Kitobni o'qish: «Сорокоумовские. Меховые короли России»

© Валерий Чумаков, 2011

© ЗАО «Бизнеском», 2011

* * *

Введение

Меховая история

Уже на самой заре своего существования человечество начало облачаться в меха. Мало того, более миллиона лет назад, люди уже умели выделывать их.

Ведь просто так шкуру долго не поносишь. Снятая с убитого животного, она весьма скоро высохнет и затвердеет, поэтому для нормального использования ее требовалось сперва обработать. Конечно, первоначально способы обработки особой сложностью не отличались, но это с нашей точки зрения. Миллион лет назад это было примером самых высоких технологий в области легкой промышленности. Для того чтобы придать шкуре гибкость и сделать ее удобной для ношения, наши далекие предки сперва ее разминали, а потом выскабливали особыми каменными скребками, специально предназначавшимися для данной операции. Спустя несколько тысяч лет технологии шагнули дальше: древние скорняки начали обрабатывать кожу дымом, после чего она сохраняла свои полезные свойства гораздо дольше.

Наконец, уже почти современные люди заметили, что шкуры, в которых хранится кислое молоко или хлебная закваска, после высыхания становятся значительно прочнее, чем те же кожи, не подвергавшиеся такой кисломолочной или тестовой обработке. Так, задолго до появления науки химии был открыт первый способ чисто химической обработки, который мы сейчас называем квашением кожи.

Со временем, несмотря на то что человек научился ткать весьма удобные в деле создания одежды ткани, вкус людей к коже и меху не только не ослабевал, но даже увеличивался, потому что никакая ткань, даже самая толстая и добротная, не могла поспорить с мехами по теплозащите, не говоря уж о красоте, которую природа оттачивала миллионы лет.

Как следствие, во всех местах массового проживания человека наибольшему истреблению всегда подвергались именно пушные звери. На них всегда охотились даже не из-за мяса, тем более что у большинства из них оно в пищу особенно не годится, а именно из-за меха, который мы сейчас называем «ценным». Ценность его была такова, что во многих местах шкурки ценных животных заменяли золото и использовались как деньги. У каждой шкурки был свой номинал: одна лисья шкурка равнялась десяти заячьим, одна заячья – трем беличьим и т. д. Более того, по тому, какие меха носил человек, часто определялся его социальный статус. Носить, скажем, соболя, куницу или горностая мог далеко не каждый, и не потому, что это было дорого, а потому, что это было исключительной привилегией аристократии. Те же, кто занимал более низкую ступень в иерархической лестнице, имели право на бобра, выдру, выхухоль, лису, медведя. Крестьянам оставались волк, заяц, белка и прочая малопрестижная мелочь. Но и эта мелочь имела для них высокую ценность.

Мало того, меха и меховые изделия широко использовались как награда, своего рода орден. Героев и преданных слуг сплошь и рядом одаривали «за благие деяния» меховыми шапками и шубами. А «шуба с царского плеча» была наградой, которую сегодня можно сравнить разве что со звездой героя. Шкурки ценных животных во все времена были замечательным подарком и налоговой единицей. Так, до нас дошли документы, по которым хорошо нам всем известный «вещий» князь Олег¹, «повоевав» древлян², обложил их в 883 году данью – по «черной куне» с избы, то есть по одной черной кунице с каждой семьи в год.

На Руси мех, кроме прочего, был еще и важнейшей составляющей экспорта. Спрос на него в Европе времен раннего Средневековья был колоссальным. Одна только Изабелла Баварская³ на подкладки для своих нарядов использовала более 15 000 шкурок. Ни одно дипломатическое посольство, ни один серьезный договор не обходились без поднесения меховых подарков. Не в последнюю очередь именно благодаря мехам часто решались серьезные международные вопросы.

В середине XI века великий киевский князь Ярослав Мудрый⁴ выдал свою дочь Анну⁵ замуж за короля Франции Генриха I⁶ во многом благодаря шикарному приданому – нескольким возам, наполненным ценнейшими мехами. На знаменитой гравюре «Посольство князя Сугорского⁷», отпечатанной в 1576 году, детально показан традиционный дипломатический прием того времени. Пояснительный текст – фактический репортаж с места события:

«Истинное изображение посольства или послов великого князя московского к его императорскому римскому величеству: также в каких одеждах и в каком виде каждый явился ко двору, когда они его императорскому римскому вели честву представили верющую грамоту и подарки, в Регенсбурге, на нынешнем имперском сейме, 18 июля настоящего 1576 года. В 1576 году в Регенсбурге, когда там был имперский сейм, появились разные народы. Но удивительно то, что великий князь московский, смелый и отважный, 12 марта отправил своих послов в Германию. Они, как я узнал, приехали в Регенсбург в прошлом июле месяце и были приняты самым блистательным образом. Его императорское римское величество, известившись об их прибытии, отправил им навстречу свои экипажи вместе с придворными особами, чтоб их привезли самым великолепным образом, как его величество признавал то при личным. Итак, они скоро и живо были привезены в их помещение. После того 18 июля послы пожелали представиться его императорскому величеству, и он опять послал за ними свои собственные кареты вместе с придворными особами. Таким образом, они вскоре и поспешно были привезены к его императорскому величеству. Тут-то все видели, как алебардщики и драбанты стояли в порядке от императорского дворца до Московского посольского дома. Когда же послы приехали ко дворцу, они, как я слышал, вышли из экипажей и попарно пошли в порядке пешком. И кто пожелает, увидит их представленными здесь воочию, на рисунке. А самые знатные между ними будут названы здесь по именам.

Московское посольство к его императорскому римскому величеству. Главный посол князь Захарий Иванович Сугорский, дворянин и наместник Белозерский, идет впереди, в червленном золотом платье и меховой шапке. Рядом с ним шел его товарищ, Андрей Гаврилович Арцыбашев, дьяк, в синем золотом платье.

Во второй паре шли принадлежащие к посольству дворяне или бояре, как то: Третьян Дмитриевич Зубатый-старший, в белом платье с золотыми цветами и в высокой шапке. Его товарищ Мамлей Иванович Илим, дворянин. В золотом платье с красно-золотыми цветами.

В третьей паре шел подьячий по имени Афанасий Михайлович Монастырев. Он нес верющую грамоту в красном кармазине. Одет был весь в красном. Другой, что подле него шел, – простой дворянин. В голубом шелковом платье.

В каком платье, нарядах и уборах по своему обычаю шли пятеро послов к его императорскому величеству, о том дает понятие этот рисунок. Тотчас за этими послами следовало двадцать особ менее знатных. Между ними было также два мальчика, прислуживавших им. Из числа помяну тых особ более важные несли подарки, которыми великий князь почтил его им ператорское величество.

Подарки были следующие.

Во-первых, главный посол поднес от имени своего государя, великого князя московского, его императорскому величеству сорок соболей и от себя также со рок соболей. Дьяк поднес его императорскому величеству также сорок соболей. Дворяне каждый также по сорок соболей. Подьячий поднес его императорскому величеству пару соболей и обоим моло дым принцам, сыновьям его императорского величества, каждому также по паре соболей. Когда означенное посольство поднесло свои подарки и исполнило свое поручение, оно было отвезено домой по-прежнему со всеми почестями. И потом его императорское величество угощал их обеденным столом. А 15 сентября они все совершенно покончили и получили от императора с удовольствием подарки. 17-го числа они собрались и вместе поехали обратно домой.

Заключение

Итак, после того как великий князь пожелал обратиться к Римской империи, для пользы и блага христианства и чтобы мужественно дать крепкий отпор тур ку, мы должны теперь просить Бога, чтоб он соизволил помилосердовать о нас и своею могучею десницею защитил нас от турка и всего его войска и дал нам спа сти славу своего имени.

Также чтобы он отечески призрел свое бедное христианство и сохранил нас повсюду при своем благом слове, дабы мы могли, наконец, через его святое имя быть вечно блаженны. Аминь.

Изображение церковных обрядов, употребляемых московитами при их бого служении, как это видно на нынешнем Регенсбургском имперском сейме.

Если ты хочешь знать, какое у них богослужение, то у них есть христианские образа. Их было тут всего пять, совершенно наподобие алтаря. Но главный образ был возлюбленного Господа нашего Иисуса Христа. Перед каждым образом горело по восковой свече. Мне рассказывали также за достоверное, что их священники – греческие монахи. Я видел перед алтарем одного такого: он стоял в одежде того вида и образа, как изображено на этом рисунке. Он читал по книге, а около него стояло два московитянина. Они прислуживали ему у алтаря: один справа, другой слева.

То один читал, а пели двое; то читали двое, а пел один. Еще одно я здесь замечу: когда упоминается на их языке имя пресвятой Троицы, они тотчас же кладут три крестных знамения себе на лоб и на грудь, как это мне хорошо известно, и с набожными телодвижениями падают ниц на землю.

Молитва

Мы молим тебя, Господи Иисусе Христе, Спасителю всего мира, обрати эти народы и все, какие должны быть обращены, приведи их к познанию твоего имени и святого твоего слова. Этого желаем мы им. Аминь. Печатано в Праге у Михаила Петтерле. По привилегии его императорского некого величества не перепечатывать и не воспроизводить или копировать в малом или большом виде».

Всего на гравюре изображено около 30 человек. Даже если предположить, что дворянами из них было всего 20 человек, 20 по 40 соболей – это 800 шкурок, вполне неплохая цена за то, чтобы в случае восхождения на польский престол австрийского принца Эрнеста, чего желал Максимилиан II⁸, «Литовское бы великое княжество и с Киевом и что к нему города» отошли бы к государству Московскому. К сожалению, несмотря на богатые дары, посольство не закончилось полным успехом. Но тут дело не в подарках и не в политических амбициях. В дело вмешался злой рок: во время четвертого тура официальных переговоров римский император тяжко занемог и через несколько дней скончался. Но в памяти европейцев щедрые русские остались навсегда.

Между тем щедрость эта царю уже тогда давалась не так легко. Европейские и российские леса вследствие хищнического истребления пушного зверя оскудели. Как писали летописцы того времени, «зверь выплошал». Зайца или лису поймать еще было можно, а вот куницу или хорошего бобра – уже проблематично. Не говоря про соболя и горностая.

Государству Московскому срочно надо было искать источники пополнения своих меховых кладовых. Хотя бы для внешнеполитических целей.

На восток!

Между тем совсем рядом с Московией меха было много. Буквально за Уральским хребтом, который тогда называли Каменным поясом, где народу жило значительно меньше, а лесов было несравненно больше, песцов и соболей водилось столько, что их можно было практически ловить руками. Например, камчадалы, давали за железный котел столько соболей, сколько их в него влезало. А, перейдя в Тобольск, купец продавал, например, черно-бурую лису за столько серебряных монет, сколько влезало в ее чулок. Однако вплоть до XVII века походы за мехом были отнюдь не безопасны. Кроме того, что надо было знать нормальные торговые пути, так еще на уральских перевалах во всю орудовали разбойничьи шайки, терпеливо ожидавшие таких вот рисковых любителей быстрой наживы. Так что за возможность получения сверхприбыли купец вполне мог заплатить не только всем товаром, но еще и своей жизнью, которая в этих местах стоила значительно меньше, чем шкурка соболя.

Кроме того, не совсем верно будет думать, что там, за Уралом, начиналась «ничья земля». Вовсе нет, там было вполне нормальное, хотя и крайне технически отсталое в силу оторванности от остальной цивилизации, Сибирское царство⁹. Со своими городами, правительством, армией, законами, с очень древней историей и богатыми традициями. В конце XVI века столица его располагалась в городе Искере¹⁰, а верховным правителем был хан Кучум¹¹. Он-то, конечно, знал о том, сколько стоят хорошие меха, и поэтому тоже старался получить свою долю со случавшихся купцов. Так сказать, за охрану и сопровождение. Но он был уж слишком жаден, и поэтому не стоит удивляться, что, несмотря на очевидную выгоду, торговля с народами Сибирского царства не пользовалась со стороны европейцев особенной популярностью.

Так было вплоть до того момента, когда в конце XVI века в земли Сибири пришел Ермак.

