Kitobni o'qish: «Фаворит 11. Русский век»
Глава 1
Мы – за уничтожение войны, нам война не нужна, но уничтожить войну можно только через войну. Если хочешь, чтобы винтовок не было, – берись за винтовку.
Мао Дзедун
Луганск. 20 июня 1742 год
Я не сорвался. Сломя голову, не полетел решать проблемы, хотя они уже появляются и мало ли... может и самые сложные в моей жизни. Причем и во внешней политике, но ожидаемо; и во внутренней, но неожиданно. Сесть на коня, взять заводного, лететь по почтовым станциям и не останавливаться. Нет.
Чтобы съесть блюдо, его сперва нужно приготовить, порой и потомить на медленном огне. Ничего не горит, не подгорает. Напротив, если я стану действовать импульсивно, то только наврежу себе. Да и пора бы доверять тем людям, которые стали за последние пять лет настоящими профессионалами.
Тем более, бежать не нужно, так как тут же были отправлены вестовые в нужные точки, в том числе и в Вену. Необходимо как можно больше вводных, чтобы принимать судьбоносные решения.
Так что я выдохнул, засучил рукава, достал бумаги, в том числе и переданные мне по ведомству Тайной канцелярии, — началась работа по Луганску. Пригласил вновь и градоначальника.
Кстати, а ведь Леонтий Иванович Миргородский почти и не ворует. Почти… Наверное, ещё долго в России будет просто неприлично оставаться честным человеком. Вот даже, казалось бы, зачем те двести рублей, которые были положены в карман градоначальником, если у него зарплата здесь и сейчас шестьсот рублей? Но ведь факт хищения имущества случился.
— И почему это произошло? Вам настолько нужны были деньги? Или у вас появилась какая-то страсть, которая требует дополнительных трат? — уже после того, как мы полтора часа обсуждали планы, а я делал себе заметки, чем помочь городу и что на Совете директоров мне доложили неполную картину, — высказал я и претензии.
— Прошу простить меня… Как только будет выплачено мне жалованье, я всенепременно положу туда взятую мной сумму. Смею заметить, что взял я не двести рублей, а тысячу. Я знаю о том, что вы цените честность и принципиальность, но нынче у меня были существенные траты, и я не хотел обращаться по этому поводу к своему брату, — повинился Леонтий Иванович.
Да уж, недоработка. Получается, не досмотрели мои люди. Больше взял себе Миргородский. Но, судя по всему, я причину таких трат знаю. Это не оправдывает поступок. Но он ведет себя в парадигме нынешних чиновников. Вот они деньги! Государственные или меценатов? Плевать! Деньги же вот они! Хвать их на свои нужды. Искоренить все это ни за пять лет, ни за десять, нельзя. Но никто не говорит, что бороться не следует.
— Вы решили самолично экипировать двух гвардейцев кирасирского полка? Небось, лошадей хороших купили, мундиры пошили — парадный и повседневный, и не по одному? — говорил я.
И оказался прав… Признаться, что меня сильно привлекло и оставило некоторый отпечаток, выделяя этого человека из немалого количества других, которые стремятся со мной подружиться, — это его близнецы. Два парня, которым сейчас уже то ли семнадцать, то ли восемнадцать лет, и которые поступили на службу лейб-кирасирского полка.
Причём они поступили в батальон, который отдельно выведен из полка. Называется “резервным”. На службу там ходят не на постоянной основе, а лишь периодически, но не реже, чем два раза в неделю. И причина не в том, что я не хочу, чтобы русская армия имела хороших кирасир. Просто в этом батальоне служат в основном молодые люди, которые при этом ещё и обучаются на заочной форме университетов.
Да, я ввёл такую практику. Есть у нас заочный факультет, где, как правило, занятия происходят три раза в неделю, а остальное время можно уделять службе, личным делам. Можно сдать экзамены экстерном, если было достойное домашнее образование. Но ведь мало кто тянет уровнем на университетский. Так что путь доучиваются.
И такое обучение стоит немалых денег. Спонсировать ещё и обучение дворянских детей я, конечно же, не могу. Россия не может. Хотя у нас есть студенты на стипендиях. Но это для выходцев из мещан или даже из крестьян, которые оказываются столь дорогими, что выпускать самородки из России никак нельзя.
Но я же не забыл, что был коммунистом. Всегда и везде стремлюсь улучшить социальные лифты. Да простит меня Ильич, если он все же такое говорил, но не считаю, что государством может управлять кухарка. А вот когда кухарка выучиться, пройдет определенный путь становления... Почему бы и нет. Екатерина Алексеевна, матушка нынешней государыни, соврать не даст.
Между прочим, государство платит помещику за то, что он предоставляет в рекруты или для дальнейшего обучения одного или более своих крестьян, но обязательно образованных, или с явными зачатками к обучению. Кроме того, силами пропаганды я создал особенный тренд. Сейчас стало очень модно отправлять своих крепостных на обучение. Немногих, единицы, но лучших и самых способных.
Мол, это уже делает многих помещиков действительно просвещёнными людьми. А если не отправил крестьянина, то ты и плохой барин. Разве что прощается настолько нищий помещик, что не можешь нанять учителей и обучить двух-трёх крестьян наукам? То-то!
— Я понимаю, что вы решили самолично экипировать своих сыновей. А ещё и так вышло, что экипировка и лошади для кирасир стоят дороже всего. Я понимаю, что вам необходимо оплачивать обучение своих сыновей в Петербургском университете — наверняка же они не в казармах живут, а на съёмных квартирах… Ну и как же молодым людям не иметь звонких монет или шелестящих денежных бумажек в кармане? — я пристально посмотрел на Леонтия Ивановича. — Но и это не повод для воровства. Это, возможно, причина, чтобы обратиться ко мне за помощью лично, напрямую. Я же вижу, что вы осознаёте, какой важный проект сейчас завершается!
— Так точно, ваше высокопревосходительство! — Миргородский стоял по струнке.
— У вас же допуск к тайнам первого ранга? — уточнил я.
— Так точно, ваше высокопревосходительство. Первого ранга и имею доступ к новым видам вооружения, — по-армейски отвечал мне градоначальник.
— Тогда провожайте меня на полигон. По дороге ещё немало чего обсудим, — сказал я. – Но... деньги в казну положите немедля! И на год урезаю вам жалование.
— Благодарю, ваша светлость, вы не пожалеете.
— Вот и смотри... Не позорься больше. Если нужны деньги, обратись. Но и не балуй сыновей. Я присмотрю за ними в Петербурге, – сказал я.
Миргородский с ужасом посмотрел на меня. Думает, что теперь задействую Тайную канцелярию и буду контролировать его детей? Правильно думает, но не совсем так, как это будет. Присматривать? Да! Искать компромат? Нет!
— Смотрите за городом. Делайте, что на вас возложено, и все будет и у вас и у России, хорошо, – заканчивал я рабочую встречу.
А потом вернулся домой, пообщался с женой. Но лишь пообедали вместе и разбежались. Она и сама собиралась отправиться на инспекцию по учебным заведениям Луганской агломерации. Так что наше семейство при делах. И детишки тоже: у юной барышни сегодня французский язык, рисование, чтение. Уверен, что без внимания не останется и второй мужчина в нашей семье. Няня отлично отрабатывает. Да и у нее целый штат помощников.
Сам же скоро направился к району оружейного завода. В зону, куда без соответственного пропуска не пройти. Секретность запредельная. Хотя тут засилье голландцев. Но они под колпаком.
— Бах-бах-бах! — десяток моих охранников палили из винтовок.
Делали это так, как дети могут радоваться новой игрушке, которую ждали год. И вот родители расщедрились и купили.
Я наблюдал в бинокль, как кучно ложатся пули; рядом стоял Кашин со своими часами с секундной стрелкой. Я ему заказал-таки часы. В его задачи входило фиксировать скорость перезарядки, а также наблюдать за тем, какие сложности возникают при стрельбе.
У меня в отряде достаточно грамотные люди и умеют писать аналитические записки, размышлять и даже вносить предложения. Так что после сегодняшнего дня мне ещё предстоит и поговорить с ними, и проанализировать записи по итогам испытаний.
— Восемь! Осталось пять секунд! – кричал разгоряченный и воодушевленный Кашин.
Невиданное же дело! И он, как и я и те солдаты, что сейчас горят радостью и даже счастью. Любят они пострелять.
Первые в этом мире унитарные патроны вышли всё-таки коряво, если, конечно, сравнивать с теми, что использовались в будущем. По виду — сравнимые с тем, как это происходило в иной реальности, но значительно позже, во второй половине XIX века.
Как ни старалась целая группа учёных-химиков во главе с Михаилом Васильевичем Ломоносовым создать капсюль без ртути, так это и не вышло. Так что в некоторой степени солдатам придётся немножко подышать парами ртути.
Но я не помню, чтобы в иной реальности это сильно влияло на здоровье солдат, которые использовали первые унитарные патроны. Или я себя успокаиваю?
— Время! — потребовал я доклада от Кашина.
— Восемь выстрелов в минуту, — радостно и удивлённо отвечал мне он. – Оставалось еще пять секунд. Следующая минута могла дать девять выстрелов.
— А вот с точностью не всё хорошо, — на основе своих наблюдений сделал я вывод.
Но было понятно, что, с одной стороны, у меня в охране очень опытные бойцы. Но ведь они впервые взяли такое оружие. И уже такие результаты. Уверен, что через месяц плотных тренировок и точность будет куда как выше, и, может, даже немного скорость заряжания увеличится.
Хотя больше нам и не надо. Больше — это уже картечница и пулемёты. Хотелось бы и на них замахнуться. Но даже с учётом того, что можно влить в проекты огромные средства, силы, люди и ресурсы, что используются для научных изысканий в области станкостроения и производства оружия, все равно технологическая база ещё слишком слаба. И с моим послезнанием и пониманием, как устроен пулемет Максима, или Дегтярёва.
Слабовато для этого периода и осознание возможностей. Это тоже важно. Как в будущем думать о том, что вот-вот солдаты будут использовать бластеры или лазеры. Фантастика. Вот и пулемет...
Но все равно, в сравнении с нашими главными конкурентами, мы впереди. И это не может не радовать.
Выбор Луганска как места главного производства нового оружия под унитарный патрон был сделан не случайно. И мы потеряли не менее чем четыре месяца, когда пришлось из Петербурга перевозить часть оборудования, новые станки по нарезке стволов, лучших оружейных мастеров.
Англия и Голландия, даже французы, пробовали это делать — организовывать промышленный шпионаж. Тайная канцелярия, практически ночующая на наших предприятиях, почти каждый месяц ловила шпиона.
А это всё говорило в пользу того, что наши потенциальные враги прекрасно осознали, в чём преимущество русской армии, и что мы в своих технологиях продвинулись сильно вперёд.
— Сколько патронов в месяц вы производите? — спрашивал я у директора второго консервного завода.
— Только начали производить. За этот месяц — пятнадцать тысяч, — чуть растерянно отвечал Вильям ван дер Хайде.
— Этого мало. Жду в следующем месяце увеличения производства в три раза. Вас же под боком всё есть. Металлов хватает, петербургскую лабораторию я перевёз сюда, так что работайте, — сказал я.
Как мне ни хотелось назначать на такое ответственное и секретное производство русских, но пришлось голландцев. Ну профессиональнее оказались, организованнее. В какой-то момент и я, и тогда ещё только поднимающаяся с колен Тайная канцелярия выпустили из виду, что на нашем экспериментальном заводе в Петербурге вдруг оказалось немало иностранцев.
