Kitobni o'qish: «Привет, Питония!»

Глава 1 – «Впервые… на тумбочке»

Ночь.

Тридцать первое августа, точнее уже первое сентября… 1980 года.

Город-герой Ленинград.

…

– Эй, Стариков, – слышится откуда-то издалека, – вставай, давай, твоя смена… на тумбочку топать.

Нас трое дежурных-дневальных по поддержанию порядка в нашей третьей роте новобранцев-нахимовцев.

– Сколько… время?.. – почему-то с трудом хриплю в ответ, не открывая глаз

Вчера вечером мы всем курсом – три роты по сто с лишним человек в каждой – только-только прибыли к началу учебного года в родной город, успешно пройдя полуторамесячные курсы молодого бойца в нашем летнем полевом лагере на берегу живописного озера где-то в лесах Карельского перешейка. Согласно установленной очереди ещё в лагере мы втроём сегодня, точнее уже… вчера, после прибытия, затупили на эту вахту.

– Три часа пять минут, – возмущается мой товарищ-дневальный от второго взвода Ильюшка Михайлов. – Я тебя уж десять минут, как бужу, толкаю, а ты всё сейчас, сейчас…

Каждому из нас попеременно достаётся строго своё время стоять «на тумбочке», то есть правильней сказать, конечно, дежурить по два часа через четыре на вахте у входа в помещение роты, рядом с которым действительно имеется небольшая неказистая тумбочка. Там, внутри, в тумбочке хранится всякая ерунда, правильней сказать документация на все… непредвиденные случаи жизни.

– Не шуми, народ побудишь, – открыв, наконец, глаза, отзываюсь несколько осмысленно, с трудом отрывая необычно тяжёлую голову от подушки. – Иди уже, ложись, я в норме, проснулся, встаю…

В общем, эта казарменная тумбочка, а может… – Бог знает! – документация в ней, которая, как не крути всегда храниться вместе с горой ненужного, как нам всегда казалось, хлама – даже молоток и гвозди имеются, не говоря уже о фонарике и… флажках! – есть самый главный атрибут нашего дневального. Она там, у входа в помещение роты, словно официальный пограничный столб, знаменующий святое святых: границу дислокации подразделения.

Постороннему сюда нельзя!

Здесь, в казарме, личный состав отдыхает: разговаривает по душам, пишет письма домой – телефонов, напомню, нет! – умывается, бреется, справляет естественные надобности, спит, набираясь сил для новых ратных свершений. А посему граница и гласно – у тумбочки круглосуточно находится часовой-дневальный! – и негласно – в каждом подразделении всегда чувствуется своя, ни с чем, не сравнивая и не забывая, аура – всегда на замке.

Одеваюсь быстро… на автомате… уверенными и отработанными за полтора месяца спортивно-лагерной подготовки движениями после оставшейся теперь уже, кажется, давно позади «гражданской жизни». Попутно, не задумываясь, в считанные секунды заправляю свою койку в нижнем ярусе возле ближнего окна к выходу и, максимально сконцентрировавшись, – всё-таки первая ночь в новом кубрике! – пробираюсь в полной темноте на выход к двери, из-под которой едва пробивается тусклая полоска дежурного света коридора.

Наша ротная тумбочка, как ей и положено, стоит на своём месте аккурат возле входных дверей четвёртого последнего этажа, ведущих на широкую мраморную лестницу, старинного питерского особняка прошлого века. Становлюсь спиной к ней, почему-то с трудом концентрируя взгляд на длинном, метров в пятьдесят-шестьдесят в длину и семь-восемь в ширину, коридоре-рекреации. В него выходят с одной стороны небольшие глухие двери взводных кубриков, различных бытовых комнат, туалетов с умывальниками, прочих старшинских кондеек и кладовых, а с другой – четыре высоченных, во всю четырёхметровую стену, старинных окна.

Ну, вроде бы, всё на месте, всё хорошо и спокойно, вот только что-то всё-таки не так – голова, будто не моя: всё плывёт, словно в густом тумане, сознание слабо отождествляет происходящее с действительностью, к тому же тело трясёт мелкой непривычной дрожью, чувствуется пронзительный озноб, холод.

Что это?

Может, просто не выспался за четыре часа после отбоя и очень хочется спать? Всё-таки в пятнадцать лет сон крепкий и в три часа ночи, да ещё, если тебя только что подняли с кровати, любому захочется спать. Впрочем, всего-то пару дней назад в лагере нас примерно в это же время несколько раз поднимали по тревоге, и мы легко задорно выскакивали в течение трёх минут на плац в полной амуниции. Тогда, помнится, даже пришлось в качестве посыльного сделать пятикилометровый бросок по ночному лесу, – благо тёмная лесная тропа была достаточно широкой и без разветвлений! – в офицерское общежитие для оповещения руководства роты. И ничего… нормально – сон, после рывка в два конца с фонариком в руках со скоростью олимпийского бегуна от ночных теней косматых карельских елей с остроконечными ресницами, как рукой сняло.

