), Недалеко от неё – гостиница «Большая Московская», на углу улицы Гоголя, в здании, где в наши дни находился магазин «Маслопром». А рядом, в двухэтажном здании, также были расположены гостиничные номера. На месте будущего ЦУМа в одноэтажном здании размещалась гостиница «Мадрид», а чуть ниже по Колюбакинской (улица Ефима Саратовца, ныне Н. Рафибейли) – гостиница «Лондон». По Полицейской (Ю. Мамедалиева) улице расположилась гостиница «Берлин», а на Телефонной (28 апреля, 28 Мая) – «Германия»…Добрых три десятка гостиниц было в городе.

А вот известный бакинский нефтепромышленник Мусса Нагиев не стал мелочиться и решил возвести в центре города на Горчаковской улице (будущая улица Малыгина, а ныне Г. Тагиева) современное здание гостиницы, получившее название отель «Новая Европа». Построено оно было в 1913 году по проекту архитектора И.К. Плошко. Признаться, это не лучшая работа известного архитектора с его неиссякаемой и буйной творческой фантазией. Но, видимо, такой он получил заказ на строительство отеля.

«Новая Европа» стала не только первым зданием городского отеля, но и самым высоким в городе. Оснащен он был по последнему слову техники того времени: с четырьмя лифтами, паровым отоплением, скрытой электропроводкой и другими техническими службами. Работал зимний ресторан, а также летний, расположенный на террасе под открытым небом. Отель постоянно охраняли городовые, а у его входа, в ожидании хозяев или клиентов, стояли фаэтоны и легкие пролетки с кучерами.

Немало известных людей переступило порог этой гостиницы, но для меня она представляла интерес тем, что имела отношение к русскому поэту Сергею Есенину, посетившему Баку в сентябре 1924 года и весной 1925 года. Здесь он встречался с П.И. Чагиным, вторым секретарем ЦК КП Азербайджана и редактором газеты «Бакинский рабочий», с которым познакомился и подружился незадолго до этого в Москве. В этой гостинице в номере на пятом этаже состоялись дружеская встреча и продолжительная беседа Есенина с еще малоизвестным тогда бакинским журналистом и будущим писателем Владимиром Мануйловым, а также встреча Есенина с его московским знакомым Яковом Блюмкиным, в то время военным инспектором в Закавказье. Останавливался в этом отеле и великий певец России – Фёдор Шаляпин. Было это в 1915 году, когда он в последний раз был с гастролями в Баку. Побывали здесь театральный режиссер К.С. Станиславский, знакомый нам своей знаменитой «системой», а также французская танцовщица Айседора Дункан во время своих гастролей в Баку. Например, выдающийся русский артист Василий Иванович Качалов останавливался здесь в мае 1925 года во время бакинских гастролей московского Художественного театра. Сохранились его воспоминания о пребывании в гостинице и о встрече с поэтом Сергеем Есениным. Да мало ли кто из знаменитостей оставил здесь о себе кратковременную память.

До 50-х годов прошлого столетия в Баку были две гостиницы: это отель «Новая Европа», переименованная впоследствии в гостиницу «Гей-гёль», и гостиница «Интурист», построенная в 1934 году по проекту известного советского архитектора Алексея Щусева. Пятиэтажное здание этой гостиницы было расположено недалеко от моря, в центре города, на проспекте Нефтяников. Почему было? Да потому что здания этого уже нет. Его снесли, посчитав старомодным. А вот здание «Новой Европы» сохранилось. Оно отремонтировано и отреставрировано и, можно сказать, заново родилось в совершенно ином, более современном стиле. Здесь разместился центральный офис нефтяной компании «Лукойл». И улица поменяла свое название. Сейчас она носит имя известного в прошлом бакинского нефтепромышленника Гаджи Зейналабдина Тагиева.

Бакинский Бродвей

Бродвей! Широкая Нью-йоркская улица с таким названием, пересекающая весь Манхэттен сверху вниз и утопающая в фейерверке гигантских неоновых реклам и фантастических декораций, давно стала символом американского театрального искусства и известна сегодня любому мало-мальски эрудированному человеку. И почти каждый город и даже деревня нашей бывшей и необъятной страны считали своим долгом иметь свой маленький «Бродвей». «Бродом», например, называли Невский проспект ленинградцы. «Бродвеем» была улица Горького в Москве. И не вся улица, а ее часть. Причем только правая сторона – от Манежной площади до памятника Пушкину.

Был свой «Бродвей» и в Баку. Это была не одна конкретная улица, а определенный маршрут, по которому бакинская публика, в основном молодежь, совершала свой излюбленный променад.

Маршрут этот брал свое начало на пересечении улиц Кирова (пр. Бюль-Бюля) и Низами и пролегал по улице Низами (бывшая Торговая) до улицы Корганова. (Р. Рзы). Это был основной участок прогулочного маршрута, так называемый «нерв города», что-то наподобие Арбата в Москве. Затем, через торговый пассаж, по улице Каломейцева (бывшая Кривая), мимо сквера имени Карла Маркса («Парапет») маршрут выходил на улицу Джапаридзе и далее по ней к приморскому бульвару.

Вечерами на улицах появлялся празднично одетый люд. Парочками или небольшими группами, ведя непринужденную беседу, обмениваясь новостями и шутками, бакинская публика не спеша совершала свой любимый ритуал, чтобы тем самым пообщаться и прикоснуться к духовной ауре бакинской молодежи шестидесятых и семидесятых годов.

Вот и сейчас я мысленно пройдусь по небольшому участку этого маршрута и восстановлю в памяти все то, что оставило здесь след в моей жизни.

Оставив позади себя холодное на вид здание центрального банка и прилегающий к нему с задней стороны небольшой сквер, я выйду на улицу Самеда Вургуна (бывшая Красно-водская). Здесь, на стыке двух улиц, расположено красивое четырехэтажное здание старой дореволюционной постройки. Оно знаменательно тем, что в доме том в 1908 году родился мальчик, ставший гордостью Баку. Это один из величайших физиков XX века, основатель целой научной школы, академик, лауреат Нобелевский премии и многих других титулов Лев Давидович Ландау. Об этом событии оповещает мемориальная доска у входа в дом. О жизни Ландау мы еще расскажем на страницах этой книги.

А я продолжаю свой путь. Слева – Военторг, а далее – магазин Сувениров, справа – жилой дом нефтяников, весьма помпезное здание с восточными мотивами.

Медленно шествует публика, и я мысленно вливаюсь в этот поток. Здесь никто никуда не спешит. Идут, словно плывут. Спокойно, чуть вразвалку. Беседуют, шутят, смеются. Вокруг оживленно-приподнятое настроение. Вот молодые ребята что-то темпераментно обсуждают, девочки смеются, кокетничают. Мелькают знакомые лица, слышны обрывки фраз, смех, приветствия…

Тем временем мы подошли к улице Гоголя, что пересекает Торговую, то бишь наш Бродвей. Слева, на углу здания, несколько ступенек вниз уведут вас в мир хорошего настроения, веселого общения и музыки. Это ресторан «Тбилиси». Напротив него – магазин «Маслопром». В здании том еще до революции находилась гостиница «Московская».

Напротив «Маслопрома» по улице Низами находилась аптека. А рядом было расположено ателье известного в Баку фотографа Лялика Элмосяна. Он, кстати, один из первых в городе начал заниматься цветной фотографией.

Чуть дальше по улице Низами – кинотеатр «Ветэн» («Родина»). Он каким-то невероятным образом уместился в тесном дворе довольно-таки внушительного здания, занимающего почти целый квартал, с помпезным пассажем, выходящим на центральную улицу. Здание это, построенное в 70-х годах XIX столетия, принадлежало домовладельцу Гаджи Раджаб Али Гаджиеву и использовалось в основном как доходный дом. А та часть здания, где впоследствии разместился кинотеатр «Ветэн», была использована как гараж для пролеток, откуда они лихо выезжали через ворота на улицу Толстого, бывшую Гимназическую. На этой улице в царское время была расположена гимназия, которая в советское время стала школой № 1. В 1915 году гараж или, скорее, конюшенный двор перестроили под синематограф, или, как иначе его именовали, «Народный зрительный зал с летним отделением для кинематографических сеансов». В советские времена его преобразовали в кинотеатр «Пролетарий», а в наше время он стал «Ветэном».

Напротив кинотеатра «Ветэн» – двухэтажное здание, где в 60-70-е годы размещался междугородный телефонный пункт, а рядом – популярный павильон газированной воды. В середине 80-х годов здесь открылся фирменный магазин села Ивановки Исмаилинского района, завоевавший популярность среди бакинцев своей продукцией. Чуть дальше – известная многим поколениям бакинцев немецкая кондитерская, не дожившая, к сожалению, до сегодняшних дней.

В конце пассажа кинотеатра «Ветэн», на пересечении улиц Низами и Корганова, находилась детская парикмахерская, откуда постоянно доносились душераздирающие вопли детей. Было такое впечатление, что их там режут, а не стригут.

Далее наш прогулочный маршрут пролегал по небольшому отрезку улицы Корганова, мимо магазина Шахновича (Героя Советского Союза и самого известного бакинцам заведующего магазином) до торгового пассажа. Улица эта, надо отметить, вплоть до приморской набережной еще до революции была застроена домами состоятельных горожан – купцов, промышленников, банкиров. Здесь возвышаются дома, некогда принадлежавшие Зейцу, Дадашеву, братьям Тагиевым и другим.

Пройдя книжные ряды, расположенные вдоль пассажа, в доме, построенном в 1893 году по заказу бакинского миллионера Сергея Тумаева, я окажусь на перекрестке трех улиц: Мамедалиева (бывшая Полицейская), Ефима Саратовца (Колюбакинская, ныне Н. Рафибейли) и Каломейцева (Кривая, пл. Фонтанов). В доме, где располагался книжный пассаж, до революции жил нефтепромышленник Мусса Нагиев, и поэтому дом этот назывался нагиевским.

Сейчас мало кто помнит, что именно здесь, на фоне старого здания пассажа, в далеком 1961 году снимались эпизоды из нашумевшего тогда кинофильма: «Человек-амфибия». Романтическая история любви снята по мотивам романа пионера советской фантастики Александра Беляева. Фильм имел ошеломляющий успех, и артисты В. Коренев и А. Вертинская стали не только кумирами нескольких поколений зрителей, но и, как правильно сейчас сказать, по сути, первыми секс-символами шестидесятых годов.

Улица Кривая огибает небольшой сквер «Парапет», получивший это название с момента своего рождения. На этой «Кривой» в начале 60-х годов появилось легкое и ажурное кафе «Наргиз». Это было одно из первых новшеств, введенных в Баку в ту пору, когда мэром нашего города (а если быть точнее, то Председателем Бакинского исполнительного комитета) был Алиш Джамилевич Лемберанский, и с его легкой руки город наш на глазах стал преображаться и приобретать новый облик.

Кафе «Наргиз» я не раз посещал со своими друзьями. Здесь мы отмечали дни рождения друзей, удачно завершившуюся сессию или просто отдыхали со своими иногородними гостями, несколько подуставшими после ознакомительной прогулки по городу.

В памяти всплывает застольная атмосфера тех времен, когда приятная душевная беседа сопровождалась шутками, остротами, рассказами пикантных историй, анекдотами пресловутого «Армянского радио» и, конечно, смехом, порой до неприличия, до коликов, до слез. А застолья те, как правило, заканчивались, и не без помощи принятых градусов, исполнением великолепных рубаи (четверостишия) известного и очень популярного в то время персидско-таджикского поэта XI века Омара Хайяма.

Напротив кафе «Наргиз», в начале улицы Мясникова (Т. Алиярбекова), в семье архитектора Берберова жил в то время довольно-таки широко известный в мире бакинец, царь зверей – лев по имени Кинг. Он был признан звездой мирового кинематографа (среди животных, естественно) после выхода на экран широко известного советско-итальянского фильма «Невероятные приключения итальянцев в России». Семья Берберовых была известна не только в Баку, но и во всем мире. Фотографии Кинга и членов семьи Берберовых частенько появлялись в газетах, журналах, на экранах кинотеатров и на телевидение. В этой семье, которая прославилась на всю страну своим зверинцем, жили, помимо Кинга, дети Берберовых – сын Рома и дочка Ева, а также пума Ляля, собачка Чапа и два попугая. Здесь царили идеальные взаимоотношения между животными и людьми. Но внезапно все изменилось. При случайных обстоятельствах погиб Кинг. А спустя некоторое время, к глубокому сожалению, в семье Берберовых произошли трагические события. Но это уже другая история.

На углу дома Егора Лалаева, по улице Мясникова (ныне Т.Алиярбекова), сколько я себя помню, находился магазин канцелярских товаров. Магазин этот просуществовал вплоть до начала 80-х годов, когда в город наш с официальным визитом прибыл генеральный секретарь компартии Советского Союза Л.И. Брежнев, находясь уже, по сути дела, в маразматическом состоянии. По случаю предстоящего визита генсека и по инициативе тогдашнего главы республикиГейдара Алиева здесь был открыт «Музей 18-й Армии», где вся экспозиция в основном была посвящена полковнику Брежневу.

Заглянул я как-то туда – музей все же! На стендах фотографии, копии военных документов, малозначащие предметы и плащ-палатка, якобы принадлежавшие когда-то полковнику Брежневу. В общем, напряженка была с материалами. Запомнилась мне землянка почти в натуральную величину с грубо сбитым столом и самодельной лампой. Ну как тут было не вспомнить про тот шалаш у финских берегов…

Недолго прожил тот самый музей. После вымученного визита в Баку ушел из жизни Брежнев. Музей, естественно, закрыли, и по самой короткой продолжительности своего существования он мог бы запросто войти в книгу рекордов Гиннесса.

А там, где был музей, а точнее, магазин канцелярских товаров, до революции располагался ресторанчик, где кутила и гуляла местная публика. Говорят, что бывал здесь и популярный российский певец Фёдор Шаляпин вместе со своими друзьями в период своего творческого рассвета. А этажом выше в 1924 году в семье Болдовкиных проживал некоторое время знаменитый российский поэт Сергей Есенин. И это уже доподлинно известно из воспоминаний самого В. Болдовкина – родного брата П. Чагина, в то время второго секретаря ЦК КП Азербайджана и главного редактора газеты «Бакинский рабочий».

Вот на этой ноте я и завершу свою прогулку по нашему «бродвейскому» маршруту, где немало отшагал я со своими друзьями-товарищами. Но наш путь отсюда, как правило, лежал по улице Джапаридзе (Ольгинская, ныне – М. Расулзаде) в сторону приморского бульвара. Улица эта особая – элитная и привлекательная, со своей неповторимой историей. Это как другая песня и уже другая тема моих воспоминаний.

Самая престижная и привлекательная

Улица Джапаридзе в начале 60-х годов

Я предлагаю вам пройтись вместе со мной по одной из престижных в советское время улиц Баку – Джапаридзе и попутно перелистать некоторые страницы ее истории.

Улица эта (в прошлом – Ольгинская, ныне – М. Расулзаде) названа была в честь жены наместника на Кавказе – Ольги Фёдоровны, и вместе с параллельной с ней улицей Зевина (бывшая Михайловская, А. Алиева) составила основное звено, соединяющее сквер «Парапет» с Приморским бульваром. Всего лишь четыре маленьких квартала. Но каких! Здесь были сосредоточены различные универсальные и продуктовые магазины, питейные заведения, кинотеатр. Шумная была она – торговая, многолюдная и деловая. В былые времена здесь за чашкой кофе или, скорее, за стаканчиком популярного на Кавказе крепкого чая сильные мира сего от нефтяных и прочих дел решали свои финансовые проблемы, если таковые имелись, заключали сделки и открывали новые проекты.

Застраивалась улица не сразу. Между прочим, одно из самых первых в городе фундаментальных и добротных зданий было построено здесь в 1869 году армянским меценатом Егором Лалаевым. Дом занимал весь квартал и выходил своими сторонами на улицы Мясникова (Милютинская, Т. Алиярбекова), Караева (Врангельская, А. Джавида), Кнунянца (Лалаевский переулок, X. Натаван) и, естественно, на улицу Джапаридзе (Ольгинская, М. Разулзаде). Дома подобного типа раньше, как правило, были доходными, и часть дома Лалаев сдавал внаем. Другая часть использовалась как караван-сарай.

В царское время на первом этаже здания размещался дорогой мебельный магазин Бостаногова, где товары поступали непосредственно из Европы, а рядом были расположены магазины, торговавшие персидскими коврами и ювелирными изделиями. А на верхнем этаже здания, в начале XX века открылась гостиница «Гранд-отель». И надо отметить, что немало видных людей побывало здесь. Среди них, например, великий писатель А.П. Чехов, знаменитый химик Д.И. Менделеев, известный певец России Ф. Шаляпин, художник В.В. Верещагин и другие. В советское время на первом этаже этого здания размещался спортивный магазин «Динамо», рядом «Овощной», а затем популярный среди бакинцев магазин мясных продуктов.

Но самое первое здание здесь было построено тем же Лалаевым еще в 1865 году. Это было двухэтажное здание общественного собрания, где в 1891 году открылась гостиница «Метрополь», а спустя годы оно будет достроено и на ее базе будет создан музей Низами.

Примеру Лалаева последовали другие состоятельные бакинцы, и в городе, как грибы после дождя, стали появляться новые и вполне приличные здания (да мы сами с усами – решили толстосумы). И почти каждый состоятельный бакинец пытался перещеголять другого. И не было в этом ничего плохого. Город стал меняться на глазах и расцветать.

Но на этом Лалаев не успокоился и решил рядом со своим домом по Ольгинской улице построить торговый пассаж. Выполнить проект здания он поручил архитектору Н.П. Твердохлебову. В 1883 году проект был готов, но строительство пассажа было завершено лишь в 1896 году. Неизвестно, чем было вызвано такое затянувшееся строительство. Возможно, как во все времена, сработала бюрократическая машина, и Лалаеву пришлось отстаивать свои интересы со свойственным ему армянским темпераментом, но здание это задало определенный европейский стиль в архитектурной застройке всего уникального района города. И надо отметить, что Лалаевский пассаж был далеко не последним домом, построенным им в Баку.

В советское время в здании пассажа размещался центральный продуктовый магазин, где еще в начале 50-х годов прошлого столетия можно было спокойно купить черную икру, осетрину и севрюгу, разные копчености и многие другие деликатесы. Но спустя несколько лет все это, как и многое другое, начало постепенно исчезать с прилавков. Особенно после того, как наша родная коммунистическая партия совсем не ко времени и не к месту заявила, что нынешнее поколение советских людей (то бишь мы) будет жить при коммунизме. То есть партия своей «программой» обещала построить коммунизм (читай: утопию) через 20 лет. Я не скажу, что было через 20 лет, – это неинтересно, но ровно через 30 той страны уже не стало.

Но в наши молодые студенческие годы мы еще забегали сюда, то есть в «Продмаг», чтобы отведать свежую французскую булочку с вложенными в нее тонкими, почти прозрачными ломтиками – листочками «любительской» или «краковской» колбасы. Стоя за высокими, круглыми мраморными столиками, мы с удовольствием уплетали эту булочку, хрустя её вкусной корочкой и запивая горячим какао или кофе с молоком. И только потом мы выходили на многолюдную и оживленную Ольгинскую улицу. Отсюда наш путь, как правило, лежал к набережной. Там, вдали, мириадами солнечных бликов заманчиво играло море, что делало нашу улицу более привлекательной и нежной.

Улицу Джапаридзе бакинцы в шутку (а порой и всерьез) называли «Миллион за улыбку». Имелся в виду тот символический миллион (в рублях, конечно), потраченный властями города на генеральную реконструкцию улицы в связи с кратковременным визитом в Баку главы советского государства Н.С. Хрущёва.

Там, где улица («Миллион за улыбку») разветвлялась на две улицы (собственно Джапаридзе и улицу Зевина), в 1960 году был установлен памятник азербайджанской поэтессе XIX века Хуршуд Натаван. Памятник действительно привлекал внимание своим композиционным решением. Молодая женщина в задумчивой позе сидит на скамейке и, видимо, очарована поэтическими строками. Ей бы, конечно, сидеть где-нибудь в тихом и уютном уголке тенистого парка, но не здесь, средь уличного шума и людской суеты.

Напротив памятника Натаван, по улице Зевина (А. Алиева), в бывшем доме Ашумова находился ювелирный магазин «Фируза». В советские времена его пытались несколько раз ограбить, но попытки эти не увенчались успехом. А между тем и в царское время на этом месте располагался магазин драгоценностей, где продавали кольца, браслеты, серьги, ожерелья и прочие изделия из драгоценных металлов и камней. И в те годы бывало, что некоторые граждане сомнительной репутации пытались за счет вышеназванного магазина исправить свое несколько пошатнувшееся материальное положение. И что говорить – порой им это удавалось.

Недалеко от магазина «Фируза» по улице Зевина в 30-х годах прошлого столетия располагался небольшой еврейский ресторанчик, где можно было отведать исконную национальную кухню под звуки задушевных еврейских мелодий. Но такие «безобразия» долго продолжаться не могли, и ресторанчик этот прикрыли, воспользовавшись очередной шумихой вокруг пресловутого еврейского вопроса.

По улице Джапаридзе рядом с продмагом находился наш знаменитый БУМ – Бакинский универсальный магазин. Он был построен в том же стиле, что и Лалаевский пассаж, по проекту инженера К.Б. Скуревича, на деньги известного Бакинского нефтепромышленника Г.З. Тагиева. А в 1909 году, когда напротив Тагиевского пассажа вместо одноэтажных домов с торговыми лавками появились так называемые «Ольгинские ряды» (трехэтажные здания с магазинами и офисами), улица Ольгинская стала деловым и торговым центром города с большими пассажами, роскошными магазинами, банками, ресторанами, кинотеатром «Мулен-электрик» (в помещении Лалаевского пассажа) и приняла тот окончательный вид, сохранившийся до наших дней, когда мы, еще молодые, совершали по ней свои вечерние променады.

И, пожалуй, некоторый диссонанс в этот уникальный и респектабельный район города вносила коробка многоэтажного здания, построенного еще в первые годы советской власти. В этом доме, принадлежащем Каспийскому пароходству («Каспар»), жила будущая звезда российской эстрады Ирина Аллегрова, когда она еще училась в центральной музыкальной школе при Бакинской консерватории. Отец Ирины, Александр Григорьевич Саркисов, был театральным режиссером и актером, заслуженным артистом Армянской ССР, а мама Серафима Михайловна Сосновская – артисткой оперетты. Когда семнадцатилетний Александр Саркисов выступал в цирке, его называли «Аллегрис», поэтому, став артистом оперетты, он взял псевдоним Александр Аллегров, а его дочка Ирина получила эту фамилию при рождении.

Возможно, несколько безликим выглядело здание, расположенное напротив продовольственного магазина. В этом доме Мирза-Авакова и Карабекова находился кинотеатр «Экспресс», переименованный в советское время в «Красный Восток», а затем в «Азербайджан». Но после реконструкции его фасадной части он немного ожил и изменил свой внешний вид.

В царские времена в этом здании находилось увеселительное заведение. С позднего вечера и почти до самого утра из окон его верхних этажей доносилась бравурная музыка, были слышны кокетливый женский смех и голоса уверенных в себе и довольных своей жизнью мужчин. Говорили, что только вход сюда уже стоил немалые деньги, и нетрудно догадаться, на кого оно было рассчитано. Так что люди гуляли, веселились и жили полнокровной жизнью. И вряд ли кому-нибудь из них могла прийти в голову крамольная мысль, что всему этому вскоре придет конец. Ведь жизнь была прекрасна – без войн и вспышек насилия. Люди с надеждой смотрели в будущее. Кто-то обогащался, а кто-то в одночасье разорялся, кто-то обретал смысл существования, а кто-то просто сводил концы с концами. Но все пользовались растущими плодами цивилизации и благами технического прогресса, надеялись и верили, что так будет всегда. Так оно и было до выстрелов в Сараево и последующей за ней войной, которая привела к известным событиям в России…

Улица Ольгинская (будущая улица Джапаридзе). 1915 г.

Приморский бульвар

 
Все это было так давно,
Что трудно вспоминать.
Как будто старое кино
Прокручиваешь вспять.
 

Владимир Наджаров

Я приглашаю своих бакинских друзей мысленно пройтись, как в былые годы, по хорошо знакомому нам всем родному и доброму Приморскому бульвару, по которому в разные годы фланировало ни одно поколение бакинцев. И разве можно забыть то время, когда и мы совершали здесь, в нашей далекой молодости, свои бесконечные променады. Сколько приятных эмоций и воспоминаний осталось в нашей памяти! Бульвар – именно так называли Приморский парк бакинцы – как магнит притягивал нас, радовал, бодрил, поднимал настроение, создавал атмосферу прекрасного и радостного общения. Здесь, на Бульваре, мы ощущали себя другими, проникаясь настроением окружающей публики, впитывая ее жизненную энергию. Прогулками по Бульвару, вроде заключительного аккорда, завершались наши встречи и вечера.

Часто наш бакинский Бульвар становился местом школьных и студенческих встреч, семейных торжеств, проводов на учебу или в армию. Молодежь гуляла, веселилась всю ночь, провожая день и встречая рассвет нового дня. Если кто помнит, то именно на Бульвар съезжалась молодежь накануне ответственного школьного экзамена по русскому языку и литературе, где можно было узнать его предстоящую тему. И почти всегда это удавалось. И не только по такому поводу.

А как многолюдно было здесь по выходным и особенно по праздничным дням! В такие дни порой и яблоку негде было упасть. Бульвар наполнялся пёстрым многоязычным людом. Играла музыка, крутили карусели, шумела публика, и звонкие голоса детей оживляли Бульвар. Все вокруг было в движении. Ну, и конечно, шла здесь бойкая торговля. Продавали пирожное с лотков, мороженое в брикетах с деревянных ящиков со льдом, предлагали мясные пирожки, сосиски, аппетитные кутабы. С Продмага на Ольгинской доставляли традиционные французские булочки с тонкими, почти прозрачными листиками любительской или копченой колбасы, булочки с маком и с изюмом. Из кафе-сосисочной, что напротив БУМа, поступали слоеные пирожки с рисом. Предлагали здесь разные вкуснятины: пахлаву, кяту, бисквит и вафли. На каждом углу продавали семечки, вареную кукурузу, минеральную воду и лимонад. В известном кафе «Жемчужина» угощали жареной осетриной.