Это тот самый случай, когда сказать «хорошо известный нам» было бы крайне неверно. Нет, конечно, имя это известно почти всем россиянам, и оно прочно утвердилось в списках мировых первопроходцев наравне с именами Колумба, Магеллана, Крузенштерна, Беринга и прочих авантюристов¹² прошлого. Но вот жизнь его представляет для исследователей одну большую загадку. Тогда, четыре века назад, в допетровские времена, мало кто заботился в России о фиксации истории и записи биографий нецарственных особ. Люди жили сегодняшним днем, а память о прошедших событиях сохранялась в устных былинах, редких летописях, основанных на рассказах тех, кто об этих событиях что-то где-то слышал, и в документах, посвященных экономике и политике. Места для жизнеописания в них просто не было. У нас нет данных даже о представителях многих княжеских родов, что уж говорить о выходце из простой донской казачьей семьи… В результате часть россиян воспринимают покорителя Сибири как некоего военизированного географа/геолога/землепроходца, руководителя географической экспедиции. Другая часть считает, что он был предводителем разбойничьей шайки наподобие Стеньки Разина. Третьи уверены, что Ермак Тимофеевич был чуть не государственным чиновником, своего рода землемером. И доля правды есть во всех этих версиях. То, что мы расскажем далее, не более чем одна из версий его богатой приключениями жизни.

Нам неизвестны даже время и место рождения покорителя Сибири. Исходя из отчества, можно почти твердо утверждать, что отца его звали Тимофеем. Судя по тому, что больше ничего про отца мы не знаем, можно предположить, что он был простым донским казаком. По умолчанию принято считать, что Ермак Тимофеевич родился в 1530 году. Судя по многочисленным, сложенным о нем легендам, ребенок получился хоть куда – крупный, черноволосый, кучерявый. Уже в юности он отличался богатырской силой, крепостью и недюжим умом.

Казачьи общины, существовавшие на Каспии, в устье Яика¹³, в нижней и средней частях Дона, отличались относительной независимостью и невиданной по тем временам демократией. Руководил каждой такой общиной выбираемый общим кругом казаков гетман. Однако полной властью он обладал лишь во времена военных походов, в мирный же период все важные вопросы решались тем же кругом, в котором все казаки, включая и самого гетмана, обладали совершенно равными правами.

Подросший Ермак благодаря прекрасным природным данным мог весьма быстро продвинуться по казачьей иерархической лестнице. Однако карьерному росту помешала внезапная юношеская любовь. Простой пока еще казак неожиданно влюбился в дочь гетмана, красавицу Велику, и она ответила ему взаимностью. Однако гетман о такой паре для своей дочери и слышать не хотел. Он, конечно, видел, что Ермак – юноша перспективный, однако кроме перспективы жених предъявить ничего не мог, а у гетмана на руку Велики уже были другие кандидаты, у которых было и звание, и положение, и материальное состояние.

Но любовь таким логичным доводам не поддается, поэтому Ермак стал встречаться с Великой втайне. Встречались они так до тех пор, пока гетман, заподозрив неладное, не наказал своему сыну Хорлу проследить за сестрой. Возможно, все повернулось бы иначе, если бы Хорл, увидев, как Велика обнимается с молодым казачком, просто доложил бы об этом отцу. Тогда Ермака зарубили бы, как прелюбодея. Но гордый сын гетмана не выдержал и попытался расправиться с наглецом прямо на месте преступления. Однако Ермак оказался расторопнее, сильнее и проворнее. Случилось так, что он сам убил Хорла. После чего, разумеется, ударился в бега. Гетман снарядил погоню и пообещал немалую премию тому, кто его поймает или убьет, но премию эту так никому получить и не удалось.

Несколько лет Ермак Тимофеевич зарабатывал на жизнь тем, что сопровождал в компании подобных ему «лихих людей» купеческие караваны, а когда работы не было, присоединялся к какой-нибудь из разбойничьих шаек и общался с купцами уже обратным образом. В те далекие, дикие времена в отличие от сегодняшних, цивилизованных и культурных, разбойничья и государственная службы часто шли рядом, почти рука об руку. Главари больших шаек прекрасно знали, кого трогать можно, а кого – нельзя, с каждой своей крупной операции винились государю богатыми дарами и обычно получали выговор с последующим прощением. Если тому же государю требовалось собрать дружину для военного похода, он вполне мог рассчитывать на помощь крупных атаманов. Так что, если разбойники не заходили слишком далеко и не особенно зверствовали, они вполне могли почти легально «работать» на своей территории. А наиболее умных и перспективных государевы эмиссары находили и вербовали на нормальную цареву службу.

В конце концов привлекли к ней и молодого разбойника Ермака Тимофеевича. Он показал себя на службе весьма достойно и уже в 1552 году за смекалку, ум и смелость, проявленные при осаде Казани, был награжден именной золотой царской медалью. Далее он проявил себя как хороший военачальник уже в войне с Ливонией¹⁴, а в конце 1570-х годов (между 1577 и 1580 годами) вернулся на Дон уже в качестве назначенного русским царем атамана одной из казачьих застав.

Однако на этом посту Ермак проявил излишнее усердие. В те времена южные российские поселения весьма страдали от частых набегов воинов Ногайской Орды¹⁵, и в обязанности нового атамана входило не позволять ордынцам слишком далеко проникать на российскую территорию. Ермак решил эту проблему раз и навсегда самым радикальным образом: он собрал несколько тысяч воинов и наголову разбил нарушавших государственную границу нагайцев.

Ермак, безусловно, был прекрасным полководцем и тактиком, однако в вопросах политики и стратегии он разбирался плохо. Атаман и помыслить не мог, что его благое военное предприятие нарушит хрупкий политический баланс в регионе. Активные действия нового военачальника пришлись не по душе мощному российскому соседу – Османской империи, которая тут же намекнула об этом Грозному Ивану IV¹⁶. Военную инициативу начальника заставы царская администрация расценила как государственное преступление, направленное на подрыв мирных договоров с сопредельными странами. На заставу был отправлен отряд стрельцов, начальнику которых было поручено под конвоем доставить провинившегося атамана в Москву на царский суд.

Ермак Тимофеевич (1532/1534/1542–1585) – казачий атаман, исторический завоеватель Сибири для Российского государства

Узнав о надвигающемся аресте, Ермак оперативно собрал казаков на круг, на котором вкратце объяснил суть ситуации. Казаки вовсе не отличались наивностью и прекрасно понимали, что головой одного атамана дело не успокоится. За несвоевременный поход будут в той или иной мере отвечать все, даже те, кто в нем не участвовал. Следователям времен Ивана Грозного времени на работу давалось не так много, поэтому они не имели обыкновения копать глубоко. Нужно было срочно искать выход из сложной ситуации. На поверхности было два стандартных решения, но ни одно из них не давало гарантии мирного решения проблемы. Первое – повиниться царю богатыми дарами. Однако Ермак был уже объявлен государственным преступником, и царь, как чрезвычайно жесткий администратор, в любом случае конфисковывал все имущество казаков, какое они не смогут спрятать. А прятать смысла не было, ибо казненным имущество не требуется. Второе – разбежаться и спрятаться, но это было стыдно и тоже ненадежно. На счастье, среди товарищей Ермака был есаул¹⁷ Гаврила Лаврентьевич, который и подсказал третий, наиболее привлекательный выход. Еще в 1567 году Гаврила по заданию царя вместе с отрядом казаков «проведывал» сибирские земли. Он-то и рассказал собравшимся казакам о сказочно богатых и крайне плохо защищенных в военном плане закаменных восточных землях:

«Вот кабы мы ту землю забрали и государю бы в дар поднесли, он бы нас обязательно простил. А может, и пожаловал бы чем. Да и мы в накладе не будем: там добра столько, на всю Россию, на весь свет Божий хватит. И зверье там, рыба в достатке, изумруды чистой воды под ногами валяются, в ручьях самородные золотые камни с кулак. Айда на Сибирь, братья! Воевать ту землю!»

Идея казакам понравилась, и они тут же составили план предстоящего похода. Решено было сначала идти на Каму¹⁸, оттуда – в город Орел¹⁹, где собрать силы, и уже оттуда реками плыть на Сибирь.

Выбор Орла был не случаен. Именно там располагалась восточная ставка главных олигархов России того времени – купцов Строгановых.

Ермак справедливо предполагал, что намечающийся им поход должен быть для Строгановых интересен. Так и получилось. С отрядом примерно из 700–800 казаков опальный атаман в 1581 году прибыл в Орел. Купцам идея покорения Сибирского царства понравилась, и они согласились профинансировать военную экспедицию. Уже к концу лета войско Ермака насчитывало более полутора тысяч высокопрофессиональных военных казаков и было полностью укомплектовано самой современной военной техникой: ружьями последних моделей, пушками, пищалями и прочим высокотехнологичным оружием.

Погрузившись на струги, казаки двинулись в поход и уже весной 1582 года оказались на землях Сибирского царства. Войско Ермака было малочисленным, зато профессиональным и прекрасно вооруженным. Благодаря сильной артиллерии им часто даже не приходилось вступать в ближний бой: враг обращался в бегство уже после нескольких пушечных залпов. Ермак наладил в своей небольшой армии строжайшую дисциплину, каждый случай неповиновения, каждая провинность наказывались самым беспощадным образом. Впрочем, случалось такое нечасто: казаки прекрасно понимали, на что шли, и знали, что главным условием успеха их предприятия будет беспрекословное подчинение атаману. В противном случае численно превосходящий их противник просто раздавит небольшой отряд.

Ведь против полутора тысяч ермаковцев у хана Кучума в распоряжении был «тумен» воинов, то есть не меньше 10 000 бойцов.

Одержав по пути несколько побед и захватив ряд населенных пункт ов, Ермак со своим отрядом к середине осени подошел к стенам Искера. У города отсутствовали серьезные военные укрепления, поэтому осаждать его не пришлось. После длительного боя хан Кучум с остатками своего войска сдал столицу и ударился в бега. Ермак преследовал его двое суток, после чего 26 октября вернулся в оставленный город. Разумеется, местное население не стало дожидаться казаков и ушло в леса, забрав с собой все наиболее ценное. Однако и того, что осталось, хватило, чтобы изумить и порадовать победителей. Меха, драгоценные камни, золотые изделия, жемчуг и другие ценности были здесь в таком изобилии, какого уставшие воины еще никогда не видели. Собрав трофеи, Ермак приступил к укреплению города. Спрятавшиеся неподалеку местные жители поняли, что целью казаков был не простой грабеж, что они не собираются уходить и претендуют на большее – на длительную власть. Уже через несколько дней они начали возвращаться по домам. Атаман категорически запретил своим воинам обижать аборигенов, каждый из которых присягал на верность Ермаку и русскому царю. Через некоторое время к новому правителю начали съезжаться делегации местных князьков и сибирских мурз²⁰. Каждый из них приносил богатые дары и присягал на верность, а взамен получал обещание защиты и государственной поддержки. Постепенно власть Ермака, который был значительно мудрее и гуманнее жадного Кучума, признали почти все местные народы.

Наступил самый ответственный момент. Пора было идти в Москву и бить челом государю. Эту ответственную миссию Ермак доверил одному из ближайших своих сподвижников – казаку Ивану Кольцо. Сам Ермак оставить город не мог, так как в любой момент ждал возвращения Кучума. С небольшим, но прекрасно подобранным и хорошо во оруженным отрядом Иван довольно быстро доставил в столицу Московии весть о захвате Сибирского царства и переподчинении его царю Ивану. Весть была подкреплена богатыми дарами. Иван Кольцо доставил государю:

– 60 сороков (2400 штук) шкурок темных соболей;

– 88 по-царски роскошных темно-бурых, с отливом в синеву, лисиц;

– 50 сороков (2000 штук) великолепных бобровых шкур;

– березовый узорный ларец с уложенными в нем восьмью крупными слитками чистейшего золота;

– изготовленный из мамонтовой кости резной ларец (сделанный в Китае) с 15 крупными изумрудами и 18 аметистами;

– трех великолепных скакунов, укрытых дорогими коврами;

– несколько комплектов украшенной серебром и лунным камнем конской упряжи, вполне подходящих для царских поездок;

– прочие вещи помельче.