А теперь?

А теперь что-то не так: сознание, словно не здесь… не тут.

Ну, а где тогда?

Может пробежаться… по длинному коридору пару троек кружочков, всё равно никого нет и места много. Впрочем, нет!.. Это, пожалуй, неудобно: я в «гадах», – тяжёлых не убиваемых матросских ботинках, – которые и на лесной-то тропе гремят о торчащие корни деревьев на пару километров вокруг. А уж тут точно загрохочут всесметающим эхом старинного дубового паркета вытянутого холла тревожным маршем несвоевременной побудки. В общем, так нельзя: ребятам ещё честных четыре часа здорового сна, а мне – с трудом поднимаю глаза на часы над огромными распашными двойными, словно во дворце, стеклянными дверьми на этаж! – час сорок… до смены с тумбочки.

Ну, тогда, может, поприседать… пару сотен раз? Глядишь, полегчает!

Что и делаю теперь.

Но лучше от физической разминки почему-то не становится, разве что пространство сжимается в одну точку, точней в одну лишь тумбочку, на которую я беспардонно усаживаюсь, свесив ноги. Но знобить, кажется, стало чуть меньше, на лбу выступает непривычная испарина, хотя, что там каких-то сто-двести приседаний для здорового молодого организма.

Здорового ли?

Стоп! Так может я просто…

Голова после воцарение на трон-тумбочку почему-то ещё больше клонится вниз. Ах, как хочется куда-нибудь – всё равно куда! – упасть. Пусть даже прямо на пол, то есть, на палубу, конечно, как принято говорить у нас в училище, что, кажется, в итоге и делаю, окончательно теряя понимание происходящего. Помню: в последний момент из последних сил непроизвольно жмусь к входным дверям вплотную, дабы намертво заблокировать собой входной проём.

Одним словом, зайти в спящую согласно распорядку дня роту незамеченным для дневального, то есть меня, пусть и потерявшего на какое-то время контроль над ситуацией, всё равно будет непросто.

Это сейчас главное, всё остальное потом…

Возвращаюсь из забытья разом, моментом!

Слышу разрозненные пока ещё немногочисленные шлепки тяжёлых «гадов» по старинным каменным ступенькам лестницы за намертво охраняемыми мной входными дверьми, к которым по-прежнему прижимаюсь головой.

Глаза тут же находят часы над ней, где безжалостные стрелки равнодушно указывают на пять минут восьмого.

Проспал.

Рота проспала на целых пять минут.

Не задумываюсь, вскакиваю и громко, что есть мощи в пересохшем горящем горле, кричу положенное для дневального в этот час:

– Рота подъем, – и далее не по уставу, – всем срочное построение на зарядку.

На лестнице уже во всю слышен дружный топот нахимовцев других рот с нижних этажей нашего здания, спешно спускающихся вниз на улицу для утреннего пятикилометрового кросса по набережным самого красивого города Мира. У нас же пока лишь слышны первые хриплые голоса старшин классов-взводов, привычно подхвативших команду дневального на побудку и выход на построение. Тут подгонять никого ненужно, отделения во взводах негласно постоянно соревнуются в скорости выхода на построение друг с другом, – это интересно, забавляет! – а взвода с взводами, роты с ротами. Но наша рота сегодня, похоже, вне конкуренции со своими соперницами на курсе. Впрочем, меня это сейчас совсем не волнует: снова с огромным трудом фокусируюсь на тумбочке, – последние телодвижения отнимают накопленные на палубе силы! – бойко выбегающие в коридор товарищи, расплываются, не позволяя отыскать среди них своих сменщиков.

– А ты, почему ещё здесь? – неожиданно слышу позади себя голос Ильюшки. – Твоя ж смена уже как два час назад завершилась.

– Да, наверно, но я, кажется, проспал, – поворачиваюсь на голос, – как-то… незаметно отключился.

– О!.. – да у тебя глаза, кажется, красные… и мутные, – беспокоится товарищ. – Ты, дружище, часом не заболел? Чего молчал-то, когда я тебя будил?.. Срочно мерь температуру и… в санчасть.

– Где я тебе тут градусник… возьму? – бурчу под нос по инерции… недовольно.

– Как где? – дивится моей непонятливости. – В тумбочке… в аптечке.

Точно.

Я же стою на волшебной тумбочке, где имеется всё… на все случаи жизни. Как я мог это забыть?

Ильюшка, живо забирается в неё, – спасибо ему! – быстрыми уверенными движениями находит аптечку, достаёт градусник и, не обращая внимания на моё вялое сопротивление, суёт мне его под мышку.