Бойко работали шашлычные под открытым небом, распространяя аппетитные запахи. Прямо при вас с длинного узкого мангала снимали маленький шомпол с нанизанными на него кусочками сочного, истекающего жиром бараньего мяса. Его содержимое выкладывали на тонкий лист лаваша, обсыпали мелко нарезанными луком и зеленью, а также сумахом. Трудно было отказаться от такого лакомства. Даже сам Александр Дюма-старший, посетив в XIX веке Баку, с восхищением писал в своей книге об этом кулинарном шедевре.

В такие дни приятно было посидеть в тени кипарисов и каштанов, оливковых деревьев и акаций и под плеск фонтанов, неугомонный детский шум и крик чаек поговорить о делах житейских и даже помечтать. Привычный бакинский ветер бесцеремонно теребил наши волосы, оставляя на губах солоноватый привкус от морской воды с запахом нефти. Где-то играла музыка, и до нас долетали знакомые музыкальные мелодии, а время от времени с расположенного поблизости открытого помещения детского театра доносился многоголосый взрыв детского смеха.

Море, играя яркими бликами, купалось в теплых лучах бакинского солнца. На горизонте, в голубой дали, вырисовывались силуэты кораблей. Высоко в синем небе парили птицы, воодушевленные царившим вокруг праздничным настроением и избытком еды. Листья пышных деревьев золотым отливом струились в лучах солнца. С пристани доносились гудки прогулочных катеров. Они периодически, каждые сорок минут, отходили от пристани, уплывая далеко в море и оставляли после себя на зыбкой морской глади ярко выраженный пенный шлейф.

Вечерами, после захода солнца, на бульваре было прохладно, и мы с удовольствием прогуливались вдоль морского берега. Море становилось тихим и спокойным, как будто тоже готовилось ко сну, а луна, как серебряная монета, повисшая над городом, мириадами огней отражалась в морской глади. Нередко можно было увидеть отдельных смельчаков, выходящих в вечернее время на своих лодках в открытое море. Эта незабываемая морская прогулка надолго остается в памяти. Для них со стороны моря открывался великолепный вид на бакинскую бухту, сверкающую тысячами огней.

Мы помним Бакинский бульвар просторным и широким, с пышной и густой зеленью, протянувшимся от площади Ленина и почти до завода имени Парижской Коммуны. Но не таким он был с момента своего создания. Первоначально он размещался между кукольным театром и площадью Азнефть. И было это лет сто назад. А между тем Бульвар своим появлением связан с Бакинской набережной и имеет свою небольшую историю…

Когда корабли Российского флота подошли к берегам Баку, а было это, напомню, в 1806 году, волны Каспийского моря буквально омывали крепостную стену и одиноко стоящую возле неё Девичью башню. Далее, в восточном направлении от башни, начиная с улицы Джапаридзе или Кукольного театра, были болота, заросшие тростником.

Спустя четверть века море чуть отошло, а образовавшаяся перед крепостной стеной береговая полоса, шириной чуть более десяти метров, станет складом «привозимого на судах леса и каменного угля для почтовых пароходов, равно как верфью для постройки лодок и средней величины морских судов, называемых “бакинками”».

В этот период городская Управа неоднократно поднимала вопрос о создании набережной. И только в 1865 году, по ходатайству бакинского губернатора М.П. Колюбакина, было получено разрешение на снос крепостной стены, обращенной к морю, «которая отделяла город от морского берега и своей бесполезностью препятствовала свободному движению воздуха», как было указано в особом циркуляре. Стена со стороны моря была разрушена, а на освободившейся территории по проекту губернского архитектора Карла Гиппиуса соорудили каменную набережную, где были возведены портовые здания, конторы фирм, магазины и частные дома. В результате этого набережная стала украшением города и центром его деловой части.

Пристань, расположенная напротив таможенного управления (там, где в наше время находился магазин подписных изданий), получила название «Купеческая», а справа от Девичьей башни (в начале улицы Зевина, ныне А. Алиева) расположилась Сальянская пристань. Впоследствии пристани протянулись далеко на восток и закрыли для городского населения выход к морю.

Свои впечатления о бакинской набережной того времени оставил писатель-путешественник Пётр Огородников в книге «На пути в Персию и прикаспийские провинции её», изданной в 1878 году: «…Эта лучшая в городе улица сплошь покрыта вывесками армянских и еврейских магазинов, агентств пароходных, парусных и разных других обществ; тут же – таможня, губернаторский дом с садом, наискось которого сильно бьющая в нос струя сернистоводородного газа от сточных труб, выходящих в море у самого берега, может сшибить прохожего с ног; далее – роскошные палаты Кокорева и дрянные персидские лавчонки».

Известная пароходная компания «Кавказ и Меркурий» в 1866 году построила на берегу пристань и другие сооружения, которые расположились между Ольгинской (Джапаридзе) и Милютинской (Мясникова) улицами. В результате этого береговая полоса была разделена на две части: Александровскую набережную – на западе, вдоль крепости, и Петровскую – в восточном направлении, от улицы Милютинской до Большой Морской (проспект Кирова). Эти сооружения на долгие годы остановили развитие набережной и бульвара в восточном направлении, ибо компания «Кавказ и Меркурий» не согласна была перенести или ликвидировать свой док и в долгой и упорной борьбе отстояла свои интересы. Поэтому Александровская набережная в первую очередь стала объектом внимания городской Управы, и в 1897 году вдоль нее был построен барьер шириной более 30-ти метров на территории, большей частью завоеванной у моря. Это был контур будущего бульвара, на закладку и благоустройство которого в 1909 году городские власти выделили 600 тысяч рублей. Сумма сама по себе немаленькая, но и бакинские миллионеры-нефтепромышленники не остались в стороне от этих дел и выделили значительную сумму.

В разработке проекта бульвара принимал деятельное участие архитектор Адольф Эйхлер. Однако Дума решила объявить конкурс на лучший проект бульвара, а рассмотрение работ и присуждение премий поручила архитектурному обществу в Петербурге. Для участия в конкурсе были приглашены все бакинские гражданские инженеры и архитекторы. Победителем конкурса был признан архитектор Г.М. Тер-Микелов. По его проекту был создан бульвар – проложены аллеи, посажены деревья, разбиты цветники, построены беседки, фонтаны, павильоны.

Через год на бульваре появился синематограф «Феномен». Сотворил его в стиле французского ренессанса архитектор И.К. Плошко, проявив при этом свою фантазию. Чудо-домик этот, одиноко стоящий на набережной, выглядел весьма помпезно и стал подлинным украшением приморского бульвара.

Была еще одна достопримечательность на набережной. По проекту главного архитектора Баку Николая Георгиевича Баева была построена купальня на сваях, по словам современников, «привлекавшая внимание своей самобытной архитектурой». Проект этот также победил на соответствующем конкурсе. Вот что написала газета «Каспий» в 1914 году по этому поводу: «Над водой возвысилось прекрасное здание бакинской морской купальни. Исключая Ниццу, в Европе нет второго такого красивого, просторного здания на воде». По-разному можно относиться к восторженным словам автора, хотя здание купальни выглядело для того времени весьма привлекательно. Это было отличное место отдыха для многих поколений бакинцев, пока в 50-х годах она не была ликвидирована.

Бакинский бульвар время от времени реконструировался, изменял свой облик, и каждый раз на нем появлялось что-то новое. Так, в 1936 году здесь появилась парашютная вышка высотой 70 метров, изготовленная на машиностроительном заводе «Бакинский рабочий». С этой вышкой связаны впечатления многих бакинских поколений.

В 60-х годах прошлого столетия, в период деятельности мэра города Алиша Лемберанского, бульвар подвергся очередной реконструкции. Появились новые аллеи, цветники, фонтаны. Были созданы модерновые архитектурные сооружения, украсившие бульвар. Это летний детский театр, шахматный клуб, кафе и рестораны, живописная сеть прудов и каналов, названных с чьей-то легкой руки «Бакинской Венецией». В те же годы на приморском бульваре появилось кафе «Жемчужина», ставшее в конечном итоге символом бульвара. Говорят, что эскиз этого кафе Лемберанский привёз из зарубежной поездки по Скандинавским странам. А приморский бульвар растянулся на два с половиной километра – от Дома правительства и до завода Парижской Коммуны.

Свои воспоминания о бакинском бульваре начала 30-х годов оставил Моисей Абрамов в книге «Это было недавно, это было давно»: «Ко времени моего детства бульвар стал шире, длиннее и по-прежнему был местом отличного отдыха детей. По бульвару ходили веселые цыгане с медведями, устраивались цирковые представления с акробатами, крутились карусели. А рядом продавались жареные каштаны, семечки – всего за четыре копейки два полных стакана. И белый и черный саккиз. А ореховая халва у греков или пирожные и конфеты из немецкой кондитерской с Торговой. И еще здесь часто можно было встретить шарманщиков, вкладывавших открытки с видами сражений. “Бой в Крыму, все в дыму, а потому ничего не видно”, – приговаривал шарманщик, продолжая крутить музыку: “Ум-та-та, ум-та-та…” Часто эта шарманка почему-то называлась органом. А еще на шарманке сидел красивый попугай, который клювом под музыку вытаскивал “счастье” для девочек и “будущее” для мальчиков. И все это стоило две копейки».

В конце 70-х годов прошлого столетия бульвар вновь подвергся реконструкции в связи с понижением уровня Каспийского моря. Были проведены работы по созданию нижней террасы Приморского бульвара с газонами, клумбами, фонтанами.

Каждое поколение бакинцев помнит свой Бульвар. Помним и мы его. Но он уже изменил свой облик – расширился и удлинился и будет менять его еще не раз. Ведь время не стоит на месте.

Баку, 1910 г. Приморский бульвар, построенный по проекту архитектора ГМ. Тер-Микелова, получившего первую премию архитектурного общества в Петербурге. По его проекту были проложены аллеи, посажены деревья, разбиты цветники, построены беседки, фонтаны, павильоны

Синематограф «Феномен»

Редко когда я проходил равнодушно мимо этого одноэтажного здания, чтобы не бросить на него хотя бы мимолетный взгляд. Здание это – дивное и словно кукольное, что расположено на бакинской набережной, в самом начале улицы Джапаридзе (бывшая Ольгинская), невольно привлекало внимание бакинцев и гостей города, совершавших по набережной свои излюбленные и постоянные променады. Сотворил его в 1910 году в стиле французского ренессанса архитектор И.К. Плошко, проявив при этом свою неиссякаемую фантазию.

Чудо-домик появился на нашей набережной спустя год после завершения строительства приморского бульвара, еще, естественно, не одетого в пышную зелень деревьев, каким он всегда был в нашем представлении. Так что домик этот, одиноко стоящий на набережной и увенчанный двумя куполами, выглядел весьма помпезно и стал подлинным украшением нового приморского бульвара.

Помню, еще в молодости решил приглядеться к зданию более внимательно. Медленно обошел вокруг него, с интересом рассматривая фасад и изучая орнамент и лепные работы. Что говорить! Строили красиво, добротно. Любо смотреть! Особняк тот напоминал мне миниатюрную и изящную шкатулочку, и невольно хотелось ее пощупать и крышечку воображаемую чуть приоткрыть. Словно сказочный мир для меня явился бы. И вроде бы так оно и произошло в конечном итоге. Этот кукольный на вид домик стал кукольным театром. Но это было значительно позже. А вначале…

Это было первое здание синематографа под названием «Феномен» для демонстрации немого кино. Однако существует и другое мнение, что оно первоначально было предназначено для казино с тем же названием. Но такие разногласия на сей счет не имеют существенного значения. А вот со строительством самого здания в свое время было немало споров и дебатов в городской думе. Надумали вначале возвести синематограф в центре уже зарождавшегося городского бульвара, и даже началось его строительство. Но тут городские власти передумали, посчитав такое решение не вполне обоснованным и скоропалительным, ибо, по их мнению, «павильон обезобразит бульвар и увеличит тесноту, а потому подлежит сносу».

Так и поступили. Строительство здания было прекращено, не успев по сути дела начаться. А спустя немного времени было принято решение возвести его в конце бульвара, недалеко от складов общества «Кавказ и Меркурий». Видимо, как можно подальше от глаз прогуливающейся по бульвару публики. И уже через год белокаменное здание синематографа со своей изысканной архитектурой стало доминировать на бакинской набережной, а парадная композиция его главного фасада, обработанного крупным ордером, усиливалась скульптурами древнегреческих богов. Теперь же темой обсуждения стали те неприглядные склады общества «Кавказ и Меркурий», что соседствовали с новым зданием и стали «совершенно неуместны рядом с такой стильной постройкой, как синематограф»…

Итак, в 1910 году Баку получил первое здание синематографа, или, точнее, кинотеатра. Но кино уже задолго до этого вошло в жизнь бакинцев и год от года завоевывало все большую популярность. Демонстрация фильмов, или, иначе говоря, «оживших картинок», как раньше говорили, шла в кинотеатрах, которые были размещены в жилых и общественных зданиях. Так что кинотеатр «Феномен» стал хорошим, но несколько запоздалым подарком для бакинцев, ибо первая демонстрация немого кино прошла в Баку относительно рано – спустя три (а по некоторым данным, даже два) года после того, как в Париже 28 декабря 1895 года в «Гранд-кафе» на бульваре Капуцинов, 14 братья Люмьеры продемонстрировали свое изобретение – аппарат, который они назвали кинематограф. Кто сейчас не знает о знаменитом люмьеровском «Прибытии поезда»?

Так в наш мир пришло кино – одно из самых великих чудес, сотворенных человеческой изобретательностью. Но все гениальное, как известно, очень просто. И историки приписывают Луи Люмьеру следующие слова: «Я изобрел кино, потому что заболел гриппом и должен был в течение трех дней лежать в постели. От нечего делать я и разработал проект синематографа. Во время болезни ко мне зашел Огюст. Я сказал ему тогда важную фразу: “Пленка должна двигаться прерывисто”. В этой последней фразе и состоит главный секрет кино.

Конечно, кино было создано не потому, что заболел Луи. Кинематограф в то время уже стоял на пороге своего появления, и братья Люмьеры сделали очень важный шаг вперед – они изобрели грейфер и обтюратор. Первый с помощью зубчика, входящего в перфорацию пленки, обеспечивает прерывистость её движения, о чем говорил Луи, а второй в момент смены кадров на мгновение закрывает объектив, чтобы картинки не получились бы смазанными. Братья-изобретатели также установили оптимальную скорость чередования картинок – 24 кадра в секунду. Вот такой простой аппарат создали Люмьеры, с помощью которого можно было снимать и показывать фильмы.

Спустя некоторое время после премьеры в «Гранд-кафе» кино начало свое путешествие по миру. Обученные братьями Люмьерами киномеханики с аппаратами и кинолентами разъехались по многим городам мира. И уже в мае 1896 года первые киносеансы с французской проекционной установкой «Люмьер» состоялись в Петербурге и в Москве, а затем и в Тифлисе. Кстати, в Петербурге и в Тифлисе побывал сам Луи Люмьер. Предположительно, что и в Баку в это же время в летнем помещении Михайловского сада прошла первая демонстрация синематографа братьев Люмьер, которая вроде бы не произвела особого впечатления на публику. Об этом, к сожалению, сохранились очень скудные сведения. А вот более подробная информация: в июне 1898 года в театре-цирке вместе с цирковой программой были представлены короткие сюжеты из жизни Баку, снятые бакинским фотографом французского происхождения Александром Мишоном: «Народное гуляние по городскому саду», «Прибытие поезда на железнодорожную станцию», «Базарная улица на рассвете», «Отплытие парохода из порта»… Этот же фотограф спустя месяц представил на суд бакинской публике свою авторскую программу, о чем сообщила газета «Каспий» от 1 августа 1898 года: «В воскресенье, 2 августа 1898 года в театре-цирке Василия Вятского фотограф А.М. Мишон, снимающий коллекцию оживленных фотографий Средней Азии и Кавказа для предстоящей Всемирной выставки в Париже, будет демонстрировать только один раз усовершенствованный “синематограф” братьев Люмьер, построенный инженером I. Carpentier. Будут показаны картины движущейся фотографии: “Пожар на нефтяном фонтане в Биби-Эйбате”, “Проводы его высочества Эмира Бухарского на пароходе «Великий князь Алексей»”, “Кавказская пляска”, “Попался” – юмористический журнал в бакинском саду. Подробности на афишах. Начало в 9 часов вечера».

Естественно, не только в Баку, а по всему миру, словно грибы после дождя, стали появляться первые киномеханики. Демонстрируя обычные киноленты, а порой и свое творчество, они пропагандировали новый вид искусства – кинематограф.

Об этом начальном периоде в истории кино мы с вами немало наслышались. Достаточно вспомнить нашумевший в свое время советский фильм «Человек с бульвара Капуцинов». Кстати, поставлен он по сценарию бакинца Эдуарда Акопова-известного писателя, киносценариста и театрального драматурга. Только по написанным им сценариям снято более 20 художественных фильмов, отмеченных российскими и международными премиями. «Человек с бульвара Капуцинов» – один из лучших фильмов периода распада великой страны. Великолепная игра актеров – титанов нашего кино. Тонкий юмор! Классика! Гимн искусству по имени КИНО!

За столетний период своего существования здание синематографа под названием «Феномен» немало повидало на своем веку, став свидетелем бурных политических событий. Да и само здание не раз меняло своих хозяев. Помимо синематографа, размещались здесь в былые времена казино и ресторан с тем же названием,

В конце десятых годов здесь находилось популярное в городе кафе «Феномен», которое славилось вкуснейшим мацони. Отведать его приходили сюда со всех концов города. Но не меньше оно привлекало тем, что здесь можно было поиграть в шахматы, и это кафе было местом сбора лучших бакинских игроков. К их услугам предлагалось несколько столиков с клетчатыми досками и возможность совместить полезное с приятным – утолить жажду с помощью мацони и сыграть в шахматы.

В 1921 году здание было подвергнуто коренной реконструкции и приспособлено под рабочий театр «Сатир-агиттеатр». Затем здесь располагались «Дом обороны», потом Театр юного зрителя, сельскохозяйственный павильон ВДНХ, кинотеатр повторного фильма, а в семидесятых годах прошлого столетия здесь разместился театр кукол.

Сейчас, после ремонта и реставрации, чудо-домик вновь ожил и, словно сбросив с себя тяжесть времени, обрел свой первозданный вид – яркий и привлекательный.

Здание синематографа «Феномен». 1960 г.

Сердцу милый, Вагоноуважаемый!

 
Глубокоуважаемый
Вагоноуважатый!
Вагоноуважаемый
Глубокоуважатый!
Во что бы то ни стало
Мне надо выходить.
Нельзя ли у трамвала
Вокзай остановить?
 

С. Маршак

Мне трудно представить Баку пятидесятых и шестидесятых годов без несмолкаемых перезвонов городских трамвайчиков. Без скрежета колес и лязга буферов, без дребезжания окон и стекол. Трамвайные трели наполняли город, долетали до парков, площадей и садов, залетали в дома и квартиры бакинцев, став неотъемлемой частью их жизни. Шумные и звонкие трамвайчики сопровождали мою бакинскую жизнь и навсегда остались в моей памяти.

История трамвая уносит нас в Берлин 1881 года, когда здесь немецкой электротехнической компанией «Сименс и Гальске» была проложена первая трамвайная линия длиной всего 2,5 километра. И надо полагать, что это было очень обидно российскому изобретателю Пироцкому, чья идея легла в основу данного изобретения. Ведь именно он в августе 1880 года в Петербурге продемонстрировал на практике свою идею, когда обычный вагон конки с помощью электродвигателя двигался по рельсам, ускоряя и замедляя ход… Но трамвай пришел в Российскую империю в 1882 году. Сначала в Киев, затем в Нижний Новгород, Курск, Севастополь, Витебск… В 1899 году он появился в Москве, а в 1907 – в Петербурге.

Первый трамвай побежал по улицам нашего города в 1924 году. Несколько поздновато для быстроразвивающегося промышленного центра, каким по праву считался Баку. Возможно, властям города было не до этого, да и препятствия им, очевидно, чинили владельцы конно-железных дорог. Все же конкуренция весьма серьезная была. А тут еще и Первая мировая война подоспела и последующая за ней череда смены власти, пока в город не вошла «Славная и легендарная», как потом ее называли. Вот тут-то наконец трамвай и пришел на смену порядком подуставшей лошадке, верно служившей бакинцам с далекого 1889 года. Не сразу, постепенно сдавала она свои твердые позиции. Ведь конка славно отработала: более 30-ти годков – дело нешуточное.

С большим трудовым подъемом, говорят, взялись бакинцы за строительство первой трамвайной линии, и строил ее почти весь город – и стар и млад. Это была поистине народная стройка… Каждый считал своим долгом чем-нибудь помочь, внести свою лепту. Так что добровольцев всегда хватало. Работа кипела не только днем, но и вечерами, а порой и по ночам. Вот такой всенародный энтузиазм, охвативший город, и позволил за короткий срок завершить строительство этого непростого объекта. И строили, между прочим, без помощи зарубежных фирм, каких-то там «Джонов» и «Смитов». «Сами с усами», – решили бакинцы. Но своими силами не обошлись. Из России были поставлены высоковольтные провода, кабели и электроприборы, Мытищинский и Коломенский заводы поставили собранные по заказу вагоны. Украина предоставила рельсы и моторы. Но, а все остальное – шпалы, гайки, болты и прочее – было свое.

И вот 8 февраля 1924 года в город пришел большой настоящий праздник – состоялось открытие электрического трамвая. И уже бежит по рельсам первый электровагон. Его ведет Александр Лисовский – не кто-нибудь, а старейший кучер конки, открывший путь в новую эпоху бакинского транспорта. Он вспоминал, что первые несколько часов пассажиров возили бесплатно, и это был большой праздник для бакинцев.

По-разному воспринимали они сие новшество. Некоторые, например, смотрели на это чудо да охали и ахали – ничего понять не могли: «Откуда такое взялось? Вагон сам без лошади едет! Неужто какая-та нечистая сила?» А все дело было, как им объяснили, и как они потом поняли, в «Електричестве». Так и назвали: «Электрический конь!» Многие, конечно, говорили это шутя, а кое-кто вполне серьезно.

Но трамвай же стал называться трамваем от английских слов «tram» – «вагон» и «way» – «путь», «дорога». Это вполне понятно, но есть и другое мнение, что «trame» – «столб», «брус». То есть «столбовая дорога». Имелось в виду, что в основание трамвайных линий укладывались деревянные шпалы.

Первый «электрический конь» связал вокзал с центром города. С шумом и звоном побежали травайчики по своему первому бакинскому маршруту: по Телефонной, Большой Морской (проспект Кирова) и Молоканской (Хагани), затем по Кривой и мимо «Парапета», где сворачивали на Михайловскую (Зевина) и далее по Набережной Александра II (проспект Сталина) к Губернаторской площади (площадь «Азнефть»). И обратно – с чуть измененным маршрутом. По улице Зевина трамвай уже не шел в сторону «Парапета», а съезжал на Фиолетова и мимо Молоканского сада выезжал на улицу Хагани, а далее тем же маршрутом до железнодорожного вокзала. Вот таким образом и «Вокзай у трамвала остановили». Спустя годы трамвайные линии паутиной расползлись по городу, охватив почти все его окраины.

С трамваем у меня связано немало воспоминаний, тем более что проходил он по моей родной улице, проспекту Ленина (пр. Азадлыг), где прошли, по сути дела, все мое детство и школьные годы.

В те годы, начиная с Сабунчинского вокзала, медленно поднимались в гору, натужно урча моторами и громыхая всеми частями своего тела, наши трудяги-трамвайчики. А за их штурвалами стояли очень серьезные и строгие тетеньки, а порой и дяденьки…Глубокоуважаемые ВагоноУважатые! Вид у Глубокоуважаемых был весьма довольный, и это, видимо, в связи с возложенной на них ответственностью и доверием. А как же иначе? Как- никак мы доверяли им нашу с вами жизнь. Вот только вездесущие мальчишки довоенного и послевоенного поколений доставляли им немало хлопот, так и норовяпопасть под колеса трамвая. То дорогу ему перебегут перед самым носом, то на рельсы подложат что-то такое, от чего трамвай содрогнется. А того глядишь, нежданно-негаданно, встанут между вагонами трамваев, несущихся навстречу друг другу. Но это, надо отметить, был уже высший класс пилотажа, так сказать, испытание на мужество. Так что вскакивание на ходу на подножку трамвая и спрыгивание с него – это, извините, мелочи, о которых и говорить не стоит. Тем более на нашем участке, когда скорость трамвая была настолько мала, что это не представляло особого труда. Люди, при желании и соответственно возрасту, спокойно «входили» и «выходили» из вагона. Пневматически закрывающихся дверей в то время еще не было, и все мы весьма охотно пользовались этим преимуществом или недостатком (кто как считает). И мне, что греха таить, приходилось по молодости заниматься этим делом, тем более что по Третьей Свердловской проживала моя бабушка, на Четвертой находилась моя 35-я школа, а на Первой Нагорной – мой дом.

Находились среди нас и те, кто любил проехать на трамвайном буфере и при этом покрасоваться, покривляться, привлечь к себе внимание. Или, например, прицепится иной велосипедист к трамваю, придерживаясь одной рукой за его поручень, а другой – за руль своего велосипеда, да так, чтобы тот ненароком в сторону не свернул. И не подумайте даже, что ехать в таком положении было легко. Да нет, конечно же! Только все эти «игры трамвайные» были не чем иным, как проявлением некого мальчишеского пижонства. Ох и хулиганистое было это время – послевоенное! Да и кондукторам доставалось немало хлопот. И вовсе не потому, что «зайцами» многие пытались проехать (это уже было в порядке вещей), а потому, что кондукторам вменялось в обязанности, помимо продажи билетов, следить за порядком в вагоне и подавать сигнал к отправке трамвая. Ну, а как они могли спокойно выполнять свои функции, когда мальчишки наши не давали им покоя своими сюрпризами. Вот пойди уследи за всеми этими безобразиями! А процесс отправки трамвая, если кто-то не знает или подзабыл малость, выглядел следующим образом: кондукторы вагонов, поочередно дергая за веревочку звонка, подавали сигнал к отправке, и первым делал это кондуктор прицепного вагона. И только после этого вожатый давал сигнал: «Понял!», и трамвай продолжал свой путь.