Конечно, все это не могло не растопить сердце грозного царя. Иван IV простил казакам все их прегрешения и велел служить в Успенском соборе благодарственный молебен. Иван Кольцо со своими товарищами были награждены за службу ответными подарками и посланы обратно к Ермаку. Вместе с ними в Сибирь в качестве подкрепления отправился царский военный отряд из 500 человек во главе с князем Семеном Болховским. Самому геройскому атаману царь пожаловал два кольчужных панциря лучшей работы, с царскими гербами на бляхах, кубок, дорогое сукно на платье и высший знак отличия – шубу со своего царского плеча. Вместе с этим Ермак получил царскую грамоту на сибирское княженье. Не остались в накладе и Строгановы: за помощь в организации военной экспедиции царь объявил им личную благодарность и даровал эксклюзивное право промышленного освоения новых российских земель. Этим правом купцы поспешили чрезвычайно выгодно воспользоваться.

После этих событий Ермак правил Сибирью два года. Однако и Кучум не терял надежды вернуть себе потерянное царство. Вместе с отрядом верных воинов он пытался устроить Искеру экономическую блокаду и с успехом грабил направлявшиеся в него торговые караваны. Но сил для решительной схватки у него не хватало.

Наконец Ермак решил раз и навсегда покончить с этой проблемой, как некогда покончил с Ногайской Ордой. Теперь-то он не сомневался, что царь не будет на него в обиде. Собрав карательный отряд из 50 лучших казаков, сибирский князь в начале августа 1585 года отправился на поиски врага. Вот тут военная удача ему изменила. Или подвела излишняя самоуверенность. Ненастной ночью атаман со своим отрядом решил расположиться на отдых на одном из островов Иртыша. Охрану выставлять уставшие казаки не стали, решив, что в такой ливень никто не заплывет на этот одинокий остров. Но, как оказалось, Кучум уже давно следил за продвижением отряда. Когда казаки уже все крепко спали, он со своими воинами высадился на острове и без лишнего шума начал их просто вырезать. Ермака хан хотел взять живым и поэтому не торопился перерезать спящему атаману горло. Однако звон сабель и хрипы умирающих товарищей все-таки разбудили сибирского князя. Прекрасно понимая, что другого выхода нет, Ермак бросился в Иртыш и попытался доплыть до своей лодки, но тут ему плохую службу сослужил царский подарок – тяжелый кольчужный панцирь. Ермак утонул, не доплыв до струга буквально несколько метров.

Однако Кучуму так и не удалось вернуть свои владения. Царь Иван Грозный прислал в Сибирь несколько новых отрядов, построивших новые укрепленные пункты. В 1586 году русские заложили на земле бывшего Сибирского царства крепость Тюмень, год спустя – крепость Тобольск, вскоре ставшую новой столицей пушного края. Дальше были Сургут, Нарым, Якутск и т. д. и т. п. Русская власть все крепче обустраивалась в новом своем регионе и вовсе не собиралась отдавать ее прежним хозяевам, все еще не терявшим надежд отвоевать себе хоть что-то из прежнего богатства.

Строгановы – российская династия купцов и меценатов

Эти бывшие мещане и солеторговцы начали свое восхождение к вершинам российской промышленной и светской элиты еще в XIV веке. Считающийся основателем династии легендарный Спиридон Строганов жил в Великом Новом городе еще во времена Дмитрия Донского.

Как уважаемым горожанам, им доверили ведать сбором оброка в Соль-Вычегодском и Устюжском районах. Именно в Соль-Вычегодске Анипка Строганов еще в 1515 году завел крупный солеваренный промысел, принесший ему солидный капитал и вес в деловом мире всей страны. В 1558 году царь Иван Грозный пожаловал ему с потомством обширнейшие владения в Пермском крае, по рекам Кама и Чусовая. На этих землях Строгановы развивали соледобычу, земледелие, охотный и рыбный промыслы. В 1610 году Василий Шуйский, отмечая их радение за государственное благо, выразившееся в обширнейшей помощи в деле подавления иностранной агрессии, специально для Строгановых ввел почетное звание «Именитые люди», коим пожаловал Петра Семенова Строганова. Помощь и правда была более чем солидная. Строгановы снабжали российские войска продовольствием, оружием, тягловым скотом. Одни только денежные пожертвования составили совершенно сумасшедшую сумму в 842 000 рублей. Отныне «именитого человека» Петра Семенова и все потомство следовало «писать с вичем (не Семенов (сын), а Семенович, что допускалось только в отношении аристократов. – В. Ч.), судить только в Москве, излишних пошлин с товаров не брать, креста самому не целовать (не давать присяги на судах и прочих процессах, как лицу, слова которого не могут быть подвергнуты сомнению. – В. Ч.), бесчестья против лучшего гостя вдвое». При Алексее Михайловиче права Строгановых были еще более расширены. Теперь судить их споры мог только царь лично, им разрешалось строить города и даже держать собственную армию. Учитывая, что основные их производства располагались на территориях, только недавно захваченных и слабо охраняемых, на которых часто бунтовавшие башкиры могли в считанные часы разрушить любой завод или уничтожить деревню, последнее было наиболее актуально. В 1722 году три брата Строгановы, Александр, Николай и Сергей, были возведены Петром в бароны.

Дар Ермака пришелся московскому царю как нельзя кстати. Россия практически в одночасье превратилась в главного мирового поставщика драгоценной пушнины. Конечно, появление на рынке нового крупного игрока повлекло за собой падение цен, но спрос был столь велик, что падение оказалось совсем не таким сильным, как можно было ожидать. О том, сколько стоили в те времена в Европе сибирские меха, можно судить по такому прецеденту. В 1592 году православная община из Львова попросила русского царя Федора Иоанновича помочь в восстановлении сгоревшей Успенской церкви. Царь приказал выделить для единоверцев по пять сороков (200 штук) соболей и куниц. Помощь была быстро переведена в деньги, на которые членам общины удалось изготовить для храма царские врата, выкупить заложенную типографию первопечатника Ивана Федорова²¹ и возобновить в городе кириллическое книгопечатание.

Вместе со старыми, знакомыми мехами из Сибири начали поступать и новые, доселе невиданные. Русские военные отряды продвигались дальше на восток, подчиняя царству все новые земли, на которых обнаруживались и новые звери. В 1654 году воевода Илимска²² прислал в дар новорожденному царевичу Алексею Алексеевичу шкурку белой лисицы – песца. Действующему царю Алексею Михайловичу стало интересно, на сколько «тянет» дар, и он приказал специализировавшимся на мехах купцам оценить шкурку. Те некоторое время совещались и наконец составили бумагу, в которой признались, что «цены объявить не знают», поскольку раньше с подобным зверем не встречались.

В 1659 году для сбора ясака (пушного налога. – В. Ч.) на самый восток Сибири были отправлены Федор Чюкичев и калымский казак Иван Иванов. Последний носил рубашку из шелка, который тогда называли камчатой тканью. По рубахе этого налогового инспектора прозвали Камчатый, а подведомственную ему территорию, простиравшуюся вплоть до Берингова моря, стали называть Камчаткой. Отсюда в Москву пришел еще один диковинный мех, вскоре ставший в Европе одним из самых модных. Нового зверя назвали морской выдрой, но сейчас мы знаем его как калана.

В 1631 году на реке Ирбит была основана Ирбитская слобода²³, в которой спустя 12 лет открылась Ирбитская ярмарка. Здесь обычно встречались западные и восточные купцы. Вплоть до самого конца XIX века, когда была открыта Транссибирская магистраль, Ирбитская ярмарка считалась в России второй по важности и обороту после Нижегородской. Ирбит вполне справедливо считался торговой столицей Сибири. Именно здесь продавались и отсюда разъезжались по всему миру ценнейшие и красивейшие российские меха. Один торговый вояж сюда уже мог составить человеку состояние. Некоторые такие «восхождения» можно проследить по дошедшим до нас документам. Так, известно, что в 1689 году львовский купец некто Юрий Брагнович закупил на ярмарке 488 шкурок соболей, 400 горностаев, 20 волчьих шкур, 6 шкур черного волка, 26 – зайца-беляка, 12 волковых животиков и небольшое количество соболиных спинок и брюшек. После уплаты всех необходимых пошлин и реализации товара в Польше он получил прибыль в 4296 польских злотых. Для того чтобы понять, насколько велика была эта сумма, скажем, что высококвалифицированный ремесленник в то время получал максимально 30 злотых в месяц.

Но наша история началась не в этой «меховой столице России», хотя и была с ней связана, а совсем в другом городе, расположенном значительно западнее, буквально в 145 километрах от Москвы, на берегу реки Осетр²⁴.

Часть 1

Петр Ильич Сорокоумовский (1777–1853) – основатель семейного дела купцов Сорокоумовских, предприниматель и меценат

Глава 1
Родина

Изначально, в середине XII века, город на берегу реки Осетр назывался так же. Во всяком случае, так полагает часть историков. Другие же считают иначе и утверждают, что в XII веке и самого города не было вовсе. У каждой из спорящих сторон есть веские доводы в свою пользу, главными из которых являются, разумеется, летописи. Именно в них и встречается спорное разночтение. Первая группа историков указывает на Никоновскую летопись²⁵ за 1146 год, где говорится: «Князь же Святослав Ольгович²⁶ иде в Резань, и быв во Мченске, и в Туле, и в Дубке на Дону, и в Елце, и в Пронске, и прииде в Резань на Оку, и поиде вверх по Оке, и пребыв во граде Осетре, и тамо отступи от него князь Иванко Берладник²⁷…» Их оппоненты приводят описание того же самого события только в изложении автора летописи Ипатьевской²⁸: «Святослав с Козельска иде до Детославля, же иде Святослав к Осетре, и ту отступи его Иванко Берладник к Ростиславу²⁹ смоленскому князю, взем у Святослава 200 гривен³⁰ серебра, же 12 гривен золота». То есть согласно второй летописи правнук Ярослава Мудрого, один из трех сыновей князя черниговского и тмутараканского Олега Святославича³¹ Святослав Ольгович, не останавливался в городе Осетре на одноименной реке, а просто прогулялся по последней. Слово же «город», по версии второй группы историков, появилось в Никоновской летописи позже. Просто при очередной переписке писец вставил его туда нечаянно, что случалось, действительно, не раз. Первая же группа возражает, говоря, что тогда поведение князя выглядит весьма странно. Одно дело явиться с дружиной в город для того, чтобы там отдохнуть, подкрепиться, проинспектировать местную администрацию и осуществить прочие необходимые государственные дела. И совсем другое – прокатиться за несколько десятков верст³², что по тем временам равнялось примерно дневному переходу, только для того, чтобы прогуляться по бережку и полюбоваться красивым речным закатом. И все это в условиях крайнего дефицита времени, ведь в ту пору Святослав был занят чрезвычайно важным делом: он искал у соседей поддержки в деле освобождения младшего брата, которого недовольные киевляне за неудачное княженье посадили в тюрьму.

Так или иначе, но твердых гарантий того, что нужный нам город существовал уже в середине XII века, у нас нет. Как, впрочем, нет и гарантий обратного. Но в следующем веке он уже был точно.

За время своего существования город сменил множество имен. В документах 1225 года город упоминается как Красный (в смысле – красивый, для обозначения красного цвета в то время было другое слово – «червонный»), град святого Николы Корсунского, Заразск. В 1387 году его называют Новгородок-на-Осетре, в 1400-х годах – Заразеск, в 1501 году – Зараеск, в 1531-м – Никола Заразский-на-Осетре, в 1532-м – Никола-на-Осетре, в 1595-м – город Николы Заразского Посад, в 1610-м – Никола Заразский, в 1660-м – Зорайск, в 1681-м – Зараск, в XVII веке – Зарайск, в первой половине XVIII века – Заразской. Во всем этом множестве имен явно проступают лишь два, одно из которых связано со святым Николаем, а второе – со странным словом «зараз». Учитывая то, что единые правила русского языка начали формироваться лишь в период, когда российской наукой руководила княгиня Дашкова³³, во второй половине XVIII века, а до того каждый писец волен был писать любые слова и топонимы так, как они ему слышались, можно смело утверждать, что и Заразск, и Заразеск, и Зараеск, и Зорайск, и Зараск, и Заразский не что иное, как синонимы.

Святой Николай – это, конечно же, великий христианский святитель Николай Чудотворец, архиепископ Мир Ликийских. В 1225 году его чудотворный образ был доставлен в град Красный при реке Осетре пресвитером Корсунского³⁴ храма Святого апостола Иакова Евстафием и передан удельному князю города Федору Юрьевичу³⁵, сыну князя рязанского Юрия Ингваревича³⁶.