Что дальше?

Всё просто: мой командир отделения Димка Сончик, срочно вызванный Ильёй из кубрика, подменяет меня на тумбочке. Далее мой дружок Серёжка Рябинский по команде старшины класса, Андрея Горбунова, также, не глядя на мои глупые сопротивления, срочно доставляет меня в изолятор, где, скажет дежурной медсестре, что у меня температура в районе сорока. А ещё через час спецмашина доставит меня в госпиталь, где я получу первую дозу незабвенного пенициллина, но это уже будет другая, не менее увлекательная небылица о знакомстве с грозой всех местных обитателей, сердитой и хромой медсестрой Лариской.

Город-герой Ленинград.

Уже точно первое сентября… 1980 года.

Рассвет.

Глава 2 – «Когда-то… на Фонтанке»

…Позднее утро.

Всё ещё первое сентября… олимпийского года прошлого столетия.

Город-герой Ленинград, старинный… середины девятнадцатого века особняк на Фонтанке, первый этаж – приемный покой…

– И откуда это к нам такого… – запинается, – маленького привезли? – откуда-то издалека доходит до него хмурый… несколько хриплый, по-видимому, немолодой… какой-то безликий, кажется, женский голос.

– Так это ж, – отзывается другой… звонкий молодой девичий, – полчаса как уже… нахимовца в полубреду привезли.

– Вот как?.. И что с ним?

– Да всё, как у всех, видимо, в начале осени.

– Острый респираторный падёж вчерашних новобранцев-абитуриентов?

– Точно!.. – веселится молодой голос на необычный диагноз, выданный подругой. – Поспешный переезд из летних лагерей, невзирая на погодные условия, в казармы училищ для неокрепших организмов никогда не проходит даром.

– И много их уже?

– Три машины за первые полтора часа смены.

– Светик, а этот… как? – неожиданно участливо спрашивает хмурая.

– Который?

– Ну-у, – неопределённо тянет, – молоденький.

– А-а-а, нахимовец!.. – вздыхает подруга, – Я ж говорю, Ларочка, пока плохо: температура под сорок, спит.

– И куда его… бедолагу?

– Как и всех, во второе инфекционное.

– Гепатит, что ли? – напрягается бывалая.

– Да нет, вроде бы, – успокаивает молодая. – Под вопросом пневмония… или бронхит.

– Карта лечения уже есть?

– Кажется, да!

– Дай-ка посмотрю? – смягчается первая. – Как обычно сорок порций по пять кубиков пенициллина?

– Ну, а что ж ему ещё? – заглядывая в бумаги, прикрепленные к кармашку на спинке передвижной кровати, отзывается вторая. – Увольнительную домой, что ли, – шутит, – сорок порций… только не по пять, а по два с половиной кубика.

– Правильно!.. – вспыхивает Ларочка. – Он же ребёнок, то есть… – запинаясь, поправляется, – воспитанник, не курсант, ему ж… ещё по детской норме положено.

– Как это… ребёнок? – удивляется Светик.

– Так ты ж сама сказала – нахимовец, а они в эту свою волшебную страну… «Питонию» – питоны, воспитанники! – после восьмого класса попадают, а то, бывало, и с четвёртого брали.

– И сколько ж ему… тогда? – слышится недоверие в голосе.

– Четырнадцать… или в лучшем случае пятнадцать, – вздыхает хмурая. – Ну, давай, что ли, буди его, сделаю первый укол, а то мне пора на отделение, – усмехается, – выходить на тропу войны, как говорят наши пациенты, заждались… небось.

– Зачем будить-то?.. Давай так, пока спит, глядишь, ничего не почувствует.

– Да где там не почувствует, – отмахивается, – армейскими-то шприцами, рассчитанными на армейские бронетанковые зады?

– Ну, ты как-нибудь…. полегче.

– Полегче… нельзя! – до внутримышечной ткани не достанет, лекарство под кожу уйдёт и ещё больнее станет, да иглу, не дай Бог, сломаешь.

– Ну, смотри сама, тебе видней.

– То-то… видней, – ворчит себе под нос хмурая немолодая женщина, аккуратно, стараясь не разбудить парнишку, вводя лекарство в верхнюю часть его правой ягодицы.

…Спустя четыре часа в небольшом, где-то так три на пять метров, госпитальном кубрике-каюте на третьем этаже старинного здания с видом на угрюмую Фонтанку одновременно тревожно скрипят под просыпающимися обитателями железные пружины всех… четырёх коек…

– Эй, кто там… на этаже… сегодня? – слышится откуда-то сзади из-за головы, видимо, от окна слева заспанный скрипучий и, кажется, немолодой мужской бас.

– Как кто? – тут же оттуда же сзади вторит ему моложавый баритон. – Наша любимица… хромоножка.