А бывало и такое, что трамвай был буквально набит людьми, словно сеном воз, и висячим на подножках пассажирам с трудом удавалось удержаться за поручень лишь одной рукой. Тут уже и о вскакивании на подножку вагона не могло быть и речи по причине вполне понятной. Такие картинки были обычным явлением в нашем городе и сохранились надолго в моей памяти. Но я никак не мог предполагать, что нечто подобное я смогу снова увидеть спустя много лет, да еще в другой стране. Но, представьте себе, увидел! Будучи как-то в городе Александрии, что построил в Египте на берегу Средиземного моря Великий македонец, я увидел такой же, битком набитый людьми трамвай, причем наверняка наш старенький, советский, родненький, уже давно отслуживший свой век. Словно машина времени переместила меня лет на сорок назад.

Но и в нашем родном городе можно было увидеть такое, в чем мы еще тогда перещеголяли всякие «египты». И особенно в те дни, когда на республиканском стадионе имени отца народов (а в конце 50-х годов – имени вождя мирового пролетариата) проводились футбольные матчи на первенство страны по футболу с участием всеми любимой команды «Нефтяник» (а впоследствии – «Нефтчи»). Многочисленные болельщики, направлявшиеся на футбольный матч, осаждали трамвай со всех сторон. Некоторые смельчаки, из-за отсутствия мест на подножках и буферах, умудрялись забираться на крышу вагона. Другие каким-то непостижимом образом цеплялись за окна, а ноги опирали на еле заметные по бокам трамвая выступы, что чуть выше колес. Вот в таком положении или позиции, как хотите, и ехал – собственно, что значит, ехал – еле передвигался он и больше напоминал уже подзабытую конку, нежели трамвай. А вот пассажиры, входящие в так называемую группу риска, частенько не удерживались, срывались, и чтобы не упасть, хватались за что-нибудь, за что можно было зацепиться, в том числе и за веревку, свисавшую от электрической штанги. Трамвай в таком случае, лишившись электропитания, начинал «чихать», а затем и вовсе останавливался. И только для того, чтобы вновь продолжить свой путь. В такие минуты я с какой-то жалостью смотрел на трамвай, которому достались такие испытания. И все же куда ему было, бедняге, деваться, коль скоро взял он на себя основную тяжесть пассажирских перевозок.

Что еще интересного можно рассказать о трамвае и о наших забавах, связанных с ним? А то, что использовали мы его и в другом предназначении, когда между его колесами и рельсами, между молотом и наковальней, наши первичные изделия приобретали весьма забавные и причудливые формы. Как партизаны, клали мы на рельсы монеты, пустые гильзы, гвозди, ключи, крышки от бутылок, изделия различных форм из меди и алюминия. А потом, стоя в стороне, с любопытством наблюдали, как проезжает трамвай и как на наших глазах совершается маленькое чудо.

А когда начиняли пустые патроны серой от спичек и пистонами и устраивали звуковые канонады?!.. И чтобы получить от этого двойной эффект, приглашали девочек поглядеть на это представление… Вот приближается трамвай, и раздается оглушительный выстрел, за ним второй, третий… Девочки артистически щурят глаза, затыкают руками уши, визжат… Наш короткий спектакль завершен, и цель достигнута, но на всякий случай надо было смываться… «Тикать!», как говорили мы в то время.

Потом все эти забавы были забыты. То ли из моды вышли, как все остальное, то ли мы стали взрослее и уже не замечали этих детских шалостей.

А какие только эпитеты ни подбирали для нашего трамвая уважаемого: удобный, надежный, экологически чистый, как принято говорить. Но и он имел свои недостатки. А кто их не имеет? Ну, например, случится с каким-нибудь трамваем что-то непредвиденное. Остановится он – и не с места. Не проедешь, не объедешь! А за ним, один за другим, целая цепочка вагонов протянется, пока помощь техническая не подоспеет. А бывало, что следовавший за неисправным вагоном трамвай подтолкнет впереди стоящий и понесет его впереди себя со звоном и шумом. Интересная была картинка, коль скоро сохранилась в нашей памяти. Неумолкающие трамвайные трели сопровождали длиннющий состав до самого трамвайного парка. А бывало, что и с рельсов он сходил не раз. И тогда мы, мальчишки, бежали посмотреть на это интересное зрелище и как потом с помощью специальной техники возвращали трамвай на его исконное место.

Пройдут годы, и родоначальник бакинского транспорта, наш славный «электрический конь», несколько потеряет свое значение. Сначала его чуть потеснит троллейбус, появившийся на улицах Баку в начале сороковых годов, а затем и вовсе вытеснит из центра города. А когда под бакинской землей побегут синие вагончики долгожданного метрополитена, горожане попрощаются со многими трамвайными маршрутами.

Вот и наш проспект Ленина в начале 60-х годов освободили от трамвайных линий, дабы сделать его более просторным и свободным. И теперь они пересекали его сначала по Первой Свердловской и далее пролегли параллельно проспекту Ленина, по улице Фабрициуса, и вновь встретились с проспектом по улице Четвертая Нагорная, переименованной к тому времени в улицу Мир Касимова.

Последний трамвайный вагончик отзвенел на улицах города в 2004 году, недотянув чуточку до своего восьмидесятилетнего юбилея, а с ним ушла в прошлое великая эпоха бакинского трамвая.

Трамвай на бакинских улицах в 30-50-е годы XX столетия

Встретимся у «Сабунчинки»

Что наша жизнь?.. Дорога!.. Неизбежные и бесконечные пути-дороги, сопровождающие нас всю жизнь: близкие и далекие, легкие и тяжелые, связанные с ними встречи и ожидания, общения и разлуки. Все это невольно всплывает в моей памяти, когда речь заходит о нашей Бакинской электрической железной дороге, ласково именуемой в народе «Сабунчинкой», о внушительном здании Сабунчинского вокзала и прилегающей к ней вокзальной площади.

Слышал я как-то от старожилов города, что перед Сабунчинским вокзалом был небольшой уютный сквер, где можно было спокойно посидеть и отдохнуть в тени деревьев. Мне трудно это представить, ибо в мои молодые годы покой здесь только снился. И не было в наше время уже никакого сквера и тем более зелени, а только обычная площадь, постоянно запруженная транспортом и людьми: разноголосая, шумная и суетливая – одно из самых оживленных мест города.

«Встретимся у Сабунчинки!» – так часто говорили бакинцы, назначая встречу перед дорогой или по другому поводу. Вот и я приду на подобную встречу, чтобы вместе с вами вспомнить когда-то кипевшую здесь в прошлом жизнь. А начну я, пожалуй, со здания Сабунчинского вокзала, что гордо и, я бы сказал, высокомерно наблюдало за людским копошением и суетой вокруг себя. Здание это, безусловно, придавало особый колорит площади, привлекая внимание своей необычной композицией и выразительностью архитектурного решения. Навеянное восточными мотивами, с высокими порталами, куполами и центральной башней, оно напоминало мне медресе времен правления великого завоевателя Тамерлана. И если иметь чуточку воображения, то можно представить его на фоне темно-синего неба с яркими звездами, словно картинка, сошедшая с иллюстраций к сказкам «1001 ночи».

Бакинцы же, вечно озабоченные своими житейскими проблемами, наверняка меньше всего обращали внимание на это архитектурное творение, созданное талантливым бакинским зодчим Николаем Георгиевичем Баевым. Он же является автором и других многочисленных зданий электрической железной дороги, связавшей Баку с нефтепромысловыми районами Сабунчи и Сураханы, а также проекта Маиловского театра в Баку.

Произошло это весьма радостное для горожан событие 6 июля 1926 года, когда здесь по 19-километровому маршруту, впервые в Советском Союзе, побежали вагончики электропоезда, и шли они с поражающей тогдашнее воображение скоростью – почти 40 километров в час (!). Подумать только!

А все потому, что поезда здесь ходили и раньше, да и скорости были значительно меньше. Железнодорожная ветка, соединившая Баку с нефтяными промыслами во времена так называемого нефтяного бума, была проложена еще в 1880 году, и по ней двигались, а точнее, ползли поезда с паровой тягой, преодолевая данный путь более чем за час. Но это было совсем далекое от нас время паровых машин, сопровождаемое лязгом буферов, скрипом колес и предупреждающими свистками, где небольшие пассажирские вагончики и сам паровоз с пузатеньким «самоваром на боку» были окутаны дымом и паром. Такие картинки, между прочим, сохранились и в моей памяти, когда в послевоенное время еще несколько лет подобные паровозики, называемые «Кукушками», благополучно курсировали между станциями Сураханы и Мардакяны. Но это были уже отголоски по сути дела той, ушедшей эпохи, на смену которой пришли электрические поезда. С годами их скорости, как и протяженность линий, значительно увеличились. Они обогнули нефтепромысловые районы Апшерона и загородные места отдыха бакинцев, расположенные вдоль морского побережья, а потом понеслись по морю на остров Артема по специально проложенной дамбе.

А упомянутая мною вокзальная площадь жила, как говорится, своей жизнью. Замирала она только на ночь, и то чтобы с раннего утра, с первой электричкой или с первым автобусом вновь закипеть. И площадь эта была неотъемлемой частью жизни каждого бакинца. Активная и динамичная, она знакомила и разлучала, объединяла и разобщала, кормила и спаивала, разочаровывала и обнадеживала, огорчала и, безусловно, радовала. Да и память оставила о себе хорошую и добрую.

Сюда со всех концов города стекался многочисленный городской люд. Часть их время от времени проглатывал Сабунчинский вокзал, чтобы поездами электрической железной дороги разбросать по Апшеронскому полуострову. А часть населения забирал наземный транспорт. Автобусы отсюда отправлялись не только во многие концы города, но и в близлежащие пригороды.

Были здесь также и такси, и частные машины. «ЗИМы», «Победы» и «Москвичи» стояли в центре площади в ожидании своих хозяев, занятых выискиванием из толпы выгодных клиентов.

Все тут двигалось и перемещалось, как броуновское движение. В шуме людской толпы улавливались речи на разных языках, доносились выкрики уличных торговцев, бесконечные и бессмысленные сигналы автомашин, трели проезжающих недалеко трамвайчиков. Люди встречались, общались, ожидая свой транспорт, расставались, спеша на работу или по делам.

Околачивались здесь бездельники и шантрапа, группами собирались пьянчужки, карманники и жулики разных мастей, разыгрывая что-то азартное, но весьма сомнительное, и тем самым привлекая внимание и собирая вокруг себя любопытную публику. Попадались и лопухи, которых без особого труда они втягивали в свой лохотрон, выманивали у них деньги, и в итоге цель была достигнута.

Вокруг площади было сосредоточено множество торгующих точек и питейных лавок. В теплом воздухе, среди запахов бензинного перегара, выхлопных газов и табачного дыма, еле улавливался тонкий аромат горячих пирожков и пышущих жаром кутабов, начиненных рубленым мясом или зеленью. Вкусы и запахи тех времен до сих пор в моей памяти.

Помнится мне, что я никогда не упускал возможности отведать здесь дежурный пирожок за пять копеек. Эти горячие пирожки из какого-то непотребного сейчас для меня мяса, а точнее, требухи, а также картошки или гороха, были весьма привлекательны и соблазнительны для нас, мальчишек и девчонок 50-х годов. Продавали их молодые женщины (а для нас – тетеньки) в белых фартуках с висящим на шее деревянным ящиком на ремне, вроде шарманки. Только музыка оттуда исходила особая, аппетитная – с паром и приятным запахом. Съеденные пирожки, как правило, запивались простой газированной водичкой за одну копейку или слегка подслащенной и цветной за три копейки. Можно было взять и «двойную», но за пять копеек, хотя разница практически не ощущалась. Предлагали здесь и чудесные пятикопеечные бублики с маком, румяные, мягкие и тягучие. Кушать их, правда, надо было очень осторожно и не спеша, чтобы не лишиться зуба.

Приходилось мне здесь, но чуть позже, отведывать и более изысканную пищу. Да простят меня поклонники «Макдоналдса», но их пресловутый гамбургер, по моему убеждению, значительно проигрывает здешнему горячему и сочному кебабу, обвернутому в тонкий как салфетка лист лаваша, предварительно обсыпанного мелко нарезанным луком и зеленью, сумахом и прочими пряностями. А лаваш этот, пропитанный соком кебаба, изготовленного из молодого бараньего мяса и вдохнувшего в себя ароматы степей и полей Апшерона, окончательно доводит так называемый «Бакинский гамбургер» до кулинарной поэзии.

А эти горячие каштаны в пару и дыму, поджаренные при вас в жаровне, что невозможно было держать в руках, – как жгли они руки, когда пытались раскрыть их створки, где были спрятаны горячие ядрышки, как перекатывали их во рту, пока они чуть поостынут… И не забывали про мороженное – молочное и фруктовое – по десять копеек, сливочное – по 15, а пломбир и эскимо (на палочке, для красивой дамочки) -20 копеек. И, конечно, семечки – подсолнечные и тыквенные. Крупные, поджаренные, слегка солоноватые. Их продавали на каждом углу. Предлагали здесь также частные торговцы вареную и теплую кукурузу, которую можно было самому посолить по вкусу…

В ожидании автобуса или пригородного поезда с пирожком (кутабом, мороженым или семечками) в руках вы могли узнать, как будет выглядеть ваше счастливое будущее. В этом вам готов был помочь маленький ярко-зеленый, шустренький попугай, важно восседавший на плече мужчины, довольного собой и особенно выбранной им работой. Стоило это «счастливое будущее» всего лишь десять копеек. Только в два раза больше, чем проезд в городском автобусе и ровно столько, чтобы доехать пригородным поездом (или, попросту, электричкой, как обычно у нас говорили) до станции «Разино». Так что совсем недорого за «счастье». И если вы решились на этот шаг, то попугай тут же своим клювом доставал из плотной массы скрученных в трубочку бумажек, словно телефонный кабель, только один для вас предназначенный, по мнению попугая, прогноз, отпечатанный на тонкой папиросной бумаге. А что там было отпечатано, не имеет значения, почти одно и то же.

И вот, то ли удовлетворив свое любопытство, то ли наговорившись вдоволь со своими приятелями, вы спешите на отъезжающий автобус, который пыхтит, загрязняя воздух выхлопными газами, в ожидании последнего пассажира.

А может быть, вы опаздываете на электричку? И если вы не успели отведать пирожков и мороженое, не беспокойтесь! В вагоне поезда вам всегда предложат то же самое, но немного дороже (всё же сервиз!), а пирожки или пончики с повидлом могут быть только чуть подогретыми, а скорее всего, холодными. Но взять вы можете, на крайний случай, вафельные трубочки с кремом, но крем в них вам придется долго искать.

Ну, а если вы забыли взять в дорогу ваше любимое детективное чтиво (мы же – самая читающая страна!), то придется довольствоваться предложенными здесь газетами «Вышка», «Известия» или на крайний случай – «Правда».

Итак, располагайтесь, возьмите в руки для приличия газету и бросьте свой взор в окно. Так, глядя за быстроменяющимся серым и однообразным промышленным пейзажем, вы унесетесь мысленно в безоблачные дали. Но ненадолго и для того, чтобы вернуться к своим жизненным проблемам, если, конечно, какой-нибудь знакомый попутчик не прервет ваши раздумья.

Так что счастливого вам пути!.. И до скорой встречи – разумеется, у Сабунчинского вокзала! Ведь именно отсюда начинались наши пути-дороги.

И есть сейчас о чем вспомнить и рассказать. О том, например, как устраивали загородные поездки с отдыхом на лоне природы или на морском берегу с палатками и со встречей рассвета, частые поездки на дачу и в гости к друзьям… Да мало ли о чем!

Но память невольно уносит меня в то далекое, молодое и еще беззаботное для нас время, когда мы по воскресным дням собирались у Сабунчинского вокзала шумной веселой ватагой и, прихватив с собой гитару (семиструнную, семирублевую), а также необходимый в таких случаях провиант, штурмовали вагон электрички. А потом, после полуторачасовой поездки, с шутками, музыкой и песнями добирались до блаженного песчаного пляжа, что в районе Бузовнов или Приморского.

Сойдя с поезда, мы скидывали с себя обувь, чтобы обрести легкость движения и чувство свободы. А потом бежали к морю, которое манило нас, весело играя солнечными бликами. Мы бежали по мягкому бархатному песку, проваливаясь в него по щиколотку, ибо не бежать было невозможно, потому что разогретый под жарким солнцем песок обжигал наши ноги. Там, на берегу, мы, не теряя времени, освобождались от лишней одежды и бросались в морскую пучину, как будто это была последняя встреча с морем…

Да нет, конечно, не последняя! Таких встреч у нас еще будет много. Мы ведь родились здесь, у берегов Каспия, и были его детьми, слушали музыку его волн и любовались его просторами, дышали морским запахом и хорошо знали вкус этой воды… Это было наше любимое море, и весь день мы упивались и наслаждались им, а также солнцем, воздухом и, конечно, своей молодостью. Мы жили сегодняшним днем, сегодняшними заботами и радостями. Поздно вечером, утомленные морем и солнцем, загорелые, а скорее обгорелые, довольные отдыхом и полученными впечатлениями, возвращались в город нашей юности и надежд, приветствующий нас мириадами вечерних огней…

Прошли годы, и когда поезда бакинского метрополитена достигли станции «Азизбеково», что почти на окраине города, а на площади рядом с Сабунчинским вокзалом выросло новое стандартное и безликое здание советской многоэтажки, объединившее два бакинских вокзала – пригородных сообщений и дальнего следования, жизнь площади полностью изменилась. Она опустела, лишившись людской суеты, наземного транспорта и многих торговых точек, а в центре ее был установлен памятник азербайджанскому драматургу Джафару Джаббарлы, и площадь, как полагается в таких случаях, обрела его имя.

Здание Сабунчинского вокзала, и привокзальная площадь. 1961 г.

Восточный базар

Центром нашего городского района или «деревни» (то бишь Арменикенда) и местом наибольшего сосредоточения людей был рынок, а попросту базар. Жизнь здесь практически не замирала. Закрывался он поздно вечером, а уже с ночи завозили товары, разгружали их, сортировали, подготавливали торговые места, а некоторые совершали сделки, продавая товар оптом, что впоследствии вошло в моду. К утру организационные вопросы завершались, и уже с появлением первых покупателей жизнь на рынке начинала закипать. И пошло-поехало!

А рынок этот, между прочим, кормил всех нас долгие годы: в тяжелые послевоенные, потом – в более легкие, а значит, более сытные, и в годы дефицита, то есть в застойные времена. Именно тогда рынок переименовали в соответствии с районом – в Насиминский. Приблизительно в это время или чуть раньше (это не столь важно) он подвергся реконструкции. А это значит уже что-то новое и хорошо позабытое старое. И, как результат, он потерял свою некую изюминку и в какой-то степени только ему присущий неповторимый колорит.

Сейчас, когда я живу в море круглогодичного фруктового и овощного изобилия и имею возможность приобрести все необходимые и качественные продукты в крупнейших супермаркетах моего небольшого средиземноморского города, я с большим удовольствием вспоминаю старые добрые времена. А точнее, время, любимое мною, – конец августа – начало сентября, когда в нежно-золотистых, горячих песках Апшерона под теплым кавказским солнцем созревал ослепительно-янтар-ный виноград, напоминавший дамские пальчики и вобравший в себя всю сладость земли и жар южного солнца. Его привозили на рынок с раннего утра в плетеных корзинках (сэбэтах) или в маленьких алюминиевых ведрах. Свежие гроздья были аккуратно уложены по одному килограмму, отделенные друг от друга светло-зелеными виноградными листьями, в стебельках которых еще сочился сок лозы. В таких же корзинках или ведрах, также укомплектованный по килограмму, находился светло-желтый инжир – плод, известный еще с библейских времен.

…И вот я мысленно снимаю с мягкого, налитого сладкой кашицей библейского плода тонкую и нежную шкурку, и он… уже тает у меня во рту, доставляя неописуемое удовольствие…

В моих ушах стоит многоголосый базарный шум, где легко улавливается разноязыкая речь и даже особая, бакинская, на смеси трех языков: азербайджанского, русского и армянского. Только здесь, на этой земле, неповторимые исторические условия могли создать этот уникальный сплав языков, а заодно обычаев и традиций… И неведомая сила, словно магнит, затягивает меня в пестрый и красочный мир – карнавал фруктов и овощей, где чуть ли не каждый продавец старается перекричать другого, расхваливая свой товар и тем самым привлекая к себе внимание: «Ах, винАград – мИОд, шАколад!», «пАмдор красный – совсем прекрасный!», «Бери гранат – давай манат!»…

А тем временем я попадаю в бесконечные ряды, на которых раскинуты зеленые ковры, состоящие из душистой киндзы, пряного рейгана и мяты, ароматного тархуна, чайного (как его называли) лука, кресс-салата, тандура, кырмындзука…Нелегко перечислить все эти дары апшеронской земли. Ярко-зеленые, сочные и хрустящие, с аппетитным запахом, они неизменный атрибут бакинского застолья.

Ну а какой кавказский стол без хорошего вина? И оно тоже здесь, недалеко, и я уже чувствую эти хмельные винные запахи.

Ну где сейчас можно встретить такое, чтобы вино, разлитое в разнокалиберных бутылках, баллонах, кувшинах и в различных, порой причудливых, формах и емкостях, были выставлены напоказ?! Выбирай на цвет и вкус: красное и розовое, светло-соломенное и золотистое, сухое и полусухое, сладкое и полусладкое, темное, как ночь, и светлое, как слеза, терпкое и вяжущее во рту или нежное, как виноградный сок. Там же стоят похожие на саквояж маленькие и пузатые винные бочонки и даже большие, внушительные бочки. А в бочках тех больших, кстати, дубовых, как объяснял мне отец, идет процесс выдержки вина. Они добавляют в ароматный букет благородного напитка собственную неповторимую нотку Видимо, ту самую, что некоторые хотят почувствовать на вкус… И вот уже кто-то смело опорожняет приличную дозу, а кто-то нюхом улавливает его тонкий аромат, а некоторые просто смакуют вино с видом опытного дегустатора, чтобы, так сказать, «поймать» и почувствовать тот самый букет.

Впрочем, опытом в этих делах с вами всегда могли бы поделиться. Был здесь, я помню, один армянский знаток дел винных – вот только имя его запамятовал за давностью лет. Так он всегда мог посоветовать, какое вино выбрать для вашего стола, исходя из ваших запросов и вкусов, объяснить отличие одного от другого, как хранить вино и даже как… пить.

Ну чем, скажите, не прототип сегодняшнего сомелье? Дело, правда, происходило не в ресторане, а на базаре. Но это уже детали. А в памяти моей всплывают стихи Омара Хайяма, еще тысячу лет назад восхищавшимся этим благородным напитком:

 
Гора, вина хлебнув, и то пошла бы в пляс.
Глупец, кто для вина лишь клевету припас.
Ты говоришь, что мы должны вина чураться?
Вздор! Это дивный дух, что оживляет нас.
 

Коль скоро речь зашла о вине, то скажу вам по секрету, что родина его не Франция и не Греция, как многие наверняка, думают, а оно «берет свое начало в Закавказье, затем культивируется в Индии. С индийских просторов вино (от слова “vena”, что по-санскритски значит “любимый”) постепенно распространяется в Средиземноморском бассейне…» Так утверждает знаменитый французский диетолог Мишель Монтиньяк в своей книге «Чудесные свойства вин».

А в конце «хмельного ряда», где толпится трудовой люд, вино в граненых стаканах, как воду, продают в розлив. И пользуется оно здесь немалым успехом, хотя о качестве, сами понимаете, говорить не приходится, ибо вино, что буквально льется, – второсортное, из отходов, невыдержанное.

Есть здесь, конечно, и кое-что покрепче. И не только градусов на тридцать, но и значительно больше. Например, хорошо известная всем водочка, изобретенная Менделеевым. Ну а чача или тутовка, что градусов под 60, – это уже плод кавказских виноделов. И любители отведать ее, даже с утра пораньше, представьте себе, всегда находятся. Опрокинут стопочку-другую, и на душе веселее станет. А что касается закусочки, то и это не проблема. За ней далеко бегать не надо. Вот она, буквально рукой подать: стоят выстроенные в ряд огромные бочки с квашеной капустой – белой и красной, нашинкованной и нарезанной большими кусками, с маринованными помидорами и огурцами, с чесноком и перцем, с яблоками и грушами. Армяне и молокане здесь соперничают друг с другом, предлагая товар, от которого невольно наворачивается слюна и тебя выворачивает наизнанку. А вас так и тянет попробовать темно-зеленый соленый огурчик. Осторожно откусывая его, вы чувствуете, что он так и норовит брызнуть всей своей внутренней мощью сочного, кисло-соленого рассола. Я уже не говорю о зеленых помидорчиках – маринованных и ядреных, при виде которых появляются нежелательные спазмы.

Так что не стоит особенно задерживаться здесь. И я уже спешу покинуть эту зону острых ощущений и… попадаю в другую, где в воздухе витают чуть уловимые запахи восточных пряностей – перца, гвоздики, имбиря и корицы; сумаха, шафрана и мускатного ореха. Те самые, кстати, пряности, ради которых европейцы в Средние века совершали рискованные и опасные путешествия на Восток. Поиски более коротких и дешевых путей привели их, как нам известно со школьных лет, к великим географическим открытиям. Васко да Гама, например, таким образом достиг Индии, а Колумб открыл Америку.

Миновав представленный здесь мир восточных сладостей, окруженный легендами и тайнами, традициями и обычаями народов, населявших эту землю на протяжении многих веков, я попадаю в царство разнообразных соблазнительных сухофруктов, вызывающих во мне ностальгическую память детства. Мимо этого, прошу прощения за слабость, не могу пройти спокойно, уже не говоря о том, что невозможно без оскомины смотреть на тонкие листы лавашана, раскатанные из черных кислых слив или кизила…

Хорошо помню из далекого детства, когда мы проводили лето на своей даче и мама сушила на зиму фрукты: вишню, абрикосы, виноград, инжир, яблоки. Фрукты эти, пройдя соответствующую обработку, раскладывались на подстилке, на крыше нашего дачного дома, где под палящим южным солнцем они доводились до нужной кондиции. Я же, что греха таить, не мог пройти мимо этого соблазна и, исподтишка поднимаясь на крышу, тяпал их оттуда.