Согласно преданиям перенесение образа сопровождалось множеством чудес. Сначала святитель явился пресвитеру во сне и сказал:

– Евстафие! Возьми чудотворный образ и поими (возьми. – В. Ч.) с собою супругу свою Феодосию и сына своего Евстафия и гряди (иди. – В. Ч.) в землю Рязанскую, аз (я. – В. Ч.) бо тамо хощу образом моим бытии и чудеса творити и место прославити.

Тогда священник хоть и испугался видения, но в путь не отправился: мало ли что может присниться, а путь к Рязани был не близок и весьма опасен, поскольку дорога проходила через страшные языческие половецкие земли. Тогда святитель явился Евстафию еще два раза, однако и тут священник его не послушал. Надо сказать, что доводы в пользу своего непослушания он приводил вполне резонные:

– О великий чудотворец Никола, – говорил он согласно «Повести о перенесении иконы Николы Заразского из Корсуня», – куда велишь идти? Я, раб твой, ни земли Рязанской не знаю, ни в сердце своем не помышляю. Не знаю той земли, на востоке ли, или на западе, или на юге, или на севере.

Наконец дошло до того, что за непослушание святой Николай наказал Евстафия болезнью головы и глаз. Только после этого пресвитер понял, что это не было простое сновидение и ему действительно надо ехать с образом в Рязань. Сразу после этого и голова прошла, и глаза выздоровели. Летом 1225 года священник, как и было велено, с женой и сыном прибыл в землю Рязанскую, где его у белого колодца встретил князь Федор.

У него тоже все вышло чудесным образом. Согласно преданию князь и не подозревал о приближении святыни. Поверить в это несложно, ибо информационное дело тогда на Руси находилось в самом зачаточном состоянии. Даже простая почтовая служба у нас появилась лишь в конце XVII века, во время правления царя Алексея Михайловича³⁷. Незадолго до встречи образа «явился великий чудотворец Никола благоверному князю Федору Юрьевичу Рязанскому, и возвестил ему прибытие чудотворного образа своего Корсунского, и сказал:

– Князь, иди встречать чудотворный образ мой Корсунский, ибо хочу здесь пребывать и чудеса творить. И умолю о тебе всемилостивого и человеколюбивого владыку Христа, Сына Божия – да дарует тебе венец царствия небесного, и жене твоей, и сыну твоему.

В отличие от Евстафия приученный к военной дисциплине князь Федор послушал святителя сразу. Хотя как раз у него были причины не доверять видению, поскольку ни жены, ни тем более сына у него не было.

Придя на указанное место, он встретил там также только что подошедшего Евстафия, от которого с радостными слезами на глазах принял чудотворную икону. Вскоре оказалось, что Николай не просто так сказал священнику взять с собой все семейство, ибо князь вовсе не желал отпускать Евстафия обратно в Корсунь, да и тому совсем не хотелось расставаться с образом. Уже через несколько дней после передачи в городском остроге³⁸ была заложена церковь во имя святителя Николая, настоятелем которой был поставлен, естественно, Евстафий. С тех пор в течение 335 лет в ней служили его потомки. Ровно десять поколений.

Через шесть лет после встречи иконы пришла пора исполнения пророчества насчет жены и сына князя. Предположительно в 1231 году Федор Юрьевич сочетался браком с красавицей (по словам летописцев, из греческого царского рода, однако эта информация весьма спорная) Евпраксией. В том же году она родила мужу сына, которого назвали Иваном Постником. Последующие события как раз и стали основанием для того, чтобы город пребывания чудотворного Корсунского образа святителя Николая Чудотворца получил то имя, каким мы называем его сейчас.

В 1237 году в земли Рязанского княжества вошли войска монгольского хана Батыя³⁹ и расположились на берегу реки Воронеж. Встревоженный таким «визитом» рязанский князь Юрий Ингваревич велел сыну Федору идти в ставку хана «с дарами и мольбами великими, чтобы хан не ходил войной на Рязанскую землю». Батый дары принял, но заявил, что этого будет мало. Его больше интересовала жена Федора, о красоте которой ему рассказал один из сопровождавших посольство бояр. Для монгольского хана получение во временное пользование жен или дочерей зависимых военачальников было вполне в порядке вещей, и он потребовал от Федора Юрьевича: «Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей».

Однако князь смотрел на такие вещи иначе, поэтому ответ его был таков: «Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд».

В принципе, ничего особенно страшного в таком ответе не было. Не хочешь давать – не давай, но и не жди поблажек. А слово «нечестивый» применялось обоюдно в силу различного вероисповедания. Но Федор на этих словах не остановился и в сердцах добавил: «Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь».

Последнее прозвучало как совет, которым хан поспешил воспользоваться. Он приказал убить князя Федора, а войска свои двинул на Рязань и его заставу – город Красный. Узнав о смерти мужа и о том, какая судьба ее ждет в случае, если Батый возьмет город (а в этом не было никаких сомнений, слишком уж не равны были силы), Евпраксия взяла сына и вместе с ним бросилась с самого высокого терема княжеского дворца. Смерть обоих наступила мгновенно. Несмотря на то что действие Евпраксии было несомненным самоубийством, через некоторое время она вместе с мужем и сыном была причислена к лику святых.

Трагическая гибель княжны и дала городу имя. Но и тут исследователи топонимов находят поляну для споров. Одни опираются на «Повесть о перенесении иконы Николы Заразского из Корсуня», в самом финале которой говорится: «И зовется с тех пор великий чудотворец Николай Заразским по той причине, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном князем Иваном сама себя “заразила” (расшиблась до смерти)». Другие же считают, что жители стали так величать город за то, что княгиня бросилась с башни не одна, а с сыном, и оба погибли «зараз» – одновременно.

Сейчас мы зовем этот древний красивый подмосковный город Зарайском.

Что касается Батыя, то, не получив Евпраксию, он окончательно озверел и буквально стер с русской карты практически все Рязанское княжество. Красный был сожжен, Рязань разорена и разграблена, а сам хан повернул свои войска на Москву и Владимир. Приостановить его продвижение смог только вернувшийся из Чернигова воевода Рязани Евпатий Коловрат⁴⁰. Собрав на поле под сожженным Зарайском маленькое войско из 1700 воинов, он начал последовательно и очень успешно истреблять татарские полки. Все кончилось тем, что Батый отправил на уничтожение «партизан» Евпатия несколько полков под командованием лучшего своего военачальника Хостоврула. В предварительном бою, в котором сошлись непосредственно оба полководца, Евпатий после нескольких «ничейных» заходов наконец разрубил монгола до седла. Однако в основной битве татары, обладавшие как минимум трехкратным перевесом в живой силе и вооруженные сверхсовременным высокоточным оружием, вплоть до турецких сабель и дальнобойных камнеметов, одолели рязанцев. В живых осталось лишь пять израненных и плененных витязей, которых за храбрость Батый приказал «отпустить… и ничем не вредить им». Евпатий был убит выстрелом из камнемета. Увидев его тело, Батый, согласно повести, воскликнул:

– О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малой своею дружиной: и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня – держал бы его у самого сердца своего.

Конечно, скорее всего, это художественный вымысел, но вымысел очень красивый.

В дальнейшей истории Зарайска было еще множество героических периодов. Именно на территории Зарайского удельного княжества (аналогично сегодняшнему понятию «район») великий князь московский Дмитрий Иванович⁴¹, которого потом назовут «Донским», в 1378 году наголову разбил войска лучшего мамайского мурзы Бегича. Эту победу историки часто называют главной репетицией Куликовской битвы. В первой половине XVI века гарнизон каменной крепости «на Осетре у Николы Заразского» под руководством воеводы Мити Калинина успешно отразил три крупные атаки крымских татар: в 1511 году – хана Ахмад Гирея, в 1521 году – Мухаммеда Гирея и в 1527 году – Ислама Гирея. В 1541 году в поход на Москву во главе 100-тысячного войска вышел хан Сагиб Гирей. Однако московские граничные заставы, а Зарайск тогда был именно заставой (прислушайтесь к самому слову: «застава» – «загородитель»), нарушили его планы. Двадцать восьмого июля под стенами города состоялся бой, который летописец описал весьма красочно: «пришел царь к городу Осетру и татары многие к городу приступали», дружинники городские «на посадах с татарами бились и многих татар побили, а девять татаринов живых поймали и к великому князю послали». Не удалось татарам взять город и через год, во время попытки повторного набега. Конечно, заставу можно было обойти, хотя и это было непросто, но тогда битва за главную цель – Москву – сразу становилась много сложней, поскольку, во-первых, в тыл всегда могли ударить отряды с застав. И во-вторых, заставы отрезали пути для обозов с продовольствием, которые были просто необходимы в случае длительной осады города (а осады крупных крепостей могли длиться месяцами и даже годами). Поэтому для неприятеля было стратегически важно перед основной битвой захватить приграничные укрепрайоны, что в случае с Зарайском не удавалось.

Защитникам удалось отстоять город в 1549 году, а в 1570 году воины заставы под руководством воеводы Дмитрия Хворостинина в открытом бою обратили в бегство 50-тысячное войско Девлет Гирея. Конечно, 100 000 и 50 000 – это цифры, указанные летописцами, и историки всегда предупреждают, что особенно доверять им не стоит. Так, в «Сказании о Мамаевом побоище» говорится, что Мамай привел с собой примерно 400 000 воинов и примерно столько же было у князя Дмитрия. Между тем, и это уже доказано, и с той и с другой стороны было не более 40 000 живой силы. Восемьсот тысяч сражающихся просто физически не смогли бы уместиться на не таком большом Куликовом поле. Но, даже если признать, что татар под Зарайском было 10 000, все равно в сравнении с гарнизоном, в котором могло быть от силы 2000–3000 воинов, соотношение сил выглядит очень серьезно.

Но, конечно, самым славным в истории города периодом справедливо считается начало XVII века, когда царь Василий Шуйский⁴² поставил командовать гарнизоном Зарайска князя Дмитрия Пожарского⁴³. Тогда город оказался одним из немногих, отказавшихся признать претензии на власть шедшего на Москву с огромной польской армией Лжедмитрия II. Князь Дмитрий категорически отказался присягать на верность самозванцу, хотя ему сдались без боя значительно более крупные и сильные Кашира и Коломна. Жители города, испугавшись, что обиженные поляки возьмут город силой и разорят его, подняли было мятеж, однако князь, заручившись поддержкой Дмитрия Протопопова, популярного в народе священника Никольского храма, того самого, в котором находился чудотворный образ, убедил людей в своей правоте. Полякам так и не удалось взять Зарайск, он оставался занозой в их тылу все короткое время пребывания самозванца в Тушине. В 1611 году Пожарский категорически отказался признать в качестве царя сына польского короля Сигизмунда царевича Владислава, на чем настаивала семибоярщина⁴⁴. Князь Дмитрий открыто заявил, что признает царем только Василия Шуйского, которому присягал на верность. И это несмотря на то, что Шуйский умер годом ранее. В противостоянии полякам воеводу Зарайска поддержали жители Великого Новгорода, тон в котором задавал земской староста гражданин Козьма Минин⁴⁵. Объединив свои силы, зарайцы и новгородцы привлекли на свою сторону жителей других крупных российских городов, создали народное ополчение и под руководством князя Пожарского к концу октября 1612 года полностью очистили Москву, а с ней и всю Россию от польских интервентов.

После этих бурных событий жизнь в городе успокоилась. Российское царство окрепло, расширилось, и Зарайск из пограничного быстро превратился в город глубоко тыловой. При этом он находился на весьма важном перекрестье. Дороги из него расходились на Москву, Рязань и Тулу. Поэтому уже в 20-х годах XVII века город превратился в крупный торговый центр. При населении около трех тысяч человек в Зарайске, согласно «Описи» 1625 года, насчитывалось 506 торговых мест. На торговой площади города имелись всевозможные ряды: иконный, суконный, москательный, горшечный, сапожный, мясной, калашный, масляной, житной, «избы и шедаши харчевые» (читай: кафе и рестораны). Городские мастеровые исправляли работы по более чем трем десяткам ремесел.