– Не может быть? – высовывается из-под одеяла белокурая голова соседа слева у входной двери. – Сегодня не её смена, старуха вчера на гепатитном этаже дежурила и… должна была утром домой утопать.

– Её-её, – обречёно вздыхает моложавый.

– А ты почём знаешь? – сомневается скрипучий.

– В ординаторской график видел: вчера у гепатитников, а сегодня у нас.

– И когда ж это в ординаторскую пробрался? – сомневается белокурый.

– Прошлой ночью, пока вы тут дрыхли, – сладко потягиваясь, выдыхает тот, – мы со Светкой… там немного посидели.

–– Во, даёт! – курсант, – завистливо давит бас, – небось, сестричка полную твою дезинфекцию провела.

– А то, как же? – радуется приятному воспоминанию баритон, – и внешнюю и внутреннюю… чистейшим медицинским.

– И что… с собой-то ничего не дала? – скрипит заискивающе.

– Нет, – хохочет товарищ, – только на ход ноги… под утро.

– Да шут с ней, с твоей ногой, – морщится белокурый, – ты лучше про старуху скажи, что там с графиком-то…

– Полундра, мужики, – в полуоткрытой двери неожиданно появляется и тут же исчезает чья-то голова, – Лариска вышла на тропу войны.

– Это он о чём? – невольно поддаваясь всеобщему волнению, оживает нахимовец.

– О-о-о!.. – пионерия флота Российского очухалась, – смеётся баритон. – Не дрейф, Питония, прорвёмся.

– Да сколько можно… не прорываться, – опасливо оглядываясь на дверь, суетливо вскакивает на своей койке блондин, продевая худые босые ноги в шлёпанцы, – дали б лучше спокойно поспать и всё.

– А что всё-таки стряслось-то? – с трудом приподнимается на локте, оглядываясь назад молодой, самый младший … из присутствующих.

– Да ничего особливого, – с сарказмом выдаёт всезнающий парень у окна, – просто сегодня на этаже вне плана дежурит… хромая Лариска.

– И что? – дивится нахимовец.

– Она, как никто другой, – поясняет бас, – страшно больно делает уколы, даже мне… с трудом удается удержаться от стона.

– В общем, всадит иглу… – хохочет баритон, – по самые гланды – мало не покажется!

– Брр, – невольно ёжится белокурый, – в общем, так – меня тут нет.

– Да куда ты с подводной лодки денешься?

– Куда-нибудь, – парирует. – В туалет, на процедуры, к врачам, на ВВК… – куда угодно, скажите, что выписали его, меня, то есть.

– Так, мальчики, – неожиданно в комнату врывается безликий хмурый, но, кажется, знакомый голос в настежь распахивающую дверь, – всем живо на животы, кальсоны до колен, – на пороге стоит невысокая слегка полная женщина неопределённого возраста, – ягодицы расслабить.

– Есть товарищ, комендант, – услужливо отзывается скрипучий, и три соседних с нахимовцем койки обречёно дружно в такт его голоса скрипят пружинами под поворачивающими телами их обитателей.

– О, здравствуйте, уважаемая Ларочка, – останавливая всевозрастающую лавину отчуждения ненависти, разливается по палате радостный ещё пока срывающийся на детский мальчишеский альт голосок. – Это же вы, я вас узнал! Спасибо вам огромное за тот спасительный укол, мне от него сразу стало намного лучше.

– А-а-а… Малой, – неожиданно дрогнула в ответ неказисто-безликая неопределённого возраста… масса. – Так это… ты? – запнулась. – Не больно… было?

– Что вы? – смеётся питон-воспитанник. – Ничуть! У вас такая лёгкая волшебная рука.

– Так уж… волшебная? – смущается. – Ну, давай, что ли, с тебя и начнём.

– Охотно, – отзывает тот, проворно разворачиваясь на своей не убиваемой железной госпитальной койке-кровати.

…Спустя десять минут, в небольшом три на пять метра госпитальной комнате-палате на третьем этаже старинного девятнадцатого века постройки особняка с видом на… весёлую Фонтанку, после ухода самой загадочной медсестры госпиталя воцаряется странная благостная тишина…

– Послушайте, – первым прерывает молчание бас, – а она-то, кажется, вовсе даже… и ничего.

– Пожалуй… – растерянно подхватывает баритон, – и улыбка у неё красивая, чистая.

– И уколы делает, как никто… приятно, – удивляется белокурый.

– Я же говорил, – кивает довольный питон-воспитанник.

– И что интересно, – мечтательно скрипит немолодой, – она совсем даже… и не старая.

…Город-герой Ленинград, особняк, кажется, середины девятнадцатого века архитектора Пасыпкина М.А. на Фонтанке, третий этаж, второе инфекционное отделение, палата номер… одиннадцать.