Но когда зимним вечером, после обеда-ужина, мама, бывало, доставала неведомо откуда белые полотняные мешочки и извлекала из них те самые сушеные вкуснятинки, мы были безумно рады и с удовольствием их уплетали…

На одном из выходов с нашего базара невозможно было пройти на голодный желудок, ибо здесь вы попадали в сферу умопомрачительных запахов, исходящих от расположенной рядом шашлычной и от небольшой лавки, где предлагали горячие, пышные пирожки и вкусные, соблазнительные кутабы, а также от чайханы с ароматным чаем и свежеиспеченным где-то поблизости хлебом – чуреком.

Там же, на выходе, продавали продуктовые пакеты, изготовленные из плотной бумаги. Так что, если занесло вас в эти края по случайности и без припрятанной в кармане дежурной сеточки, а вам позарез надо сделать покупки («базарлыг» называется), то покупайте пакетик: маленький – за 10, большой – за 15 копеек. И вперед, на рынок! Пардон, на базар! На восточный базар!

Бакинский дворик

Мне, как наверняка и многим моим читателям, очень дороги воспоминания о своем детстве. Они, как картинки прошлого, время от времени всплывают в моей памяти и связаны в основном с нашим бакинским двориком, расположенным в доме № 82 по проспекту Ленина (ныне улица Азадлыг).

Он мало чем отличался от сотен подобных ему в городе. Поэтому многие бакинцы, прочтя эти воспоминания, найдут что-то общее, близкое и родное о своем бакинском дворике. И неважно, в какой части города они находились. Они были не просто пространством обитания, а моделью жизни теплого южного города, открытого для душевного общения, со своим менталитетом, необычной аурой и певучим говором.

Двор наш жил шумной и активной жизнью. Его утреннюю тишину нарушал своими криками молочник: «Ма-ла-ко, мацун, мацони!» Из потертой и изрядно поношенной сумки он извлекал поллитровые и литровые банки мацони, прикрытые сверху газетной бумагой и обвязанные ниткой. Жильцы дома подходили со своей посудой, и он разливал по алюминиевым бидончикам, кастрюлям и банкам свежее парное молоко. Вкус того молока я помню до сих пор, когда после его кипячения появлялись любимые мною сливки толщиной почти в полсантиметра.

После ухода молочника приходил зеленщик. «Зелен – зелен!» – кричал он. И наш двор окончательно оживлялся и готовился к началу нового дня: взрослые спешили на работу, дети – в школу, домашние хозяйки отправлялись на арменикендский рынок (вернее, на базар, как у нас говорили).

К полудню начинали развешивать стираное белье. Оно снежной горой возвышалось в больших тазах вместе со связкой прищепок, а потом белые полотнища простыней, полотенец и наволочек, как парусники, развевались над двором, обволакивая воздух запахом свежевыстиранного белья.

Тем временем двор постепенно наполнялся голосами детей, увлеченных играми, уже давно позабытыми в наш компьютерный век. Ну кто сейчас играет в казаки-разбойники, лапту, вышибалы? Я уже не говорю о банальных прятках, палочках-выручалочкахк и прочих играх. Разбегутся сейчас по своим домам, прилипнут к гаджетам с виртуальными играми – вот и все радости. Куда там им до наших страстей. Играм мы отдавали почти все свое свободное время, стремясь не только к общению и взаимопониманию, но учились соревноваться, проявлять волю и характер. Сколько было веселья, волнений и страстей, сколько энергии выплескивалось наружу!

Вовлеченные в свои игры, мы не обращали внимания на крики старьевщика: «Стар-вэщ пак-паем» или сборщика бутылок: «Бу-тыл-ка пак-паем!», но когда во двор приходил шарманщик и начинал крутить ручку своей шарманки, извлекая из черного ящика грустные звуки-стоны, наши игры временно прекращались. Детвора окружала шарманщика и смотрела на него широко открытыми ртами… А в памяти всплывают слова:

 
«Шарманка-шарлатанка, как сладко ты поешь!
Шарманка-шарлатанка, куда меня зовешь?»…
 

Собрав кое-какую мелочь, которую дети выпрашивали у своих родителей, шарманщик с важным видом снимал с плеч свой инструмент и уходил гастролировать в другой двор, а детвора продолжала свои игры.

Двор наш был интернациональным, общались мыв основном на русском языке со смесью азербайджанских и армянских слов. И никого не интересовало, кто ты по национальности: азербайджанец, русский, еврей или армянин.

Все мы, дети нашего двора, были ровесниками военного времени. Но о войне у нас остались самые скудные воспоминания. Я хорошо помню неприятный гул тревоги, черные зашторенные окна, черную тарелку репродуктора с доносящимся оттуда внушительным голосом Левитана, передающего сводки Советского Информбюро. Война, в полном понимании этого слова, не коснулась нашего города, но она оставила свой след в нашей детской памяти и особенно в послевоенной жизни, когда нам пришлось пережить все тяготы этого времени.

Война закончилась. Я подрос и стал более самостоятельным. Бегаю в магазин с зажатыми в руке карточками на хлеб, выстаиваю очереди за керосином (тогда были в ходу керосиновые плитки и лампы), забегаю к сапожнику, где в ожидании ремонта обуви любил сидеть на маленьком стульчике и наблюдать за его работой. Не мог я пройти мимо уличного продавца, сидящего напротив хлебного магазина: я растопыривал карман своих штанишек, и он за какую-то мелочь насыпал в него стакан теплых семечек, которые согревали мое тело и душу.

Наш игрушечный мир был весьма скудным, если не сказать жалким. Не было у нас компьютерных игр, как не было самих компьютеров. Да что там говорить! Не было даже телевизоров. Появились они только к середине 50-х годов, с маленьким экраном и нечетким черно-белым изображением. Даже такие телевизоры считались большой роскошью и были, естественно, далеко не у всех. Так что многовато собиралось людей в те времена у телевизоров. Дети приходили со своими стульчиками. Кому же не хотелось в домашней обстановке посмотреть кинофильм. Ведь сказка какая-то, ставшая явью!

Сегодня мобильные телефоны, планшеты и ноутбуки есть у каждого подростка, но не было в нашем детстве электронных и электрических игрушек, пахнущих фруктами фломастеров, ибо не знали мы само слово «фломастер». Наши девочки никогда не слышали об очаровательной кукле «Барби», а мы не знали, что такое «Киндер-сюрприз».

Сейчас я постоянно вижу на улицах моего города детей на электрических велосипедах, самокатах и мопедах, несущихся сломя голову неведомо куда, и я невольно вспоминаю наше детство, лишенное какой-либо техники. Наши игрушки в основном были плодом нашей детской фантазии и мастерства. Взять, к примеру, ставший популярным у нас самодельный самокат, собранный из двух досок, где в качестве колес использовались неведомо каким образом приобретенные шарикоподшипники. На этих самокатах мы ухитрялись не только кататься, но также устраивать соревнования. Можно представить, сколько там было шума от этих транспортных средств и сколько радости, волнений и эмоций они приносили детям. Были и другие игры, такие, как Пушок, Альчик, Накули. Пушок или Лямка, как его иначе называли, – это изделие из кусочка меха с прикрепленным к нему грузом, по форме похожим на большую монету. Его нужно было подбрасывать вверх щечкой одной ноги до тех пор, пока пушок не коснется земли. По количеству подбрасываний ребята устраивали соревнования.

Осваивали наши юные «конструкторы» и технологию разного рода шумовых эффектов. Главное, чтобы все хорошо громыхало, взрывалось, дымилось. Для этого создавались всякие «дымовухи» и «громыхалки» с использованием спичек, теннисных мячей, фотопленок, пистонов, гвоздей… В воздух взлетали разные самодельные пиротехнические изделия, наводящие шум и дым.

Но самым главным нашим увлечением была игра в футбол. На небольшой асфальтированной площадке нашего двора мы устраивали свои футбольные баталии. Не беда, что вначале играли тряпичным мячом. Время-то какое было? Послевоенное! Но потом появился резиновый мяч, а чуть позже – настоящий футбольный, купленный нами вскладчину. Боже, сколько было радости, шума и споров. Сколько недовольства, возмущений, стычек! Бегали и в соседний двор футбольные соревнования устраивать, а заодно и отношения выяснять с тамошними мальчишками. Бывало, и руку приходилось приложить в борьбе за правду и справедливость. Всякое бывало, но в конечном итоге побеждала дружба.

В самое жаркое время года во дворе мыли и обсушивали шерсть. После сушки ее взбивали специальным шестом (длинная палка из кизилового дерева). Шерсть становилась легкой, светлой и пушистой. С ней стегали матрасы и одеяла. Спать на таких обновленных матрасах и укрываться таким одеялом было верхом блаженства. С наступлением осенних дней во двор выносили ковры. Их чистили и мыли, подготавливая к зимнему времени. Занятие не очень приятное для окружающих, но деваться было некуда.

Наш двор связывала с внешним миром, то бишь с Проспектом Ленина, небольшая деревянная лестница, ведущая наверх, к выходу на улицу, которая была наполнена автомобильными гудками, шумом и трелями трамваев, лязгами и скрежетом их колес. Справа, на выходе из двора, располагались сапожная мастерская и керосиновая лавка, а чуть дальше хлебный магазин. Слева – продуктовый гастроном, остановка трамвая, а напротив гостиница «Мугань». На первом этаже этой гостиницы, которой уже нет, в послевоенные годы находилась пожарная команда. Бывало, ворота ее раскрывались, как занавесы в театре, и оттуда, словно на парад, выезжали машины, сверкая блеском металла на бамперах, фонарях и радиаторах. А по бокам машин в ряд сидели пожарники с напускной важностью в униформе бежевого цвета и до блеска начищенных медных касках. На них были широкие брезентовые ремни с кольцами и застежками, на которых висел в чехле специальный топорик. Через несколько лет после войны пожарная команда перешла в другое помещение, а на ее месте появился продуктовый магазин «Гастроном».

Ближе к вечеру из окон нашего дома уже плыли и доносились до нас разнообразные запахи заготовок. Они волей-неволей возбуждали аппетит: кто-то варил борщ, кто-то довгу, а кто-то долму. Откуда-то доносился запах абрикосового варенья, и где-то рядом витал аромат свежеиспеченной кяты.

И я вспоминаю, что все праздники у нас были общими – такие, как Пасха, Новруз Байрам, Песах. Соседи поздравляли друг друга и обязательно преподносили на блюдах испеченные сладости и разную еду домашнего изготовления. Ох, эти чарующие бакинские запахи, ушедшие от нас в далекое прошлое…

Вечерами во дворе собиралась не только молодежь, но и взрослые. Непроизвольно создавались группы по интересам. Обменивались информацией, обсуждали житейские дела, играли в домино, в нарды, в лото. Время от времени беспокойные родители, мотивируя поздним часом, звали детей домой, и те медленно и нехотя отправлялись домой – утомленные, обессиленные, но довольные удачно проведённым днем. Двор держал крепко! Наполненный голосами, он постепенно затихал и окутывался тишиной. И только на время, чтобы вновь начать новую жизнь…

Всех нас, мальчишек и девчонок, объединял двор – маленький городок нашего детства, где мы проводили большую часть своего свободного времени. Мы пребывали в той замечательной и прекрасной поре, когда все кругом было радостно и ново, когда о будущем не думаешь, потому что не знаешь, что это такое, и когда еще нет воспоминаний, когда счастливые и беззаботные дни бегут, сменяя один другой. И так, как нам казалось, будет всегда. Но нет ничего вечного! Ушло, исчезло то радостное и беззаботное время, и только наш бакинский дворик навсегда остался в нашей памяти, а нас самих судьба разбросала по всему миру.

По бакинским следам братьев Нобелей и Ротшильдов

Только одни люди могут перевернуть мир – те, кто сумел занять в нем свое место.

С. Пренэ

Пройтись по бакинским следам братьев Нобелей и барона Ротшильда не так уж и просто. Следов как таковых практически не осталось. Остались они только в истории Баку второй половины XIX века. А между тем сто лет назад имена этих знаменитых людей были на устах всех бакинцев.

В то время город представлял собой большой нефтяной район, а добычей нефти занимались частные лица, получившие в откупное содержание нефтяные участки. Но откупная система тормозила развитие нефтедобычи, ибо откупщики, получая нефтяные колодцы на непродолжительное время, не были заинтересованы вкладывать крупные капиталы для их технических усовершенствований и старались получить максимальное количество продуктов за короткий срок. Причем осуществлялось это на тот момент весьма примитивным способом. Добываемую ручным методом нефть собирали в специальные ямы, а после ее очистки перегоняли в городские амбары. Так продолжалось до 1872 года, когда откупа наконец были отменены, а это привело к неведомому доселе нефтяному ажиотажу. Баку превратился в большой рынок, где только продавали и покупали нефтяные участки. Первые же аукционы принесли казне три миллиона рублей против 150 тысяч, полученных при откупной системе.

Баку вступил в новую эру нефтяной промышленности и стал центром притока иностранного капитала. И в числе первых здесь появились Нобели. Причем совершенно случайно. Но, может быть, деловые и предприимчивые люди всегда появляются в нужном месте и совершенно случайно? Впрочем, все по порядку…

И начну я, пожалуй, с основателя нобелевского бизнеса – Эммануэля Нобеля. Он приехал в Россию в 1837 году, не имея за душой ни гроша, но золотую голову на плечах. Она была полна изобретений, и он изобретал все подряд. Через год он открывает в Петербурге механическую мастерскую, которая вскоре превращается в завод по производству паровых машин и станков, а также получает большие военные заказы, в том числе и на разработанную им морскую мину. Испытания ее, кстати сказать, прошли в Петербурге, в присутствии Николая I, и Россия купила за 25 тысяч серебром патент на эту мину. Но после окончания Крымской войны, когда военные заказы были перемещены за рубеж, дело Нобеля пришло в упадок. В 1859 году он объявил о своем банкротстве и вернулся на родину в Швецию.

Дело отца продолжили его сыновья Роберт, Людвиг и Альфред (тот, кто изобрел динамит и учредил Нобелевскую премию). В 1859 году в Санкт-Петербурге Людвиг берет в аренду небольшое предприятие и называет его механическим заводом «Людвиг Нобель». Он занимался изготовлением снарядов, пушек и инструментов. Альфред, заинтересовавшись нитроглицерином, переехал в Стокгольм, где в 1863 году основал «Нитроглицериновую компанию». Роберт работал на заводе Людвига, а в 1872 году возглавил этот завод. Людвиг же, получив в качестве производственной базы Ижевский завод, взялся за производство винтовок. Но для прикладов требовалась ореховая древесина, и Людвиг предложил Роберту взять на себя изготовление из твердой породы дерева 500 тысяч прикладов для ижевских берданок. Роберт отправляется в Европу, где посещает несколько заводов с целью ознакомления с производством винтовок, а затем, по совету знающих людей, отправляется на Кавказ, где растет ореховое дерево. Однако произрастающий в кавказских лесах греческий орех его не удовлетворил по своему качеству, но посетив бакинский регион он обнаружил там большие запасы нефти. Расписав Людвигу перспективу нефтяного дела бакинского края и заручившись его поддержкой, Роберт приобретает в Баку нефтяной участок и небольшой завод. Роберта поддержал и брат Альфред, находящийся в Швеции, хотя и отнесся к его затее скептически. А Людвиг проявил интерес к делам брата и сообщил из Санкт-Петербурга, что дерево для прикладов найдено.

И Роберт Нобель приступил к делу. Будучи неплохим химиком, он улучшил технологию перегонки нефти, модернизировал завод, на котором работали в основном шведы и немцы и уже через полтора года стал поставлять керосин в Петербург. В то время единственным нефтяным товаром являлся керосин, и Россия, при наличии огромных запасов своей нефти, экспортировала его из Америки. Во многом опережая Россию, США сосредоточили у себя более 80-ти процентов мировой нефтедобычи. Причем доминировала в этом одна американская компания «Стандарт ойл» (Standart Oil), принадлежавшая Джону Рокфеллеру, который намеревался навязать свои условия всему миру. Однако Нобели решили изменить ситуацию на российском нефтяном рынке и вытеснить оттуда американцев. Это был не только большой бизнес, но и большая игра.

В 1876 году в Баку приехал Людвиг Нобель с сыном Эммануэлем. Людвиг должным образом оценил проделанную Робертом работу и увидел, каким неограниченным промышленным потенциалом обладает этот край. Мыслил Людвиг масштабно, и планы у него были соответствующие. Заручившись поддержкой Великого князя Михаила Романова, он основал фирму «Братья Нобель», вложив в дело 20 миллионов рублей – огромную по тем временам сумму. А задумал Людвиг реконструировать весь нефтяной процесс, начиная от добычи и заканчивая доставкой готовой продукции к месту потребления, включая перегонку, транспортировку, хранение и сбыт.

Нобели начали с того, что организовали добычу нефти в больших размерах и построили в Чёрном городе крупный завод. На втором этапе они занялись прокладкой нефтепроводов от промыслов до завода и от завода до морской пристани. Эту идею предложил еще в 1863 году Д.И. Менделеев, что, по его мнению, позволило бы существенно сократить затраты на перевозку нефти. Тогда предложение Менделеева не было принято, и идея Нобелей не вызвала особого энтузиазма у властей и нефтепромышленников. Это, по их мнению, было чревато массовыми беспорядками.

В то время доставка нефти от промыслов к заводам осуществлялась в бочках и в бурдюках на арбах. Несколько тысяч возчиков были заняты этой работой, которую контролировала татарская (азербайджанская) мафия. Ликвидация этого рынка могла бы вызвать недовольство в массах, и власти боялись беспорядков. Они пытались запретить Нобелю строительство трубопровода, но не получилось – Людвиг Нобель имел высоких покровителей. К строительству трубопровода он привлекает руководителя Московской строительной конторы А.В. Бари, а также молодого перспективного специалиста В.Г. Шухова (будущего автора уникального в Москве стального шедевра на Шаболовке). В 1877 году в Баку открылось отделение Московской конторы, и начались работы по строительству первого в стране нефтепровода. Для охраны стройки Людвиг установил сторожевые вышки и нанял казаков. И не напрасно – казаки без работы не остались. В 1878 году нефтепровод вошел в строй. А бакинские нефтепромышленники быстро оценили преимущество нефтепровода, и в контору Бари посыпались заказы.

Параллельно с идеей нефтепровода Нобели задумались над транспортировкой нефтепродуктов в промышленные центры России. Переброска их в бочках и на парусных судах обходилась дороговато, а сам процесс доставки требовал много времени. И они решают эту проблему с помощью танкеров, как когда-то предложил Дмитрий Менделеев. Не найдя поддержки у местных судостроительных компаний, Нобели вступили в переговоры со шведской фирмой «Линдхолмен». И в 1878 году на верфи в шведском городе Мотала был построен первый в мире 242-тонный танкер «Зороастр». Затем были заказаны еще несколько танкеров, но «Зороастр» прослужил больше всех остальных и сейчас покоится на дне Каспийского моря у Нефтяных камней.

Нобели организовали также перевозку нефтепродуктов по железной дороге, пустив в Петербург поезд из железнодорожных цистерн. Компания к 1883 году владела 60 поездами по 25 цистерн каждый. Они построили нефтехранилища, ремонтные мастерские, депо; заменили прежние земляные ямы, служившие для склада нефтяных продуктов в бочках, железными резервуарами.

Компания постоянно расширялась, расходы росли, а денег не хватало. При этом Альфред все больше принимал участие в нефтяном предприятии. Он помогал технологиями, связями, деньгами, но побывать в Баку ему так и не пришлось. В 1879 году Роберт организовывает вместе с Людвигом, Альфредом и несколькими другими коммерсантами акционерное общество «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» («Бранобель»), утвержденное Александром II. Руководство компанией взял на себя Людвиг, а Роберт спустя некоторое время из-за плохого здоровья уехал в Швецию и в делах больше не участвовал. Усилиями «Бранобель» американская компания «Стандарт ойл» в конечном итоге была вытеснена с внутреннего российского рынка, и Нобели вполне заслуженно могли праздновать свою победу.

В 1883 году близ Баку для служащих компании Нобелей появился необычный поселок с красивыми одноэтажными и двухэтажными зданиями в византийском стиле, окруженный парком. Он получил название «Вилла Петролеа». А необычность его для того времени заключалась в том, что в нем были созданы самые благоприятные условия для жизни. Были подведены электричество, газ и телефон. Доставлялась пресная вода и лед. В поселке работали больница, школа, библиотека с читальным залом, клуб, ресторан, музыкальный зал, биллиардная, кегельбан, хозяйственный блок.

В начале 80-х годов одним из главных игроков на нефтяном рынке Баку стал парижский банк Ротшильдов, принадлежавший могущественному финансовому клану Европы. Нельзя сказать, что его появление на берегах Каспия было случайным. Альфонса Ротшильда, главу парижского банка, известного финансиста и успешного предпринимателя того времени, давно привлекал этот нефтяной регион, но поводом, в данном случае, послужило строительство железной дороги…

Ещё в 1878 году, после присоединения Батума к России, промышленники Бунг и Палашковский построили в портовом городе завод нефтяной тары. Закупая керосин у бакинских подрядчиков, они экспортировали его в Европу. Затем они добились концессии на строительство железной дороги Баку – Батум с целью перевозки нефти к Чёрному морю. Дела у него вначале шли неплохо, но тут цены на нефть, не без помощи Нобелей, упали, и денег стало не хватать. Более того, оказавшись на грани банкротства, Палашковский обращается за помощью к Ротшильдам. В то время на европейском рынке господствовала американская нефтяная компания «Стандарт Ойл», и участие Ротшильдов в строительстве железной дороги открывала им возможность за счет экспорта дешевой бакинской нефти обеспечить сырьем свой нефтеперерабатывающий завод на Адриатике и составить конкуренцию американцам в Европе. Ротшильды незамедлительно вложили в железную дорогу 10 млн долларов и предоставили кредиты мелким производителям в счет будущих поставок керосина. Это позволило им выстоять в тяжелые дни, а некоторым даже спастись от разорения. В 1883 году железнодорожная магистраль Баку – Батум вступила в строй. А в 1886 году на базе «Батумского нефтепромышленного и торгового общества» (Бнито) Бунге и Палашковского Ротшильды создали «Каспийско-Черноморскую нефтяную компанию», которая экспортировала нефть в Европу и на Дальний Восток и стала второй по величине нефтяной компанией в Бакинском регионе.

Появление Ротшильдов в Баку вызвало беспокойство Нобелей. Но они не стремились к конфронтации с Ротшильдами, а собирались объединиться с ними в борьбе против американской компании «Стандарт Ойл». Хотя Нобели и достигли монопольного положения на керосиновом рынке России, но российская промышленность развивалась медленными темпами, что, в свою очередь, ограничивало потребление керосина в стране. И Нобели стали терять стимулы в развитии своего бизнеса. Им нужен был выход на внешний рынок, а там господствовали Ротшильды и «Стандарт Ойл». Людвиг Нобель начинает вести переговоры о приобретении собственности Палашковского в Батуме, чтобы построить там новые нефтехранилища и начать строительство трубопровода Баку – Батум. Это позволило бы существенно увеличить экспортные поставки, но нужны были крупные инвестиции. В этом плане Людвиг рассчитывал на Ротшильдов.

Переговоры по инициативе Нобелей начались еще в 1884 году. Они предлагали Ротшильдам ограничить свои инвестиции в нефтяную отрасль страны от 5 до 10 млн долларов, а также купить на определенных условиях четверть акций Нобелей. Длительные переговоры закончились безрезультатно. Ротшильды не намерены были покупать акции Нобелей, и они заявили, что не участвуют в компаниях, а покупают их.

Так началась «Нефтяная война» за раздел мировых рынков, участниками которой были Нобели, Ротшильды и американская компания «Стандарт Ойл». Война, которая растянулась на долгие тридцать лет. Компании объединялись и расходились, вели тайные переговоры, заключали временные союзы, сбивали цены на нефть, прибегали к подкупу, нарушали договора…

Людвиг Нобель получил крупную ссуду в Берлинском банке и привлек Германию в Бакинский нефтяной регион. Была создана «Германо-Российская корпорация по импорту нефти», построены новые нефтехранилища в Стокгольме, Копенгагене и Антверпене. Нобели вышли на внешний рынок. Они распространили сеть сбыта на Германию, Австро-Венгрию, Финляндию, а затем на Англию, Италию, Бельгию. Когда в 1888 году Товарищество достигло своего расцвета и фирма приобрела на европейских рынках почетную известность, ушел из жизни Людвиг Нобель. Ему не удалось воплотить в жизнь все свои планы, но дело продолжил его сын – Эммануэль Нобель, который стал во главе компании.

Американцы, которые доминировали на всех мировых рынках, кроме России, почуяли угрозу. Они снизили цены на нефть и вели переговоры с Ротшильдами. В то же время Ротшильды вышли на известного нефтяного предпринимателя Маркуса Самуэля, и этот тандем, можно сказать, совершает переворот в нефтяном деле. Они понимают, что для победы над американской «Стандарт Ойл» требуется значительно сократить расходы на перевозку нефти, а этого можно добиться путем увеличения объемов перевозок и сокращения расстояний. И Самуэль Маркус предлагает Ротшильду дерзкий план – экспорт нефти через Суэцкий канал, а далее на Дальний Восток и Индию, где господствовали американцы. Ранее этим путем пытались воспользоваться и американцы, но их завернули, мотивируя тем, что танкеры не соответствуют правилам безопасности канала. Самуэль берет на себя создание танкеров, отвечающих этим правилам, а Ротшильд использует свои связи с английским правительством. Они успешно справляются с этой задачей. И вот в 1892 году танкер под названием «Мурекс» совершил свой первый рейс из Батума через Суэцкий канал в Сингапур, доставив четыре тысячи тонн бакинского керосина. Их конкуренты, американцы и Нобели, испытали настоящий шок, но не смирились с этим. В ответ американцы вновь применяют свой излюбленный прием – они снижают цены на нефть. Ротшильды понесли убытки, а мелкие производители разорились. Выиграли от этого Нобели и Александр Манташев, скупивший множество независимых компаний и таким образом ставший третьим после Нобелей и Ротшильдов экспортером нефти. В результате переговоров Ротшильды сохранили за собой существующие рынки, Манташев получил Ближний Восток и Индию, а Нобели – Европу.