А в переписной книге Зарайска за 1646 год уже фигурирует «посадский человек Игнашко Анофриев сын Сорокоумовской с дитями: с Янкою 8 лет да с Ивашком 5 лет». Этот самый Игнашко и считается родоначальником династии, представителям которой удалось два века спустя создать одну из крупнейших в мире меховых фирм.

Глава 2
О сорока умах

Проследить род еще глубже, к сожалению, вряд ли возможно. Дело в том, что до появления в 1646 году первых переписных книг учет велся не по дворам, а по хозяйствам. В писцовых книгах, которые московские дьяки⁴⁶ начали составлять еще в конце XV века, во время правления великого князя московского Ивана III⁴⁷, большее внимание уделялось не составу семьи, а тому, чем она занимается и какой доход имеет. О семье же максимально указывались имя и отчество старшего из мужчин, примерно так: «Деревня Мандосаръ, на речке Мандосари у часовни. Гридка Лангиловъ, Петрокъ Карпиковъ; сеют ржи пять коробей, а сена косят тридцать копенъ, двъ обжи». Переписные книги были уже значительно более обстоятельны. Основной их целью было закрепление населения за их уделами, крепостных крестьян за владельцами и облегчение в сыске беглых. Соответственно, как раз в них большее внимание уделялось составу семьи. Обычно в них вносили всех мужчин семьи, от младенцев до стариков, а вот чем они занимаются, упоминалось весьма редко. Женщин в книги начали вносить лишь в XVIII веке, видимо полагая, что женщина без мужчины никуда не денется.

Поэтому о первом Сорокоумовском нам известно лишь то, что он относился к «посадским людям», то есть был свободным человеком, в обязанности которого входило нести «тягло» – платить подати, как денежные, так и натуральные, сельскими продуктами, а если ремесленник – продуктами своего производства, а также выполнять всяческие повинности по усмотрению местной администрации.

По поводу происхождения прозвища Сорокоумовский у ономастиков, специалистов, изучающих имена, фамилии и прозвища, до сих пор единого мнения нет. Но основная версия для представителей рода весьма лестна. Видимо, отец или дед того самого Игнашки был так умен, словно в голове у него был не один, а «сорок умов». Его-то и прозвали уважительно «Сорокоумом». Соответственно, дети и внуки его были «сорокоумовскими».

Спустя сто лет в переписной книге города за 1745 год Сорокоумовских числилось уже больше двух десятков. Был там записан и пятилетний еще Илья Сорокоумовский. Чем занимался он и его родители, сказать сложно, но, судя по тому, что упоминаний о них в каких-то других книгах не найдено, жизнь они вели спокойную и размеренную. Скорее всего, имели себе небольшую лавку в городе и чем-то торговали. В 1766 году у Ильи родился сын, которого окрестили Иваном, а еще спустя 11 лет – другой сын, Петр.

Потом Петр Ильич рассказывал, что меховым бизнесом его отец занялся, когда ему, Петру, едва исполнилось 16 лет. Дети отцу в этом усиленно помогали. Дело шло хорошо, Иван и Петр постепенно вникали в тонкости «шкурной торговли», и к началу XIX века их уже вполне можно было назвать в этом деле специалистами.

Точных сведений об этом периоде у нас нет, поэтому мы можем по некоторым известным нам сведениям лишь предполагать, как развивались события. Точно известно, что в 1801 году Илья Сорокоумовский преставился. Скорее всего, дело его, разделить которое было весьма сложно, досталось старшему из братьев, Ивану. Младший же получил часть из накопленных отцом денег. В Зарайске его особо ничего не держало, и он решил попытать счастье в Москве, в которой бывал уже не раз. Просто не мог не бывать. Вторая столица России находилась буквально в полутораста верстах, такое расстояние на лошадях можно было покрыть менее чем за сутки: утром погрузились в телегу, а вечером – уже в Москве, на дворе у старых знакомцев. Делать какой-то бизнес, тем более успешный, рядом с Москвой и периодически в ней не бывать, – в это поверить просто невозможно. Поэтому Петр, которому было уже под 30 лет, безусловно, знал, куда ехал.

В Москве его познакомили с молоденькой девушкой Анной, дочерью вышедшего из Волоколамска московского купца третьей гильдии Семена Степановича Дерягина, занимавшегося обувным делом и державшего лавку в башмачном ряду. Скорее всего, познакомил их бывший зарайский, а теперь московский купец Никита Патловский. Вместе с отцом он приехал в первопрестольную еще в 1798 году и уже здесь выдал свою дочь, тоже Анну, замуж за старшего сына Семена Степановича Никиту. Жили Дерягины в Якиманской части, недалеко от церкви Иоанна Воина, в доходном доме купца Насонова. Торговлю башмачным товаром имели крепкую, оптовую, купцами были солидными, уважаемыми и довольно богатыми. После смерти отца и младшего брата Ильи в 1906 году дело полностью перешло к Никите, и он повел его с большим размахом. После смерти в 1922 году (апоплексический удар⁴⁸ застал его прямо на работе, в лавке) он оставил солидное состояние в 200 000 рублей ассигнациями⁴⁹. Выдавая замуж дочерей, Никита, кроме собственно приданого, давал еще по 20 000 рублей, что было огромной суммой. Можно предположить, что сестра его, Анна, имела за собой не меньше капитала, поэтому для Петра Ильича Сорокоумовского она была желанной парой. А разница в 13 лет для тех времен была вполне нормальной, можно даже сказать – не такой и большой.

Уже в 1809 году они были обвенчаны и поселились на Якиманке в Среднеземском переулке, недалеко от отчего дома Анны Семеновны. Сложив собственные накопления и приданое жены, Петр основал довольно средних размеров меховое дело, которое вел со своими служащими до тех пор, пока не подросли сыновья. Когда-то здесь располагался земской двор, в котором жили уличные подметалы. Теперь же шел полный процесс обработки и подготовки мехов к продаже. А чтоб было сподручнее торговать, Петр Ильич записался в третью купеческую гильдию по Большой Садовой слободе. На Якиманке он завел три мастерские – скорняжную, сырейную, собольскую – и занялся торговлей мехами и меховыми изделиями. Осваивая редкое по тем временам мастерство по обработке меха, секреты которого хранились в строжайшей тайне, он вполне мог рассчитывать на успех.

Процесс вступления в купечество был несложен. Для того чтобы записаться в третью гильдию, необходимо было объявить капитал от 8000 до 20 000 рублей (дальше начиналась вторая гильдия) и заплатить с него определенный процент. Процент этот постоянно повышался от 1 % в 1775 году, когда была проведена гильдейская реформа, до 5,225 % в 1821 году, а в 1809 году он равнялся 1,25 %. То есть для того чтобы стать московским купцом третьей гильдии, Петр Сорокоумовский должен был заплатить никак не меньше 100 рублей. А на следующий год, когда ставка выросла до 1,75 %, – 140 рублей. Годовое жалование небольшого чиновника. Капитал нужно было именно просто объявить, то есть написать в прошении, что я, дескать, такой-то объявляю, что капитал мой – столько-то рублей. И никто не просто не имел права в этом усомниться, но даже если выяснялось, что он соврал, никаких последствий это вызвать не могло, ибо специальной 97-й статьей Городового положения оговаривалось, что «объявление капиталов остается на совести каждого; почему и доносы на сие не принимаются, и следствие не проводится». Гильдейское свидетельство выдавалось сроком на один год, и купец каждый год должен был его продлевать. Если же не продлевал, он автоматически возвращался в то сословие, из которого вышел, – в мещане либо в крестьянство. Кажется, что логично было бы объявлять капитал по минимальной ставке, с тем чтобы минимизировать сбор, однако в Городовом положении на этот счет было сказано, что «…кто объявит капитала более, тому дается место пред тем, кто объявил менее», поэтому жадничать особо не стоило. Конечно, можно было заниматься бизнесом и не записываясь в купечество, российское законодательство это доз воляло. Надо было только купить за 60 рублей (это для двух столиц, в прочих же городах – от 20 до 40) свидетельство на право торговли, но такая бумага не давала всех льгот, которые получало купечество. А именно: став официально купцом, Петр Ильич был изъят от подушных податей⁵⁰, снят с рекрутской⁵¹ и денежной повинностей, обычных для мещанского и крестьянского сословий. По торговым делам мог отлучаться за границу, но только с позволения начальства. Его дом, как и вся прочая недвижимость, освобождался от постоя.

Теперь его могли избирать городским старостой, членом шестигласной думы⁵², депутатом на разные места и т. д. Как купцу третьей гильдии, ему дозволялось вести торг в городе приписки, иметь свой грузовой флот, содержать фабрики и питейные заведения, закупать на ярмарках и доставлять в свой и в соседние города партии отечественных товаров, вступать в подряды и заключать частные контракты и условия на сумму до 20 000 рублей, иметь в городе, где он записан, или три открытые лавки, или магазин с кладовыми для товаров или без оных. Если же ему казалось, что трех лавок будет маловато, он мог взять разрешение на открытие любого их числа, заплатив за каждое разрешение по 75 рублей (в нестоличных городах – по 50 рублей).

Но Петру Ильичу до открытия своих магазинов, как московских, так и иногородних, было еще далеко. Торговля велась до поры в московском торговом ветошном ряду. Только не стоит думать, что торговали там «секонд-хендом». В те времена меха называли на наш слух совершенно непонятно. В официальных бумагах они фигурировали как «мягкая рухлядь», а в простонародье именовались как раз «ветошью». Поэтому «ветошный ряд» был местом, в котором продавалось только лучшее из одежды: шубы, салопы, шапки и, конечно, просто выделанные лисы, соболя, песцы, медведи, бобры, еноты… Меха были товаром, который покупают нечасто, и для здешних купцов «всучить» новому покупателю, не разбиравшемуся в мехах, кролика за горностая, козла за медведя, перекрашенную в черно-бурую белую лисицу или вообще изготовленного из плюша бобра ничего не стоило. Часто это было даже эдаким показателем мастерства, и приказчики хвастались как между собой, так и хозяевам, насколько ловко они умеют провести покупателя. Поэтому граждане, не желая обжечься, предпочитали брать товар у уже проверенных купцов. Одним из таких «проверенных» довольно быстро стал Петр Ильич. Понимая, что лучше тихим шагом пройти сто верст, чем пробежать одну и выдохнуться, он никогда не обманывал клиентов и всегда продавал им хоть и недешево, но самое лучшее. И торговля у него велась очень даже неплохо. Об этом можно судить хотя бы по тому, что уже к 1818 году, то есть на девятом году существования московской фирмы, Средний Земской переулок, на котором стоял дом купца, стал называться Сорокоумовским переулком.

А спустя два года, в 1820-м, Петр Ильич записался во вторую гильдию. Как уже говорилось, для этого следовало объявить состояние от 20 000 до 50 000 рублей и заплатить причитающийся процент. В 1821 году он был равен уже 5,225 %, то есть купец должен был платить минимум 1045 рублей в год, а максимум – 2612 рублей.

Вообще, такой рост ставки гильдейского сбора привел к тому, что к концу второго десятилетия численность российского купечества сильно уменьшилась. До 1812 года во всех трех гильдиях числилось 124 800 человек. Но после окончания войны с французами правительство, дабы ликвидировать дыры в бюджете, взвинтило размер сбора почти в три раза: с 1,75 до 4,75 %. Ставка эта для многих оказалась неподъемной, и торговые люди начали выбывать из купечества, заявляя, что не имеют достаточно капитала для оплаты сбора. К 1816 году число российских купцов снизилось до 82 600 человек, а к 1820 году – и вовсе до 67 300 человек, почти вдвое. Петр Ильич же не только не вышел в мещане, он перешел на гильдию выше, что делали очень немногие. Девяти из десяти купцам в то время вполне хватало прав, которые давала третья гильдия. Только семь человек из ста записывались во вторую и три человека – в первую гильдию. Поэтому для такого шага требовались серьезные основания.

А для Петра они должны были быть в три с половиной раза более серьезными, ибо к тому времени его семья выросла с двух до семи человек. Первым Анна подарила мужу сына. Произошло это в 1813 году. Мальчика назвали так же, как и отца, – Петром. Следующей в 1814 году была дочь Ольга, за ней год спустя – сын Павел, далее в 1816 году – дочь Елизавета и, наконец, в 1817 году – еще одна дочь, крещенная Любовью.