Всё ещё первое сентября… восьмидесятого года.

Почти вечер.

Глава 3 – "Ночная репетиция"

…Всё тот же олимпийский год, прошлого столетия.

Москва.

Красная площадь.

Первый день ноября, правильней – утро, а ещё точней – ночь, время около двух.

Идёт генеральная репетиция к параду…

Большой сбор» объявили неожиданно – спустя пару часов после уроков в вечерней школе и ужина во время часа самоподготовки.

Э-эх, поэму «Двенадцать» выучить не успел!

Завтра Пиллерс – ну-у, то есть, начальник кафедры русского языка и литературы в Ленинградском Нахимовском училище капитан третьего ранга Петров, а по совместительству «препод по литре» на весь период московской командировки нашего класса, тотальный опрос по Блоку обещал устроить. Нашу-то милую «русичку», Аллу Борисовну, в московскую «учебку» не взяли – селить некуда! – она б такой несправедливости, почти десять страниц текста наизусть, не допустила бы, а тут ещё и бессонная ночь впереди.

Стоим.

Стоим неподвижно уже почти часа два.

За спиной коренастый Василий Блаженный¹. Красавец. Похож на Спаса², только чуть ниже и, кажется, раза в два старше.

Дует.

Речушка-то малюсенькая за спиной, не больше нашей Фонтанки… или даже Мойки, а ветер, словно Ладожский с Невы.

Влажно.

Как в Питере.

Сукно «шинельки» бессильно против ветра и влаги – продувает и впитывает, становится тяжелее раза в три.

Холодно!

И плечи гудят.

Слава Богу, стою не крайним, семнадцатым в пятой шеренге 2-ой «коробки» (батальоне, то есть) нахимовцев. Шурик, ну, Сашка Бойцов – мой школьный друг-приятель, вместе поступили в этом году – в нашей шеренге первый, а Сережка Рябинский, мой сосед по парте – двадцатый, замыкающий.

…Ныне, как погляжу, нахимовцы, да и многие другие, по десть человек в шеренге ходят – это нечестно, так много проще и вид коробки сразу не тот становится, не впечатляет…

Не повезло им обоим!

О-о-о, ноги!

Бедные мои ноженьки.

Словно по полпуда к подошвам ботинок подвесили, не поднять, и тысячи игл в пальцы воткнули, не наступить, не подвинуться! Ну, кто, кто мог знать, что ночью мороз вдарит? Дурак – «хром» нацепил вместо «микропора», мозоли берег: правый «микропор» маловат, утром на аэродроме все до крови разодрал, пока четыре часа топтал бетон взлетной полосы на тренировке.

И как тут быть?

Йод? Бинт?

Ха!..

Ру-у-уки, ру-чень-ки мои… бедненькие – согнулись в кулак, не разогнуть.

Да, ладно! – хватить ныть, надоел.

Руки-то, как раз ничего, нормально, жить можно. Хотя и в хлопчатобумажных, но всё-таки перчатках, к тому ж белых, красивых. Да и в рукава их можно втянуть, пока стоим в строю, поразминать туда-сюда. Правда, в правом кулаке нашатырь с ватой.

Зачем?

Так надо! – на всякий случай, для соседа, когда тот падать начнет, сознание терять.

А у него для меня.

И так у каждого из нас – на втором часу по стойке «смирно» многие улетают, поэтому за коробкой всегда имеется шеренга запасных, на каждый рост по одному дублёру.

Эх, мама, мамочка… родная! – вспомнилось вдруг, как прошлой осенью… в ноябре ты шерстяные варежки мне в карманы засовывала и меховую шапку-ушанку на голову натягивала, а мы с Шуриком чуть за дверь и в портфель их, в портфель, идем с открытой головой, «патлы» до плеч, развиваются. Смешно!..

О-ох, где ж та ушанка теперь?..

На головах «бески», ну-у, бескозырки, то есть, притянутые резинкой к ушам: ленточки развиваются на ветру, хлещут по красным на ветру мальчишеским лицам и голым, выбритым под полубокс, затылкам, блестящих на свету прожекторов, жарящих на площадь из-за спины.

Боже, как это всё красиво!..

Вот только уши, увы, не греет. Уши хрустят. Особенно левое, при касании с грубым сукном высокого грубого воротника, к которому удается его прижать ненадолго. А рук не поднять – белые перчатки далеко отчетливо видно

А ещё… усы жалко!

Пушистые были, такие мягкие, удобные – всего три месяца назад красовались над губой четырнадцатилетнего подростка при поступлении в училище. Пришлось сбрить – нахимовцам не положено – и мучиться теперь постоянно с раздражением на незакалённой ещё судьбой детской мягкой коже. Задиристый «Тройной» одеколон лишь слегка унял зуд от работы старой батькиной бритвы, лицо на ветру шелушится, жжет.