Но Самуэль не успокаивается и задумывается об организации собственной нефтедобычи. Он расширяет свою нефтяную компанию «Шелл», что означает по-английски «ракушка» (свое пристрастие к антиквариату, несмотря на успехи в нефтяном деле, он сохранил на всю жизнь), путем объединения нескольких крупных фирм и, таким образом, в 1897 году создает крупнейшую компанию под названием «Shell Transport & Trading Со.»Компания располагала десятками океанских танкеров, сотнями нефтехранилищ в России и за ее пределами. Для противостояния с американской «Стандарт Ойл» Самуэль при финансовой поддержке Ротшильдов в 1902 году сближается с голландской нефтяной компанией «Royal Dutch» (Роял Датч), которую в 1900 году возглавил Генри Детердинг. Пережив в Баку тяжелое время забастовок, пожаров, беспорядков и погромов, в 1907 году компании Shell и Royal Dutch объединились, создав крупнейшую корпорацию, известную сегодня как «Royal Dutch Shell». За короткий период корпорация скупила акции нескольких крупных бакинских предприятий, а своего наивысшего могущества она достигает в 1912 году, после приобретения крупнейшей Ротшильдской-компании – «Каспийско-черноморского нефтяного общества». Ротшильды знали, что делали. В преддверии ожидаемых революционных бурь они предложили «Royal Dutch Shell» всю нефтяную собственность в России, а взамен получили 60 % акций «Рояль Датч» и 40 % – «Шелл». То есть их деньги не были вложены в российские компании, а они стали совладельцами крупнейшей корпорации.

В Баку в память о Ротшильдах осталось великолепное трехэтажное здание «Каспийско-Черноморского нефтепромышленного общества». Здание Общества было построено в 1899 году по проекту гражданского инженера К.Б. Скуревича и расположено по улице Персидская (Полухина, а ныне Мухтарова). В советское время в этом здании располагался Верховный суд Азербайджанской ССР.

Менее удачно сложились дела у Нобелей. И хотя в период Первой мировой войны компания процветала, но последовавшие после нее беспорядки, неустойчивое политическое положение в Баку и, наконец, приход к власти большевиков окончательно разрушили дело Нобелей, что создавалось в России несколькими поколениями и на протяжении десятков лет… Но самое главное – Нобели оставили после себя высокую техническую культуру, которую наши нефтяники использовали на протяжении многих лет. В Санкт-Петербурге сохранились доходный дом Нобелей и здание Общества «Братья Нобель», а на Выборгской набережной находится завод «Русский дизель».

Сегодня имя Нобелей более известно благодаря знаменитой Нобелевской премии – самой престижной в мире. Основателем ее был Альфред Нобель, создатель самого мощного на тот момент взрывчатого вещества – динамита, функциональные назначения которого оказались диаметрально противоположными. Он не только использовался при строительстве разных объектов, но и в военной технике. Оружие, созданное на основе динамита, несло человечеству смерть, страдания и разрушения. Это, несомненно, негативно отразилось на морально-психологическом состоянии великого изобретателя, и 27 ноября 1895 года в Париже он пишет знаменитое завещание, которое стало известно миру после его смерти 10 декабря 1896 года и прогремело как гром среди ясного неба: «Все мое движимое и недвижимое имущество должно быть переведено моими душеприказчиками в ликвидные ценности, а собранный таким образом капитал должен быть помешен в надежный банк. Эти средства будут принадлежать фонду, который ежегодно будет вручать доходы от них в виде премии тем, кто за прошедший год внес наиболее существенный вклад в науку, литературу или дело мира и чья деятельность принесла наибольшую пользу человечеству…»

Перед душеприказчиками Альфреда стояла нелегкая задача выявить все имущество и добиться признания завещания. Их положение осложнялось тем, что приходилось постоянно заниматься формальностями, связанными с устранением всех спорных моментов, возникших с родственниками Альфреда, оспаривавших завещание и считавших, что их права ущемлены. Они возбуждали дела в судах Стокгольма, Лондона, Парижа, Берлина и Вены. Однако большую помощь в деле выполнения волеизлияния Альфреда Нобеля оказал его племянник, глава Бакинской нефтяной компании «Товарищества братьев Нобель» Эмануэль Нобель. Его твердая и принципиальная позиция в этом вопросе во многом способствовала успешному завершению этого сложного дела.

Альфред Нобель создал целую сеть заводов, являясь владельцем 93 предприятий, которые выпускали около 70-ти тысяч тонн взрывчатки в год. Его средства размещались в Швеции, Норвегии, Франции, Италии, Англии, Шотландии, Германии, Австрии и России, а стоимость имущества составляла более 33 миллионов шведских крон – сумма фантастическая по тем временам.

В течение двух лет все вклады Альфреда Нобеля были изъяты из промышленного производства и стали финансовой основой Нобелевской премии.

Наибольшая часть собственности Альфреда находилась на территории Франции и составляла 7,281 миллиона шведских крон. В Германии находилось имущества на общую сумму 6,152 миллиона крон, а в Англии и Шотландии – на 7,818 млн крон. Имущество из России (Петербург, Баку) тоже принесло приличную сумму – 5,233 миллиона крон, но дела здесь обстояли несколько сложнее. Дело в том, что Альфред владел значительной долей акций Бакинской нефтяной компании, которой управлял его племянник Эмануэль. Продать портфель акций, принадлежащий Альфреду, означало допустить к делу посторонних людей, что не устраивало Эмануэля и могло отразиться на всей семье. К тому же сразу после оглашения завещания начали падать акции бакинской компании. В конечном итоге Эмануэль выкупил акции Альфреда, принадлежавшие «Товариществу братьев Нобель», за 3,48 миллиона крон по курсу, одобренному биржевыми маклерами.

Так в 1900 году на основе условий, оговоренных в завещании, был создан Нобелевский фонд и специальным комитетом был выработан его статус.

Вручение первых Нобелевских премий состоялось 10 декабря 1901 года, и они были присуждены по пяти категориям, указанным Альфредом Нобелем: физике, химии, литературе, физиологии и медицине и за вклад в дело мира. С 1969 года по инициативе Шведского банка стали присуждать премии по экономике. Нобель не назначил премию в области математики, и по этому поводу ходят много легенд. Но как предполагали современники, он не считал математику практической наукой, приносящей конкретную и ощутимую пользу человечеству.

Вот такое столь необычное завещание оставил изобретатель динамита и промышленник Альфред Нобель. А нам остается напомнить, что 10 % основного капитала, из которого ежегодно выплачивается Нобелевская премия, были внесены нефтяной компанией «Товарищество братьев Нобель».

Дом Каспийско-Черноморского общества (бывшая контора Ротшильда). Выполнен по проекту польского архитектора Каземира Скуревича в духе средневековой романтики (1898–1899 гг.)

Дау из Баку

В самом центре Баку, на пересечении улиц Самеда Вургуна и Низами, расположено красивое четырехэтажное здание. Оно хорошо знакомо каждому бакинцу и знаменито тем, что здесь 22 января 1908 года в семье Давида и Любови Ландау родился мальчик, ставший гордостью Баку. Это был один из лучших физиков-теоретиков XX столетия, лауреат Нобелевской и многих других премий, основатель целой научной школы, академик Лев Давидович Ландау. Он был одним из самых гениальных ученых в мировой истории, человек необычайной ясности ума и большой души. Его имя стало символом высочайшего профессионализма в науке, бескомпромиссности и честности.

Начало

Отец Льва Ландау, Давид Львович, был способным инженером-нефтяником, яркой личностью. В молодости он работал в химической лаборатории принадлежавшего Ротшильду завода по рафинированию нефти, прошел все стадии добывания и обработки нефти и дошел до управляющего нефтяными промыслами. Со временем он занял ответственный пост в английской компании «Шелл», которая господствовала на нефтяных промыслах России и Персии. Он жил и работал в Баку и был достаточно богат. Их квартира из шести комнат на углу Торговой и Красноводской улиц (теперь улицы Самеда Вургуна и Низами) находилась на третьем этаже, с балконом, выходившим на обе улицы.

Давиду Ландау было около сорока лет, но он был заядлым холостяком и не собирался жениться. Родители делали разные попытки женить его, но безуспешно. Как-то они попросили его сопровождать кузину Аню в Швейцарию, и он согласился. Аня ехала со своей подругой Любой. Это встреча оказалась роковой для Давида. Он влюбился, но не в Аню, а в Любу. И до самых последних дней ее жизни относился к ней с нежностью и любовью.

Любовь Вениаминовна Гаркави-Ландау была врачом и человеком неординарным: волевой, целеустремленной, решительной. Закончив Еленинский повивальный институт и проработав некоторое время, она в 1899 году поступила в Женский медицинский институт в Петербурге и окончила его. Училась и одновременно работала сотрудником на кафедре физиологии в том же институте.

В 1905 году она переехала из Петербурга в Баку, где в семье Ландау родились Соня и Лёва. Но и после рождения детей, будучи достаточно обеспеченной, Любовь Вениаминовна продолжала работать. Три года она занималась акушерством и гинекологией в больнице в Балаханах (на нефтяных промыслах под Баку, где работал муж), затем там же работала санитарным врачом в женской гимназии. Во время Первой мировой войны, в 1915–1916 годах, она – ординатор в военном лазарете в Баку, а начиная с 1916 года – преподаватель бакинской гимназии. В дальнейшем она преподавала физиологию, анатомию, фармакологию на Курсах сестер и красных фельдшеров при Всеобуче, в Средне-Медицинской школе и Высшем институте народного образования, в Бакинском государственном университете и на Рабфаке. В 20-х годах Любовь Вениаминовна преподавалав Азербайджанском сельхозинституте, который располагался в уютном особняке, окруженный небольшим садом по улице 28 Апреля (там, где в 60-х годах появилась гостиница «Баку»), Одним из слушателей ее лекций был мой отец – студент сельскохозяйственного института. По словам отца, Любовь Вениаминовна была профессором медицины и занималась физиологическими исследованиями. Она преподавала им биологию. Это была неординарная женщина: энергичная, решительная и очень требовательная к студентам.

Давид Львович и Любовь Вениаминовна Ландау стремились дать детям хорошее образование и уделяли этому много внимания: в доме жила гувернантка-француженка, приходили учителя музыки, ритмики и рисования. Соня и Лёва изучали французский и немецкий языки и отлично владели ими, учились игре на фортепьяно. Мама научила Леву читать и писать, а папа занимался с сыном математикой. Когда Леве исполнилось восемь лет, он был определен в бакинскую гимназию, а его мама стала работать в ней преподавателем естествознания. Родители, а позже и преподаватели заметили необыкновенные математические способности Лёвы. Занятия математикой доставляли ему наибольшую радость. Он мог за несколько минут в уме перемножить многозначные числа и дать правильный ответ. Когда ему было девять лет, он уже освоил алгебру, геометрию и тригонометрию, в 11 лет под руководством отца занимался высшей математикой, освоив дифференцирование и интегрирование. Через два года сдал экстерном экзамен по курсу средней школы, и в 14 лет стал студентом Бакинского университета. Гуманитарные науки Льва не привлекали. Его увлечением были точные науки, и он был студентом двух факультетов: физико-математического и химического. Вскоре химию он оставил и продолжил специализироваться по физике.

Спустя два года, в 1924 году, за особые успехи Лев Ландау был переведен в Ленинградский университет. В своем рекомендательном письме в Ленинград декан физико-математического факультета Бакинского университета писал: «Я выражаю твердую уверенность, что ваш университет впоследствии будет вправе гордиться тем, что подготовил выдающегося научного деятеля».

Ленинград тогда был научной столицей страны, в университете работали такие видные физики, как А.Ф. Иоффе, Д.С. Рождественский, Д.А. Рожанский, преподавал голландский физик Пауль Эренфест. Это была замечательная среда для Ландау, и он занимался еще более упорно, чем в Баку. Находясь в компании молодых талантливых студентов-физиков, он получает от них свое знаменитое прозвище Дау. Льву это очень понравилось – кратко и звучно. С тех пор не только в быту, но и для всего научного мира Лев Давидович Ландау стал просто Дау.

Через два года Дау с блеском окончил университет и стал штатным аспирантом Ленинградского физико-технического института, а в дальнейшем – сотрудником этого института, где работал над магнитной теорией электрона и квантовой электродинамикой. К 19 годам он успел написать четыре серьезные научные работы, которые были опубликованы в специальных изданиях.

В 1929 году Льва Ландау на два года отправляют в научную командировку за границу. Он побывал в Германии, Англии, Дании, Нидерландах. Познакомился с основоположниками квантовой механики… За границей Ландау проводил важные исследования магнитных свойств свободных электронов. Эти работы выдвинули Ландау в число ведущих физиков-теоретиков мира. Ему было тогда 22 года.

Профессор Дау

В 1931 году Лев Ландау вернулся в Ленинград. Но вскоре переехал в Харьков – его пригласили возглавить теоретический отдел Украинского физико-технического института. (УФТИ). С 1933 года Дау одновременно заведовал кафедрой теоретической физики на физико-математическом факультете Харьковского механико-машиностроительного института. Через год Академия наук СССР присуждает ему ученую степень доктора физико-математических наук, а в 1935-м он получает звание профессора.

При Ландау УФТИ стал одним из ведущих мировых центров физической науки. Однако профессор Дау проявил себя не только как блестящий физик-теоретик, но и как талантливый педагог, подготовив плеяду молодых одаренных ученых и создав всемирно известную школу физиков-теоретиков. Вот слова о нем профессора С.П. Капицы: «Ландау был, может быть, последним из тех, кто мог объять своими знаниями практически всю существенную физику своего времени». Коллеги и ученики, рассказывая о профессоре, неизменно вспоминают о его искрометном чувстве юмора и стремлении в общении с людьми настраивать собеседника на доверительный лад. А вот мнение академика И.М. Халатникова: «Он притягивал своим бескорыстием, открытостью, в нем никто не видел патриарха, это был простой, очень естественный, доступный, удивительно жадный до жизни человек, с прекрасным чувством юмора». Здесь же, в Харькове, в 1934 году Ландау познакомился со своей будущей женой – Корой Дробанцевой.

В помощь своим ученикам совместно с Евгением Лифшицем Ландау в 1935 году создал и опубликовал серию учебников по курсу теоретической физики. Их содержание авторы пересматривали и обновляли в течение последующих 20 лет. Эти учебники считаются классическими, переведены на многие языки мира и до сих пор считаются для физиков-теоретиков необходимым учебным пособием.

Вспоминает академик Е.М. Лифшиц: «В течение всей своей жизни Лев Давидович мечтал написать книги по физике на всех уровнях – от школьных учебников до курса теоретической физики для специалистов. Фактически при его жизни были закончены почти все тома “Теоретической физики” и первые тома “Курса общей физики” и “Физики для всех”».

Таким образом, наряду со своими многочисленными научными трудами, наиболее важное, что оставил после себя Ландау потомкам, – это десятитомный курс «Теоретическая физика». Ничего похожего история науки не знала, аналогов этому труду не существует и по сей день. Его величие состоит именно в том, что курсом объята вся физика. За этот фундаментальный труд Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшиц были удостоены Ленинской премии.

Арест

В феврале 1937 года Ландау принял приглашение П.Л. Капицы занять должность руководителя теоретического отдела во вновь созданном им знаменитом теперь Институте физических проблем в Москве. Ландау покинул Харьков и переехал в Москву. После его отъезда из Харькова там начался разгром УФТИ органами НКВД.

Капица был доволен: теоретик такого уровня, как Ландау, был ему крайне нужен, и прежде всего для объяснения обнаруженного им парадоксального поведения жидкого гелия при температуре вблизи абсолютного нуля. Ландау занялся этим вопросом и стоял на пороге открытия. Именно за эту работу его удостоят в будущем Нобелевской премии. Но… в ночь на 28 апреля 1938 года ученого арестовали по обвинению в шпионаже в пользу Германии.

Неизвестно, что сталось бы с Ландау, если не вмешательство влиятельного Капицы. Он стал бороться за Ландау и сообщил об аресте Нильсу Бору. Совместными усилиями они добились освобождения Ландау. Все это заняло много времени, и Ландау провел в тюрьме почти год. Он все время повторял с благодарностью, что Капица спас его от смерти. Одновременно с Ландау в Москве задержали его друга, физика Юрия Румера. Всю первую ночь они в камере вели разговор о математике. Румер провел в заключении десять лет. Ландау каждый месяц отправлял ему деньги из той суммы, которую не отдавал жене, а тратил на свои нужды.

Атомный проект

После освобождения Ландау с головой погрузился в научную работу. Он занимался вопросами низких температур, в том числе сверхпроводимостью и сверхтекучестью. Во время Второй мировой войны Ландау занимался исследованием горения и взрывов, в особенности ударных волн на больших расстояниях от источника. В конце 1940-х – начале 1950-х годов Лев Давидович Ландау руководил группой теоретиков, которые проводили фантастические по сложности расчеты ядерных и термоядерных цепных реакций. Эта работа осуществлялась в рамках проекта создания ядерного оружия. Участвовать в этой работе Ландау не хотел, потому что понимал, что участвует в создании страшного оружия. Но у него не было выхода: отказ ученого такого уровня, да к тому же «шпиона и вредителя на поруках» в реалиях того времени был невозможен.

Академик И.М. Халатников вспоминал: «Он участвовал в спецпроекте, потому что это его защищало. Я думаю, страх… отказаться от участия здесь присутствовал. А уж дальше – то, что Ландау делал, он мог делать только хорошо. Я могу категорически утверждать: сделанное Ландау было в Советском Союзе не под силу больше никому».

Ландау и руководимая им группа внесли значительный вклад, в частности, в «расчетное обоснование» первых образцов атомных и водородных бомб. И результаты испытаний были очень хорошими. Ученых осыпали наградами. Лев Ландау был избран академиком, ему были присуждены три Сталинские премии и звание Героя Социалистического Труда.

Авария

Зимой, 7 января 1962 года, незадолго до своего 54-летия, направляясь в Дубну, чтобы поддержать друга, Лев Ландау попал в автокатастрофу и получил многочисленные травмы. Ученый два месяца не выходил из комы, но выжил благодаря усилиям врачей СССР, Канады, Франции, Чехословакии и мирового научного сообщества.

В конце 1962 года он получил Нобелевскую премию «за работы в области теории конденсированных сред, в особенности – жидкого гелия». Он был единственным в истории лауреатом, которому вручали награду в больнице. Эту премию вручил ученому в Москве посол Швеции. Ландау прожил еще шесть лет, но так и не вернулся к работе. Он не мог оправиться от последствий аварии, а гений его погиб в нем. Незадолго до кончины он сказал: «Я неплохо прожил жизнь. Мне всегда все удавалось».

Мемориальный барельеф, установленный на стене дома, где жил Лев Ландау

«Серебряный шар» Виталия Вульфа

Он с малых лет полюбил театр. Мечтал стать артистом, но получил юридическое образование и стал юристом. Однако профессия юриста не входила в его планы; он любил театр и сохранил эту любовь на всю жизнь. Писал статьи, рецензии, книги о театре и деятелях театра, делал переводы пьес иностранных драматургов, которые ставились на московских сценах. Но успех к нему пришел не сразу. Для этого потребовались годы упорного труда, прежде чем театровед, критик и писатель, автор и ведущий одной из популярных передач российского телевидения «Мой серебряный шар» стал телезвездой, объектом всеобщего поклонения и обожания.

Виталий Яковлевич Вульф родился в Баку в 1930 году. Его отец Яков Сергеевич Вульф был известным в городе адвокатом, а мать Елена Львовна Беленькая преподавала русский язык и литературу. Она закончила филологический факультет Бакинского университета и была любимой ученицей известного поэта Серебряного века Вячеслава Иванова. Он из Баку уехал в Италию, и даже в первое время от него приходили письма.

Семья Вульф проживала в Баку по улице Хагани, 18. Домашняя атмосфера, беседы с отцом и матерью на разные темы формировали в мальчике духовную личность, а гувернантка-немка обучала его иностранным языкам. Еще в ранней молодости Виталий Вульф увлекся театром, брал в библиотеке пьесы и разучивал их. Несколько лет учился музыке. Хотя особых способностей, по собственному признанию, у него не проявилось, но полученные знания помогли ему в будущем.

Среднее образование Вульф получил в одной из лучших бакинских школ № 160. После ее окончания он собирался поступить в ГИТИС, но по настоянию отца, желающего, чтобы сын пошел по его стопам, поступил в 1947 году на юридический факультет Московского государственного университета. При этом юриспруденция его совершенно не интересовала – он почти каждый вечер ходил на спектакли. Помогала ему в этом его тетя – она, втайне от родителей, высылала ему деньги на билеты в театр.

После окончания университета Виталий Вульф трижды пытался поступить в аспирантуру, успешно сдав все экзамены, но получал отказ. Чтобы устроиться по специальности, Вульфу пришлось вернуться к родителям в Баку. Но и здесь, не найдя для себя подходящей должности, он устроился школьным учителем по истории СССР и логике. Два года преподавал в 47 и 36 бакинских школах, затем устроился в бакинскую адвокатуру, а в 1957 году ему удалось поступить в Москве в аспирантуру.

Но прежде чем мы продолжим наше повествование о жизненном пути Вульфа, сделаем небольшое отступление и расскажем о его педагогической деятельности в Баку. И расскажем, не ссылаясь на литературные источники, а, как говорится, с первых рук. Конечно, преподавание в школе не устраивало молодого юриста, и эту работу он воспринимал, как временное трудоустройство, но все же отнесся к ней с должной долей ответственности. Он смог быстро найти контакт со своими учениками, оживить занятия и даже вызвать у них интерес к изучаемому предмету. Все дело в том, что автор этих строк учился в 47 бакинской школе, но его пути с Вульфом, к сожалению, не пересеклись, за исключением нескольких мимолетных встреч. Но некоторым его друзьям повезло больше – они были его учениками и поделились своими воспоминаниями. Итак, предоставляем слово Эдуарду Левашенко, проживающему ныне в Израиле:

«Я хорошо помню Виталия Вульфа. Когда в 1954 году я учился в седьмом классе 47-й бакинской школы, он преподавал нам историю СССР. Это был молодой, интересный и весьма уверенный в себе человек, с необычной походкой, всегда холеный и модно одетый. Носил он пиджак с широкими накладными плечами, узкие брюки и туфли на толстенной каучуковой подошве. В то время наш класс был мужской, но если с нами учились бы и девочки, то многие из них были бы влюблены в своего учителя. Но и нас, мальчишек, он крепко держал своими интересными рассказами и забавными историями, увлекая в другой, неизвестный для нас мир. Но не забывал он и о школьной программе, умело сочетая время, отведенное на то и другое. И еще я очень хорошо помню, что посещаемость наших многих разболтанных арменикендских мальчишек на его уроках была почти стопроцентная, а это говорит о многом. Виталий Вульф преподавал в нашей школе недолго: полтора или максимум два года, и можно только представить, каким тяжелым было для всех нас расставание с прекрасным учителем. Зато потом, спустя многие годы, я с удовольствием смотрел его телевизионную передачу “Мой серебряный шар”, подспудно гордясь своей сопричастностью со знаменитым телеведущим».

Возникали у Виталия Яковлевича в школе и курьезные моменты. Об этом вспоминает его ученик Теймур Байрамов, проживающий в настоящее время в России:

«То, о чем я собираюсь рассказать, срисовано с натуры. И было это где-то, дай Бог памяти, году в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом. Окраина Баку. Сорок седьмая средняя школа. По ту пору еще мужская. Наш восьмой – «первый» класс. За партами – двадцать восемь вполне хулиганистых молодых людей. Пустой урок… Но вот открывается дверь, и в класс входит директор школы Гайк Гевондович. За ним следом – бочком, бочком – молоденький субтильный субъект, слегка шаркающая походка, да и вся внешность которого не оставляли никаких сомнений – маменькин сыночек из центра города, стиляга… Гайк Гевондович, как и положено в таких случаях, представил новенького.

– Это ваш учитель Виталий Яковлевич Вульф. Прошу любить и жаловать. – И шагнул за дверь…

С этого незаметного для мировой истории факта и началась недолгая преподавательская карьера будущего знаменитого телеведущего.

Вы смотрели по телеку передачу “Мой серебряный шар”? На сцене в кресле вальяжно расположился представительный (куда подевалась юношеская субтильность?) мужчина. Голос ворожит, а лёгкое грассирование ненавязчиво акцентирует аристократичность облика ведущего. Неподражаемая манера доверительного повествования о знаменитостях, чьи имена у всех на слуху, полное погружение в атмосферу незаурядного их бытия…

Ах, Виталий Яковлевич, Виталий Яковлевич, как Вы были выразительны! Как знакомо неповторимы. Какими глазами мы, ваши бывшие ученики, провожали каждый ваш жест. Как впитывали каждое слово… Словно вернулись давние времена, когда отпетые аборигены послевоенного Арменикенда требовали от своего нового учителя интересные истории, которых он знал великое множество… И даже прибегали при этом к насилию…

Очередной урок. Виталий Яковлевич отрезвляет класс настоятельным требованием пройти по программе. Двадцать восемь архаровцев шумно протестуют: даешь что-нибудь интересное. А поскольку педагог стоит на своем, решение его оппонентов категорично и не заставляет себя ждать: староста класса Виталий Густов демонстративно запирает дверь классной комнаты, а ключ забрасывает в запертый шкафчик.

Время между тем движется к концу урока, и незадачливому ментору пора двигаться в следующий класс. А дверь заперта… Цейтнот и цугцванг в одном флаконе: учитель в отчаянье, а класс – в ожидании. В конце концов стороны все же приходят к согласию: Виталий Яковлевич обещает на следующем уроке что-нибудь рассказать помимо обрыдлой школьной программы, а класс согласился освободить невольного заложника мастерства Устного Рассказа.

Повторяю, это было где-то в 1954 году, во времена, когда цунами славы еще не вознесло нашего учителя на вершину всенародного признания. И нам, его воспитанникам, приходилось вот таким варварским способом вызывать будущего Маэстро “на бис”».

Итак, шел 1956 год. После непродолжительной педагогической деятельности Виталий Вульф стал бакинским адвокатом. Природное ораторское искусство очень помогло ему в этом деле, и он даже стал зарабатывать неплохие деньги. Но по настоянию матери он все же поступил в Москве на заочное отделение аспирантуры. Жил на два города. В эти годы он познакомился с легендарной актрисой Марией Бабановой, которая ввела его в театральный мир. «Меня не столько привлекало занятие над диссертацией, – скажет потом Виталий Вульф, – сколько само пребывание в Москве. Интересовал меня только театр».