Так чего же отец столь почтенного уже семейства получал во второй гильдии, чего не мог получить в третьей? Какие такие дополнительные права имели купцы второй гильдии, что за них в казну надо было платить больше 1000 рублей в год, сумму, на которую вполне нормально могло жить несколько семей?

Во-первых, купцы второй гильдии могли уже принимать должности бургомистров, как тогда назывались мэры, ратманов⁵³ и членов судоходных расправ⁵⁴. Интересно, что, если купца избирали или назначали на какую-нибудь из этих должностей, он не мог от нее отказаться и обязан был, кроме торговли, верой и правдой служить царю и Отечеству еще и на этом посту. Взамен, правда, его освобождали от всяких других общественно полезных занятий. Кроме того, купцы второй гильдии получали право ездить в коляске, запряженной парой лошадей, и освобождались в случае уголовного преследования от телесного наказания. Все это было, конечно, соблазнительно, но вряд ли Петр Ильич решил сменить гильдию в расчете на эти льготы. Скорее тут тоже был экономический расчет. Именно в экономическом плане членам второй гильдии дозволялось в год провозить через таможню товара на сумму до 300 000 рублей, притом что разовая стоимость одного груза не должна была превышать 50 000 рублей. Они могли заключать подряды и контракты как частные, так и казенные на сумму до 50 000 рублей (в третьей – до 20 000). Скорее всего, именно это привлекало Петра Ильича. Чем крупнее контракт, тем больше от него может быть прибыли. Значит, контракты в 20 000 рублей для 43-летнего купца были уже малы, и ему требовалось большего. Между тем на 20 000 рублей можно было купить под Москвой большое и хорошее именье с несколькими деревнями в придачу.

Уменьшение численности купечества весьма закономерно привело к тому, что денег в казну стало поступать меньше. И уже в 1821 году правительство пошло на ожидаемый неразумный шаг и подняло ставку сборов еще на полпроцента, что в годовом эквиваленте для купца второй гильдии в зависимости от объявленного капитала составляло от 100 до 250 рублей прибавки. Купцы третьей гильдии отныне должны были платить в казну от 380 до 418 рублей в год. Такие поборы мало кого вдохновляли, и численность купечества закономерно продолжала падать. Это, естественно, не могло не волновать правительство, и в 1824 году министр финансов Российской империи граф Канкрин⁵⁵ провел в жизнь новую гильдейскую реформу. Размер гильдейской пошлины был уменьшен в зависимости от гильдии в 1,4–2 раза. После этого платы членов второй гильдии упали до 880–2200 рублей в год, что примерно соответствовало уровню 1812 года. Купцам третьей гильдии повезло еще больше: их платежи в два приема были доведены до того, что было в далеком 1807 году. Вместе с тем для остальных торгующих сословий, мещанства и крестьянства, налоги были увеличены. И народ опять повалил в купечество. Уже в 1825 году в гильдиях состояло 77 500 человек, и число это год от года росло. И росло именно за счет купцов, состоявших в младшей, третьей гильдии. К 1830 году расклад был таким: 92,6 % состояло в третьей гильдии, 5 % – во второй и только 2,4 % – в первой.

Пока купец занимался меховым производством и торговлей, жена продолжала дарить ему детей. В 1821 году у нее родился третий сын, нареченный Владимиром, а дальше идут сплошь девочки: в 1822 году – Наденька, в 1824-м – Машенька и в 1826-м – Верочка.

В Российской империи к купцам отношение было всегда особенным. Это были уже не мещане и крестьяне, к которым дворянство относилось если не с презрением (нет, такого особенно не было), но с каким-то пренебрежением, как к людям, лишенным от рождения какого-то важного органа, который сам отрасти не может. Но это были и не дворяне, элитный класс. Купечество было чем-то средним, вроде как и скрепляющим, а вроде и разъединяющим. Все понимали, что без них Россия не может существовать, и все же воспринимали их как некий чужеродный организм. Купцы ко всем относились равно и старательно выполняли свои общественные обязанности, одной из которых было благотворить. Торгующий человек независимо от того, как идет торговля, всегда и всеми воспринимался как денежный мешок, из которого нужно брать и давать деньги, кроме прочего, еще и на социальные нужды. Аристократам, у которых расходы чаще всего превышали доходы, давать было не из чего, мещанам и крестьянам, у которых расходы были невелики, но и доходы их несильно превосходили, – тоже. Оставались купцы. У них деньги были, и на них в деле меценатства была вся надежда. И они эту надежду оправдывали в полной мере. Тем более что только с помощью обильного благотворения купец мог обратить на себя внимание властей. Именно за благотворительность купцам вручали ордена и давали почетные и отнюдь не бесполезные звания.

Первые из дошедших до нас сведений о благотворительности именно Сорокоумовских относятся к 1830 году.

Во время эпидемии холеры, с сентября 1830 года по январь 1831 года, в Москве приложением к газете «Московские ведомости»⁶¹ выходили специальные «Ведомости о состоянии города Москвы». Ее главным редактором был тогда еще мало кому известный адъюнкт этико-политического отделения Московского университета Михаил Погодин⁶², а подписывал каждый номер секретарь временного медицинского совета доктор Маркус. В приложении печаталось все, что имело какое-то отношение к эпидемии: обзоры, справки, рекомендации, объявления и т. д. В № 15 от 7 октября 1830 года (вторник) в ряду прочих объявлений напечатано: «…Временная Якиманская больница попечениями сенатора Брозина и доктора Броссе открыта октября 5-го числа. В пользу ея пожертвовали: первой гильдии купец Сазиков⁶³ 25 кроватей со столиками и денег 300 рублей, второй гильдии купец Сорокоумовский шесть кроватей со столиками, бельем и всеми принадлежностями, коллежский советник Коновалов 200 рублей ассигнациями. В помощники вызвались: титулярный советник Петр Делло и кандидат университетский Вадим Пассек». Спустя 4 дня в № 19 указывается, что «во временную Якиманскую больницу пожертвовали действительная статская советница Засвицкая пять полуим-периалов⁶⁴, московский купец первой гильдии Бородин 500 рублей ассигнациями. Сими пожертвованиями, прежде всего г-м Коноваловым и купцами Сазиковым и Сорокоумовским сделанными, устроена больница на 26 кроватей, а полученные [на сей предмет из казны] 3000 рублей по сие время остаются в целости». В № 57 от 18 ноября 1830 года: «…от неизвестного 60 кренделей [через] Сорокоумовского…» И наконец, в № 86 от 17 декабря 1830 года в напечатанной докладной записке курировавшего больницу сенатора Брозина: «В пользу Якиманской временной больницы вновь пожертвовано… через помощника моего Сорокоумовского от неизвестного на раздачу служащим при больнице солдатам один червонец».

Вряд ли стоит сомневаться, что таинственным неизвестным, передавшим в больницу 60 калачей и червонец (месячный заработок высококвалифицированного рабочего), был не кто иной, как тот, через кого передача была сделана, – купец второй гильдии Петр Ильич Сорокоумовский.

Холерные бунты

В начале 30-х годов XIX века почти всю Россию поразила эпидемия холеры. Все началось с юга империи, с морских портов Одессы и Севастополя. Видимо, страшную болезнь привезли на каком-нибудь торговом судне, проходившем через эти два крупнейших торговых узла. Отсюда болезнь быстро двинулась на север, без боя захватывая деревни, села, большие и малые города.

Люди гибли тысячами, эпидемия быстро переросла свои рамки и превратилась в пандемию, когда болезнь угрожала уже не отдельным городам и регионам, а всей стране и даже государствам-соседям. В Польше от болезни скончался командующий русской армией фельдмаршал Дибич⁵⁶, а в Белой Руси – родной дядя императора Николая I⁵⁷ великий князь Константин Павлович⁵⁸. Не меньше, чем сама болезнь, бед творила сопровождавшая усиливавшуюся холеру паника. В народе ходили ужасающие слухи. Люди говорили, что «воду травят жиды», или «начальство», желающее извести народ. В городах убивали врачей за то, что они не могли справиться с болезнью. В городах возникали стихийные «холерные бунты», самый известный из которых разразился в начале 1831 года в столице страны Санкт-Петербурге. Четырнадцатого февраля напуганные невиданной ранее болезнью люди до полусмерти избили рыночных санитарных контролеров, которые, по их мнению, разрешали продавать «отравленные» холерой продукты. Тут же было решено уничтожить всех городских врачей, от которых не было толку. Стремительно разрастающаяся толпа двинулась в сторону центра города, сокрушая на своем пути все, что возможно было сокрушить. Полицейские кордоны толпа преодолевала легко, практически не замечая несчастных стражей порядка, безуспешно старавшихся успокоить народ. Неизвестно, во что бы это все переросло и сколько бы человек погибло, если бы вдруг перед обезумевшими людьми не появился сам император Николай I. Он вышел из кареты прямо перед приближающейся толпой, преградил ей путь и во всю мощь голоса крикнул: «На колени, мерзавцы! Шапки долой!» Этот окрик подействовал на людей как пощечина на истерика. Народ, которого не могли остановить сотни городовых⁵⁹, сначала замер, а потом, как и было велено, повалился на колени. Бунт был остановлен, а этот эпизод был изображен потом на одном из барельефов, украсивших пьедестал памятника Николаю на исаакиевском полуострове. Народ во время этой страшной пандемии действительно верил в то, что наступил конец света, и поступал соответственно ситуации. Кто-то сутками простаивал в церкви, моля Бога о спасении души и прощении грехов. Кто-то же, напротив, в ожидании близкого конца пытался взять от жизни все возможное и по максимуму. Пушкина эпидемия застала в Болдино. из-за карантина ему нельзя было возвращаться ни в Петербург, ни в Москву. Пришлось отложить намеченную на конец года женитьбу на Наталье Гончаровой⁶⁰ и на три месяца засесть за сочинительство. Поэтому, если бы не было холеры, не было бы и знаменитой «болдинской осени», за время которой (всего за три месяца) скучающий поэт написал «Повести покойного ивана Петровича Белкина» (проще – «Повести Белкина»), «Опыт драматических изучений», более известный как «Маленькие трагедии», последние главы «Евгения Онегина», «домик в Коломне», «историю села Горюхина», «Сказку о попе и о работнике его Балде», несколько набросков критических статей и около 30 стихотворений. В одной из «Маленьких трагедий» поэт почти буквально описал, что творилось тогда в городах. Трагедию следовало бы назвать «Пир во время холеры», но Александр Сергеевич решил заменить ее чумой. Возможно, боялся на себя накликать.

Глава 3
Торговые площади

Но, как бы ни свирепствовала болезнь, жизнь в империи, в Москве и в каждой отдельно взятой семье текла своим чередом. Согласно годами установленному укладу Сорокоумовские успешно управляли своим меховым производством, регулярно посещали Ирбитскую и Старую Макарьевскую (вскоре превратившуюся в Нижегородскую) ярмарки, где закупались самыми высококачественными мехами, каждое воскресенье обязательно бывали в церкви, обычно в приходе святых первоверховных апостолов Петра и Павла. В 1831 году Анна родила мужу последнего сына, которого при крещении нарекли Дмитрием.

Дело росло и требовало расширения. Лавки в ветошном ряду уже не хватало, Сорокоумовский открыл свой оптово-розничный магазин на Ильинке, в доме Плотникова. В 1830-е годы в дело вступили сыновья, Павел и Петр. Обороты фирмы настолько выросли, что появилась потребность распространять свою деятельность за пределы Москвы.