Жуть!

Эх, мамочка, где же ты сейчас? Как там у нас в Рамбове? Хочу домой. Поваляться бы сейчас, как бывало, на диванчике пару часиков с книжкой в руках и всё: ничего-то больше и не надо.

Часы на Спасской башне оживают.

Что-то мелькает на мавзолее.

Неразборчиво гудит микрофон.

И…

… вприпрыжку, причудливо забрасывая ноги вперед, «линейные» с частотой 120 шагов в минуту буквально летят по брусчатке, безжалостно с полуметровой высоты впечатывая каждый шаг в прочерченную белую линию вдоль трибун, словно лисички чертят змейку следов на снегу. По ходу своего восхождения к трибуне они по одному грациозно отваливаются от убегающей вперед колонны и, занимая строго определенную позицию на площади, вскинув свои огромные карабины с флажками на штыках высоко над головой, замирают, словно Минин и Пожарский у собора, на весь период парада.

– Па-ра-а-а-а-а-а-ад… – сми-ирна!

Всё… разом… замирает!

Тысячи, нет десятки тысяч голов, одновременно, вскинули свои носы на воображаемые «полвторого». Выше всех взлетели, конечно, любопытные безусые «моськи» нахимовцев и суворовцев, закрывающие четырьмя «коробками» правый фланг строя напротив Спасских ворот Кремля.

– Для встречи слева… на кра-а-а-а-а-а… – бесконечная пауза – …У-ул!

Головы единым рывком поворачиваются к воротам, сотни труб и барабанов взревели встречный марш.

На-ча-лось!

Наконец-то!

Из ворот, стоя в сверкающем сером отечественном кабриолете – ныне он снова наш… и это здорово! – выезжает министр обороны.

Навстречу ему со стороны музея Истории на таком же блестящем ЗИЛе неспешно, километров десять-пятнадцать в час движется командующий парадом…

Медленный, очень неспешный выход машин в центр…

Помпезный доклад о готовности…

Гордый объезд войск…

Громогласные приветствия и поздравления с праздником.

Оркестр… входит во вкус!

Короткая речь с трибуны.

Перекатывающимся эхом по Красной площади и над рекой разливается троекратное «ура-а-а»…

Звучат фанфары десятилетних музыкантов-суворовцев.

И-и-и… всё ПОНЕСЛОСЬ в галоп!

– Па-ра-а-а-а-а-а-а-ад, сми-ирна! – пауза.

– На одного линейного диста-а-анцию, – пауза.

– По-ба-таль-йонно, – пауза.

– Первый батальон – прямо, – пауза.

– Остальные – на пра-а-а!.. – длинная пауза –…во-о-о!!!

Одновременно, все, как один, делаем поворот направо: на «раз-два».

– Шаго-о-ом… – очень длинная напряженная пауза – МА-А-АРШ!!!

Сводный оркестр, разогревшись, рыдает от восторга.

Одновременно с первым ударом барабанов по площади эхом летит многопудовый звук удара левой ноги десятитысячного войска, который в течение следующих тридцати-сорока минут уже не остановится ни на секунду.

Первыми на исходную позицию под собственную залихватскую барабанную дробь мелкими аккуратненькими шажками высыпают самые молодые участники парада суворовцы-музыканты.

За ними, отступив более трех, – положено-то одного – линейных дистанции, выходит академия генштаба. Далее курсанты, слушатели и воспитанники различных ВУЗов, академий, спецкурсов практически всех республик Советского Союза и всех родов войск: десантники и морпехи, спецназовцы и инженеры, разведчики и интенданты…

Оркестр смеется, плачет, парит, кружится, поёт и, конечно же, танцует…

Дирижер меняет марш за маршем, словно тасует колоду карт, сохраняя при этом ритм барабанов на уровне девяносто ударов в минуту. С этой скоростью, не останавливаясь ни на секунду, правая нога сменяет левую, даже когда коробка стоит на месте в ожидании команды командира «прямо».

Море разноцветных головных уборов совершают движения по площади в разные стороны огромными волнами-валами размером с батальоны-коробки.

Все, как один!

Один, как все!

Вверх-вниз. Вниз-вверх. Ни секундной задержки. Ни сантиметра отставания. Мелькают прямые линии рядов, шеренг и даже диагоналей коробок, словно линии тельняшек у рядом бегущих утром на зарядке в строю одноклассников-нахимовцев – помню, помню всех, всех… до одного – квадраты батальонов в строго определённой закономерности сменяют друг друга.

Рябит глаза.

И тут…

…любимое всеми «Прощание Славянки» сменяет озорной, прыгающий из стороны в сторону, торжественный и, неизменно, танцующий, не менее известный и любимый всеми марш «Преображенского полка».