В 1962 году, после защиты диссертации, Вульф стал кандидатом юридических наук и окончательно переезжает в Москву. Он по-прежнему увлечен театральным искусством и часто посещает спектакли известных московских театров, и особенно любимый театр «Современник». Числится в московской коллегии адвокатов и иногда ведет какие-то дела. У него складываются дружеские отношения со многими театральными деятелями: Олегом Ефремовым, Галиной Волчек, Леонидом Эрманом, Лилей Толмачёвой…

«Я очень долго искал себя, – пишет Виталий Яковлевич в своей книге «Серебряный шар». – Оперы, балеты, драматические спектакли – все занимало воображение. Говорят, что у каждого человека есть своя “линия жизни ”, наверное, она существует, но одни ее осознают раньше, другие позже. Судьба складывается не только из желаний, идей, но и из реальных обстоятельств. Их мне приходилось очень долго и не всегда успешно преодолевать. Только верность тому, что любил с детства, помогла выжить, но привычки тех лет остались позади».

Спустя пять лет, после своего «долгого поиска», Вульф устроился в Институт международного рабочего движения Академии наук СССР, где проработал 30 лет. Здесь он изучал молодежное сознание в западных странах и театральные проблемы, особенно его интересовала история американского театра. Он посетил многие страны, начал издавать статьи в газетах и журналах. Первая его статья увидела свет на страницах журнала «Театр» о движении хиппи – «Вокруг Вудстокского фестиваля». Он также занимался переводами произведений англо-американских драматургов. Было переведено около 40 пьес, и многие из них были поставлены на сценах московских театров.

Приход в театральную профессию дался ему непросто, но автор не боялся трудностей, занимаясь любимым делом. В 1982-м выпустили книгу «От Бродвея немного в сторону, 1970-е годы». Спустя три года издал книгу под названием «А. И. Степанова – актриса Художественного театра». К этому времени Вульф уже обрел статус в профессиональных кругах и сумел завоевать признание, защитил диссертацию и стал доктором исторических наук. В 1989 году его впервые отправили в командировку в США. После этого визита декан театрального факультета Нью-Йоркского университета прислал Вульфу рабочую визу и приглашение читать лекции в их университете. Так в 1992 году Вульф во второй раз отправился в Америку, где два года преподавал курсы: «История русской драматургии», «Чехов и театр», «Сталин и театр», «Театр Теннесси Уильямса».

Когда в 1994 году Виталий Вульф вернулся в Россию, его пригласил на телевидение журналист Владислав Листьев. Театровед согласился и стал автором и ведущим программы «Мой серебряный шар». Героями его передач были деятели культуры, искусства, литературы и политики. Со многими из них автор был знаком лично. В своей авторской программе Виталий Вульф рассказывал, например, о Фаине Раневской, Марине Цветаевой, Олеге Ефремове, Иве Монтане, Рудольфе Нуриеве, Марине Неёловой… Рассказывал также и о политических деятелях – Рузвельте, Черчилле, Шарле де Голле и о многих других. Всего в эфир вышло более 200 выпусков.

Много было нападок от недоброжелателей – мол, кто он такой, чтобы рассказывать о деятелях искусства, не имея театрального образования?! Но популярность его передачи была необыкновенной. Виталий Вульф рассказывал о великих людях, создавая ощущение своей причастности к судьбе того, о ком он говорил. Да и сам он, по собственному признанию, выходя в эфир, получал удовольствие от познания человеческих судеб. «Жизнь не бывает идиллической, – пишет он в своей книге «Серебряный шар», – без мытарств ничего не происходит, просто надо обладать упорством, чтобы не поддаться хулам и похвалам».

Виталий Вульф становится заслуженным деятелем искусств России. Он начал писать колонки «Заметки мэтра» для еженедельника «Век», а в 2001 году вместе с журналисткой Серафимой Чеботарь начал вести рубрику «Кумиры. Легенды» в журнале L’Officiel. В соавторстве они выпустили семь биографических сборников о знаменитостях. Собственным же проектом Вульфа стало произведение «Звезды трудной судьбы», объединившее истории мастеров ушедшей эпохи и современности.

Мой студенческий друг, Валерий Асриян, известный в прошлом спортивный обозреватель, специальный корреспондент ТАСС и РИА «Новости», автор нескольких книг, как-то поделился со мной своим мнением о нашем земляке – бакинце Виталии Вульфе. Привожу его слова по памяти, но смысл сохраняю: «Он был интеллигентным, умным, но немного замкнутым человеком и не любил говорить о себе, но мог всегда поддержать разговор на любую тему. И его было очень интересно слушать. Блестящий рассказчик, эрудит, он великолепно знал историю мирового кино, театра и балета. Но, помимо его энциклопедических знаний, меня удивляла его феноменальная память. Говорят, когда Листьев увидел, как Вульф ведет передачу без подсказки, суфлера и видеоряда, импровизируя на ходу, он был весьма изумлен. Да и передачи свои, что тоже трудно представить, записывал с одного дубля. Как-то у Вульфа поинтересовались: как он может импровизировать по ходу телепередачи? На что он ответил: “Импровизация хороша только тогда, когда ты много знаешь о человеке, чью судьбу исследуешь на экране ”.

Конечно, у него были завистники и даже враги, но было много друзей и множество поклонников. Ведь он более двадцати лет открывал зрителям великие имена в программе “Мой серебряный шар”. И открывал так, как умел только он, словно проживая жизнь знаменитых людей, как свою личную. Он создавал идолов!

Вульф очень любил Россию и был ее патриотом. Когда он читал лекции в американском университете, то получил предложение остаться в США, от чего сразу отказался. Он не мог представить свою жизнь без России».

За свою многолетнюю и плодотворную деятельность в области культуры и искусства Виталий Вульф был не раз награжден орденами «За заслуги перед Отечеством», становился лауреатом национальных премий «ТЭФИ» и «Радиомания», Всероссийского конкурса «За образцовое владение русским языком».

Автор «Серебряного шара» признавался, что успех к нему пришел поздно, что у него был «долгий старт», и, возможно, поэтому, несмотря на пожилой возраст, он не щадил себя и продолжал работать: телепередачи, книги, руководство радиостанцией «Культура» – до последних дней он был постоянно занят работой.

Когда мой материал о Виталии Вульфе был близок к завершению, я получил воспоминания о нем от моего друга, писателя-сатирика, сценариста и драматурга Валерия Егиянца и предлагаю их вашему вниманию:

«В 1955 году, когда я учился в девятом классе бакинской школы, у нас ввели новый предмет “Логика”, а через некоторое время в нашем классе появился молодой, симпатичный и модно одетый человек. Это был Виталий Яковлевич Вульф. Вел он свой предмет необычно, сопровождая живыми примерами и интересными историями. У меня с первых дней с Виталием Яковлевичем сложились хорошие и добрые отношения, которые сохранились на долгие годы.

В начале 60-х годов, когда я переехал в Москву, мы встречались с Виталием Яковлевичем в юридической консультации, где он работал. Он всегда интересовался моей жизнью, делами, планами и желал успехов в работе. Не раз мы виделись в Доме кино и в Международном университете, где я был художественным руководителем студенческого сатирического театра миниатюр. Я всегда прислушивался к его дельным советам, и они помогали мне в работе. Мы часто встречались с ним в знаменитом Доме актера на Тверской, который во времена Юрия Лужкова был сожжен, и на его месте возник торговый дом… В то время я был знаком с коммерсантом Иосифом Грилем, который взялся за издание “Еврейской энциклопедии”, и я дал ему координаты Виталия Вульфа для включения его в это издание…

В последние годы он тяжело болел, но много работал и почти до последних дней вел свои передачи… Виталий Яковлевич ушел от нас 13 марта 2011 года. Помню, как пришел в Дом литераторов, чтобы проститься с ним, а потом, в числе многих его друзей и поклонников, проводил в последний путь».

И небольшое послесловие о нашем знаменитом бакинце. Жизнь известного театроведа Виталия Вульфа была далеко не легкой. Ему потребовались годы упорного труда, чтобы стать знаменитым театральным критиком, писателем, автором и ведущим одной из популярных передач российского телевидения. Но при всем этом своим главным достижением он считал возможность заниматься любимым делом – театром. А делать то, что доставляет тебе удовольствие, значит быть свободным. Этого он хотел и к этому стремился всю жизнь. После смерти Виталия Вульфа вышел посвященный ему документальный фильм: «Я прожил много жизней».

«Персидские мотивы» Сергея Есенина

Немало гостей повидал Баку на своем веку. Но в особом ряду находятся визиты великого русского поэта Сергея Есенина, который трижды посетил город за период с 1924 по 1925 год (не считая двух однодневных заездов) и пробыл в Баку в общей сложности три с половиной месяца. Эти визиты сохранились в памяти нескольких поколений бакинцев, о них пишут, ставят фильмы и спектакли, которые обросли новыми, доселе неизвестными фактами, ставшими в конечном итоге легендами.

Однако первая и кратковременная встреча Сергея Есенина с Баку произошла еще в 1920 году, когда он вместе с Анатолием Мариенгофом и Григорием Колобовым проездом с Северного Кавказа в Тифлис остановился на пару дней в Баку, чтобы продолжить свой путь. В поезде Есенин написал поэму «Сорокоуст», ставшую важным этапом в его творчестве. Завершил он ее в Баку.

Чем привлек Сергея Есенина нефтяной Баку и почему за последние полтора года своей жизни он трижды посетил его?

В мае 1921 года Есенин побывал в Туркестане. Это обычное событие оказалось для него судьбоносным – он увлекся восточной классической поэзией, вдохновившей его на создание «Персидских мотивов». И у поэта возникло желание побывать на родине великих персидских лириков, увидеть Персию, подышать воздухом Шираза. Он стал хлопотать о получении визы в Персию, и мысль эта уже никогда не покидала его.

Знакомство Сергея Есенина в Москве с П.И. Чагиным, работавшим в то время в Баку вторым секретарем ЦК КП Азербайджана и редактором газеты «Бакинский рабочий», стало знаковым для него событием. Между Чагиным и Есениным завязалась большая дружба, и поэт поделился с ним своей мечтой побывать в Персии, а Чагин пригласил Есенина в Баку, обещая помочь с получением визы. Есенин воодушевился: Баку станет для него воротами в Персию.

И этот момент настал. В начале сентября 1924 года, после встречи в Кремле с высшим руководством страны, Сергея Есенина командируют по творческим делам в Грузию. Но сначала ему необходимо было встретиться с Чагиным, чтобы решить вопрос с визой в Персию.

Седьмого сентября Сергей Есенин прибыл в Баку. Он еще не успел сообщить Чагину о своем приезде, как в фойе гостиницы встретился с Яковым Блюмкиным. Возникший между ними инцидент изменил планы Есенина, и он в тот же день вместе с И. Вардиным, заведующим сектором ЦК РКП(б), покинул Баку и уехал в Тифлис, где новые друзья Есенина оказали ему теплый и гостеприимный прием.

После двухнедельного пребывания в Грузии, 20-го сентября 1924 года, Сергей Есенин вернулся в Баку и в тот же день встретился с П. Чагином. После радостной встречи Есенин узнал, что его приезд совпал с днем памяти 26 комиссаров, и поэт за одну ночь создал стихотворение «Баллада о двадцати шести». Оно было опубликовано в газете «Бакинский рабочий», а 24 сентября Есенин прочитал его на торжественном открытие памятника 26-ти бакинским комиссарам, на котором присутствовал С.М. Киров.

Баку сохранился в памяти Есенина после его кратковременного пребывания в 1920 году, но теперь город значительно изменился, как бы ожил, и отличался более активной трудовой жизнью. И все же после праздничного Ташкента и веселого Тифлиса коричневый Баку, прокуренный мазутным дымом, выглядел мрачно и буднично. Но здесь Есенин застал еще старый Восток. В двухстах метрах от гостиницы «Новая Европа», где он остановился, находится Старый город, где можно было почувствовать атмосферу подлинной восточной жизни: кривые улочки, низкие дома, сотни плоских крыш, сбегающих к морю, узкие переулки старого города, уличного цирюльника, босоногих мальчишек, торгующих водой и хлебом – чуреком, одетых в паранджу женщин, песню муэдзина.

Пётр Чагин познакомил Сергея Есенина со своим младшим братом Василием Болдовкиным, приехавшим из Персии, где он работал комендантом Советского посольства в Тегеране. Они подружились и много часов проводили в беседах. Есенина интересовала Персия, и Болдовкин охотно и подробно рассказывал Сергею об этой стране.

Поэт провел в Баку чуть больше двух недель, и в этот период он ощущал небывалый творческий подъём. Стихи Есенина почти каждый день печатались в «Бакинском рабочем». Поэт часто заходил в редакцию, приносил свои рукописи, беседовал с сотрудниками газеты по поводу публикации своих стихов и не забывал о своих гонорарах.

В те дни Есенин хлопотал о визе в Персию, ради чего он собственно и приехал в Баку, и очень надеялся на помощь Чагина. Однако дни шли, но решение с визой затягивалось. И хотя Есенин был окружен людьми, близкими к власти, но никто, видимо, не хотел брать на себя ответственность за выезд поэта за рубеж, тем более в мусульманскую страну. Чагин пытался помочь другу, но не все от него зависело. Чтобы отвлечь поэта от этих мыслей, он знакомит его с трудом и бытом рабочих нефтяных промыслов. Есенин с интересом наблюдает за лесом нефтяных вышек, работающих в едином трудовом ритме. Волнует его это или нет? Скорее всего, нет! «Персию» свою он в этом не находит. А Чагин ждет от него стихов, восхваляющих труд нефтяников и социалистическое строительство, старается приблизить его творчество к пролетарской тематике. И строчки стихов возникли:

 
Дни, как ручьи, бегут
В туманную реку.
Мелькают города,
Как буквы по бумаге.
Недавно был в Москве,
А нынче вот в Баку.
В стихию промыслов
Нас посвящает Чагин…
 

Прошло две недели со дня пребывания Есенина в Баку, а решение с визой так и не было принято, Все это отразилось на его настроении, он чувствовал, что теряет время, и 6 октября 1924 года отправился в Тифлис, к своим грузинским друзьям.

Тбилиси, Батуми. Начало персидского цикла

В Тифлисе, где поэту было тепло и комфортно среди друзей-поэтов, он создает два первых стихотворения, открывших персидский цикл: «Улеглась моя былая рана…» и «Я спросил сегодня у менялы…».

Затем Есенин переезжает в Батуми, где знакомится со школьной учительницей Шаганэ Тальян, и посвящает ей шесть стихотворений персидского цикла, в том числе и знаменитое стихотворение «Шаганэ ты моя, Шаганэ». По договору с Петром Чагиным большая часть этих стихотворений Есенин отправляет в Баку, и они впервые выходят в газете «Бакинский рабочий». Возможно, этот факт создает у многих бакинцев впечатление, что стихи, посвященные Шаганэ, были созданы в Баку.

После полугодового пребывания в Грузии, 25 февраля 1925 года, Сергей Есенин выехал в Москву проездом через Баку, где намеревался встретиться с Чагиным и переговорить по поводу своей поездки в Персию. Но разговор с Чагиным не состоялся – он в это время находился в Москве. Поэт побывал в редакции газеты «Бакинский рабочий», встретился с Виктором Мануйловым и 27 февраля выехал в Москву.

Поездка в Закавказье оказалась для Есенина весьма плодотворной. Он возвратился в Россию с солидным творческим багажом. Помимо поэм и отдельных стихотворений, он привез восемь стихотворений персидского цикла, созданных в Тифлисе и Батуме.

Спустя две недели Есенин стал вновь планировать поездку в Тифлис – там его ждали друзья, работа. Но обстоятельства быстро изменились. Он узнал об аресте группы знакомых людей, которых обвинили в организации тайного общества. Есенин заметался! Он принимает решение покинуть Москву, чтобы не быть втянутым в политические дела. Видимо, все обстояло настолько серьезно, что надо было просто бежать, пока не попался под горячую руку. И вместо запланированной поездки в Грузию он принимает решение скрыться в Баку, под защиту Чагина и Кирова.

Баку. Продолжение персидского цикла

Тридцатого марта 1925 года Сергей Есенин вновь прибыл в Баку. Он не стал останавливаться в гостинице, а приехал прямо домой к Чагину. В тот же день во внутренней тюрьме ВЧК были расстреляны Алексей Ганин и пятеро его товарищей. Это еще раз наводит на мысль, что Есенин предчувствовал что-то неладное и решил исчезнуть из Москвы.

Чагин тепло встретил Есенина, окружил его теплом и заботой. Поэт успокоился, воодушевился, почувствовал прилив творческих сил, и вот уже в первых числах апреля он создает два новых стихотворения персидского цикла: «Воздух прозрачный и синий…» и «Золото холодное луны…».

Есенин подружился с шестилетней Розой Чагиной, дочерью Петра Чагина, и немало времени посвятил ей в играх и развлечениях, а также посвятил ей стихотворение «Голубая да веселая страна…». О дружбе со знаменитым поэтом Роза Петровна оставила свои воспоминания.

Сергея Есенина пригласил на свой музыкально-поэтический вечер, называемый мейхана, известный певец и исполнитель мугамов Джаббар Карьягды, где Есенин читал свои стихи. Нередким участником мейханы был поэт Алиага Вахид. Бытует мнение, что Сергей Есенин в Баку познакомился с Вахидом, который «не раз приглашал его на меджлисы, где он, не зная местного языка, старался вникнуть в суть газелей». Это стало известно из документально-художественной повести писателя Гусейна Наджафова «Балаханский май», изданной в Баку в 1986 году. Но встреча и дружба поэтов – это из области предположения и фантазии автора, ибо она документально не подтверждена.

В один из апрельских и по-весеннему теплых дней Пётр Чагин привел Сергея Есенина в гости к своим друзьям Москаленко, проживавших в доме № 11 по улице Максима Горького (ныне Мирзы Ибрагимова). В доме этом, ставшем уже знаменитым, в трехкомнатной коммунальной квартире, помимо семьи Москаленко, проживали семья Сысоевых и братья Непряхины. Располагался он недалеко от редакции газеты «

Бакинский рабочий», и Сергей Есенин частенько заходил сюда, чтобы навестить своего нового друга, человека интересного и неординарного, увлекающегося поэзией, Фёдора Непряхина. У него часто собирались молодые поэты, проводились занятия литературного кружка, организованного при редакции газеты «Бакинский рабочий», а Сергей Есенин часто и охотно читал здесь свои стихи. В этом доме сохранились фотографии, документы и экспонаты, связанные с именем Есенина, бережно собранные Фёдором Непряхиным.

Пётр Чагин не только старался, чтобы Сергею Есенину было хорошо и комфортно в Баку, но и создавал ему необходимые условия для работы и отдыха, а также хлопотал о поездке поэта в Персию, понимая, насколько это необходимо и важно для его творчества. Но все ли зависело от Чагина? Конечно, нет! Главным действующим лицом здесь был Киров. Он тоже интересовался поэзией Есенина, много слышал о нем от Чагина, о его мечте побывать в Персии. Но Киров, безусловно, был против этой поездки. Он понимал значение поэзии Есенина для России, но в то же время представлял всю опасность для него в мусульманской стране с суровыми догмами нравственного поведения, учитывая его вспыльчивый и неуравновешенный характер.

Первого мая 1925 года Сергей Есенин принял участие в праздничном гулянии в пригороде Баку, в Балаханах, на закладке нового рабочего поселка имени Степана Разина. Поэт выступал с чтением своих стихов, исполнял частушки. Затем вместе с партийными руководителями поехал на дачу в Мардакянах, где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова неповторимо задушевно читал новые стихи из цикла «Персидские мотивы».

Но не все было гладко у Сергея Есенина в этот весенний период пребывания в Баку. Подводило его здоровье. Поэту пришлось два раза ложиться на лечение в больницу. В обоих случаях – от сильной простуды.

В апреле поэт оказался в больнице с воспалением легких, а эти дни выпали на Пасху, и Есенин очень переживал по этому поводу. После первомайских праздников он вновь заболел. То ли не долечился, то ли опять простудился. И вновь лег на лечение в больницу водников с подозрением на воспаление легких. Бытует мнение, что Пётр Чагин обеспечил госпитализацию Есенина в больницу водников, где кардиологом работал известный бакинский врач, с которым П. Чагин состоял в приятельских отношениях. И Чагин попросил положить Есенина в его терапевтическое отделение. Есенин лежал на втором этаже среди больных инфарктом, где были лучшие условия. Но ему было тяжело и скучно лежать в больнице, и он нашел выход. Вечерами спускал вниз веревочку, где его поклонницы привязывали к ней бутылку. Таким образом, ночью поэт пил, а днем был навеселе. А рядом лежали тяжелобольные. Долго это продолжаться не могло, и в итоге Есенина пришлось выписать.

Во второй половине мая в Баку из Персии приехал Василий Болдовкин, с которым Сергей Есенин подружился, находясь в Баку в сентябре 1924 года. Встреча друзей была очень теплой – ведь они не виделись больше полугода, а за это время произошло много интересных событий, о которых каждый торопился поделиться друг с другом. Они немало времени провели в прогулках и беседах, но так как Есенину надо было возвращаться в Москву, было принято решение отправиться в столицу вместе, чтобы можно было интересно провести время и пообщаться. Так завершился самый длительный период пребывания Сергея Есенина в Баку, и он вместе с Василием Болдовкиным стал собираться в дорогу. Однако с тяжелым тревожным предчувствием покидал он Баку и бакинских друзей. Свои чувства и мысли он изложил в стихотворении «Прощай, Баку! Тебя я не увижу…». В душе поэта печаль. Он прощается с друзьями, с городом, который стал для него родным. Есенин понимал, что Персия для него окончательно погорела, и осуществить свою мечту ему не удалось.

Однако большая часть стихов персидского цикла (восемь стихотворений в Грузии и три в Баку) была создана, а несколько стихотворений он напишет потом. Стало быть, поездка в страну восточных лириков в какой-то степени потеряла уже для Есенина свою актуальность.

Прощаясь с городом, Есенин уже не надеялся вернуться в Баку, а стихотворение хоть и оказалось пророческим, но преждевременным. Пройдет всего два месяца, и он вновь окажется на бакинской земле.

В Москве Сергей Есенин вновь попал в круговорот столичной жизни. Его вновь окружают дружки, сомнительные приятели, которые стараются вместе с ним провести время – побузить, покуражиться и выпить, и конечно, за его счет. Вечные друзья-собутыльники. Он старался избегать их, воздержаться от выпивки, но они буквально преследовали его. Порой поэт принимал их за агентов с Лубянки. И вполне возможно, что за ним следили. В те смутные годы чекисты контролировали каждый шаг творческой элиты, ну а о Есенине тут и говорить не проходится.

Все это существенным образом отразилось на здоровье поэта. Он мечется, ему надо успокоиться, но состояние его ухудшается. Чагин, понимая положение друга, старается устроить ему поездку за границу на лечение. А поэт принимает решение жениться на внучке Льва Толстого Софьи Толстой в надежде на то, что женитьба поможет ему преодолеть его тяжелое состояние.

Есенин собирался в Тифлис, к своим друзьям, но 25 июля 1925 года, как всегда, неожиданно исчез из Москвы. Не завершив свои дела, никого не предупредив, он вместе с Толстой внезапно выехал из Москвы в Баку. Чем был вызван такой неожиданный выезд? Вновь под крыло Чагина и подальше от всех неприятностей? Он бежал от себя, от мнимых друзей, от нерешенных проблем, от усталости, от милицейской слежки, от безысходности, от всех тех, кто выслеживал каждый его шаг, кто ополчился против него.

Мардакяны. Завершение персидского цикла

Итак, 28 июля Сергей Есенин вместе с Софьей Толстой прибыл в Баку. Чагин встретил своих гостей и в тот же день отвез их на свою дачу в Мардакянах…

Есенин собирался пробыть на даче П.И. Чагина около недели, а затем отправиться в Тифлис, но судьба распорядилась иначе. Здешняя обстановка весьма благотворно подействовала на поэта. Он гулял по аллеям мардакянской дачи, вдыхая чистый воздух, наполненный ароматами цветов и трав. Это, как сам признавал поэт, была «доподлинная иллюзия Персии – огромный сад, фонтаны и всякие восточные затеи. Ни дать ни взять Персия…»

И хотя Есенин почувствовал некоторую несвободу и искусственность обстановки, но в то же время его общее состояние улучшилось. Московская суета и неурядицы остались позади. Поэт обрел покой и умиротворение. К нему пришло вдохновение. И вот уже спустя несколько дней после приезда, в первых числах августа 1925 года, Есениным были созданы четыре стихотворения, завершившие персидский цикл: «Быть поэтом – это значит то же…», «Руки милой – пара лебедей…», «Отчего луна так светит тускло…», «Глупое сердце, не бейся!..».

Информации о днях, проведенных Есениным и Толстой в Мардакянах, сохранилось очень мало, и в основном это небольшие воспоминания современников поэта. Например, своими впечатлениями о Мардакянах поделилась Софья Андреевна Толстая: «Самое удивительное здесь – сады и особенно наш. И дом прекрасный, огромный, широкие террасы всюду кругом идут, розы ползут, деревья лезут. У Чагиных две большущих комнаты – одна наша. Жена его немка, такая милая, молодая и веселая, и девочка у них шести лет. Но какой у нас сад! Там растет все, все. И мои любимые кипарисы и лавры… И какие цветы. Я нигде не видела столько цветов. Не клумбы, а маленькие поля – астры, гвоздики, георгины, гортензии и т. д. и т. д. Они меня подлинным образом волнуют так, что у меня сердце начинает стучать от них. В саду бассейны, но какие!.. А еще в крокет играем. Книжки читаем, в карты играем. Сергей много и хорошо пишет. Иногда ездим на пляж – это три версты по узкоколейке. Пляж дивный, песок и море мелкое, мелкое. Но очень жарко от путешествия. Изредка в кино ходим – серые каменные стены, песок, скамейки и небо открытое, и экран…

Когда хотим вести светский образ жизни – идем на вокзал, покупаем газеты и журналы и пьем пиво…»

И жена Петра Чагина Клара Эриховна Чагина вспоминает об этом периоде: «Пётр Иванович днем работал, приезжал на дачу только к вечеру. А мы с Толстой развлекали Сергея Александровича, отвлекали его от кутежей. Он очень любил сидеть наверху бассейна или лежал на ковре и мечтал, а зачастую писал стихи, а потом читал их нам. Часто его приглашали в близлежащие дома отдыха почитать стихи, и он никому не отказывал, охотно шел читать, беседовал с людьми. Были также на даче теннисная и крокетная площадки, где тоже охотно Сергей Александрович коротал время. Вечерами собирались дачники в комнате, где стояло пианино. Софья Андреевна играла – пели, танцевали, – и, конечно, опять Сергей Александрович читал стихи».