Особенно почему-то много было именно голландцев. Просчёт был настолько катастрофическим, что мы подхватились лишь тогда, как один из голландских кораблей собирался покидать Петербург, и на его борту случайным образом, а на самом деле — нет, оказалось сразу семь наших специалистов. Они, не закончив контракта, уже бежали на родину, чтобы сообщить о всех новшествах, которые увидели в России.
Везли чертежи, собственные знания. Я понимаю, что голландцы понимают: такое вот оружие может продлить агонию их лидерства на море. Может быть даже где-то немного потеснили бы бритов. Но это же не повод шпионить. За знания платить нужно и много.
Кстати, того сотрудника таможенной службы, который и поднял панику, что на голландский борт пробрались ранее не зарегистрированные на выезд из России пассажиры… Ещё ему показалось, что они сильно нервничают. После предложили еще и взятку, чтобы сотрудник как можно быстрее оформил все необходимые выездные документы.
Стоит ли теперь говорить о том, кто начальник таможенной службы в Российской империи? А ведь это был таможенник уже не молодой, опытный, который мог бы ни на что не обращать внимания, а взять взятку. А он, оказывается, настолько принципиальный, что всё-таки не берёт, патриотически настроенный верноподданный.
И, между прочим, в России сейчас таких немало. Пропаганда заработала настолько мощно, что я даже примерно год назад приказал сбавить обороты. Слепые фанатики русскому императору тоже не нужны, пусть император пока ещё об этом и не догадывается. Как он там? Ученик мой? Среди этих заговорщиков.
Сейчас в России выпускаются три журнала, восемь газет. И обязательно каждая газета должна содержать патриотически настроенные статьи. Там же рассказывается об успехах России, в нужном контексте описывается придворная жизнь и многое другое.
Так что, когда я выбирал, кому же возглавить столь ответственное и секретное производство, то скорее исходил из личностных характеристик людей, полагая, что Тайная канцелярия способна проследить за лояльностью, в том числе и этого директора. И дер Хайде умеет. Вот не отнять, что молодец. Что удивительно, даже работая почти по принуждению. Человек из той эксклюзивной серии, что не могут сделать плохо, даже если и захотят.
Тем более таких денег, как зарабатывает он, далеко не каждый имеет.
Я взял в руку винтовку и снова стал её крутить, вертеть, заряжать, разряжать. Да, за основу была взята винтовка Холла, исполненная в первой половине XIX века американским изобретателем. Ну, конечно, многое было доделано, как и затвор — достаточно немудрёный, но пулю вгоняющий, боёк подправили. Но нет сложных пружин, механизмов. В эту историю, как она не была бы притягательной, я пока не лезу.
А ещё в этих винтовках мы несколько укоротили ствол… Есть образцы и с более длинным стволом, предполагаемые для ведения снайперского огня. Но в целом винтовка планируется как пехотная, для стрелковых подразделений. Дорого. Невероятно дорого. Но у нас это есть. А у них – нет!
— Три осечки на сто выстрелов, — вслух произнёс я.
В принципе, приемлемо. Учитывая то, что достаточно переделать затвор или поменять патрон, чтобы продолжить стрельбу.
— Сколько патронов для револьверов? — спросил я у голландца.
— Десять тысяч, — понурив голову, сказал он.
Я с укоризной посмотрел на директора. Опять же — мало. А ведь для производства патронов для револьверов была создана производственная линия. Да, в основном там ручной труд, но своего рода конвейер. С патронами для винтовки пока что только ремесленный труд, даже скорее напильником.
— Забираю все патроны. Причём и к винтовкам, и к револьверам. Пока я в Луганске, организуйте работу в три смены, жгите свечи, дозволяю даже использовать керосиновые лампы. Но ни на минуту не останавливаться и производить патроны, — приказывал я.
Голландец кивал головой и даже что-то записывал в блокнот. А потом он поднял на меня глаза и с тоской сказал:
— А будет ли когда-нибудь у меня возможность отправиться в Голландию?
— В ближайшие пять лет на это даже не рассчитывайте, — сказал я. — Уже распорядился о том, чтобы вашу семью перевезли в Луганск. Разве вы не находите, что это замечательный город, где вы сможете работать и жить, а ваши дети будут образованы и с будущим?
— Несомненно, ваше сиятельство, — он явно говорил не то, что чувствовал. – Но я бы посетил родной Роттердам.
— Не буду вас обнадеживать, – сказал я.
Но в этом случае мне определённо безразлично, что там думает и чувствует этот человек. Главное — что он работает, что он один из немногих, кто вовсе понял технологию. И несмотря на свои переживания, он весьма исполнительный. Правда, я всё равно немного разочарован небольшим количеством произведённых патронов.
Мы уходили с заводского полигона полными впечатлениями.
— Александр Лукич, вы же понимаете, какое это преимущество на поле боя? — говорил Кашин, когда мы уже возвращались в дом градоначальника.
Я лишь усмехнулся. Я-то и не понимаю? Больше, чем кто либо в этом мире.
Кашин постоянно рядом со мной, три дня тому назад я стал крёстным для его ребёнка, — он не может не видеть, не понимать, сколько я бился над тем, чтобы сейчас иметь в кобуре полноценный револьвер, и чтобы у него в руках была новейшая винтовка под унитарный патрон.
Оказалось, что мало знать, как может быть устроено такое оружие. Мало начертить капсюль и патрон. Три года бились над этим, даже терпеливый Ломоносов, который каждую из теорий, что я ему предлагал, доводил до совершенства и вникал подробнейшим образом. Даже он в какой-то момент сдавался. Лишь только моё упорство, ну а также ещё деньги и сила убеждения сделали возможным создать это оружие.
Уверен, что в других условиях, если бы не было человека, который точно знает, как это должно выглядеть и насколько это важно в рамках эволюции оружия, — да никто бы не стал заморачиваться и уже давно бы забросил работу. Уверен, что еще до непосредственного изобретения капсюля и унитарного патрона, попытки сделать это были. Но, сталкиваясь со сложностями производства, отказывались от идеи.
— Мы тебя заждались! — с некоторым укором сказала Юля.
Я ничего не ответил, подошёл к умывальнику, умыл руки с мылом, сел за стол. Сегодня у нас новомодное блюдо: мы будем есть тушёнку с макаронами. Казалось бы, всё это прозвучало даже несколько дёшево или обыденно. Вот только тушёнка в каноничные времена — не просто дорогой продукт, а ещё и модный продукт.
— Местного завода? — спросил я у прислуги, указывая на открытые банки тушёнки.
— Да, ваша светлость, — отвечала мне служанка.
А сама стоит такая, слюну пускает.
— Перед тем, как нас кормить, сами ешьте, – сделал я замечание.
Жесть для консервных банок изобрести мы не смогли. Вернее, не так: в малых количествах мы её производим, но никак невозможно на современной технологической базе производить жесть в больших количествах. Так что тушёнка у нас в банках из тонкого лужёного железа. И это тоже очень недёшево, но я пошёл на такой шаг.
Тушёнка — такой продукт, который не портится не то что годами: можно его использовать и через десять-двадцать лет. При условии, что консервация прошла правильно и достаточное количество соли использовано, да еще с лавровым листом, а офицерская еще и с перцем... Очень вкусно. Так что постепенно, но существующие на данный момент шесть консервных заводов в основном работают на армию и флот.
До восьмидесяти процентов продукции отгружается именно на армейские склады. Остальное поступает в продажу, и, к моему удивлению, даже, может быть, и шоку, тушёнка стала одним из самых уважаемых и часто заказываемых блюд во всех русских ресторанах и трактирах. А то, что её в принципе немного, только подогревает интерес и увеличивает спрос.
И если бы не обязательства консервных заводов отгружать продукцию на склады армии, то можно было зарабатывать очень приличные деньги на консервах.
Так что я подумываю над тем, чтобы скоро открывающиеся консервные заводы в Николаеве и в Бахчисарае направить всё-таки на внутренний рынок. И благо, что в Новороссии большое количество быков и коров. Есть кого на мясо пускать. Это удивительно, но по Дикому Полю бегает много одичалых быков. Едешь — и словно бы оказался в Америке, а вокруг бизоны.
Так что пока ещё в достаточной мере не развито разведение скота, чаще всего используются именно эти быки и коровы, которые пока ещё в товарном масштабе отлавливаются по всему Причерноморью.
У меня есть теория, как так получилось, что столько быков и коров гуляет по Дикому Полю. Наверняка караваны с русскими пленными и с украденными татарвой животными не всегда в целости и сохранности доходили до Крыма. Где-то сбегали коровы, как и люди.
Так что можно встретить не только коров и быков, а ещё и табуны диких лошадей. Правда, последних отлавливали ещё до прихода России в Крым.
— Иван, отправь самого надежного человека в Петербург, – говорил я, когда мы уже приехали к моему временному дому.
— Что случилось? – подобрался Кашин.
— Может случиться. Вот ты как отнесешься к тому, если меня объявят Антихристом? – спросил я.
Иван перекрестился.
— Не поверю, – после паузы сказал Иван.
— А другие поверят... Так что отправь с надежным человеком мое послание в Петербург, – сказал я.
Глава 2
Тот, кто желает построить армию, должен начать строительство с желудка.
Фридрих Прусский
Потсдам. Строящийся дворец Сан-Суси и его окрестности. 15 июня 1742 года
Позади оставалась грандиозная стройка. Новый дворец был не менее важным для прусского монарха, чем даже война. И он, можно сказать, жил на стройке, следил за всеми процессами возведения грандиозного дворцового комплекса.
Фридрих был уверен, что есть три главных добродетели просвещенного сильного монарха: это, собственно, игра в Просвещение, с музыкой, литературой; это строительство, так как каждый великий правитель должен оставить после себя великие здания, как символ эпохи; это война.
Без войны, как считал король невозможно быть великим. Тем более, Пруссии, пока еще небольшому королевству, которому как воздух нужны новые развитые территории.
Открытая карета мчалась по утрамбованной дороге. Вокруг Потсдама и Берлина дороги, может быть и лучшие в Европе. Король держит свою власть прочно. И для него особой разницы нет: военный или строитель, обязаны под страхом жестких наказаний выполнять свои обязанности.. Все в государстве винтики, и лишь один болт – король.
Фридрих Прусский, молодой и амбициозный король, жаждущий славы и расширения своего королевства, зачастую играл в такого вот... доступного для всех монарха. Любил пообщаться с крестьянами, похлопать по плечу крестьянских парней, спросить у них о том какой предвидится урожай, к какому полку приписаны парни и как они собираются с честью умирать за своего короля.
И ведь никто не организовывал эти встречи. Крестьяне таковыми и являлись, король тоже настоящий. Некоторые видели в таких поступках прусского монарха вершину просвещенности короля. Но он проезжал чаще всего в одни и те же деревушки, мог спрашивать одних и тех же людей о их жизни.
Установившаяся в благословенных землях Бранденбургского правящего дома погода благоволила. Чуть прохладный, но не пронизывающий, а освежающий ветерок обдувал сидящего в открытой карете монарха. Плотно сидящая на его голове треуголка, казалось, что никогда не слетит, даже если начнется ураган. Не догадывается Фридрих, что такой ветер, способный и шляпу снести с головы прусского монарха, да и самого его сбросить с коня, есть. Это “русский ветер” [отсылка к сюжету в реальной истории, когда в битве при Кунерсдорфе король потерял шляпу].
Сегодня король взял с собой в поездку министра Генриха фон Подевильса. Фридриху вновь нужен был взгляд со стороны своего главного критика, но отличного исполнителя. Все поражались, почему Подевильса все никак не отправят в отставку. Но король считал именно этого министра своим главным советником. Послушай Подевильса и сделай наоборот!