В это время наша «коробка» заходит за оркестр, медленно продвигаясь к белому флажку первого линейного курсанта кремлевской роты почетного караула. Пользуясь этим, Лешка с Ковалем, находящиеся справа и слева от меня соответственно, под неистовство оркестра в такт ударников, при каждом шаге левой ноги, словно в танце закидывают её вправо, потянув тем самым всю нашу шеренгу, а вслед за ней и всю «коробку» в чуть сторону. Но лишь первый вздох марша завершается, падая с верхних нот второй октавы в первую, они тем же манером, незаметно танцуют обратно, забрасывая правую ногу за левую и возвращая тем самым шеренгу, а вслед за ней и весь батальон, на прежнее место в строю.

Танец плывет с нами в дальнем левом углу площади рядом с ГУМом на протяжении всего этого чудесного божественного произведения. Весело, едва заметным постороннему глазу зигзагом, мы выруливаем на последний поворот в исходную для тожественного марша перед трибуной позицию.

Лица заметно веселеют.

Мы искренне улыбаемся, радуемся, как и теперь, многие участники современных парадов.

Ногам необычно легко, тепло: гири, налипшие было к замерзшим подошвам ботинок, исчезают. Ступни теперь от ежесекундных ударов о камень горят, как ошпаренные. Иглы ломаются. Ботинки становятся удобны и воздушны.

Наши «бески» под тяжестью тугой резинки и непрекращающихся подпрыгиваний тел врастают в глубокую красную борозду, образовавшуюся прямо посередине лба. Это уже не беспокоит, скорей напротив – возвышает, возносит.

Руки от непрерывного размахивания становятся мокрыми. Влажные перчатки с трудом удерживают стеклянные ампулы и вату.

Уши краснеют до безобразия, как у доски под грозным взглядом нашего «препода» Пиллерса.

Затылки по-прежнему блестят от прожекторов теперь уже с крыши музея. По вискам катятся теплые капли пота…

– ПРЯ-АМО, – шелестит по рядам и шеренгам команда начальника училища, отданная им в хаосе звуков лишь одним едва взмахом руки.

И…

…четыреста левых ног нахимовцев одновременно впечатывают полный почти метровый шаг по направлению к мавзолею, вдоль выстроенных у кремлевской стены трибун.

Сводный оркестр заводит неизменный, вот уже почти три четверть века, марш нахимовцев: «Солнышко светит ясное, – здравствуй, страна прекрасная! Юные нахимовцы тебе шлют привет. В мире нет другой Родины такой!..», – шепчут сотни, нет… тысячи губ присутствующих здесь нынешних и… бывших питонов – питомцев легендарного училища.

– Раз, два, три, четы-ыре-е, СЧЁ-ОТ! – летит над нашими двумя «коробками», пойманная первой шеренгой команда.

– И-и-и, РАЗ! – тут же подхватывают все, резко повернув головы вправо и уставившись на командира шеренги, единственного, кто продолжает смотреть вперед, с обозначенным оркестром ритмом чеканя шаг вдоль трибун.

Левой-правой!

Левой-правой!

Руки ложатся по швам, мизинцы сцепляются для большей чувствительности локтя соседа.

Левой-правой!

Длинная змейка аксельбантов, подпрыгивающих на груди нахимовцев нашей шеренги, гуляет, рассыпается, играет, ползет, ходит, двигается волнами неправильной формы.

– Середина вперед!.. Пятнадцатый тормози!.. Феликс, пузо назад, – грозно рычит Серёга, шагающий двадцатым в шеренге и зорко следящий за нашими потугами вымучить монолит несгибаемой линии.

Левой-правой!

Теперь все внимают только ему. Это его звездный час. И… в какой-то момент Серёжка довольный наконец-то успокаивается, умолкает. Его миссия, кажется, выполнена: мы едины, мы монолит!

Левой-правой!

Децибелы сводного оркестра, оказавшегося прямо перед нами, переполняют левое ухо. Какофония звуков, многократно наложенных друг на друга при отражении от стен Кремля, ГУМа, Собора, музея, лишает нас пространства, сознания и времени.

Левой-правой!

Левой-правой!

Никаких мыслей, один лишь восторг, эйфория медленно разливается теплой струйкой по позвоночнику, унося все наши чувства в бесконечный простор Вселенной, в его пугающую, но притягивающую пустоту вечной тишины, покоя, неизвестности.

Левой-правой!

Прямо по кругу обруча бескозырки со скоростью 90 шагов в минуту несутся нескончаемые мурашки, с разбега падающие в глубокий красный ров, окаймляющий теперь уже всю нашу голову, щекоча и поднимая наши короткие стриженные мальчишеские волосенки дыбом.

Левой-правой!