В 1836 году Петр Ильич Сорокоумовский вместе с надежными помощниками, сыновьями Петром и Павлом, открыли первый свой филиал. Казалось бы, совершенно естественно было бы попытаться завоевать главную российскую столицу – Санкт-Петербург, однако Петр Ильич обошел ее своим вниманием. Несмотря на статус, Северная Пальмира вовсе не была самым богатым городом страны, зато конкурентов там была масса. Куда более перспективно в глазах купца выглядела столица Малороссии – древний Киев. В Российской империи это был пятый по величине после Петербурга, Москвы, Варшавы и Одессы город. Однако по торговым оборотам он, безусловно, находился в первой тройке, уступая лишь торговой столице Нижнему Новгороду и Москве. Поэтому первый немосковский магазин Сорокоумовских, не считая, конечно, лавок на крупных ярмарках, появился именно в Киеве, недалеко от Подола⁶⁵, на углу Братской площади и Александровской улицы. Первым доверенным, как сказали бы сейчас – генеральным директором киевского магазина был поставлен некто Павел Петрович Бородин. Однако продержался он на своем месте не особенно долго, и его сменил Козьма Антонович Бочарников. Всего почти за 80 лет существования в киевском магазине сменилось четыре директора. Для фирмы Сорокоумовского насчитывавший несколько десятилетий стаж сотрудника был явлением вполне обыкновенным: купец тщательно отбирал сотрудников, но, отобрав, уже не отпускал, удерживал всеми доступными средствами – от высокого жалования и предоставления жилья до личных контактов. Как-то само собой получалось, что даже низовые звенья фирмы считали себя членами общей семьи купцов Сорокоумовских.

Почти одновременно с киевским меховщик открыл магазин и несколько поближе – в Саратове. Город в эту пору находился в периоде бурного развития. Еще в 1762 году Екатерина II⁶⁶, прекратив преследование раскольников⁶⁷, разрешила им селиться в Заволжье. В результате Саратов весьма быстро заселили купцы-старообрядцы. А вскоре к ним добавились иностранные негоцианты. Последних оказалось так много, что уже в 1766 году именно в Саратове был учрежден административный орган управления колонистами – «Контора канцелярии опекунства иностранных». Однако все это привело не к росту, а, напротив, к стагнации. Государственной администрации не было много дела до иностранцев, не говоря уж про староверов. И только после того как город стал центром вновь учрежденной губернии, тут началось какое-то движение. Открылась больница, народное училище, типография, библиотека и даже театр, тюрьма и пожарная часть. К 1828 году из Саратова почти полностью выдавили староверов, и в нем была восстановлена самостоятельная православная Саратовская епархия. Ко времени, когда Павел Сорокоумовский обустроил в городе меховую торговлю по классу «люкс», в Саратове проживало около 40 000 экономически активных россиян. Среди поволжских городов Саратов к тому времени уже был одним из самых благоустроенных и комфортных, и все говорило о том, что такое развитие будет продолжаться и дальше. Кроме того, Саратов был важным портом, через который свои грузы возил и сам Сорокоумовский. Следовательно, не завести в этом городе магазин было бы просто неразумно. А у Сорокоумовских, как мы помним, в голове было сорок умов.

Дело в Киеве и в Саратове пошло хорошо, и уже три года спустя, в 1839 году, Петр Ильич открыл следующий магазин, теперь уже Ильинка справедливо считается одной из старейших улиц Москвы. Первые упоминания о ней относятся еще к XIV веку, правда, тогда она называлась дмитриевкой, по стоявшей на ней церкви дмитрия Солунского. Однако в начале XVI века в начале улицы, «на крестце» (на перекрестке), «на торговище» был построен ильинский мужской монастырь.

Ильинка – торговый центр москвы

Масштабы монастыря и церкви были несопоставимы, поэтому улица довольно быстро стала называться ильинкой. именно набат соборной церкви ильинского монастыря послужил сигналом к началу восстания против Лжедмитрия I⁶⁸. Сам монастырь просуществовал недолго, и после большого пожара в 1626 году был упразднен, но память москвичей оставила его в имени улицы.

Ильинка почти с начала своего существования была улицей торговой и купеческой. Начиналась она с «торговища», то есть с рыночной площади. Тут же находился Гостиный двор – аналог современного гипермаркета или торгового пассажа. Этот Гостиный двор упоминается еще в духовной грамоте ивана III. После большого пожара (а они в деревянной Москве случались довольно регулярно) в 1547 году по приказу ивана Грозного тут был возведен новый Гостиный двор со множеством типовых лавок. Купцы со всей Москвы были административными методами собраны и поселены тут же неподалеку, в Китай-городе. Через полвека, чтобы застраховаться от новых пожаров, деревянные лавки решено было заменить на более капитальные каменные. Торговля на улице быстро расши рялась, и первые же два царя династии романовых, Михаил Федорович⁶⁹ в 1641 году и Алексей Михайлович в 1664 году, отметились здесь же еще двумя каменными гостиными дворами. К концу XVII века ильинский торговый комплекс насчитывал уже 200 торговых рядов, объединявших в себе более 4000 лавок. Это притом что все население столицы тогда составляло около 100 000 человек. То есть на каждую ильинскую лавку приходилось менее пяти москвичей. Но и на этом развитие торгового места не остановилось, и уже в 1790 году один из известнейших архитекторов империи джакомо Кварнеги начал сооружение на этом же месте совершенно грандиозного и суперсовременного даже не по российским, а по мировым меркам Гостиного двора. Строительство продлилось два десятилетия, так что новый московский торговый комплекс в полную силу заработал лишь в 1810 году.

В Харькове, в Гостином дворе на Университетской улице. Первым доверенным был поставлен Антон Антонович Астахов. Верой и правдой он прослужил здесь почти полстолетия. Только в 1887 году он отошел от дел и удалился на покой. Скончался Антон Антонович в 1891 году. На его могиле наследники велели высечь надпись: «Суди, Господи, не по грехам нашим, а по множеству щедрот твоих».

Выбор именно Харькова был также не случаен. Этот сравнительно молодой город, основанный по одной из многочисленных легенд (всего их ученые-фольклористы насобирали более тридцати) легендарным казаком, в середине XVII века уже через сто лет своего существования превратился в один из крупнейших городов Малороссии, ее торгово-промышленный и фабрично-заводской центр. К концу 1830-х годов здесь было обустроено свыше 70 крупных и средних промышленных предприятий, в основном, конечно, связанных с сельским хозяйством: мельниц, салотопок, винокурен. Население города насчитывало 30 000 человек, что по тем временам было весьма много. И что немаловажно, в Харькове регулярно устраивались крупные ярмарки, на которые съезжались купцы со всей России. Поэтому в отличие от остальных своих магазинов, помещения под которые Сорокоумовские брали в аренду, магазин в харьковском Гостином дворе они именно купили в полную собственность.

Глава 4
Честь и почет

Крестьянин или мещанин в Российской империи мог без особого труда записаться в купцы. Купеческие семьи, если они по каким-то причинам не могли заплатить положенный сбор, выбывали в то сословие, членами которого они были до вступления в купечество. Выучившись в семинарии, человек попадал в духовное сословие, выучившись в университете – причислялся к интеллигенции. Но стать дворянином было сложно до чрезвычайности. На этом промежутке социальные лифты уже почти не действовали. Но правительство все-таки понимало, что какие-то стимулы, перспективы для стремления вверх народу надо дать. А поэтому уже в 1785 году императрица Екатерина II подписала «Жалованную грамоту городам»⁷⁰, в которой, кроме прочего, был узаконен привилегированный класс городских обывателей, называвшийся «именитые граждане». В их число могли попасть лица свободных профессий – ученые, художники, музыканты, – оптовые торговцы, крупные предприниматели и банкиры, представители городской администрации. Именитым гражданам полагались неслыханные льготы, которые максимально приближали их к дворянскому сословию. Они освобождались от телесного наказания, им дозволялось «заводить и содержать фабрики, заводы, всякие морские и речные суда», ездить в каретах, запряженных четверкой лошадей (по-современному – «майбах» или «роллс-ройс»), и даже «следовать в образе жизни дворянам» – иметь сады и загородные дворы.

Звание присваивалось раз и навсегда, поэтому расчетливые купцы старались получить его всеми правдами и неправдами. Ведь не ровен час произойдет какой-нибудь кризис, в результате которого глава семьи не сможет объявить необходимый капитал, и семейство его тут же лишится всех социальных льгот. А получив звание «именитого гражданина», этого можно было уже не опасаться и, даже «скатившись» в крестьяне, продолжать кататься на четверке, не боясь получить за какую-нибудь провинность судейских плетей.

Но такое прогрессивное начинание Екатерины не показалось верным ее внуку, Александру I⁷¹. Если с «именитостью» писателей и художников десятый всероссийский император еще мог согласиться, то признавать ее за представителями купечества было свыше его сил. Хотя император и слыл «либералом», тем не менее в 1807 году он вычеркнул представителей этого сословия из списка лиц, кто мог рассчитывать на почетное звание.

Никакого положительного эффекта такое «вычеркивание» в России не произвело. Лучше всего это чувствовалось в Министерстве финансов. Потерявшие важный стимул купцы сразу значительно снизили производительность и качество своего купеческого труда, что тут же отразилось на величине поступающих в казну налогов. Поэтому уже через два года после смерти Александра в 1825 году министр финансов граф Канкрин «вышел с представлением» об установлении особого почетного гражданства с прилагающимися к нему льготами и преференциями. Российская бюрократическая машина никогда не отличалась особой резвостью, и соответствующий указ был подписан лишь спустя пять лет, 10 апреля 1832 года.

В соответствии с ним такое «почетное гражданство» могло быть двух родов (или степеней) – «личное» и «потомственное». Личное присваивалось лишь самому фигуранту и его супруге, а потомственное распространялось на всех детей и переходило дальше по наследству внукам, правнукам и всему нисходящему потомству. Автоматически «почетное гражданство» получали дети «личных дворян»⁷², получившие высшее образование дети православных священнослужителей и лютеранских проповедников. Просить о его присвоении имели право коммерц- и мануфактур-советники, их вдовы и дети, купцы, состояв шие в течение 20 лет в первой гильдии или получившие чин либо орден, лица, получившие в одном из русских университетов ученые степени доктора или магистра. Кроме того, «личным почетным» мог стать, уходя в отставку, гражданин, дослужившийся до чина титулярного советника, а также представители любых сословий, в течение 10 лет занимавшиеся какой-нибудь общественно полезной деятельностью, например благотворительностью. Права «почетных граждан» несколько отличались от прав «граждан именитых», которых в том же 1832 году упразднили за излишеством. Они освобождались от рекрутской повинности, подушного оклада, телесного наказания, им разрешалось участвовать в городских выборах по недвижимому имуществу, их могли избирать в городские общественные должности. Кроме того, «почетные граждане» получали право во всех актах именоваться как «почетный (потомственный почетный) гражданин такой-то», а прочие люди теперь должны были обращаться к ним не иначе как «Ваше благородие». К «непочетному» купечеству официально разрешенное обращение было куда скромнее – «Ваше степенство».

Решение о присвоении «гражданства» принимал Сенат⁷³, но утверждал его лично император. Присвоение «личного гражданства» подтверждалось свидетельством, а на «почетное» выдавалась особая грамота. Обычно «потомственное гражданство» давали тем, кто уже 10 лет пробыл просто «почетным гражданином», но за особые заслуги его могли присвоить и сразу. Как это и произошло в случае с Петром Ильичом Сорокоумовским, который в 1840 году «за участие в общественной и благотворительной деятельности» вместе со всем своим многочисленным уже семейством был возведен в потомственное почетное гражданство.

В подтверждающей грамоте писалось:

«Божиею милостию Мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая, согласно удостоению Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах… всемилостивейше пожаловали московского купца второй гильдии Петра Ильича Сорокоумовского званием потомственного почетного гражданина. Во свидетельство чего повелеваем Мы сию грамоту Правительствующему сенату подписать и государственною нашею печатью укрепить».

И не надо думать, что такие грамоты раздавали направо и налево. Как раз наоборот. К 1840 году, то есть за восемь лет действия указа, почетное гражданство (считая всех членов семьи) получило всего 4800 человек. Учитывая, что численность населения страны превышала тогда 60 миллионов человек, «почетными» были 0,08 %. «Потомственных» из них было меньше половины.

Глава 5
Родня

Радость по поводу получения почетного звания вскоре сменилась большим горем. В 1841 году скончалась Анна Семеновна (урожденная Дерягина). Через нее Сорокоумовские состояли в родстве не только с обувщиками Дерягиными, но еще и с таким известным купеческим родом, как занимавшиеся сначала текстилем, а потом перешедшие на банки Найденовы. Ее родная племянница, Мария Никитична Дерягина, была выдана замуж за купца третьей гильдии Алексея Егоровича Найденова. Его отец, Егор Иванович, был посессионным рабочим, приписанным к московской красильной фабрике купца Колосова. Посессионные рабочие были, по сути, теми же крепостными, только не крестьянами, а рабочими, официально они так и назывались – «мастеровые крестьяне, облагаемые на посессионном праве». Егор работал хорошо, зарабатывал прилично, даже открыл в начале XVIII века тут же, при фабрике, свое небольшое дело, которое и позволило ему выкупиться на волю. В 1816 году он был уволен с фаб рики и уже через два месяца записался в московскую третью купеческую гильдию.