В европейской политике происходили такие тектонические сдвиги, что прусскому монарху следовало трижды подумать, как поступать дальше. Разве же Фридрих способен на то, чтобы бездействовать? Вопрос стоял только в одном: когда начинать войну? И тут ответов, на самом деле, не так чтобы и много: или прямо сейчас, сегодня объявлять о выдвижении армии; или на днях.
Нужна скорость, внезапность. И пока Австрия с ее непризнанной европейскими державами, многими из них, императрица Мария Терезия, отправила войска на юг, нужно бить. Быстро, молнееносно.
— Блицкриг! – вслух произнес Фридрих. – Да, быстрая война.
— Ваше величество, простите? Я не услышал вас. Ветер воет, – повинился министр Подевильс.
Действительно, открытая повозка летела так, словно бы самое важное для прусского короля сейчас спросить у крестьян из ближайшей деревни, славный ли урожай картофеля нынче. И пробовали ли они тот овощ, который приказал повсеместно выращивать сам король. Вот только в здешних местах только и делают, что едят картофель. Ведь король об этом лично интересуется.
— Есть новости из России? Получилось ли моим шпионам что-нибудь узнать? – спросил Фридрих у министра.
Подевильс вновь не знал, что отвечать. Ведь собирать сведения со шпионов – не его задача. Сведения до Первого министра приходят только те, которые касаются его деятельности. Но молчать больше нельзя.
— Боюсь, ваше величество, что достойных вас тайных новостей из России не предвидится. Степан Тайниковский, глава Тайной канцелярии, разгромил так тщательно выстраиваемую шпионскую сеть в России. Причем буквально на днях пришли сведения, – сказал Подевильс.
Фридрих даже привстал с дивана кареты. Тут же экипаж налетел на кочки и король чуть не выпал из кареты.
— Откуда вам это известно? Я же приказал, чтобы никто ничего не рассказывал о поимке моих шестерых шпионов! – взревел король. – Мне ни к чему дипломатический скандал с Россией.
— Русские газеты, ваше величество. Они не смолчали. Мне привозят из Петербурга газеты два раза в неделю. И представляете, у них “ведомости” выходят каждый день, кроме воскресенья. Невиданно, – сказал пожилой министр, мастерски перебивая тему разговора на другую.
— Россия! Она зудит у меня в седалище! – в сердцах выкрикнул Фридрих.
Подевильс хотел бы пожалеть короля и его седалище, но понял, что староват для этого. Ведь есть молодые и высокие барабанщики, с которыми так любит общаться король. Может быть у них будет лекарство для королевского седалища. Ну или это все наветы.
— Нынче только ваше королевство и Россия сильны, ваше величество, – решил немного польстить королю министр.
«Два льва в одной клетке не уживутся», – подумал прусский король и скривился.
До него дошел неоднозначный смысл аллегории. Елизавета... А ведь пока номинально она все еще правит Россией, – женщина, как был уверен Фридрих, морально падшая. Ну и что лев должен сделать с львицей, если они оказались в одной клетке?
Подобное прусскому королю было противным. Даже думать, что он, с женщиной!
— Тьфу! Аж противно! – вслух сказал Фридрих.
— Простите, мой король, я не совсем понял, – сказал Подельвильс.
— Не берите в голову, мой вечно бурчащий друг, – король чуть потряс головой, прогоняя дурные мысли о русской престолоблюстительнице. – Я ведь не зря взял вас с собой на прогулку. Вы мой критик. Вы против войны. Но вы же и старый лис. Русский императ... русский канцлер водит ли меня за нос? Он же дьявол! В такие лета, почти что безродный, пусть и немец, но управлять Россией!
— Мой король, этот юнец сильно увлекается. Он перегревает экономику и русское общество реформами. Всего должно быть в меру. Такие изменения не должны все приводить к хорошему, если только не знать, к чему они приведут. Но я в ясновидением не верю.
— А зря... Звезда Бранденбургского сияет надо мной, – сказал король.
Подевильс посмотрел в глаза своему монарху. Подумал, что кто еще скажет правду, как не он.
— И все же, мой король, война, пока Россия не с нами – это крах всему, – словно бы в омут с головой окунулся, сказал министр.
— А не пройтись ли вам ногами? – зло выкрикнул Фридрих.
Потом тростью сиганул кучера по спине. Карета остановилась. Молодой король демонстративно отвернулся. Будучи уже в годах, министр Подевильс не без труда вылез из кареты и тут же экипаж монарха двинулся вперед. А министра чуть было не сшиб кирасир королевского сопровождения.
— Правь во дворец! – выкрикнул король.
У него больше не было желания совершать прогулку. Да и откровенно жарко становилось.
— Всех генералов ко мне! – приказал Фридрих ротмистру своего сопровождения.
Сразу же пять кирасир отправились созывать Военный Совет. Король не будет ждать никого. И когда он вернется во дворец, там уже должны быть собраны генералы.
Будто бы вихрь, Фридрих ворвался в кабинет для совещаний. Тут уже находились его верные генералы, которым, как считал прусский монарх, предстоит в самом ближайшем времени покрыть себя славой.
Однако, как только король увидел стоящих и взирающих на него генералов, то немного расстерялся.
Фридрих Второй Прусский явно нервничал. Он умел подавить в себе почти любые эмоции, но мимика и некоторые жесты выдавали внутреннее состояние прусского короля. Самые близкие к Фридриху люди знали, что, когда король морщит нос, он сильно переживает.
Действительно, короля обуревали сомнения. Вроде бы всё готово, и момент для начала войны выбран более чем удачный, когда на своей южной границе австрийцам пришлось перекинуть часть войск.
Сербы начали сильно волноваться, да и представители других народов, живущих на Балканах и всё ещё находящихся под османским гнётом, подняли восстание. Пока ещё вялое, но в Вене всерьёз думают о том, чтобы воспользоваться моментом и забрать у турок сербские территории и Белград, которых Австрия лишилась после скоротечной войны с османами.
И все же Фридрих набрался решительности и начал Военный Совет.
— Господа! Мои верные генералы! К Вам обращаюсь я, ваш король! В Европе много несправедливости! Одна из таких проблем – это существование Священной Римской империи. Почему Габсбурги должны быть главными в нашем немецком доме? Нет! Бранденбургская фамилия не менее достойна этого! Наши юноши вместо того, чтобы сеять поля, вынуждены идти в армию, чтобы честно и самоотверженно сражаться за своего короля и за то будущее, в которое я Вас веду.
Фридрих обвел взглядом сидящих генералов. Он позволил им сидеть в своем присутствии, сделал такой “подарок”, который должны оценить военачальники. Король заигрывал со своими исполнителями, старался на них не давить. Все же первая война Фридриха.
Война, которая должна была начаться еще года два тому назад. Но русские... Они, по мнению Фридриха, даже не предполагали, что сильно оттянули сроки начала боевых действий. Их оружие вскружило голову короля.
Фридрих сильно давил, когда требовал срочно наладить производство новых штуцеров “русских” пуль к ним. Прусский король был уверен, что сейчас его егеря – самые смертоносные солдаты. Он не хотел верить в то, что русские стрелки куда как опытнее.
— Враги ополчились на нас… – продолжал вещать своим верным слушателям король.
Пруссия была готова начать войну. Может не в той степени, как того хотелось Фридриху. Всегда кажется, что войск недостаточно, даже, если армия вдвое больше, чем была еще три года назад. Мало пушек – их не бывает много. Конницы, лучшей конницы в Европы, было бы лучше иметь вдвое больше. Вместе с тем, Фридрих подходил к новой войне со стотысячной армией. И набор продолжается.
— На вас уповаю, мой наставник, – сказал Фридрих, обращаясь к генералу, которого более всех остальных чтил, Курта Кристофа фон Шверина.
— Я свою жизнь положу на алтарь победы, мой король, – Шверин встал и поклонился.
— Жизнь мне ваша нужна, но не смерть. Так что сделайте то, что должно. Силезия должна быть по праву прусской, – сказал Фридрих, навис над картой, разложенной на большом овальном столе. – Итак, уточним диспозиции, господа.
Еще раз проиграли вероятности, обсудили.
— Всё ли готово для того, чтобы мы заняли наши земли? Как обстоят дела со снабжением? — спрашивал Фридрих.
Он всё-таки смог собраться, наполниться решимостью. Теперь ничто не заставляет сомневаться.
— Ваше Величество, армия в полной готовности и выполнит любую вашу волю, — отвечал генерал-фельдмаршал князь Леопольд Ангальт-Дессауский
— Тогда, господа, мы начинаем войну, и каждый должен помнить, что звезда Бранденбургского дома светит нам настолько ярко, как никогда ещё не было в истории нашего королевства, — сказал Фридрих.
* * *
Валдайский Иверский Святозерский монастырь. 21 июня 1742 год
Престолоблюстительница Российской империи Елизавета Петровна смотрела прямо в глубокие, пытливые глаза своего собеседника и покусывала губы. Карие глаза собеседника манили, он словно бы в душу заглядывал. Так казалось набожной государыни. А иссини черная борода предавала образу архиепископа Амвросия таинственности.
Опять этот выбор, снова её побуждают к активным действиям. И вроде бы всё правильно говорит архиепископ Амвросий, но сомнения гложут Елизавету Петровну. Она почти что уверена, что никакие действия против канцлера Норова не возымеют должного эффекта.
— Владыка, а ты сам не боишься того, к чему побуждаешь меня? — спросила Елизавета.
— А с чего мне бояться, Елизавета Петровна? Разве же большего гнёта, чем нынче испытывает Русская православная церковь, представить себе можно? А уж о своей жизни так я и вовсе не беспокоюсь. За правое дело я стою. Россию спасаю от антихри...
— Не смей его так называть! Единожды произнесёшь это поганое слово — более пути назад не будет, — повышала голос Елизавета.
— А ты на меня не кричи! — рычал архиепископ. — Сама ли давно из блуда вышла? Или ещё блудишь? Знаю, что грехами умостила себе дорогу в Ад, но есть пусть. Прощение перед Господом будет — нужна только решительность твоя. Не дай поругать веру православную!
— А читал ли ты, Владыка, сколь убытков несёт наше Отечество из-за того, что расколот народ? — спросила Елизавета. – Я как узнала о том, так ужаснулась.
— Ничего! Платьев меньше достанется тебе, – усмехнулся архиепископ.
Вот так говорить с Елизаветой не стоило. Есть святое для этой женщины и крове веры ее в Господа Бога.
На самом деле ей и самой категорически не нравилось то, что предлагает канцлер. Елизавета думала не столько экономическими или социальными категориями, сколько религиозным мировоззрением. Хотя при этом и очень хотела увеличения доходов казны.
Много грешившая и не прекратившая это делать и после тайного замужества, Елизавета всё время пыталась вымолить прощение у Господа Бога. Сперва много и сладострастно грешить, после — отбивать коленки на паперти, отбывая очередную епитимью.
Так что вопрос веры для Елизаветы стоял очень остро. Это вопрос того, насколько она будет принимать саму себя. Ведь измениться уже не получится. Как жила в блуде, так и будет продолжать это делать, несмотря на то, что Иван Тарасович Подобайлов старается быть мужем и, говорят, что даже иногда поколачивает свою любвеобильную жену.
Тем более, что в последние годы, когда Елизавета заметила, что понемногу, но её красота всё-таки увядает, она словно бы сходит с ума, стараясь наверстать отнюдь не упущенное. Любовников у неё всё больше и больше. Правда, тайных, и так — без официального обнародования отношений.
Причём за моральным обликом и образом престолоблюстительницы в Российской империи строго наблюдает не церковь, а, скорее, Тайная канцелярия. Это её сотрудники ведут постоянные убедительные беседы, чтобы очередные любовники Елизаветы как можно дольше сохраняли тайну, что имели доступ к телу государыни.