По собственному выражению Сергея Есенина, жил он на даче Чагина, «как некий хан». Что ж, в этом можно не сомневаться, зная кавказское гостеприимство и условия, созданные ему для полноценного отдыха. Но Есенин не намеревался отдыхать в полном смысле этого слова. Он собирался завершить здесь свой персидский цикл. Так что прогулки и развлечения в промежутках между стихами заполняли его свободное время.

Но последние четыре стихотворения персидского цикла созданы. На душе стало спокойнее. Потом у него еще выйдут несколько других стихотворений, но сейчас можно расслабиться и немного отдохнуть. Однако Есенин не мог и не любил отдыхать. Ему надо было либо работать, либо общаться и кутить с друзьями. И однообразная окружающая обстановка стала тяготить поэта. Он рвется из этой бутафорной Персии – она ему больше не нужна. Не надо ему уже мардакянского рая, тем более когда рая нет в душе. Потому и исчезал он порой из поля зрения окружающих его людей, следивших за тем, чтобы ничего не омрачало его отдых, и неожиданно появлялся в Баку, где не прочь был заглянуть в какой-нибудь духан, а также посетить своих друзей. Так что были у Есенина разные приключения, да и в милиции пришлось посидеть.

В конце августа Есенин получил письмо из Москвы от издателя И.В. Евдокимова. В нем сообщалось, что издательство планирует в сентябре сдать в набор все три тома «Собрания сочинений С. Есенина», но перед редакцией возникли некоторые затруднения, решение которых требует присутствие автора. Есенин тут же телеграфировал: «Выезжаю».

В последние дни Есенин находился в плохом настроении, его одолевали мрачные и депрессивные мысли, и выглядел он нервным и усталым. Полученное письмо из Москвы, по словам Софьи Андреевны, встревожило его еще больше и явилось поводом уехать из Баку, отменив назначенную поездку в Тифлис и Абас-Туман. В первых числах сентября 1925 года Сергей Есенин вместе с женой возвратился в Москву.

В настоящее время на территории бывшей дачи Мухтарова располагается Дом-музей С. Есенина. О пребывании его в Мардакянах напоминают мемориальная доска, установленная у входа на территорию дачи, и бронзовый барельеф поэта. А центральная улица Мардакян стала носить имя Сергея Есенина.

Мардакяны. Бронзовый барельеф Сергея Есенина, установленный у входа на территорию дачи М. Мухтарова

Айседора Дункан в Баку

Ей рукоплескали во многих городах Европы и Америки. Её танцем восхищались, называли «музыкой в движении, поэзией, танцем будущего». Про нее говорили только в превосходной форме – блистательная и неподражаемая. И никто не сомневался в ее уникальности.

Великая танцовщица Айседора Дункан родилась в Сан-Франциско 27 мая 1878 года. В этом городе на берегу океана прошло ее детство. Айседора любила море и часто приходила на берег. Любовалась волнами, птицами, парящими в небе, солнечными бликами на воде. Она бегала по вязкому песку, ее длинные волосы развевались от дуновения ветра, а влажное платье обвивалось вокруг ее ног. Эти прогулки давали ей ощущение свободы и силы. Она радовалась всему. И танцевала… Позднее, обретя мировую славу, она будет вспоминать: «Мои первые мысли о движении и танце были, безусловно, навеяны ритмом волн. Моя жизнь и мое искусство рождены морем…»

Айседора Дункан изобрела новый вид танца, оказавший огромное влияние на развитие хореографии. Она отказалась от каких-либо корсетов и пуантов и стала танцевать в хитоне и босиком. «Американская босоножка» вызывала восхищение своим талантом, своим неистребимым желанием дать искусству танца новые идеи, новые возможности. Преклоняясь перед искусством Древней Эллады, она черпала в нем свое вдохновение. Ее движения были красивы и естественны, женственны и грациозны. Своим танцем Айседора создавала гармонию души и тела, выражала свое внутреннее переживание на музыку Бетховена, Шопена, Моцарта, Мендельсона… Естественность, простота, а главное, духовная свобода – вот что было в ее танце. Символом свободы была и сама артистка. Айседора свободно высказывала свои взгляды, носила любые одежды, любила и жила без оглядки на догмы и условности. С ее именем связаны изменения в моде и в стиле одежды. Под влиянием ее танца изменился классический балет. Он возродился, использовав новые идеи Дункан.

Летом 1921 года, увлекшись коммунистической идеологией, Айседора Дункан приезжает в Россию по приглашению Советского правительства. Она мечтает обучать советских детей древнегреческим танцам. Для организации танцевальной школы ей как будто обещали… храм Христа Спасителя, но в конечном итоге предоставили роскошный московский особняк балерины Александры Балашовой, блиставшей на сцене Большого театра, но покинувшей Россию. Этот особняк, находящийся в доме № 20 по улице Пречистенка, в 1900-х годах приобрел муж Балашовой, миллионер А.К. Ушков, владелец чайной фирмы, имевший плантации даже на Цейлоне.

В Россию Дункан приехала со своей приемной дочерью Ирмой. Это была ее пятая или шестая поездка. С первых же дней пребывания в Москве знаменитая танцовщица оказывается в кругу художественной богемы: актеров, писателей, художников. И в один из этих дней в студии художника Георгия (Жоржа) Якулова состоялась ее встреча с Сергеем Есениным.

В мае 1922 года Есенин и Дункан зарегистрировали свой брак и уехали за границу. Денег на балетную школу не хватало, и Айседора решила возобновить платные выступления. Есенин же решил использовать эту поездку для рекламы своего творчества и получения новых впечатлений. Полгода супружеская пара путешествовала по Европе. Побывали в Германии, Франции, Италии. Затем на пароходе «Париж» прибыли в Америку. Посетили Нью-Йорк, Чикаго, Индианаполис и еще ряд городов.

В начале августа 1923 года Дункан и Есенин вернулись в Москву из зарубежной поездки. А спустя некоторое время Айседора принимает предложение Ирмы выехать с ней вместе на Кавказ, где Айседора могла бы отдохнуть и дать несколько концертов. Было принято решение отправиться в Кисловодск, а затем посетить Баку и Тифлис.

Дункан дала один концерт в Кисловодске, который прошел с большим успехом, а затем – в Пятигорске. Ей очень хотелось выступить там, где был убит русский поэт Лермонтов. Она изменила свою программу и танцевала «Неоконченную симфонию» Шуберта с большим настроением и необычайно лирично. А дальше ее путь лежал в Баку.

Город на Каспии радушно встретил Айседору. Доброжелательные люди, теплая погода и морской воздух подняли ей настроение. А она вспомнила свой первый приезд в Баку. Было это уже в далеком 1908 году…

Еще задолго до приезда американской «босоножки», как ее иначе называли, местные газеты стали рекламировать ее искусство и колоссальный успех на сценах многих российских городов. Это и предопределило ее бакинский успех, где все билеты были быстро распроданы, и город жил в ожидании приезда великой танцовщицы.

Первое выступление Айседоры Дункан в Баку состоялось 16 мая 1908 года в помещении цирка братьев Никитиных на Торговой улице. Приблизительно на том месте, где спустя многие годы появится здание Театра юного зрителя, а напротив, всего лишь через три года, – здание Маиловского театра (Театр оперы и балета им. М.Ф. Ахундова). Вначале публика, заполнившая до отказа помещение цирка, была несколько шокирована внешним видом актрисы. Такое ей еще не приходилось видеть: Айседора вышла на сцену под звуки симфонического оркестра – веселая и легкая, босиком, в прозрачной греческой тунике, не стеснявшей естественные движения ее прекрасного тела и рук. Ее движения были женственны и грациозны, красивы и раскованы. Своим танцем Айседора создавала гармонию души и тела, выражала свое внутреннее переживание на музыку Бетховена и Шопена, Моцарта и Шумана. «Складки ее туники бились пенными струями, когда отдавалась она пляске вольной и чистой». Публика, вышедшая из гипнотического состояния, наградила актрису долго не смолкавшими аплодисментами, цветами, возгласами восхищения ее искусству исполнения танца.

Спустя несколько дней, 19 мая, в том же помещении с большим успехом прошел и второй концерт Дункан. На сей раз публика восторженно встретила ее появление на сцене и с аплодисментами сопровождала практически весь концерт. Вся сцена была в цветах, среди которых как бабочка в белом легком хитоне порхала Айседора, исполняя свои танцевальные импровизации на музыку известных композиторов. Ее неоднократно вызывали на бис, и концерт надолго затянулся. Танец Айседоры покорил Баку.

И вот Айседора Дункан спустя пятнадцать лет вновь официально прибыла на гастроли в Баку. Приехала она 5 сентября 1923 года вместе со своей приемной дочерью Ирмой Дункан, а также с переводчиком и директором школы И. Шнейдером. На этот раз ее два выступления, 8 и 9 сентября, прошли в Маиловском театре в сопровождении Бакинского симфонического оркестра. Бакинцы с восторгом приняли выступления известной танцовщицы – уже не как иностранки, а как своего близкого человека. На сей раз танцы ее были патриотическими, с революционным уклоном. Она выступала под музыку Чайковского, в которую входили «Патетическая симфония» и небезызвестный «Славянский марш». Были исполнены танцы под музыку Шуберта, Шопена и других композиторов. Концерт был завершен коронным номером Айседоры: танцем с шарфом («Женщина-шарф»), По желанию Дункан состоялось также ее выступление с концертом для рабочих нефтяных районов.

Баку очень нравился Айседоре. Вспоминая свой прошлый приезд и наслышавшись рассказов Есенина о Персии, она хотела вновь окунуться в атмосферу Востока: посетить Старый город, пройтись по его узким улочкам, полюбоваться крепостной стеной, минаретами, Девичьей башней. Ей хотелось почувствовать восточную экзотику, «Персию», в которую так стремился Есенин.

По этому поводу Илья Шнейдер оставил нам свои воспоминания: «Наэлектризованная стремлением Есенина “в Персию”, Айседора хотела как можно больше “экзотики”. И я выполнил ее желание, наняв извозчика до Шиховой деревни, ничем не отличавшейся от деревушки в соседнем Иранском Азербайджане. Деревня ей настолько понравилась, что она стала ездить туда каждый день. Это было не очень приятное путешествие – на извозчике, мимо раскаленных и зарывшихся в песок голых тюркских кладбищ, но Айседора буквально наслаждалась видом слепых домиков, узких улочек и необыкновенной тишиной этой, казалось, совсем безлюдной “персидской деревни”. Иногда, по дороге в “Персию”, мы спускались к совершенно голубому куску Каспийского моря. Купив у старого рыбака арбуз, мы устраивались на берегу и, разбив арбуз о камень, с наслаждением вгрызались в источавшую свежесть яркую, сочную и сладкую мякоть. Позднее, в Москве, я как-то рассказывал Есенину об этих наших поездках в “персидскую деревню”… Скорее всего Есенин в Баку вспомнил наши рассказы и захотел увидеть так близко расположенную “Персию”. Может, и в самом деле он не один раз ездил в Шихову деревню».

Из Баку Айседора Дункан отправилась в Тифлис, а затем посетила Крым. Осенью 1923 года, после завершения гастрольной поездки и возвращения Айседоры в Москву, в их отношениях с Есениным произошел окончательный разрыв. Расставание для обоих оказалось очень тяжелым. Их короткая, но бурная любовь оставила неизгладимый след в жизни обоих супругов. Расставшись с Айседорой, Есенин сохранил в душе чувство нежной благодарности по отношению к этой женщине. А через год Дункан покинула Россию навсегда, оставив школу-студию на свою приемную дочь Ирму. Под Можайском самолет, на котором летела танцовщица, из-за неисправности вынужден был совершить посадку. Сбежались люди, и пока шел ремонт самолета, Айседора устроила им импровизированный концерт. Под гармонь. Это было ее последнее выступление перед российской публикой, а сценой стало русское поле.

Скульптор и поэт

Я хочу рассказать о двух бакинцах: о знаменитом скульпторе Александре Николаевиче Бурганове и об известном московском поэте Владимире Вагановиче Наджарове.

Они родились в Бакув тридцатых годах прошлого столетия. Жили недалеко друг от друга: Саша – на улице Дмитрова, Володя – на улице Горького (ныне М. Ибрагимова). И оба – в коммунальных квартирах. Часто после занятий заходили друг к другу, устраивали прогулки по приморскому бульвару, поднимались в Нагорный парк, откуда открывался великолепный вид на панораму города. И конечно, мечтали!..

О чем могли мечтать молодые люди? Естественно, о своем будущем. Владимир увлекся поэзией, к которой был неравнодушен еще с юных лет, а Александр посвятил себя изобразительному искусству, и она стала целью его жизни.

 
Пегас мой тебя не догонит:
Вокруг твоя слава царит!
«Твой» Пушкин стоит в Вашингтоне,
Принцесса в столице сидит…
 

Владимир Наджаров

С основами своей будущей профессии Александр Бурганов впервые познакомился на уроках А.И. Казанцевой в детской художественной студии в Баку. После окончания школы уехал в Москву. Получил высшее образование в Московском высшем художественно-промышленном училище (бывшее Строгановско е).

Сегодня Александр Бурганов – скульптор с мировым именем, внесший большой вклад в развитие школы монументальной скульптуры, и один из основателей школы архитектурно-декоративной пластики. Его памятники и монументальные ансамбли установлены в городах России и за рубежом: в Бельгии, Германии, Финляндии, США, Югославии… Но основные его работы украшают Москву.

Пройдитесь по Старому Арбату и взгляните на памятник «Принцесса Турандот» у театра имени Вахтангова, а также на памятник «Пушкин и Натали», что у музея-квартиры А.С. Пушкина на Арбате. Ну как тут не вспомнить прекрасные строки из письма поэта, обращенные к своей невесте: «Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье!..»

Есть и другие работы А. Бурганова. Это памятник М.Ю. Лермонтову на Молчановке, памятник И. Бунину, памятник основательнице Академии музыки Е.Ф. Гнесиной – один из красивейших в Москве, портреты русских художников на станции метро «Третьяковская», бюст Андрея Тарковского в Большом Афанасьевском переулке, рельефы храма Христа Спасителя и многое другое.

Есть в Москве уникальный музей «Дом Бурганова». Народный художник России, действительный член Российской академии художеств, профессор Александр Николаевич Бурганов создал его на базе авторских произведений и личной коллекции, где представлены искусство античной классики и Западной Европы, русское народное творчество, уникальные книги и гравюры. Здесь находится не только экспозиция работ скульптора, но и мастерская, где творческий процесс никогда не прерывается. Музей этот получил статус государственного и находится в историческом центре Москвы, в районе Старого Арбата.

В этом необычном музее представлена целая галерея скульптурных композиций реалистического и авангардного направлений, где автор доносит до нас внутренний противоречивый мир нашей эпохи. Он старается быть естественным и отказывается от традиционного толкования композиции, придав своим работам аллегорический и символический характеры. В творческих работах Александра Бурганова – полет мысли, фантазия. А мыслит он другими категориями, заглядывая в совсем другой, скрытый от нас мир.

 
Вот с заглавной буквы человек
В жизненной суровой перепалке.
 
 
Вот он, и искать его не надо,
Помышлять о ком-нибудь другом —
В двух шагах от Старого Арбата
Имени его найдете дом…
 

В. Наджаров

Вот несколько слов из книги отзывов музея: «Неожиданно попал в другой мир, мир сказок, философии, красоты и глубокой мысли»; «Потрясены и восхищены Вашим видением мира. Душа начинает жить и трудиться с новой силой»; «Потрясающе! Трудно сразу осознать, есть о чем задуматься. Зашла полюбопытствовать, а ухожу в раздумье»; «Я в восторге! Смелый дух в каждой работе и вера. Вы наша гордость и достояние России»; «Дом Бурганова – это бесконечный театр авторских импровизаций. Так образно фантазировать, смело, свободно, оригинально, пожалуй, позволял себе разве только Сергей Параджанов, работая над “Красным гранатом”».

Произведения А. Бурганова хранятся также в Государственной Третьяковской галерее, в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве, в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге, а также в музеях Германии, Болгарии, Швейцарии, Бельгии, Югославии, Франции, США. Выставки его монументальных работ прошли на площади Монт-дез-Артс в Брюсселе и во Дворце Наций ООН в Женеве. А своему родному городу Москве скульптор передал около 100 своих работ, среди которых произведения монументального и станкового искусства, живописи и графики.

Александр Бурганов участвовал в грандиозном проекте Американо-Российского фонда культурного наследия. Он автор памятников Пушкину и Уитмену. «Его» Пушкин прописан в Вашингтоне, а Уитмен – в Москве. Объединение этих двух великих имен неслучайно. Имя Уолта Уитмена для американского гражданина значит столько же, сколько для русского – имя Александра Пушкина. Им посвящен грандиозный проект, духовно соединяющий два континента, и памятники им установлены на территории ведущих учебных заведений обеих стран – в университете имени Джорджа Вашингтона и в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова. На открытии памятника Уолту Уитмену в Москве присутствовала госсекретарь США Хиллари Клинтон, которая выразила «глубочайшую благодарность замечательному русскому скульптору господину Александру Бурганову за прекрасно отображенный в бронзе и в мраморе образ великого национального поэта».

Александр Бурганов – лидер нового направления, которое он называет «Новый романтизм». И все его творчество – это стремление изобразить внутренний мир человека с его надеждами, пороками, страхами и восторгами. И чувства эти наиболее подлинно, по мнению Бурганова, проявляются в сновидениях, и его творчество, с некоторых пор, повинуясь собственным законам, стало жить в двух пространствах: во сне и наяву. Новому направлению была посвящена его персональная выставка «Сновидение внутри нас. Магический кристалл». Она с успехом прошла в Москве в Центральном Доме художников, а в 1993 году выставка работ А. Бурганова, которая называлась «Магический реализм», прошла в Германии.

Вот как рассуждает сам художник о своем творчестве: «Мы открываем вселенную внутри самих себя. В нашем маленьком сердце таится огромный мир бесчисленных возможностей, необозримых пространств, страдания, красоты и низости. Познать самого себя практически невозможно. До самого последнего момента мы будем удивляться непредсказуемости своих поступков и своей Судьбы. Закрыть глаза и задуматься. Молчать». И еще: «Слово “художник” означает нечто большее, чем название профессии. Это даже не обозначение особого дара, творящего искусство. Художник – это тот, кто своей жизнью взялся проверить, что есть человек, каковы границы его красоты и низости, какую меру правды он может выдержать в этой короткой жизни, какова прочность души, сколько радости и страданий способна она вместить…»; «Искусство – это не ремесло. Это самопожертвование для достижения правды»; «Когда я делаю скульптуру, это то же самое, что я хожу в церковь…»; «Человеческая природа страшна. Есть Бог и есть дьявол, а в человеке это совместно существует, совместно!»; «Трагедия существования человека на земле – и великое счастье, и великая трагедия»…

Сегодня имя Бурганова входит в число 115 мастеров мирового изобразительного искусства: Леонардо, Гойя, Репин, Врубель, Гоген, Дали, Пикассо, Роден… Бурганов.

Завершая свое эссе, посвященное великому мастеру, я хочу привести слова Гёте: «Наполняйте ваш ум и сердца, как бы они ни были обширны, идеями и чувствами вашего века, и художественное произведение не замедлит явиться!» Эти слова смело можно отнести к А. Бурганову: его ум, сердце и душа полны величайших открытий, идей и чувств, находящих воплощение в его скульптурных композициях.

Друг Бурганова, известный российский поэт, член СП России Владимир Наджаров ушел из жизни 3 марта 2021 года. Поэзия для него была не просто увлечением, а смыслом жизни. Его творчество – в восьми авторских сборниках, в антологиях и альманахах московских поэтов, в газетах и журналах многих стран. Владимир Наджаров был патриотом своей страны и искренне переживал за судьбу России, ставшей ему родной.

Учитель по образованию и по зову души, он много лет посвятил педагогической деятельности, учил людей своими стихами, своим сердцем, чтобы они были неравнодушными и человеколюбивыми, нетерпимыми к духу ненависти и разрушения. Его стихи были всегда актуальны и колоритны, чутко улавливали веяния времени. В них поэт предстает как гражданин и как философ. С детства живший в интернациональной среде, он никогда не делил людей по национальному признаку. И его толерантность не декларативна, а основа его гражданской позиции. Его стихи близки и понятны людям, они хлестко бьют по человеческим недостаткам и негативным социальным явлениям.

Последние 15 лет Владимир Наджаров был бессменным руководителем литературного объединения «Новоивановская Муза» при Одинцовской центральной муниципальной библиотеке. Сегодня библиотека носит его имя, а барельеф Владимира Наджарова, выполненный знаменитым российским скульптором Александром Бургановым, украшает ее фойе.

Школа Макогонова

Владимир Андреевич Макогонов

Недалеко от Дома офицеров, что по улице С. Вургуна, жил мой студенческий друг Валерий Асриян, который в начале 60-х годов стал посещать шахматную секцию, расположенную в клубе. И я, бывало, заглядывал туда, чтобы после занятий прогуляться с ним по нашему бакинскому Бродвею или по бульвару (так бакинцы называли свой Приморский парк).

Занятия в секции вел хорошо известный в то время бакинский шахматист, один из лучших советских шахматистов 30-40-х годов, заслуженный мастер спорта СССР (чуть позже он получит звание международного гроссмейстера) Владимир Андреевич Макогонов. Секция была немногочисленная, и в городе ее членов с уважением называли макогоновцами.

Я увлеченно наблюдал за тем, как он ведет анализ шахматных партий, вовлекая всех участников секции в этот процесс. Он старался, чтобы они, по его любимому выражению, «прочувствовали» позицию и предлагали свои планы. Что-то он отвергал, что-то принимал, но непременно требовал объяснений оценки позиции, исходя из общих соображений и подкрепленной конкретными вариантами. Это была самая настоящая шахматная школа, где надо было думать по ходу партии за гроссмейстера, искать правильные идеи и ходы.

Потом, спустя годы, Валерий, как-то вспоминая свои занятия в шахматной секции Владимира Макогонова, скажет мне: «В этом клубе я входил в чудесный мир, и вел меня по нему удивительный человек, совершенно по-своему понимающий красоту древней игры и стремящийся передать свое понимание слушателям». И это не просто слова. Валерий не стал гроссмейстером и даже мастером, а дошел только до кандидата в мастера, но самое главное то, что с шахматами он не расставался до конца своей жизни, а шахматная тема в его журналистской профессии стала одной из главных. Работая корреспондентом ТАСС, специальным корреспондентом и обозревателем РИА «Новости», он писал очерки о многих знаменитых спортсменах, в том числе о выдающихся гроссмейстерах, вел репортажи с крупнейших соревнований, включая матчи на первенство мира, и неоднократно становился лауреатом всесоюзных, а потом и российских конкурсов. Слушая рассказы Валерия, читая его статьи, интервью и репортажи, которые постоянно выходили в печати, я удивлялся его мощной работоспособности, умению из общего выделить главное и профессионально представить материал.

Итак, Макогонов Владимир Андреевич. Родился 27 августа 1904 года. В десять лет увлекся шахматами, а в 1923 году стал чемпионом Баку по шахматам. К этому времени он уже был студентом второго курса физико-математического факультета Бакинского государственного университета. Поступал он на него вместе с мальчиком, которого звали Лёва Ландау. Будущему выдающемуся ученому-физику в год поступления в университет было 14 лет. Сидели на лекциях рядом, вместе готовились к экзаменам. Ландау очень любил шахматы и нередко приглашал Володю к себе домой. Принимали гостя всегда тепло и радушно. Сыграв партию-другую, друзья обсуждали новости, делились планами. Сестра Лёвы Сонечка охотно включалась в беседу, любила наблюдать за шахматными партиями друзей, и не забывала приготовить для них очень вкусное какао. Друзья проучились вместе чуть больше двух лет, а потом Ландау за особые успехи был переведен в Ленинградский университет. Встретятся они только через пять лет. Впоследствии Ландау приглашал своего друга, как прекрасного математика, заняться с ним научной деятельностью, но Макогонов в конечном итоге выбрал преподавательскую деятельность и шахматы.

В 1926 году Владимир во второй раз становится чемпионом Баку. Этого успеха он достигнет еще в 1927, 1934 и 1948 годах. В период с 1947 по 1952 год Макогонов пять раз становится чемпионом Азербайджана. В 1927 году он дебютировал в чемпионате СССР, разделив пятое-шестое места с юным Михаилом Ботвинником, и получил звание мастера. В том же году в первенстве Закавказских республик Макогонов становится чемпионом Закавказья в личном зачете.

Потом он на несколько лет отошел от шахмат. В середине 30-х годов Макогонов быстро восстановил утраченные позиции и выдвинулся в число лучших шахматистов страны, заняв в чемпионате СССР 1937 года четвертое место. Он был участников восьми всесоюзных первенств. В 1939 году получил звание заслуженного мастер спорта. В том же году одерживает победу в матч-турнире над лидером американских шахматистов С. Решевским. Затем выиграл у М. Ботвинника, П. Кереса, В. Рагозина и В. Смыслова. Именно тогда прозвучало в его адрес двустишие:

 
Грозой могучих чемпионов
Прослыл недаром Макогонов!
 

Ботвинник писал, что по стилю Мак напоминал великого А. Рубинштейна и нередко создавал глубокие и интересные в позиционном отношении партии. Решевский был краток: «Мак – это экстра».

В 1942 году Макогонов победил в матче Флора, а спустя год занял вслед за Ботвинником второе место в турнире сильнейших шахматистов СССР. В 1945 году он участвовал в составе советской команды в знаменитом радиоматче СССР – США, набрав 1,5 очка из 2.

Мастерство Макогонова росло, накапливался опыт, стиль игры приобретал четкие очертания. «Каким же он был, макогоновский стиль? – задается вопросом шахматный обозреватель Валерий Асриян, – ясный, чистый, опирающийся на тонкое понимание позиции и начисто отвергающий какие-либо сомнительные решения, он был воплощением его характера – спокойного и уравновешенного – и строго математического склада ума, признающего лишь исчерпывающий расчет и полную объективность в оценке.