Шеренга превращается в единую стену ног, тел, голов.

Взгляд Сереги непрестанно равняет её, обжигая любого, кто хоть на сантиметр пересечет воображаемую линию от него до Шурика.

Девятнадцать пар глаз в каждой шеренге впиваются в лицо впередсмотрящих, улавливая малейшее движение мускул на их лицах.

Левой-правой!

В длинном проходе между шеренгами на заднем плане, как в трубе мелькает бардовый гранит мавзолея, любопытные глазенки тянутся вверх на трибуну, на секунду теряя из вида лицо первого в шеренге и тут…

…о, ужас!..

Нога падает в пропасть.

Перед самым мавзолеем в брусчатке площади притаилась неглубокая, всего-то в пару-тройку сантиметров, коварная ямка.

Шеренги одна за другой падают в неё!

На лицах впередсмотрящих по очереди читается тень ужаса, вихрем отражающаяся в глазах всей шеренги, батальона, полка.

Но…

…строй выдержал!

Левой-правой.

Лишь слегка качнулся на одно мгновение, сократив от неожиданности ширину шага.

Левой-правой.

Довольное сопение Серёги передается нам. Не зря, значит, потрачена ночь! На параде будем готовы к встрече с этой… засадой.

Левой-правой.

Мавзолей позади.

– Раз, два, три, четы-ыре-е, – едва слышны, но отчетливо видны губы Сашки.

– СЧЁ-ОТ! – радостно подхватывают многие.

– И-и-и, РАЗ! – дерут глотку все, резко поворачивая головы вперед и расцепляя затекшие мизинцы.

– Шире шаг, – транслирует команду командир шеренги и мы, насколько это возможно, тянем наши носки теперь уже не вверх, а как можно дальше, вперед. Сзади на пятках десятой шеренги безукоризненно летят двухметровые «Кремлевские курсанты» из роты почетного караула, каждый раз нагоняющие низкорослых в сравнении с ними нахимовцев у Собора.

Коробки в той же очередности ныряют за ГУМом влево к Лубянке, оставив чудесную Красную площадь и, петляя по дворам и переулкам Китай-города центра Москвы, спешат к своим машинам.

Огромный оркестр, гремя и бахая всеми инструментами одновременно, под неистовое размахивание и подкидывание дирижерских «жезлов», их около десятка, спешно движется за нами к выходу.

Надо успеть.

С двух сторон от музея уже появились зеленые кабины тяжёлой техники, вот-вот готовой помпезно вступить торжественным маршем на разогретую нашими ногами брусчатку площади.

Всё это мы уже не видим.

Но хорошо знаем из заученного сценария парада на многократных тренировках, ежедневно проходящих в сентябре-октябре на запасном аэродроме где-то в центре Москвы.

Мы торопимся, почти бежим к нашим ПАЗикам, затерявшимся где-то здесь на набережной Москвы-реки…

Уже три ночи… утра!

Спать не хочется.

В голове гремит, грохочет, пляшет.

Подъем в шесть. Нет, кажется, в семь, отменят утреннюю пробежку в тельняшках и «гадах» вокруг московской «учебки», расположенной где-то неподалеку от Речного вокзала. Красивое место: шлюзы, канал, парк.

В девять должна начаться утренняя четырехчасовая «шагистика» на аэродроме – это свято, её никто не отменит.

С трех до шести – школа.

Ах, да-а-а! – школа, ли-те-ра-ту-ра: поэма «Двенадцать – наизусть!

Всю?!

Ну, Пиллерс, …погоди!

Где тут моя Хрестоматия?

О! – Серёга, друг и сосед по парте, забрал… читает, учит.

Ну, пусть пока учит, успею.

Виталик Куприянов, Андрюшка Соколов, Ваня Чернявский, Андрюха Горбунов и Мишка Мокин, сидя на заднем общем ряду автобуса, затягивают весёлую песенку про теплую Африку… из детского фильма, недавно вышедшего на экран, про Красную Шапочку: «А-а, и зелёный попугай…». Это они меня немного подразнить решили – говорят, когда я начинаю что-то усердно делать, учить стихи наизусть, например, то тут же становлюсь зелёным.

…Боже, как это мило, – я и теперь зеленею, когда долго над чем-нибудь размышляю или… изучаю что-то новое, трудное…

ПАЗик трогается по незнакомым пустым улицам. И у нас с Серегой есть целый час на десять страниц чудесного рифмованного текста Александра Блока:

«Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер,

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер

на всем белом свете…»

Да-а, про ветер это и теперь актуально… очень!

…Цитирую-то по памяти, помню до сих пор, хотя может, что и напутал, давно заметил это за собой, старшенькая говорит – дизлексия, она у нас логопед, умная, но это уже другая история и вряд ли… отсюда…