— А ты только не мешай. Все ведают, что труслива ты. Боишься своего всесильного фаворита Норова. А церковь его не боится. Ишь удумал! Секуляризацию земель церковных совершить! — грозно говорил Амвросий. – Не бывать такому, чтобы земли церковные забирались. Мало нам было дел батюшки твоего?
Елизавета мысленно усмехнулась. Понятно, откуда, прежде всего, растут корни всего этого недовольства со стороны церковных владык. Два года назад была проведена ревизия всех церковных и монастырских земель. Обнаружилось, что до их трети вообще не обрабатывается. А тот труд, который применяется в большей части монастырей, — он непросто рабский, а унижающий даже раба. То, как поступают к крепостными в монастырях порой не сравнимо с поступками помещиков, еще тех выдумщиков и затейников.
Так что Норов лез в вотчину, где готовы ему сопротивляться.
— Ряд церковников выступит с воззванием отлучиться прихожанам от общения с канцлером. Мы обвиним его в связях с нечистым. Имеется уже, что предъявлять. И его опыты, и его машины, пар издающие... Всё это от Лукавого, а не от праведного Господа нашего. А ты лишь молчи и крестись, да в церкви бывай каждый день. Вот тем ты и окажешь своё благоволение церкви нашей, — настаивал Амвросий.
— Я не могу идти против церкви Христовой, ибо я прихожанка смиренная, — Елизавета выбрала единственно выгодную для себя позицию.
— С худой овцы хоть шерсти клок, — прошептал себе под нос Амвросий.
Елизавета это услышала. Ей крайне не понравилось такое сравнение. Но она промолчала. Может быть, пока промолчала, а может, и давала волю тем людям, которых представляет Амвросий, чтобы они попробовали-таки спихнуть Норова с пьедестала. Власти у Елизаветы Петровны все меньше. И ее это тяготит. А прививки от переворотов, что были получены еще пять лет назад, уже перестают действовать.
Если это получилось чиновникам и вельможам спихнут Норова, то, может быть, церкви удастся? Она же ещё не пробовала.
Глава 3
— Одеть всех до одного в России, как ходят в Германии. Ничего больше, как только это, и я вам ручаюсь, что все пойдет как по маслу: науки возвысятся, торговля подымется, золотой век настанет в России.
Н.В. Гоголь
Луганск, Сумы, Тула. Июня 1742 года
Мы пробыли в Луганске ещё неделю. И я убедился в эффективности «волшебного пенделя». Мое присутствие и постоянное внимание к производствам, ускоряло процессы. За эту неделю патронный завод выдал ровно столько продукции, как за предыдущий месяц. Хотелось бы верить, что это не только моё участие повлияло на скорость выполнения заказа, а и то, что в целом производство ускорилось.
Так что, в итоге, когда я направлялся в Изюм, потом в Сумы и в Тулу, в Каширу, в своё поместье, в армейских фургонах, в ящиках, в масле, были ровно сто винтовок под унитарный патрон. А также к ним двадцать девять тысяч патронов. Может быть, для ста винтовок даже слегка и избыточно. Но, как известно, патронов бывает либо мало, либо тоже мало, но больше не увезешь.
А ещё были новые револьверы, сильно смахивающие на первые «кольты» из иной реальности. Большие, тяжеловатые, но уже эффективные. Их тоже было сотня, а патронов — на тысячу больше, чем к винтовкам.
Чтобы вооружить мою личную сотню, моих охранников, этого более чем хватает. Но в дальнейшем нужно наращивать производство. И опять деньги… Пока стоимость такой винтовки и боезапаса к ней обходится как десять винтовок дульнозарядных. Ну или четыре винтовки казназарядных, но без унитарного патрона.
Никто... Вот уверен, что никто и никогда не стал бы осваивать такое дорогостоящее производство, тем более, если не понятны перспективы. Я же лью деньги, как в бездонную бочку. Много денег. Патроны вытачиваются порой в ручную и подгоняются напильниками. Это долго, дорого, нерентабельно.
Но... Я же знаю, что занимаюсь не тупиковым развитием вооружения. Это будущее, далекое, которое я приближаю как могу: своим мощным административным ресурсом, просто колоссальными денежными вливаниями. Мы бьемся о стену, набиваем шишки, но упорно продолжаем, когда иные уже давно бы прекратили. Спасибо моим знаниям географии. Золото идет... Его много. Если не сейчас его тратить, то после тупо проедим. Испанцы знают, как это бывает, когда перегревается экономика.
Из Луганска мы направились в Сумы. Здесь пробыли два дня: нужно было уважить ещё и Сумской гусарский полк, а также тех сербов и волахов, которые были переселены в эту часть Новороссии.
Между прочим, городом Сумы мои владения, как Наместника Его Императорского Величества, заканчиваются. И это пока. Придётся всё-таки такую громадину, как Новоросское наместничество, несколько сокращать. Я справляюсь, ну или мои люди. Вот только большое пространство осваивается и заселяется и теперь Новороссия, как регион, должна быть уменьшена для лучшего администрирования.
Воронеж. Его значение можно и нужно увеличивать. Ведь через этот город могут идти торговые потоки на Дон и дальше в Новороссию через море. Вот пусть будет Воронежское генерал-губернаторство с Белгородской губернией, или Курской и Харьковской губерниями, Сумской губернией.
Сумы особо ни чем не примечательный город. Тут нет каких-либо серьезных предприятий, ну если не считать один сахарный завод и две маслоделательные мануфактуры. Но вокруг выращивается большое количество подсолнуха. Так что не бедствуют люди, выгодно продают сельско-хозяйственную продукцию.
После Сумов мы отправились в Тулу. Причём, вопреки своему же мнению, что нужно возвеличивать Воронеж, в этом городе не останавливался, а обогнул его южнее, чтобы добраться до бывшей столицы русских оружейников. Пусть и относительно, но я спешил. Вот только когда еще будет возможность посетить эти места.
Сейчас Тулу нельзя назвать городом, где куётся военная мощь Российской империи. И это несмотря на то, что в целом объёмы производства оружия в этом городе не изменились. Они остались на том же уровне, что и до моего появления в этом мире.
При этом сам городок стал ещё меньше. Многих ремесленных мастеровых рабочих мы отсюда забирали на новое производство. Переход от ручного труда на машинный так же вносил свою лепту в урабанизационные процессы. По крайней мере, и гладкоствольные стволы, и нарезные — все делаеся при помощи станков.
Вот только был один очень важный нюанс: частично те мастерски выполненные винтовки и гладкостволы шли на продажу за рубеж. И уже в этом году мы на поставках оружия в страны Европы, прежде всего, охотничьего, заработали более двухсот тысяч рублей.
Я подумал так: если уже разгадан русский секрет конусообразной пули с расширяющейся юбкой, то почему бы тогда на этом не заработать достаточно денег, чтобы можно было вливать невероятно огромные средства в производство оружия под унитарный патрон?
Кроме того, у нас же сейчас, действительно, много золота. И если им не торговать, а только лишь держать в качестве золотого запаса, то это тоже, я считаю, невыгодно. Частью нужно переводить золото в серебро, которого у нас тоже много... Вернее сказать, у Демидова.
Так что в Европу с прошлого года, пока что на пробу, были отправлены многие ружья и сразу же большое количество пуль к ним. Покупают их очень охотно, а сейчас уже открыт и в Лондоне, и в Париже, и в Амстердаме предзаказ на такое оружие. Правда, голландцы, будучи наиболее практичными, уступают в желании купить дорогое, инкрустированное золотом, но эффективное русское охотничье ружьё. В этом впереди всех Англия.
И понятно почему: во-первых, впрочем, как и во-вторых, англичанам мы охотничьи ружья продаём процентов на пятнадцать дешевле, чем тем же голландцам или французам. Почему? Так нам нужно выходить в Мировой океан. А без того, чтобы Англия в значительной степени ослабла, прежде всего, из-за внутренних потрясений, сделать это России будет куда как сложнее.
С хлебом-солью там встречать русских никто не желает. Но если в Англии будет в достаточной степени доступно современное оружие, да и будет оно ещё находиться в частных руках, так как мы распродаём охотничьи ружья и очень за дорого, и армия такие никогда не купит, — и при начале конфликта английское правительство получит немалое количество хороших индивидуальных стрелков, которые сразу же поймут, в чём же заключается преимущество работы снайперов. Не в армию, а тех, кто будет сопротивляться власти короля. Скоро же восстание Якобитов. В этой реальности оно может быть еще более кровавым.
Так что практически половина всех тех ружей, которые производятся в большом производственном кластере в Туле и Кашире, — всё это не только деньги для прогресса в военной сфере у России, но и позволяет решать ряд внешнеполитических задач.
Кстати, это не сказалось на его репутации. Всё равно считали, что у главы Тайной канцелярии руки по локоть в крови.
— Вот мы и дома! — с нескрываемой радостью сказала Юля, когда мы проехали пост на границе нашего обширного поместья.
Я прикупил ещё два больших участка земли рядом со своими территориями. И теперь моё поместье, может быть, даже одно из самых крупных в России. Нужно будет обязательно затребовать аналитическую записку с кадастровой конторы. Давно я не интересовался изменениями в этом направлении. Кто в России самый богатый на землю и крепостные души?
Озеро... То самое, где мы с Юлей, так сказать, познавали друг друга и где, возможно, зарождалась наша любовь.
— Погода хорошая, вода, наверное, тёплая, — наигранно задумчиво говорила Юля.
— Остановка! — тут же приказал я, используя внутреннюю связь кареты.
Не сразу, но весь наш кортеж остановился.
— Пошли! — сказал я и, не дожидаясь ответа от жены, взял её за руку и повёл из кареты.
Она смотрела на меня влюблёнными глазами: прекрасно поняла, что её намёк от меня не ускользнул.
— Продолжать движение. Десяток охраны — не более со мной, и чтобы смотрели по сторонам, но не на нас! — строго приказал я.
— А без охраны никак? Я уже могу голая ходить перед нашими охранниками. Кажется они уже все видели, — пробурчала Юля.
Но я ничего не ответил на её посыл. Если есть правило, что охрана должна присутствовать с нами всегда, то и это правило нарушать нельзя. И для меня телохранители стали уже своего рода атрибутом мебели. Если они и увидят то, как я люблю свою жену… то это не совсем приятно — за это получат выволочку. Но сказать, что я сильно буду смущаться, — нет.
Мы быстро скинули одежду, благо, что были одеты не в громоздкие платья, а в лёгкие. Юля так и вовсе была в сарафане. Правда, с художественной вышивкой серебряной нитью. Но платье было быстро снимаемо. Это сейчас казалось главным.
Я взял на руки свою жену и повёл её к озеру. Мы смотрели друг другу в глаза — жадно, с предвкушением. Три дня у нас не было близости. Тот, кто любит свою женщину и у кого со здоровьем всё в порядке, должен понять, что это немалый срок.
Но прямо сейчас мы будем это исправлять.
— Ой! Холодно! — сказала Юля, когда я прямо так, с приятной ношей на руках, входил в воду.
— Сейчас согрею! — сказал я.
И ведь не обманул — согрел. И мы предавались любви, словно прямо в этот момент прусские и французские войска возможно начали выдвижение к своим границам. Мне же пришло сообщение, что прусское командование окончательно утвердило план наступления в Силезии. А когда выступать, наверное, не знал даже сам король Фридрих. Ибо мой шпион столь высокопоставлен...
А может, так оно и было, и великая европейская война, способная прозваться мировой, начиналась. Так что скоро будет не до любви, скоро — новое испытание России.