В 1947 году начался дебют Макогонова как тренера. И сразу он – наставник сборной СССР, и сразу – победа. Советская сборная побеждает во встрече с англичанами в Лондоне. С 1948 по 1958 год он тренирует Василия Смыслова и помогает ему во всех трех матчах на первенство мира с Михаилом Ботвинником. «Владимир Макогонов, – вспоминал В. Смыслов, – безусловно, принадлежал к числу выдающихся шахматистов. По профессии он был математиком, его игра отличалась строгой логичностью, гармонией и глубиной. И в том, что я стал чемпионом мира, есть немалая доля его труда. Свои идеи он излагал ясно и убедительно. Запомнились его прекрасные анализы, результаты которых он подытоживал с помощью диаграмм. Этот метод лучше всего фиксировал в памяти важнейшие дебютные позиции».

Одновременно Макогонов тренировал будущую чемпионку СССР, бакинку Татьяну Затуловскую. Все ее успехи – одной из лучших шахматисток мира в 60-х годах – связаны с именем Владимира Макогонова. Он готовил 15-летнего Гарри Каспарова ко всесоюзному первенству 1978 года, тренировал Владимира Багирова, принявшего от Макогонова звание лучшего шахматиста Азербайджана. Макогонов в течение 30 лет был тренером сборной республики.

По сути, в СССР были две шахматные школы: Ботвинника и Макогонова. В 50-80-е годы он спровоцировал в Баку настоящий шахматный бум. Восхищение мастером экстракласса вдохновляло бакинцев на покорение шахматных высот. Его идеи, подхваченные многими шахматистами, продолжают жить самостоятельной жизнью.

Последнее выступление Макогонова за сборную Азербайджана состоялось в 1963 году, на Спартакиаде народов СССР. Тогда же он стал чемпионом Вооружённых сил СССР. Мастеру было 59 лет.

Владимир Макогонов внес заметный вклад в теорию дебюта в шахматах. Существует вариант Макогонова в индийской защите, защитах Грюнфельда и Каро-Канн. Он помог разработать систему Тартаковера в ферзевом гамбите, которая называется системой Тартаковера – Макогонова – Бондаревского. Его дебютные разработки использовали на протяжении десятилетий сильнейшие шахматисты мира.

А вот мнение международного гроссмейстера Юрия Авербаха об игре Макогонова: «С Владимиром Андреевичем мы вместе работали на сборах. Меня в нем поразили, в первую очередь, обстоятельность, продуманность суждений, глубина высказываемых мыслей. У него был особенный, философский подход к шахматам, я это чувствовал и в его партиях, и во время нашей аналитической работы на сборах. Его шахматная философия, основанная на тонком, своеобразном понимании позиции, видна в разработанных им дебютных системах, которые актуальны и по сей день».

И напоследок мнение международного гроссмейстера, бакинца Владимира Багирова: «Прочел как-то в воспоминаниях Давида Бронштейна о Макогонове такие строки: однажды Владимир Андреевич посоветовал мне: “Не читайте так много дебютных справочников. Возьмите лучше сборник партий Капабланки и разыграйте их. Пользу получите и лучше станете ценить строгую красоту позиционной игры”. Эти слова – творческое кредо Владимира Андреевича, всегда ценившего в шахматах прежде всего логику, простоту, естественность маневров. Его шахматному вкусу претили ложные внешние эффекты. И именно на этих макогоновских вкусах воспитывались мы, бакинские шахматисты пятидесятых – шестидесятых годов, чье становление приходило под непосредственным творческим влиянием Макогонова. И любой из нас – от перворазрядника до мастера – каждый в свою силу, старался играть “по Макогонову”…

Баку давно перестал быть шахматной периферией. Здесь выросло много известных мастеров. Город на Каспии подарил шахматному миру его тринадцатого чемпиона Гарри Каспарова. Это ли не лучшее доказательство успехов бакинской шахматной школы, основанной Владимиром Макогоновым!»

В моей памяти сохранились приятные впечатления от наших совместных с Валерием Асрияном доверительных бесед с Владимиром Макогоновым. Мы слушали его рассказы не только о шахматах и прошедших турнирах, но и о литературе, новых книгах и фильмах. Его интересовали биоэнергетика, медицина, философия, не говоря уже о математике. Круг его интересов был весьма широк.

Прошли годы… Валерий Асриян из-за известных событий был вынужден покинуть родной город. Владимир Андреевич остался в Баку. Но Валерий не забывал о своем знаменитом учителе, получившем уже звание международного гроссмейстера, постоянно поддерживал с ним теплые дружеские отношения. А сегодня перу Валерия Асрияна принадлежат две книги о Владимире Макогонове. Первая вышла в свет в конце 1991 года, когда Валерия уже не было в Баку, но Владимир Андреевич успел увидеть книгу, был растроган и благодарен (он ушел из жизни в январе 1993 года) а вторая – в 2016 году, незадолго до ухода из жизни уже самого Валерия Асрияна. И эту книгу он успел мне подарить.

В ней представлено не только теоретическое наследие В. Макогонова, чья система до сих пор в «арсенале» сильнейших шахматистов мира, но и тот вклад, который он внес в рождение бакинской шахматной школы, ее становление и развитие.

«Черная роза» Ивана Бунина

 
…Я жил лишь затем, чтобы писать…
 

Ив. Бунин

Частенько я проходил мимо этого роскошного дома, расположенного по улице Гоголя, 9. Именно напротив него проживал мой друг, интереснейший собеседник, кандидат медицинских наук, популярный бакинский журналист Владимир Гульянц. А здание это – красивое, большое, помпезное – занимало почти весь квартал и выходило своими сторонами, помимо упомянутой улицы Гоголя, на улицы Толстого и Ази Асланова. Принадлежал этот дом бакинскому нефтепромышленнику Ага Шамси Асадуллаеву. Об этом я впервые узнал со слов Владимира, да и вензель с буквой «А» над входом в здание напоминал об этом, на что я в свое время, в силу своего любопытства, обратил внимание, но еще не знал, что он означает. Построен был этот особняк в 1896 году по проекту архитектора И.В. Эделя и считается одним из лучших творений зодчего. И место, выбранное для строительства здания, очень удачное, тихое и спокойное, и недалеко от улицы Торговой, где жизнь в то время била ключом.

Вспомнил я об этом здании не случайно, а потому, что в этом доме жила внучка Шамси Асадулаева, Умм-Эль-Бану. Девятнадцатилетней девушкой она покинула свой город, ставший для нее чужим с приходом большевиков, и уехала во Францию. В Париже, спустя годы, она стала известной как французская писательница и мемуарист Банин, писавшая свои книги исключительно на французском языке. Некоторые ее произведения, где она рассказывает о своей жизни в Баку и о жизни в эмигрантской среде, переведены на русский язык. Но, пожалуй, не менее интересное для читателя – её воспоминания о встречах в Париже с великим русским писателем Иваном Буниным. Об этом она рассказала в своей повести «Последний поединок Бунина».

Но прежде всего стоит рассказать о самой героине повествования. Родилась Банин в 1905 году в семье бакинского нефтепромышленника Мирзы Асадуллаева – старшего сына Шамси Асадуллаева и дочери другого известного нефтепромышленника Муссы Нагиева. В те неспокойные годы власти спровоцировали в Баку межнациональные столкновения, дабы тем самым подавить революционное настроение в массах. И чтобы уберечь жену от волнений и неприятностей, Мирза отправил ее в деревню, где спустя некоторое время у нее начались роды, которые, к несчастью, оказались тяжелыми. Врача поблизости не оказалось, и жена умерла, но успела дать жизнь дочке, которую в честь матери назвали Умм-Эль-Бану.

Жизнь Умм-Эль-Бану, как и рождение, оказалась не из легких. Хотя она получила хорошее образование и изучила иностранные языки, все круто изменилось с приходом в 1920 году в Баку Советской власти. Ее отец – министр недолговечной Азербайджанской Демократической Республики – был разорен, да к тому же арестован. И пятнадцатилетняя Умм-Эль-Бану решается на отчаянный шаг. Она выходит замуж за нелюбимого, но влиятельного человека, чтобы вытащить отца из тюрьмы, получить загранпаспорт и бежать в Турцию. За границей она рассталась с мужем и уехала в Париж, где к тому времени уже находились ее родные.

В Париже прямая наследница двух бакинских миллионеров начинает жизнь с нуля. (Что это такое, познали потом и многие бакинцы, оставившие по недоброй воле свой город после известных событий и последовавшего после них крушения Советской власти.) Ей довелось быть продавщицей в магазине, секретаршей в каком-то офисе и даже по рекомендации мачехи освоить профессию манекенщицы в доме моды. Банин была неглупа от природы и обладала пытливым умом и очень скоро превратилась в уверенную в себя личность. Она попробовала себя в роли переводчицы (благо немецкий она знала лучше русского, а французский легко освоила в силу своей молодости), а затем по совету французских друзей решила испытать себя в литературе. И что очень важно – во французской литературе, ибо писала она на французском языке. Тогда и обратили на нее внимание известный Андре Мальро, знаменитый Анри де Монтерлан, писатель и главный редактор авторитетного издания «Нового французского обозрения» Жан Полан, где печатала свои эссе Баним, Никос Казандзакис, с которым она спорила о проблемах католицизма, ибо из мусульманки она стала католичкой, немецкий писатель Эрнст Юнгер и, наконец, титан французской литературы, член Французской Академии Тарасов-Тарасян, Анри Труайя, написавший несметное количество книг.

Среди первых из числа французских друзей вошел в жизнь Банин немецкий писатель и философ Эрнст Юнгер. Она еще до войны была поклонницей его творчества и состояла с ним в переписке. После выхода ее первого романа «Нами» в 1945 году (кстати, не имевшего успеха) они встретились. Он был пленен ее литературным стилем, свежим необычным взглядом на обычные жизненные ситуации, а может, и самой необычностью изложенной ей истории. Они подружились на долгие годы, и Банин стала поверенной в его делах, его помощником, переводчиком его статей на французский язык, вдохновителем его творчества, его восточной гурией. Она дружила с Юнгером до конца своей жизни и в итоге посвятила ему несколько книг.

Известна была Банин и среди русских писателей-эмигрантов, таких как Бердяев, М. Цветаева, К. Бальмонт, Тэффи, Мережковский, 3. Гиппиус, Куприн, И. Бунин, Адамович. Но в своих воспоминаниях она особо выделяет Тэффи. Именно Тэффи помогла ей войти в литературные круги Парижа и познакомила со многими русскими писателями. «Мне посчастливилось, – вспоминала Банин, – я была допущена в святая святых эмигрантской литературы благодаря дружбе, которой меня удостоила Тэффи». И еще: «Благодаря литературе я стала другом Тэффи, которую полюбила с первого взгляда. У нее был самый острый и злой язык на свете. К тому же она была умна, и время, что мне удавалось проводить в ее обществе, всегда было полно очарования».

Если имя Тэффи вам мало что говорит, то я ее представлю: Надежда Александровна Тэффи (настоящая фамилия Лохвицкая) до революции была одной из самых популярных писательниц России. Продавались даже духи и конфеты «Тэффи». После октября она эмигрировала во Францию, где ее литературная судьба сложилась удачно. Она была желанным автором всех эмигрантских изданий и стала всеобщей любимицей. Ее читали все, ею восхищались, ее высоко ценили, а Михаил Зощенко считал, что Тэффи владеет особой тайной – «тайной смеющихся слов». Если собрать творчество Тэффи воедино, оно займет не менее десяти томов.

По просьбе Банин Тэффи представила ее великому русскому писателю, лауреату Нобелевской премии по литературе Ивану Бунину. Знакомство состоялась в квартире Тэффи 13 июня 1946 года. Этой встрече и дружбе с писателем она посвятила небольшую повесть с интригующим названием: «Последний поединок Бунина». Сам же Бунин об этих встречах нигде не упоминал. Не писали об этом и его дотошные биографы. Так что доверимся словам Банин и, может, раскроем смысл этой тайны.

Отношения Бунина и Банин действительно были непростые, словно поединок между двумя сложными личностями и характерами. Поединок творческий, психологический, эмоциональный и, наверное, любовный, ибо они испытывали друг к другу чувства более чем дружеские.

«Когда я вошла в комнату Тэффи, – пишет Банин, – Бунин не без труда встал с кресла, предназначенного для почетных гостей. Он стоял прямо… Прямо, словно меч, держал голову. Десять минут беседы – и вот уже тога, предназначенная возвышать Бунина в глазах других, спадает. Он воспламеняется, его голос крепнет, срываются комплименты, от которых веет добрым старым временем. Особенно обыгрывает Бунин мою восточность… Нужно только выбрать между “Розой Исфахана”, “райской гурией”, княжной из “Тысячи и одной ночи” или еще каким-нибудь восточным комплиментом. Через полчаса Бунин уже объявил мне, что я и есть та самая “черная роза”, о которой он мечтал всю жизнь, так как у меня черные волосы и глаза. Чернотой волос я была обязана отличной краске известной фирмы, но не посвящать же было его в эти подробности – глядишь еще, разочаруется. Этот комплимент я приняла, как и остальные, вполне естественно и не была шокирована тем, что он пошлый: достигнув определенной степени известности, писатель может позволить себе даже банальности – считается, что перлы он держит в глубинах своего воображения…»

«Черная роза» оказалась для Бунина крепким орешком. Она умная, начитанная, знающая европейскую литературу, независимая и гордая женщина, к тому же стервозная и язвительная. Он – уточенный эстет, несколько самодовольный эгоист, высокомерный, капризный стареющий красавец, юношески стройный, не по годам жадный к жизни, ядовито наблюдательный и подвижный.

«Должна признаться, – вспоминала Банин, – что мне нравилась его надменность. Она напомнила мне мою первую литературную любовь – князя Андрея Болконского. Кроме того, я была очарована его восхитительной молодостью духа». А Бунин был очарован Банин, ее восточной красотой и называл её «черноокой газелью». Через два дня после их знакомства Бунин подарил Банин свою книгу «Речной трактир», вышедшую в 1945 году небольшим тиражом в Нью-Йорке, с посвящениями на двух языках. На французском: «Мадам Банин от ее покорного слуги Бунина, 15.06.46. Париж» и на русском: «Сердце мужчины выскальзывает из его рук и говорит “прощай”! – слова Саади о человеке, который в плену у любви».

В гостях у Банин он садился в кресло, они пили чай и беседовали о литературе. Их встречи начинались мирно, но завершались, как правило, ссорой. Бунин, например, был недоволен, что она пишет на французском, а не на «родном русском». Но Банин родилась и выросла в Баку, и для нее, скорее всего, родным языком должен был быть азербайджанский. «Я не русская, – отвечала Банин, – и пишу не для одной русской эмиграции. Да, я считаю себя западным человеком… а еще больше – гражданкой мира». И в этом она была права.

«Черноокая газель», или, как еще называл её Бунин: «Черная роза небесных садов Аллаха», относилась к творчеству великого писателя несколько сдержанно, не проявляя особого восторга. Здесь она, скорее всего, лукавила, и, возможно, это была ее игра. Вот она интересуется у него, как он узнал, что ему присуждена Нобелевская премия и как реагировал на это известие. Улыбаясь, Бунин начинает рассказывать, но язвительная Банин подводит черту: «Как все-таки вам повезло с этой премией!»… – «Почему повезло?» – удивляется Бунин… И между ними начинается диалог, причем весьма эмоциональный и волнующий. А вот он рассказывает ей о встрече с Андре Жидом. О том, что контакта у него с этим известным французским писателем, увлекшимся социалистическими идеями, не получилось, что им не о чем было говорить и встреча эта оставила у него неприятный осадок в душе.

«Скажите лучше, – возгорается Банин, – что, поскольку вы шовинист, вы не смогли им заинтересоваться. Вам скучно все нерусское, скучны вам вся Европа, весь мир. Говорить по-французски для вас пытка. Вы живете в этой стране четверть века и не удосужились или не смогли выучить его язык. Французы нервируют вас тем, что они не русские; вы упрекаете Францию в том, что она не ваша святая матушка-Русь. Вы подсознательно считаете их ответственными за вашу эмиграцию и переносите на них все ваши сетования на судьбу. Это специфически эмигрантское мировоззрение…» В то же время Бунин обвиняет ее в том, что она, русская женщина, превращается в иностранку, упрекает ее в том, что она порой не может подобрать подходящее русское слово. Ее, которая родилась в России.

«Я запрещаю вам переодевать меня в русскую, – взрывалась «Черноокая газель». – Слышите, запрещаю! Вы превратили мою родину в колонию, ладно, но мы вовсе не смирились с этим “под сенью ваших дружеских клинков”, как пишет безо всякой иронии ваш великий поэт Лермонтов… Вот бы довелось вам видеть мою бабушку, которая плевалась при виде “русских христианских собак”, вы бы лучше поняли наши мирные чувства к вам. Ни семья моя, ни предки, ни религия, ни народ не были русскими. Мой род со своими Али-бабой, Гюльнарами, Лейлами и прочими вышел из Персии, а вовсе не из Ярославля или Царицина». Однако Бунин пытался убедить ее, что она говорит по-русски как русская и, конечно, ей надо бы писать на этом языке. Но Банин вновь повторяет, что она не русская и пишет не для одной русской эмиграции. И вновь завязывается спор… «Я ненавидела Бунина, – пишет Банин, – и, однако, не увлеклась ли им немножко? Ведь он мне нравился, этот кипучий старик, такой воинственный, такой неукротимый… Он меня увлекал в авантюру, которая давала возможность – мне, лентяйке, – жить полной духовной жизнью, не вставая с дивана…» А на следующий день, после бурных споров, Бунин подарил ей книгу стихов с вложенным в нее письмом. На конверте была надпись: «Дорогая госпожа Банин, Черная роза небесных садов Аллаха, Учитесь писать по-русски! Ив. Бунин, 21.06.46» (слово «госпожа» зачеркнуто. Далее написано: «Это я зачеркнул. Иван Бунин»).

И все же их объединяла любовь к русской литературе, и особенно к Льву Толстому: «Мы говорили о Толстом с одинаковым увлеченьем, с большой любовью за радости, которые он нам доставил». Но такие минуты длились недолго. Стоило Банин похвалить советский фильм об Узбекистане, что ей удалось увидеть накануне, как Бунин тут же помрачнел и спросил: «И вы верите этой пропаганде?» И вот они снова спорят, доказывая друг другу свою правоту. Порой она его сильно огорчала, и он сидел удрученный, утратив свою агрессивность. Тогда она шла за вином и закусками, приготовленными для него. Как-то потеплев после небольшого застолья, он сказал своей черноокой газели: «Ах, что бы мне вас встретить лет на двадцать пораньше!» На что Банин ответила: «Это было бы восхитительно!» А потом добавила: «Мы очень скоро убили бы друг друга или жили бы в аду».

В своем повествовании Умм-Эль-Бану посвятила несколько интересных страниц приезду в 1946 году в Париж известного советского писателя Константина Симонова и его жены, Валентины Серовой. Целью их приезда была встреча с Иваном Буниным.

Надо отметить, что, эмигрировав из России в 1920 году, И. Бунин всегда переживал за ее судьбу, тосковал по России. И даже выражал желание вернуться на Родину. Когда в 1936 году он встретился с А.Н. Толстым, тот сказал ему: «Возвращайся домой. Москва сумеет тебя встретить. Москва ударит в уцелевшие колокола».

Во время Второй мировой войны Бунин пристально следил за событиями в России, искренне радовался победам Красной армии. Он голодал в годы оккупации Франции нацистами, но отказался от сотрудничества с ними. Писатель самоотверженно скрывал у себя дома людей, преследуемых полицией и гестапо. Он презирал тех писателей-эмигрантов, которые печатались в грязных листках и доносили на патриотов. И вместе с тем уже после победы, гордясь героизмом советских солдат, он с резкой критикой обрушивался на поэтов и писателей, которые в своих произведениях восхваляли Октябрьскую революцию. В то же время указ советского правительства 1946 года «О восстановлении в гражданстве СССР поданных бывшей Российской империи…» Бунин назвал «великодушной мерой».

А Москва тем самым пыталась заманить обратно на Родину российских эмигрантов, проживающих во Франции, обещая им сытую жизнь и благополучие. Уехали те, кто поверил пустым посулам, кого мучила ностальгия и кто не представлял свою жизнь без России. Но целилась Москва в основном на именитых людей, и в числе первых там был, естественно, Бунин – всемирно известный писатель, лауреат Нобелевской премии.

Настроение Бунина было отмечено секретными советскими службами, и он получил письмо от советского посла А.Е. Богомолова с пожеланием личной встречи и приглашением на завтрак. Знали, что Бунин большой гастроном и чрезвычайно чувствителен к вниманию, ему оказываемому. А тон самого письма свидетельствовал, что Бунина выделяют из общей эмигрантской среды. В то же время специально в Париж был направлен поэт и секретарь Союза писателей СССР К.М. Симонов с единственной целью – убедить Бунина вернуться на Родину.

В Париже вся русская эмиграция хотела увидеть Симонова – обаятельного, красивого и обходительного человека, известного советского писателя новой формации, побыть на его творческих вечерах. А Симонова интересовал Бунин. В честь него он накрывал столы, приглашал в кафе и в ресторан, на свои вечера, в гости к своим друзьям. В то время Бунин как раз испытывал материальные затруднения – денег не хватало (премия давно была потрачена) да болезни давали о себе знать. И он был польщен таким вниманием к своей персоне. Приглашал свою «черную розу» принять участие в этих мероприятиях, хотел показать ей, как ценят его – известного писателя – в стране Советов, какие сулят привилегии и большие возможности для творчества.

Первая встреча с Симоновыми прошла в парижском зале Дебюсси, который был забит до отказа, но три кресла в первом ряду были предназначены для жены Симонова, Бунина и Банин. Константин Симонов читал со сцены свои стихи и отвечал на вопросы. А на следующий день Симонов собрался в гости к Бунину, в его маленькую квартиру на рю Жак-Оффенбах. И, естественно, не с пустыми руками. Продукты, по словам Симонова, были доставлены ночью из Москвы. И все было красиво представлено. Своего рода сигнал Бунину – вот так будешь питаться у нас!

Принимавшая участие в том вечере Банин сохранила для нас некоторые подробности: «Стол ломился от закусок. Колбасы, копченая севрюга, свежая осетрина, анчоусы, селедки, кетовая и паюсная икра, маринованные грибы, пирожки с капустой и с мясом, пышная кулебяка… Заботливый Симонов заказал даже хлеб и масло, не говоря уж о главном напитке, таком же обязательном на русском столе, как на французской свадьбе шампанское, то есть о водке… Социалистическая водка имела приятный вкус, но была не очень крепкой. Симонов уверял, что в ней сорок градусов, но Бунин – тонкий знаток – проверял ее спичкой. “При царизме, – гудел он, – водка за минуту опрокидывала полк гусар. Неудивительно, что она выдыхается, раз ее производят стахановцы. Этот Стаханов вредный тип, он появился, чтобы мешать людям мирно жить.

Вы заменили опиум религии опиумом труда. Вы что думаете, чем больше люди работают, тем они счастливее?” Он схватил бутылку, долго изучал этикетку, как будто хотел вычитать из нее судьбу русского народа, с укором покачал головой и налил соседям и себе».

По воспоминаниям Банин, жена Симонова, актриса Валентина Серова, как и накануне, была хороша собой и одета с парижской элегантностью. В ней все было прекрасно, кроме шовинизма. Она часто говорила «у вас здесь» с презрительной гримасой, и это было началом поношения Франции. Но Бунин и Тэффи, обычно такие суровые в отношении Франции, защищали ее изо всех сил, по принципу «сам ругаю, а другим не дам». Когда же Симоновы заявили, что их страна достигла больших успехов в области виноделия и французские вина не идут в сравнение с советскими, в клане эмигрантов раздался крик протеста. При этом глаза Бунина хитро блеснули, и он спросил с издевательским тоном: «А что, солнце тоже встало на стахановскую вахту и греет жарче, чем при царизме?» Водка всем развязала языки, а Бунин, по словам Банин, окончательно распустился: «Передайте мне этого буржуазного предрассудка» – говорил он, показывая на икру. Или: «Соцколбаса, пожалуй, не хуже капколбасы»… Симонов вежливо улыбался…

«Вечер кончился слишком быстро, – подводит итог Банин, – как все хорошее в жизни. Лимузин дядюшки Джо привез меня домой».

Жена Бунина, Вера Николаевна, тоже вспоминает о встрече с Симоновым и пишет в своем парижском дневнике: «…Вчера приезжал Симонов, приглашать на завтра на его вечер… Понравился своей искренностью, почти детскостью… Симоновское благополучие меня пугает. Самое большое, станет хорошим беллетристом… Симонов ничем не интересуется. Весь полон собой. Человек он хороший, поэтому это не возмущает, а лишь огорчает. Очень довольна, что провела с ним час. Это самые сильные защитники режима. Они им довольны, как таковым, нужно не изменить его, а улучшить. Ему нет времени думать о тех, кого гонят. Ему слишком хорошо» (11 авг. 46 г.) И еще: «…Третьего дня был у нас московский ужин: водка, селедки, кильки, икра, семга, масло, белый и черный хлеб – все прислано на авионе по просьбе Симонова. Были у нас и Тэффи с Банин (переводчица), которая внесла большое оживление».

После отъезда Симонова «заманивание» Бунина продолжалось. Он узнал, что в московском издательстве готовится том его избранных произведений, поговаривали также о возможном собрании сочинений.

Большая часть эмиграции отнеслась к этим действиям Бунина как к отступничеству, от него отвернулись многие, за исключением очень близкого круга друзей. Но они (как большевистская, так и эмигрантская стороны) не учли самого главного – внутренней независимости Бунина и его верности прежним идеалам. Старания Симонова склонить Бунина к возвращению на родину не дали положительного результата. Бунин не поддался посулам, несмотря на денежные затруднения и нелегкую жизнь эмигранта. Он остался верен своим принципам и убеждениям. Писатель не мог сотрудничать со страной, где преследуют церковь и топчут ценности, которые ему дороги, где ничего не осталось от прежней родины, кроме русского языка. Окончательно отвратило желание писателя вернуться на Родину ждановское постановление в 1946 году о журналах «Звезда» и «Ленинград», растоптавшее Анну Ахматову и Михаила Зощенко. Не поддалась уговорам и Тэффи.

После этих событий Бунин прожил еще семь лет – в нужде и болезнях, но без страха и сожаления. Он умер в Париже, в своей маленькой квартире на улице Оффенбаха. Банин пережила великого писателя на сорок лет. В последние годы своей жизни она вела активную общественную деятельность, знакомилась с творчеством молодых авторов, вела переписку на многих языках и написала свой последний роман «Что мне сказала Мария».