И тут я вижу только два варианта: либо мы проиграем — пусть не отметаю такую возможность, но почти в неё не верю; либо наступит русский век. Эпоха, когда Россия будет доминировать в Европе и в мире. Русский век! А ведь красиво звучит! Словно бы Золотой век.
И ведь у нас для этого теперь всё есть: люди, верные престолу и Отечеству; технологии, некоторые из которых недоступны для наших врагов; наша вера.
Да будет Золотой век России, Русский век!
Вот такая особенность в моей жизни: я сам себе не принадлежу. Может, ещё было бы неплохо принадлежать своей любимой женщине, своим детям. Но люди, облечённые властью, если они вообще хотят хоть чего-то добиться, обязаны класть свою жизнь на алтарь достижений.
И уж тем более это обязан делать я. Как же можно скрывать все знания, которые удивительным образом могут всплывать у меня в голову даже и по прошествии пяти лет после моего появления в этом мире.
Так что, вдоволь нарезвившись с супругой, неоднократно успокоив Юлю, которая схватила пиявку в озере... Мда... я знал только один способ, как снять пиявку. И теперь у нас с любимой есть еще один секрет.
Но я уже на следующий день начал работать с управляющим.
— В целом я доволен вашей работой, — резюмировал я, после того как прозвучал полноценный доклад и даже были предоставлены документы.
К слову сказать, документооборот на хорошем уровне.
Николай Иванович Алёшкин сильно волновался. Было видно, что у него подрагивают руки, и отнюдь не от того, что он злоупотребляет спиртными напитками. Он впервые отчитывается передо мной, глядя глаза в глаза. И тут еще такая мощная мотивация, чтобы я был доволен...
А ещё у него есть испытательный срок, который подходит к концу, и мне нужно принимать серьёзное решение.
Если я утверждаю Алёшкина главным управляющим такого огромного хозяйства, как моё поместье под Каширой, то он становится очень значимым человеком. Более того, тут же получает чин коллежского асессора с возможностью уже скоро расти в чинах и добиться сперва личного дворянства, а потом и потомственного. И я в этом помогу, если только он действительно толковый мужик.
Моё поместье — это в том числе ещё и государственно зарегистрированное предприятие, которое работает не только на меня, но и является экспериментальным для всей России. Так что управляющий — это ещё и государственный чиновник.
А ведь этому, по сути, ещё молодому человеку, двадцать семь лет от роду, крайне важно расти в чинах. Он же влюблён в дочку моего соседа, отставного премьер-майора, дворянку.
— Как господин Голынцев, держит ли своё слово? — спросил я у своего управляющего.
— Да, ваше сиятельство, Захар Алексеевич держит своё слово, — отвечал мне Алёшкин пряча глаза.
Так-то он очень жёсткий и принципиальный управляющий. У такого не забалуешь. Но слишком многое стоит на кону у этого человека. Когда я ехал в Крым, то настолько спешил, что оставался в своём поместье только на одну ночь, а потом дальше отправлялся в путь, даже не предполагая листать бумаги и расспрашивать о видах на урожай или о том, как работают промышленные предприятия в моём поместье.
Ну вот одну историю, словно бы сказку на ночь, мне поведали. Причём этот самый отставной премьер-майор решился самолично прийти ко мне и высказать своё негодование.
— Если бы это был не ваш управляющий, ваше сиятельство, то я бы его вздёрнул на ближайшем суку, — с таких слов начал наше знакомство отставной майор.
Моё положение в обществе и чин позволяли мне чуть ли не послать по пешему маршруту этого ещё некогда бывшего петровского офицера. Но я не чураюсь общения будь с кем, если оно только уместно.
Так что выслушал все претензии майора.
— У вас остаётся ровно два года до того срока, который был мною согласован с вашим вероятным тестем. Могу пока только одно сказать: вы на верном пути, — сказал я и увидел искреннюю, даже глуповатую улыбку весьма разумного и умного человека.
У него, видите ли, любовь. Причём порочная и осуждаемая мной. Вот так уж повелось, что только мной, но не обществом. Это в будущем его назвали бы педофилом и могли бы даже посадить в тюрьму.
Но в это время полюбить пятнадцатилетнюю, точно не по годам развитую девушку — вполне обыденность. Сколько я сопротивлялся тому, чтобы мою сестру выдали замуж до семнадцати лет.
И что важно — дочка отставного майора тоже питает, вроде бы, искренне нежные чувства к моему управляющему. Но он мужчина видный, хорошо сложен, из казаков, причём далеко не бедных. Однако, когда за своё Отечество Алёшкин остался единственным сыном в семье, по закону он забросил службу.
И, на удивление, мой бывший немецкий управляющий, который сейчас ректор Московской Сельскохозяйственной академии, рекомендовал его. И последние два года, пока я не определил бывшего управляющего в новое учебное заведение, именно Алёшкин выполнял всю работу.
Так что по условиям, которые я заключил с отставным премьер-майором, если в течение трёх лет Алёшкин добьётся потомственного дворянства, то ему будет позволено взять в жёны молодую прелестницу. А что ещё для меня важно — она хотя бы подрастёт.
— Свечной завод придётся перезапускать. Полностью переходим на парафин, — подводил я итоги доклада.
— Уже начали, ваша светлость. Перерабатываем весь воск, что скопился на сладах и потому наполовину будет парафин. Или прикажете поступить иначе?
— Нет, все разумно, – отвечал я.
Парафин был нами изобретён не так давно, в прошлом году. И пока ещё, учитывая большое количество ульев в моём поместье, да и в соседних, выгоднее делать свечи из воска.
Но раз уж у меня поместье экспериментальное, то будем соответствовать. Тем более что в парафиновые свечи можно добавлять кёльнскую воду, по сути духи. И тогда свечи становятся ароматическими.
И вот с таким продуктом я предполагаю выйти на рынок к следующему году. Уверен, что это будет прорыв. Только война помешает европейцев сразу же лишить некоторых средств, которые они потратили бы на покупки таких свечей.
В целом же, несмотря на то что вроде бы вычерпали многие возможности из поместья, перспективы остаются. По крайней мере, спрос на сахар удивительным образом не уменьшается.
А учитывая то, что всё-таки наладили производство спиртных напитков, то даже трёх сахарных заводов нам мало. Вот и будем ставить ещё два сахарных завода.
А ещё в поместье увеличилось количество людей, да и Петровское училище нужно снабжать, в двух народных школах организовано двухразовое питание. Так что нам нужно ещё как минимум две мельницы и расширение консервного завода.
Безусловно, мой статус, моё положение в обществе позволяют мне более активно внедрять новые технологии. При моём поместье есть школа управляющих, пройти которую обязаны приказчики всех поместий, которые хотят по льготным ценам закупать сельскохозяйственные механизмы.
Не особо они хотят, если положить руку на сердце. Многим помещикам, несмотря на статьи в газетах, распечатанные брошюры, пример успеха моего поместья, всё равно хочется всё делать по старинке. Так что практически приходится заставлять.
Но, тем не менее, различных механизмов для сельского хозяйства продано больше десяти тысяч. В масштабах всей страны — это не так чтобы и сильно много. Но на данный момент это ровно на десять тысяч больше, чем в любой европейской стране.
Правда, приходят сведения, что в австрийских Нидерландах, в будущей Бельгии, как и в Англии, тоже начинают испробовать механизацию в сельском хозяйстве. Но эти сведения ещё нужно проверить.
В самом же прибыльном, что может помещик использовать для своего обогащения, — это сахарные заводы. Вот кто сейчас ещё их строит, тот обязательно получит сверхприбыли. Так что мы продаём эти заводы под ключ, производя все необходимые механизмы тут, в моём поместье.
Продаём недорого, чуть ли не по себестоимости. И это мой вклад в общее развитие России. Ведь до чего дело дошло! Мы умудряемся продавать сахар англичанам.
Немного — всё равно они ещё привозят с Карибского региона большую часть этой сладости. Но наш сахар не хуже тростникового, белоснежный, что, кстати, играет немалую роль. Но самое главное — он чуть-чуть, но дешевле.
Пробыли мы в поместье всего лишь три дня, а потом пришла необходимость отправляться в Петербург. Те новости, которые я так долго ждал, наконец до меня дошли.
Прусское королевство начало боевые действия против Австрии. И, судя по всему, взяв инициативу, Фридрих гоняет австрийцев в хвост и в гриву. Жду сообщения, что Франция начала атаку на Ганновер. А там и Англия должна объявить войну коалиции французов и пруссаков.
Так что уверен, что сейчас в Петербурге стоит вой. А ещё Елизавете приходится отбиваться от настырных посетителей. Ведь в моё отсутствие наверняка её будут бомбардировать на предмет конкретных заявлений от России.
Так что пора ехать спасать Лизу. А то она к такой работе не привыкла, ещё захандрит, как это бывало не раз. Да по святым местам отправится. Праведная блудница. Или... Она же сейчас и должна быть в каком-то монастыре, да еще и с императором.
— Быстрее! – подгонял я кучера, когда уже сломя голову спешил в столицу.
Даже жену и детей, как и целый обоз из поместья, пришлось оставлять за спиной.
Глава 4
С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Пословица
Петербург. Издательство «Петербургских ведомостей». 10 июля 1742 года.
Степан Тайниковский, граф, тайный советник, смотрел на лежащих и связанных людей в рясах и с глупым видом чесал затылок. Хотелось пнуть ногой, но они же в рясах.
— И что мне с этим делать? — спросил он того, кто этих людей самолично и положил под ноги Степану.
Мол, вот тебе, друг проблема, решай.
— Ты бы, друг, задумался о том, что тебе нужно было бы делать, если бы они добились своего, — сказал действительный статский советник Фролов.
— Это да! — философски заметил Степан.
Издательство «Петербургских ведомостей» не так давно было перенесено на Артиллерийскую улицу, рядом с Петропавловской крепостью. Это было удобно, и сделано, чтобы постоянно держать под контролем то, что пишут в главном рупоре страны.
Ведь что напишут «Петербургские ведомости», то обязательно появится и в других газетах. Все ловят эти новые тенденции, исходя из статей главной газеты страны. Потом один и тот же посыл может быть рассказан разными словами. Так что необходимо постоянно держать руку на пульсе.
И тут, в редакции, неизменно присутствовали не менее трёх сотрудников Тайной канцелярии. Они вычитывали статьи, анализировали, подавали аналитические записки непосредственно Степану Тайниковскому. Если глава Тайной канцелярии не понимал, куда могут привести те или другие нарративы, то он обращался за разъяснениями к канцлеру.
Хотя в последнее время и сотрудники поднаторели и даже интуитивно понимают, и подтекст и посыл, что написано в статье. Степан напрочь растерял всю свою наивность и прекрасно видел, когда некоторые журналисты могли написать между строк что-то своё, как правило, крамольное, внешне очень даже в рамках цензуры.
— Кто принял решение побить и связать священников? — обратился Степан к своим сотрудникам.
Или скорее все же к людям Фролова.
— Я, ваше превосходительство, — вперёд вышел один из «тайников», как стали называть разросшихся в числе, да и в качестве профессиональных навыков, сотрудников Тайной канцелярии.
Казалось, что сейчас будет выволочка. Но Степан сказал другое:
— Объявляю благодарность. Получите премию в десять рублей за справную службу, — удивил всех граф Тайниковский.
Степан же подумал о том, что даже если бы в поступке его сотрудников было что-то неправильное, что не предписывалось бы функционалом, он всё равно похвалил бы и наградил исполнителей. Ведь они проявляли особую верность своему долгу, скорее, лично канцлеру. А подобное нужно поощрять всегда.
— Этих — в Петропавловскую крепость. Только переодеть их, чтобы никто больше не видел, что мы ведём борьбу со священниками, — сказал Степан.
Утром в издательство «Петербургских ведомостей» нагрянули сразу шесть священников. Не теряя ни секунды, они начали давить своими бородами главного редактора. Может быть, даже он и сдался бы под напором представителей Русской православной церкви, вот только подоспели сотрудники Тайной канцелярии.
Уже через сорок минут Степан Тайниковский был в крепости. Он смотрел на несколько раз прочитанную бумагу и стучал пальцами по столешнице своего массивного рабочего стола. Ситуация сложная.
Граф взял звонок и при его помощи вызвал к себе секретаря.
— Господин Фролов ещё в крепости? — спросил Степан.
— Так точно, ваше превосходительство! — отчеканил ответ секретарь и помощник. — Прикажете пригласить?
Тайниковский пригласил. Когда канцлер уезжал из Петербурга, хотя это в последнее время случалось крайне редко, глава Тайной канцелярии предпочитал иметь всегда под рукой у себя Фролова.
И нет, не потому, что Фрол Иванович Фролов, хоть и имел гражданский чин, но был, по сути, командующим внутренними войсками — разросшимся силовым блоком Тайной канцелярии. Верные птенцы Норова по отъезду канцлера предпочитали всегда держаться вместе.
Всё-таки они та часть русской элиты, которая, согласно поговорке, вылезла из грязи в князи. Да ещё и сделала это при помощи тайных дел, которые чаще всего у людей имеют синоним «грязных дел». Хорошо прятаться за канцлером, которого боятся все, который концентрирует у себя в руках рычаги власти и управления Российской империей.
Но когда Александр Лукич уезжает, тут же прекращаются приглашения на приёмы его соратников и любых представителей новой русской элиты. Такой вот протест.
И, как сегодня стало понятно, появился новый враг и соперник.
— Что скажешь, Фрол? — спросил Степан, когда тот прочитал бумаги.
Это были те самые статьи, которые предполагалось издать в «Петербургских ведомостях».
— Это не намёк, это прямое указание, что наш благодетель, Александр Лукич Норов, — антихрист, — оба мужчины перекрестились.
— То-то и оно, — задумчиво говорил Степан. — Если бы какой вольнодумец без рясы затевал крамолу и строил заговор, то тут было бы всё понятно: схватил бы и держал бы его в крепости до приезда канцлера.
— Но как бороться с церковью — этому нас не учили, — поддержал мысль своего друга Фролов. – Это же... Сложно.
— Тут необходимо что-то очень существенное. Но мы же не можем объявить иерархов православной церкви, членов Святейшего синода, еретиками или же теми же самыми слугами нечистого. А если начнём всех подряд арестовывать, то как бы не именно этого от нас и ждут?
— От Елизаветы Петровны наш человек не приезжал? — спросил Фролов.
— Я тоже думаю об этом же. Без поддержки светской власти, Елизаветы или Анны Леопольдовны, действовать церковники не могут. Если её высочество Анна Леопольдовна сидит в своих покоях и практически не вылезает оттуда, то вот поездка Елизаветы меня начинает всё больше смущать, — говорил Степан.
— Нужно колоть взятых священников, — решительно сказал Фролов.
Сама идея пытать священников сильно претила верующему Степану. Нет, он это сделает, даже особо не будет мучиться совестью. Но если Фролов больше был силовиком и предпочитал методы силового противодействия любым антигосударственным явлениям, то Степан всегда искал обходные пути и мирные решения вопросов.
— Я пока разошлю иерархам бумаги с описанием всех их прегрешений, казнокрадства, преступлений, которые сделаны в епархиях. Пускай подумают, прежде чем начинать активные боевые действия, — сказал Степан.
А потом он посмотрел на своего друга, ожидая, какие действия будет предпринимать тот.
— А мне нужно собрать командиров и всё им объяснить. А то, не ровен час, так и выйдет, что внутреннее расстройство начнётся. У меня же есть даже подразделение из староверов. Всякое может быть. Нужно говорить с людьми. И тебе посоветовал бы провести со своими людьми беседу, может быть, даже и собрать большинство из них в крепости и вдумчиво поговорить, дать почитать все эти прегрешения, которые за иерархиями нашей церкви...
— Тут ты прав. Если люди будут точно знать, что на их стороне правда, то и мысли дурные не появятся. Но если так активно будем действовать, как бы действительно не подумали, что словно бы Антихрист головы наши помутил! — с явным сожалением сказал Степан.
Это раньше он не был таким верующим, каким является сейчас. Немалое количество загубленных жизней, которые в той или иной степени были инициированы именно Степаном, не дают ему спокойно жить, мужчина зачастую ищет ответы именно в церкви.
Понимает, что, скорее всего, либо ни одного, либо очень мало невинных пострадало. Степан очень скрупулёзно подходит к вопросу доказательств, и если их нет, то долгое время даже не применяются пытки. И только лишь когда на руках есть неоспоримые доказательства вины, чтобы окончательно согласовать текст обвинительного приговора, подозреваемого пытают. И все равно совесть мучает.
Степану приходится зачастую присутствовать во время этих экзекуций. И раньше он справлялся: пойдёт в церковь, поставит свечку, помолится, причастится. Исповедоваться, правда, никак не получается, но священник, к которому он ходит, всё равно причащает после неполной исповеди. Тайниковский может рассказать о том, как он изменил жене, или о том, что засматривается на жену Фролова, Марту, которая стала казаться ещё красивее. Но он никогда не расскажет о своих служебных делах.
— А ведь меня на последней исповеди отец Иоанн пытался вывести на душевный разговор и признание, — говорил Степан. – Да так настаивал, что я прекратил обряд.
— Вот что я тебе скажу, мой друг, — до невозможности посерьёзнел, прогоняя образ эдакого ироничного весельчака Фрол. — Объявляем тревогу. Вводим частичный комендантский час. Обращаемся к Подайболову и его именем — фаворита и мужа государыни — вводим в Петербург гатчинские полки. Выставляем на главных мостах постовых...
— Фрол, не перегибай. Если бы нечем было прикрыться в данном случае, то я бы посчитал тебя глупцом. Вот только ещё раньше было анонсировано: сразу по приезду канцлера — манёвры в Санкт-Петербурге. Вот мы их и начнём, — усмехнулся и возрадовался отличной идее Степан Тайниковский.
— И тогда многие подумают, что канцлер в городе, но скрывается. Я не думаю, что даже церковники горят желанием сталкиваться с ним лбом. Недаром же затеяли свои дела тогда, когда светлейшего князя нет в городе, — подхватил мысль своего друга Фролов.
* * *
Петербург. 14 июля 1742 года
Вернувшись в Петербург, я в тот же день собрал Государственный совет. И этого от меня ждали все и мои люди, и, с позволения сказать, члены, Совета. В столице же был введен частичный комендантский час и на улицах резко прибавилось тайников и солдат.
Герцога Бирона на месте не было, мы с ним буквально на ногах, на два часа, встретились в Москве. Там он решил лично отгрузить новую партию в тысячу коней для кирасирского полка. Елизаветы все еще нет. Хотя, по сообщениям, она возвращается в город. Так что по регламенту собрать Совет мог и канцлер.
Мне же нужно было в глаза посмотреть всем тем чиновникам, которые могут участвовать в вероятном заговоре. Конечно, я успел поговорить и со Степаном, как с главой Тайной канцелярии. Очень интересные экземпляры сейчас у него в крепости. Говорят так, как и псалмы читать не умеют.
И уже начинается вой по поводу того, что “кровавая гэбня”, то есть тайники, начинают облавы на священников. Так что я прибыл относительно вовремя. Теперь буду лично разбираться во всех хитросплетениях.
— Господа, я рад вас видеть здоровыми, — сказал я, обращаясь к собравшимся.
Собирался присесть, но...
— Сразу хочу сказать, господин канцлер, что я пришёл сюда, чтобы лишь только сказать вам, что не намерен участвовать в Государственном Совете, где не присутствуют председатель, а также Её Великое Высочество, — сказал и тут же поднялся со своего стула Алексей Петрович Бестужев.
Острый взгляд сильного человека, который, скорее всего, ждал своего часа, уставился на мне. Я стал перекладывать папки, с которыми пришёл.
— А вот и вы, ваше дело, уважаемый вице-канцлер, агент английского короля. И немного еще и прусского, — сказал я, небрежно швырнув папку ближе к Бестужеву.
— О всех тех деньгах, которые дают мне англичане, я рассказываю её великому высочеству, — попробовал парировать Бестужев.
— Начнём с того, что не о всех. Предпочитаете выглядеть честным, но только ваш новый дом, построенный за четыреста тысяч рублей мне о многом говорит. Это арифметика... Но рассказываете ли вы государыне, за что получили в последний раз сразу пятьдесят тысяч рублей? — спросил я.
Все посмотрели на Бестужева... Реакция людей мне напомнила, как смотрели в будущем за теннисным матчем, поворачивая голову в ту сторону, куда летел мяч.
— И за что же, позвольте узнать? Разве я рассказал о планах России на ближайшую войну, которая уже началась? — всё же решил продолжать спор Бестужев.
Члены Совета посмотрели на меня.
Он что, действительно не понимает, что передача англичанам сведений о том, что на Ахтынском заводе по направлению к Петербургскому порту уже построена железная дорога и что в относительно скором времени планируется запустить первый паровоз — это государственная тайна?
Нет, технологии он не передал. Как раз-таки в отношении них сработала система секретности. Но даже Тайной канцелярии не удалось предотвратить слухи, которые расползаются по Петербургу, что в скором времени возможно в России появится какой-то волшебный вид транспорта.
Наверняка англичане уже поняли, о чём идёт речь, так как разными путями, но они всё-таки по крупицам собирают для себя информацию. А скрыть всё и от всех не хватит никаких ресурсов ни Тайной канцелярии, ни даже если к этому делу подключать армию.
И важно, что если знать, как должно выглядеть и понимать сам факт, что это возможно, то остается лишь изобрести. При таких вводных – это не так уж и сложно.
Тем более, когда в России есть такие чиновники, которые не понимают в принципе, что существует государственная тайна, несмотря на то, что не так давно я даже провёл закон, по которому за разглашение может следовать частичная или полная конфискация имущества и реальные сроки в ссылке.
— Раз вы, Алексей Петрович, не желаете признавать своих ошибок и упорствуете в них… — я сделал паузу, посмотрел пристально на Бестужева. — Господин вице-канцлер, вы обвиняетесь в пособничестве враждебного России государства, как и ы в службе английскому королю. Вы брали взятки у англичан и за это передавали им тайные изобретения, кои повинны были усилить могущество Российской империи. Кроме прочего, вы обвиняетесь в сношениях с ссыльным Андреем Ивановичем Остерманом…
Вот последнее обвинение было понято всеми.
— Это поклёп! — решительно возразил Бестужев.
— Папку откройте, там показания того человека, которого вы посылали с тайным поручением в Берёзово, и который вернулся ещё два месяца назад. И, признаться, Алексей Петрович, я собирался это обсудить с вами лично, не вынося сор из избы. Вы сами захотели другое решение вопроса… — я посмотрел на всех собравшихся, они пребывали в шоке.
— Задержать вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева по обозначенным обвинениям. А Тайная канцелярия доведёт следствие и докажет вашу вину, — сказал я, и к Бестужеву подошли два гвардейца.
Выглядело всё, может даже слишком жестко, но доказывало мою силу. В конце концов, пора бы и показать дубину, видимо, расслабились, посчитали, что я уже мышей не ловлю. Но нет, когти мне никто не подрезал, напротив, они сейчас столь остры, как никогда ранее. Тем более, что некоторый откат от жесткости я уже предполагал.
Бестужева уже выводили из зала заседания Государственного совета…
— Или вы готовы признаться в своих винах и обсудить сложившееся положение здесь? — сдал я немного назад.
Важно было показать свою власть, свои возможности, практически арестовать Бестужева, но и потом явить милость. И не потому, что слаб, а потому, что настолько силён, что могу себе это позволить.
Кроме того, я прекрасно понимаю, что если кризис с церковью будет нарастать, то даже не из-за особого желания и своих убеждений, а по причине страха все или многие здесь собравшиеся могут сгруппироваться и выступить единым фронтом против меня.
И вот тогда уже непонятно, хватит ли у меня ресурсов Тайной канцелярии и частично армии, чтобы в такой войне победить. Тем более, так или иначе, но в скором времени мне всё равно придётся отбывать на войну.
— Я готов разговаривать… — явно испугавшись своей участи, согласился Бестужев.
— Но прямо сейчас сотрудники Тайной канцелярии отправляются к вам домой, чтобы изъять все бумаги, которые у вас есть. Но не извольте беспокоиться, мне уже доложили, какие бумаги мы там найдём, — сказал я.
Думаю, что некоторые деятели, в том числе и Пётр Шувалов, который здесь же, или князь Черкасский, Головкин, может, и генерал-адмирал Головин — все они уже сегодня по приезду домой будут уничтожать бумаги либо их тщательно перепрятывать.
Пусть. На самом деле нужная работа уже проводится, и они могут не успеть скрыть самое преступное. Да и многое я уже знаю обо всех. Ну, может быть, только Петя Шувалов — то ли слишком мудрый и скрывает преступления, то ли действительно занят нужными делами, а не крутит интриги.
Все воруют! Это, сука, норма! Но себе же делают хуже. У меня номинальный повод, чтобы сожрать соперника всегда есть.
— Господа, ещё раз вас предупреждаю. Я знаю, что на вас выходят шпионы и Фридриха, и английские, и голландские… Нельзя разглашать государственные тайны. Нельзя рассказывать про те технологии, которые сейчас развиваются в России. Это наше преимущество, благодаря которому мы будем всегда на шаг впереди, — сделал я внушение.
А потом достал бумагу, ещё раз её прочитал. Бумага эта была с подписью Елизаветы Петровны. Если уж быть откровенным, то в какой-то момент она была подсунута Лизе. Я был бы не я, если бы не озаботился наличием у себя чистой бумаги, кроме того, что она будет с императорским вензелем, с подписью и печатью Елизаветы. А в остальном — чистый лист.
Лист, который сейчас заполнен указом.
— Как видите, господа, это указ её великого высочества на секуляризацию церковных и монастырских земель. Государыня уже подписала, теперь осталось дело сделать то же самое и вам, — сказал я.
Тем более, что там уже стояла подпись и герцога Бирона. Он не особо колебался, когда я попросил его подписаться под этим документом. Там же стояла уже моя роспись и печать, и государыни. Ему было важнее, что следом за мной шёл целый табун самых лучших лошадей в Крыму, которые только можно было найти в ханстве и которые были куплены для конных заводов герцога.
Я атаковал церковь. Причём, как каждый сильный политик, я собирался сперва победить своих врагов, а потом сделать поблажку, чтобы не возникало у них никаких претензий по другим вопросам. И не начинать с поблажек. Тогда сочтут слабым. А вот уничтожить, но предложить смягчить условия – это настоящая сила.
Тот законопроект, что сейчас предлагался на подпись членам Государственного совета, был предельно жёстким. Церкви и монастырям запрещалось иметь своих крепостных, переводить всех крестьян на договорную основу. Кроме того, действительно отбиралось огромное количество земли.
И если в монастыре проживало монахов, допустим, меньше пятнадцати, но площади были большие и земельные угодья тоже были немаленькими, то Священный синод имел право закрывать такие монастыри, уплотняя монахами другие. Сами же здания и земли поступали в Государственную казну для дальнейшего распределения между отставными офицерами и солдатами.
И подобного законопроекта не было бы, если бы только церковники не решили показать свою строптивость в вопросе со старообрядцами.
Считай, что не менее двадцати пяти процентов всего населения Российской империи – это раскольники. Причём сами старообрядцы в данном случае будут зажиматься ещё больше.
Если появятся те, кто из старообрядцев не будет соглашаться, то вплоть до того, что их будут верстать в армию или в крепостные. В армии точно перевоспитаем. Там уже недо соблюдения всех старых обрядов.
— Не сильно ли это жестоко? — глядя мне в глаза, спросил Антон Ульрих.
Вот так. Удивительно, что, казалось бы, самый малодушный человек в этом зале, но единственный отважился спросить. Единственный протестант среди православных.
— Церковь готовит обвинение в мою сторону, что я антихрист. А я всего лишь хочу примирить людей старого обряда и официальной церкви. Или не примирить, но в экономику, в промышленность, в русское налогообложение мне нужно включить дополнительно больше четырёх миллионов человек, — я посмотрел на собравшихся, пряча уже подписанные бумаги в папку и туго её завязывая. — Господа, если церковь согласится всё это обсуждать, требования могут быть куда как более снисходительными. Я православный прихожанин. Но я государственник, который служит на благо нашему Отечеству.
Увидел скепсис в глазах людей.
— Я сейчас отправлюсь, уж простите, но много есть дел, которые абсолютно не терпят отлагательств. Но попрошу вас, граф, министр Шувалов, только лишь назвать цифры, сколько Россия зарабатывала пять лет тому назад и сколько она зарабатывает сейчас. Может быть, эти числа дадут вам понимание, куда всё-таки Россия движется. И я, смею сказать, имею непосредственное отношение к росту благосостояния и вашего, господа.
Сказав это, я поднялся со своего стула, поклонился резко, демонстрируя армейскую выправку, развернулся и направился прочь.
Пусть обсудят и поговорят, что это вообще произошло. Они поговорят, а их послушают. Хотя, думаю, что прекрасно понимают, что и здесь их прослушивают и будут прослушивать в ближайшее время, где бы они ни были.
Я прихожанин Русской православной церкви. Но ещё я понимаю, что церковь должна заниматься душой, моралью. И этот, как я считаю, государственный институт молчит и по поводу крепостничества, что одни прихожане, рабы Божьи, угнетают других прихожан, перед Богом также равных. И церковь это всё терпит и даже потакает подобному положению.
И теперь даже уменьшилось такое явление, как печалование, когда священники могли просить за крепостных. Так что мало им было Синода и упразднения патриарха.
А ведь я, если мы найдём согласие и заключим ряд письменных обязательств, готов даже содействовать восстановлению патриаршего престола.
В какой-то степени считаю, что это России даже и выгодно. По крайней мере, мы можем заявлять о том, что именно русский патриарх является главой всех православных. А там недолго добиться и от Константинопольского патриарха признания первенства за русским.
Ну или Константинопольский патриарх в скором времени станет ещё одним русским патриархом… Или стоит подождать. Два патриарха в одной стране — это как-то неправильно.
Глава 5
Не та земля хороша, где медведь живет. А та, где курица скребет.
Старообрядческий фольклор
Петербург. 13 июля 1742 года.
— Ваше Императорское Величество, — приветствовал я императора.
Он так же встал из-за парты и приветствовал меня кивком головы. Положено. Ибо он император, но сейчас ученик и повинен повиноваться мне.
Елизавета Петровна прервала своё путешествие по святым местам и в срочном порядке вернулась сама. Ну и, конечно, вернула в Петербург императора. Так что, несмотря ни на что, вопреки необходимости находиться совершенно в другом месте, нарастанию недовольства среди духовенства, я проводил уроки у Его Императорского Величества.
Где-то рядом с обновленным Летним дворцом переминают с ноги на ногу послы, причем всех воюющих государств. Но у нас... занятия.
— Пётр Антонович, приложите ложку к свёрнутому языку… — вживался я в роль логопеда.
Не так чтобы многое помнил из этой профессии, но было дело, когда-то внучек водил к логопеду, и тогда специалист давал определённые задания, которые мы исправно делали дома. Так что теперь стараюсь поставить и букву «р», и букву «л», и свистящие. Четыре года, скоро так и все пять, а у государя есть некоторые сложности с речью.
А ещё нужно было уроки как можно больше разнообразить, пускай даже и таким образом. Ведь сейчас с Петром Антоновичем занимаются так, как, наверное, с ребёнком в первом, а то и во втором классе.
Но он просто психологически ещё не готов воспринимать более серьёзную информацию. Хотя худо-бедно уже читает и даже выводит какие-то крестики и чёрточки. Психологически не готов к школьной программе. И ведь если бы не я, так пихали бы “знаниями” государя, ломали бы его.
Образование государя – это то, куда будет двигаться Россия уже в обозримом будущем.
Каждый придворный прекрасно понимает, что обучать и воспитывать императора — это возможность возвыситься и быть в будущем правой рукой государя. Тут время такое, что своим наставникам остаются благодарными, даже если учитель и жесткий, может пороть.
Так что были попытки с меня снять эти обязанности. Пробовали также на должности преподавателей подсовывать своих людей. Например, Никита Трубецкой хотел пробиться в эту элиту при помощи одного из наставников князя Трубецкого. Прислал... Да кого! Арифметику преподавать. Да у меня уже три учебника по арифметике готовы, на пятый, шестой и седьмой класс.
И вовсе учебники приходится самому составлять. Просто я вспоминаю те учебные пособия, по которым сам учился, мои дети. Преподавание в школе тоже отложилось. Всегда же интересно было полистать учебники других предметов, сравнить их.
— Ваше Величество, а нынче гимнастическая минута, — сказал я через полчаса занятий.
— Александр Лукич, говорите минуту, а сами десять минут с меня требуете, — сказал Пётр Антонович.
Произнёс явно не свои слова. Он, конечно, мальчик смышлёный, и при должном воспитании и обучении из этого монарха может выйти толк. Однако чувствуется, что Петр просто сказал то, что говорил кто-то из взрослых или в его присутствии, или целенаправленно внушали императору нужное. Узнаем, кто шепчет государю.
Конечно, Его Императорское Величество тяжести не тягал, и в целом упражнения были скорее лечебно-физкультурными, чем развивали ловкость, силу и другие качества, которые необходимо будет развивать, но позже, когда организм окрепнет. Пусть даже и легкие упражнения были силовыми, но с собственным телом.
В целом Пётр Антонович, пусть и не казался гениальным ребёнком, но был пластилином вполне нужной консистенции, из которого можно будет вылепить достойную фигуру. Своей статью, к сожалению, он пошёл в невысокого и худощавого отца. Так что приходилось откармливать парня уже сейчас, чтобы хоть не кожа да кости были.
Но лицом был приятный. Возможно, даже женщины будут его считать и красивым, особенно если удастся решить проблемы с фигурой и утиным метаболизмом. Это когда что съел — то и вышло, как будто бы ничего в организме и вовсе не останавливается, не задерживается. Ест немало, а ни подкожного жира не прибавляется, ни мясо не растёт.
Это, кстати, серьёзная проблема, потому как практически все считают его болезненным, и что может так случиться, что он до своего совершеннолетия не доживёт. Но я-то знаю, что все в порядке. Откормим. И это одновременно и проблема, и некоторое решение вопроса.
Так, Елизавета явно успокоилась и не жаждет власти. Учитывая её полноту и принятые каноны здоровья, когда явно жира больше, чем мяса, она также думает о своём внучатом племяннике как о болезненном.
Ну да ладно. Я уже сейчас вижу, что ситуация начинает выравниваться. А ещё заметно, что у мальчика, несмотря на его худобу, сила как бы Петра Великого. Подковы гнуть будет на спор.
— А теперь, Ваше Величество, предлагаю вам послушать сказки, — сказал я.
— А батлейки не будет? Мне больше сказки нравится смотреть, чем слушать, — сказал государь [батлейка - кукольный театр].
Но я его разочаровал.
— Для вас готовится новый спектакль, который вы, буду надеяться, посмотрите завтра, Ваше Величество, — сказал я.
Сказки рассказывал не я. Ещё от Анны Иоанновны осталось небольшое наследие в виде прекрасных рассказчиц. Некоторые женщины в этом ремесле настолько поднаторели, что их можно было бы уже назвать актрисами разговорного жанра. Рассказывали даже условного “колобка” так, что и я заслушивался.
Сказки, которые предлагаются императору, всегда проходят переработку, мою личную. Порой я практически придумываю сказку. И цель, которая преследуется, — это заложить в Петра Антоновича морально-этические нарративы, необходимые русскому просвещённому императору. Любить Отечество. Государь – не только и есть государство, но и первейший слуга. Не лениться, работать на благо Родины. Получится? Надежда на то есть.
Но тут бы найти ещё золотую середину и не перегнуть с этой самой просвещённостью. Александр Павлович в иной реальности тоже был просвещённым. Только толку от этого, по крайней мере, по моему скромному мнению, было чуть больше, чем ничего. Только что Наполеону не проиграл. Но там не он, там весь русский народ. Тогда впервые было понятие “народ-нация”.
Нет в этом времени понимания, что Россия – это еще и народ, нация, за которую и драться нужно, которой служишь. Я ввожу понятия, родственные с патриотизмом. Газета “Звезда” – рупор пропаганды среди военных, тоже делает свое дело. И, как вижу, результат есть.
Вот и получается, что если серьёзно заниматься воспитанием и обучением государя, то нужно тратить время именно на это — иносказательное внушение нужного. Больно много уходит сил.
— Александр Лукич, а ты скажи мне, отчего богомерзкими делами занимаешься? — в конце наших занятий, по прошествии четырёх часов, спросил меня почти пятилетний мальчик.
Если в предыдущих фразах и выражениях Его Величества я ещё несколько сомневался, чьими словами он говорит, то сейчас все сомнения развеялись. И это даже не Лиза так влияет. Архиепископ Амворий. Его уши торчат.
Зря я всё-таки не углядел опасность в том, что малолетний государь отправится в паломничество по святым местам. Подумал, что если буду запрещать, то меня просто не поймут, и вот тогда точно будут уже обвинять в пособничестве старообрядцам или попистом назовут. Считал церковь нашу не политическим субъектом.
— Ваше Императорское Величество, я расскажу вам. А вы сами решите, что есть зло, а где добро... Но пекусь я лишь о державе вашей, — говорил я, пытаясь найти нужные слова.
Как объяснить четырехлетнему ребёнку, что есть такое государство и что есть такое церковь? В былинах, преданиях, рассказах, которые сейчас слышит Пётр, идея разделения церкви и государства то и дело звучит. Там же и о церкви, как важном инструменте в управлении, как традиции, культурном коде. Но... если церковь мешает развитию государства, то она не может быть неприкасаемой.
— И обратите свое внимание, ваше величество, на Османскую империю. Они уже слабы. И эта держава, которая располагает богатствами. Взять Египет... Там можно собирать два урожая. Но до сих пор у них нет печатных книг – исламское духовенство запрещает. Нет изменений существенных в армии... Во всем. Виновато духовенство. Нельзя останавливать развитие державы, – говорил я.
Не могу ручаться за то, что все мной сказанное было услышано и понято малолетним императором. Но я старался, хотя и ловил себя на мысли, что разговариваю с маленьким мальчиком, как с подростком. Но ведь он и вопросы задал взрослые.
Думаю, что он и не понял, что спросил, и не понял, какой ответ прозвучал. Для Петра Антоновича было главным что ответ был. А еще и долгий, с умными словами и я выглядел убедительным. А потом еще неоднократно повторю прозвучавшие нарративы. Поймет, обязательно.
Но самое главное — русский император должен знать и понимать, что всё то хорошо, что хорошо Отечеству. Если даже церковь вредит развитию государства, то, значит, надо решать этот вопрос и ставить церковь либо на служение государству, либо реформировать церковь.
Как объяснить это государю? Но я всё-таки изловчился и нашёл нужные слова.
— Вот так, Ваше Величество, для того чтобы построить теремок, нужна дружба всех зверей. А вот если придёт кто в этот терем и рассорит зверюшек, то и дом развалится. В единении и единстве силён любой дом, как и наш дом — Российская империя…
— А мы, стало быть, звери в этом доме, в империи? — проявлял догадливость государь.
— И Вы самый главный. Кого называют царём всех зверей?
— Льва. Но медведь русский сильнее, — сказал Пётр Антонович.
— Несомненно, ваше императорское величество, – улыбнулся я.
Тут в дверь постучались, и ливрейный лакей сообщил, что государыня хотела бы меня видеть. А как же я хотел бы с ней поговорить! Перетала убегать от моего праведного гнева?
Лиза как с паломничества прибыла, так и укрылась в своих покоях. Превратилась в племянницу Анну Леопольдовну. Обе сидят в спальнях, едят сладости, да “маянезности”. При этом в зеркала себя рассматривают. Наверное, высчитывают, сколь жирку от такого образа жизни прибавляется. Ну нельзя же только лежать и ничего не делать, есть только в постели!
Хотя я прекрасно понимаю, что Елизавета Петровна в данном случае отыгрывает Остермана. Мол, наметились проблемы, Государственный Совет прошел скандально, так лучше оказаться больной. Но так уходить от проблем и прикрываться здоровьем, как это делал Андрей Иванович Остерман, вряд ли у кого-либо получится.
Я оставил императора на попечение нянь. У него впереди плотный обед, дневной сон, потом вечером подвижные игры. И уже во всём этом моё участие не обязательно. Есть и те, кто подвижными играми занимается с императором, и кто завлечет его беседами, прежде всего сказками.
— Лиза, ты объяснишь мне, что происходит? — спросил я с порога, входя в спальню Елизаветы Петровны.
Меня насторожило то, что она была в накинутом халате. Хотя меня встречает обычно в ночной рубашке, нисколько не стесняясь, даже напротив, делала это нарочно. Я и вовсе мог ожидать увидеть ее нагишом. И не сразу я увидел сидящего в углу и словно бы спрятавшегося Якова Петровича Шаховского, обер-прокурора Святейшего Синода.
— Ваша светлость, — Шаховский встал со стула и поклонился мне.
Несмотря на его родовитость и даже дальнее родство с Трубецкими, я всё-таки светлейший князь. Да и по своему чину я и вовсе второе лицо в государстве после императора… Ладно, ещё и после престолоблюстительницы.
— Впредь, Александр Лукич, извольте обращаться к своей государыне подобающим образом, — отчитала меня Елизавета Петровна.
Ну да, конфуз. Наедине с Лизой мы можем себе позволить и оскорблять друг друга, и спорить, словно бывшие муж и жена, обозлённые друг на друга, но ещё имеющие тёплые совместные воспоминания. Или друзья, которые имели близость, но признали ее, как ошибку. И между тем, уже не стесняются друг друга.
— Итак, Яков Петрович, вы пришли с посланием от Синода? — спросил я.
То, что он не сам пришёл ко мне, а решил заручиться поддержкой Елизаветы, не делает чести этому человеку. В целом же Шаховский оказался принципиальным и в достаточной степени жёстким и прагматичным чиновником.
В иной реальности он и Елизавета не рискнули пойти на секуляризацию монастырских и церковных земель, проводили эту политику, но крайне выборочно, медленно, опасаясь каждого шага. Но ведь делали. И церковники молчали.
— Церковные иерархи возмущены, — посмотрев на Елизавету, а та нахмурила бровки, будто бы имеет и возможность, и власть меня наказать, говорил Шаховский.
Что и требовалось доказать, что и было ожидаемо. Иерархи возмущены были тем законопроектом, который подписан, в том числе Елизаветой Петровной, и не знают пока, как реформе противостоять.
Объявить меня антихристом — это самое простое. Ну хорошо, пускай даже крестьяне будут думать обо мне так плохо. Ну а дальше что? Дальше они остаются без своих земель, без крестьян. А надо — так я введу ещё и налог на церковное и монастырское землепользование.
Так что пусть играются в войну. А я о другом могу сказать, да крестьянам в уши влить…
— Вот мои слова, Яков Петрович, которые вы обязательно передадите всем церковным иерархам… — выслушав обер-прокурора Святейшего Синода, ещё раз подумав, говорил я. — Мы можем обсуждать с ними только два вопроса, в которых я могу пойти на смягчение своих позиций: первый вопрос — это объём земель у церкви и монастырей; тут мы можем обсуждать и думать, как лучше их использовать на благо и церкви, и державы нашей. И второй вопрос — я не вижу ничего предосудительного, чтобы разговаривать о возможном введении патриархии.
Елизавета вздрогнула, и зеркало, которое она мяла в руках, упало и разбилось. Она посмотрела на меня испуганными глазами…
— Да как же так! Мой батюшка не для того Святейший Синод учреждал, да патриарха не избирал, — возмутилась Елизавета Петровна.
— А как же? Патриарх? Тогда зачем Синод? — растерялся и Шаховский.
— А вы, обер-прокурор Святейшего Синода, таковым и останетесь. Но рядом со многими из русских церковных иерархов. Все православные церкви будут объединены под Русским Святейшим Синодом, — сказал я.
Конечно, сказанное было шоком. Но укоренилось такое отношение ко мне, что когда сказанное мной, даже то, что, казалось бы, нереально и неосуществимо, обязательно случается.
— Но как же можно отступников поощрять? – спрашивал Шаховский.
На самом деле, я не то чтобы и поощрял старообрядцев. Но всеми силами собирался вовлечь достаточно активную часть Российской империи в экономику. Уже немало отступников пытаются торговать и даже заниматься промышленностью. Но у них множество запретов и препонов. Может и больше, чем у евреев.
Кстати, иудеев, как в иной реальности, когда Елизавета под напором русских купцов запретила им торговать, мы не тронули. Есть много, где иудеи могут себя проявить и на чем заработать. Я даже добился того, чтобы часть земель Новороссии были выделены в пользование евреям, в расчете на то, чтобы они развили земледелие. Не вышло... Ни разу иудеи не земледельцы.
— Они будут ходить в наши церкви, причащаться, исповедоваться. Церковь получит новых прихожан. Крестятся двумя перстами? Я не вижу большой проблемы. И можно всегда объяснить, почему так. Книги и подметные письма будут напечатаны, – говорил я. – Ущемление раскола ведет только к смертям и крови. Единоверие...
Я предлагал сделать то, что, по сути, было частично реализовано в самом начале XIX века иной реальности. Просто нужно не обращать внимание на некоторое несоответствие канонов.
И я понимал, что иду против церкви. Я форсировал события, к которым понимание необходимости примирения пришло только к концу следующего века. Но было очевидно, что старообрядческие общины способны вдохнуть новую струю в наш промышленный переворот.
— Говорите с иерархами. Без этого, Россия великой не станет. Мы разрешаем лютеранство, ставим кирхи. Ведем себя благосклонно с мусульманами... Но старообрядцы – русские люди! – заканчивал я разговор.
И в помощь мне было то, что понятие нации насаждается сверху и очень активно. Так что русский человек все еще почти знак ровно православный. Но вот это “почти”...
Bepul matn qismi tugad.