Возможно, Титов, прослышав о том, что на фабрике Колосова работает зажиточный мужик, решил выкупить фабрику вместе с Найденовым с тем, чтобы потом выкачать из него все мужицкое богатство, благо рычаги, позволявшие это сделать, существовали. Однако Егор, прослышавший о готовящейся продаже и понимавший, чем ему это может грозить, поднапрягся и поспешил выкупиться. Вообще, в те времена крестьяне «самовыкупались» редко: в народе ходил слух о том, что Александр I вскоре отпустит крестьян на свободу. Слухи были недалеки от истины: император и правда весьма желал избавиться от позорного пережитка, ставившего его в глазах европейских коллег в разряд «дикарей». В 1818 году он даже поручил по отдельности трем своим важнейшим сановникам, адмиралу Николаю Мордвинову⁷⁴, графу Алексею Аракчееву⁷⁵ и графу Канкрину, в обстановке строжайшей секретности, дабы не волновать народ, разработать проекты мероприятий по отмене крепостного права. По проекту Мордвинова крестьянам даровалась личная свобода, но земля оставалась за помещиком. Аракчеев считал, что правительство должно было выкупать у помещиков крестьян с землей – по две десятины⁷⁶ на душу по ценам данной местности. Наконец, министр финансов Канкрин разработал программу, по которой правительство должно было выкупить у помещиков всех крестьян в течение 60 лет. Однако ни одному из этих проектов так и не суждено было сбыться.

В 1821 году Егор Иванович неосторожно переспал в нетопленой избе, после чего умер, оставив семейную фирму на попечение сына Александра. Тот в деле преуспел настолько, что спустя три года выкупил у своего бывшего хозяина Колосова все его яузские земли и построил на них каменный дом. Но дальше Александр не пошел, он так и остался до конца жизни купцом третьей гильдии. Зато его сын, Николай Александрович, сумел стать одним из крупнейших и авторитетнейших банкиров страны, поддерживавшим до конца жизни самые дружеские отношения с родственными Сорокоумовскими.

Если задачей сыновей Петра Ильича было продолжение семейного дела вдаль, в будущее, в перспективу, то с помощью дочерей семья постепенно вплеталась в московскую торгово-производственную сеть. Родственные связи в бизнесе и сейчас играют немалую роль. Тогда же, в пору, когда банковская система была в зачаточном состоянии, страховой вообще еще не было, а информация распространялась со скоростью извозчика, иметь родню в промышленных кругах было не просто важно, но жизненно необходимо.

Конечно, сразу говорить о громких купеческих фамилиях не приходилось. И старшая дочь, Ольга Петровна, в конце 1830-х годов была выдана за простого купца третьей гильдии из Кошельной слободы⁷⁷ Петра Семеновича Астапова. За 10 лет совместной жизни она родила мужу двух сыновей, Николая и Петра, и пять дочерей, Ольгу, Елену, Александру, Фелицату и Маргариту, причем последние две были близняшками. В 1848 году Петр Семенович умер, передав дело жене.

Она же не стала выходить в мещанство и до конца жизни так и оставалась «вдовой, третьей гильдии купчихой».

Вторая дочь, Елизавета, в 17 лет была выдана за младшего сына купца второй гильдии Кадашевской слободы Михаила Котельникова Константина Михайловича. Она тоже рано овдовела, но перед этим успела родить мужу двоих детей – Михаила и Анну.

Любовь Петровна в замужестве стала Егоровой. Она прожила долгую жизнь и умерла в 1880 году. Надежда Петровна влилась в купеческую фамилию Варгиных. Один из ее основателей Василий Васильевич Варгин (1791–1859) весьма отличился в деле снабжения российской армии во время войны с Наполеоном. По словам военного министра графа Александра Татищева⁷⁸, он «явил себя истинным патриотом и ока зал Родине неизмеримую услугу, дав возможность преодолеть все трудности в заготовлении вещей». Мария соединила Сорокоумовских с Хомутинниковыми, а Вера – с представителями воронежского торгового мира, купцами Капканщиковыми.

Через старшего своего сына Петра, которого отец очень любил и на которого возлагал большие надежды, Петр Ильич наладил родственную связь еще с одним купеческим родом. Его женили на дочери вышедшего из Суздали московского первой гильдии купца, крупного благотворителя Василия Михайловича Блохина, Любови Васильевне. В браке у них родились две дочери: в 1840 году Ирина и в 1841 году Людмила. Первую позже выдали за представителя старинной дворянской фамилии Плющик-Плющевского, а через вторую вышли на первых российских нефтяников Рагозиных.

Весьма ответственно подошел к вопросу женитьбы Павел Петрович. В 1835 году он отправился в Зарайск навестить родственников. Там он познакомился с купцом Семеном Кашаевым, державшим свечную и мыловаренную фабрику. У Семена была дочь с редким для России именем Маргарита. Была она красавица и умница, и был у нее всего лишь один недостаток: Маргарита Семеновна была слишком молода, в ту пору ей едва исполнилось 12 лет. Однако Сорокоумовские всегда отличались основательностью и неторопливостью. И 20-летний Павел решил не торопить события и немного подождать. Ждать пришлось пять лет. За это время основательный Павел по договоренности с родителями невесты привез ее в Москву, дал ей первоклассное (для женщины) образование, а когда девушке исполнилось 17 лет – обвенчался с ней. Люди, видевшие ее, говорили, что она отличалась просто необыкновенной красотой. Девушка походила на выточенную из мрамора статую. Черные и сверкающие, как чистейший антрацит, глаза, огромные ресницы и словно углем нарисованные брови подчеркивали снежную белизну кожи. Грациозная, точеная фигурка могла принадлежать только особям княжеских кровей. Одевалась Маргарита всегда по самой последней моде, а на голове носила великолепную, украшенную драгоценными камнями диадему. И все это великолепие десятикратно усиливалось никогда не сходившей с лица улыбкой. Улыбкой милой, но явно показывающей, что никакие вольности по отношению к ее носительнице совершенно недопустимы.

Егор Иванович Найденов в воспоминаниях потомков

История выкупа основателя известного купеческого рода Егора Ивановича Найденова из крепостных рабочих была довольно туманной. Вот что о ней писал внук Егора Ивановича, миллионер, банкир и видный общественный деятель, Николай Александрович Найденов: «из всех принадлежавших к роду Найденовых лиц только один – мой дед Егор Иванович с семейством (женой и сыновьями) был на основании положения Комитета министров, состоявшегося 29 февраля 1816 года, уволен из мастеровых фабрики купцов Колосовых, «по желанию содержателей оной для избрания другого рода жизни» и, согласно сообщению московского магистрата 2-го департамента от 19 апреля того же года за № 2611, записан домом московского градского общества в московское купечество, по третьей гильдии, по Лужников девичьих слободе (дело архива московской купеческой управы № 446); все же прочие (кроме двух дочерей Сергея Ивановича (брата Егора Ивановича. – В. Ч.), перешедших вследствие выхода в замужество в другое сословие) по продаже принадлежавшей Колосовым части села Батыева коммерции советнику, московской первой гильдии купцу Михаилу Ивановичу Титову (М.и. Титов состоял с конца 1814 года до начала 1819 года московским градским главой; по полученному ордену был возведен впоследствии в потомственное дворянство) перешли во владение сего последнего (по исповедным росписям эта часть Батыева значится в 1815 году еще за Н. П. Колосовым, а в 1816 году, так же как и по сказке 7-й ревизии, поданной в феврале 1816 года, – за М.и. Титовым). От отца слышал я, что когда Титов купил колосовскую часть Батыева, то он вызвал к себе деда моего для объявления ему об этом и был очень удивлен полученным от деда объяснением о непринадлежности уже его к Колосовской фабрике; при покупке Титов, видимо, рассчитывал приобрести и деда с семейством, имевшего тогда собственное дело и представлявшегося уже зажиточным (вероятно, единственным) из среды числившихся при фабрике мастеровых; каким путем удалось достигнуть такого освобождения, требовавшего, как видно, рассмотрения в Комитете министров, это осталось для меня покрытым неизвестностью: слышал я только, что ходатайство о том было сопряжено со спешностью (и, должно быть, надлежащими расходами) и что вслед за этим было воспрещено увольнять от фабрик приписанных им мастеровых, да и самая возможность к такому увольнению существовала лишь в течение недолгого времени; при этом слышал я, что устройство этого дела принадлежало некоему Секунду Филипповичу Бюстрюкову; чем он занимался, точно не знаю, но, видимо, он был из доморощенных ходатаев по делам; я его помню в позднейшее время его жизни, когда он (в солдатском костюме) прихаживал к нам по отбытии военной службы, в которую он был отдан за составление каким-то крестьянам жалобы на помещика, поданной на высочайшее имя; после того в 1840-х и 1850-х годах к нам ходила вдова его с дочерью, видимо, заслуге его придавалось особое значение».

Главный магазин Сорокоумовских в Москве на Ильинке, интерьер

Петру Ильичу исполнилось 65 лет. За год до этого он потерял свою Анну. Старшему сыну Петру было 29 лет, Павлу – 27, а младшему Дмитрию – 11. Владимир предпочел перейти в мещанство. Для ведения дела нужны были большие силы, чтобы ежегодно ездить в Ирбит и на другие крупные ярмарки. Дорога была трудной и рискованной. Ехали многие недели, невзирая на погоду – в дождь, в снег, постоянно рискуя быть ограбленным или даже убитым разбойниками. Для серьезного ведения дела нужно было крепкое здоровье и большая выносливость. Старший сын Петр обладал сильной волей и неукротимой энергией, был интересен и добр. Павел отличался логичностью мышления, организаторскими способностями и высокой ответственностью. В их лице Петр Ильич имел прекрасных продолжателей семейного дела. Но неожиданно Сорокоумовских постиг страшный удар: во время очередного посещения Ирбитской ярмарки Петр Петрович, ставший к тому времени уже солидным, уважаемым купцом, заразился сибирской язвой и 7 ноября 1842 года скоропостижно скончался.

В том же году супруга родила Павлу Петровичу сына, которого, конечно же, в честь деда назвали Петром. Дальше, как и полагалось женам того времени, Маргарита начала приносить детей с завидной регулярностью. В 1843 году на свет появилась Анна Павловна, в замужестве ставшая Алексеевой, в 1844-м – сын Иван, в 1846-м – Екатерина (будущая Вишнякова), в 1847-м – Александра (Лесникова), в 1848-м – Семен, в 1850-м – Павел, в 1851-м – Александр, в 1853-м – Елизавета (Морозова), в 1856-м – Ольга (Блохина), наконец, последней уже в 1856 году на свет появилась Варвара (Трапезникова).

Но мы забежали немного вперед. Забежим еще чуть подальше просто для того, чтобы лишний раз не отбегать. Потому что, уж если мы начали говорить, какие фамилии дочери Павла Петровича получили в замужестве, нужно тут же пояснить, что это были за фамилии и что они тогда значили.

Про Алексеевых и сейчас знают, пожалуй, во всем мире. По крайней мере, про одного из представителей фамилии – Константина Сергеевича Алексеева, взявшего для того, чтобы не позорить род лицедейским увлечением, псевдоним как раз только что сошедшего со сцены популярного у театралов актера-любителя Станиславского. Хотя, конечно, главным делом Алексеевых был вовсе не театр, а текстиль. Род происходил из принадлежавшего помещице Ивановой села Добродеева Ярославской губернии. Основатель рода, от которого и пошла фамилия, – Алексей Петрович (1724–1775). Женившись на дочери конюха графа Петра Шереметева⁷⁹, он переехал в Москву и в 1746 году записался в московское купечество. Начинали с торговли в Серебряном ряду, но постепенно перешли на хлопок, шерсть и животноводство. Алексеевы относились к числу наиболее уважаемых и почитаемых в России купеческих фамилий. И входили в нее не только предприниматели и театралы (по стопам Константина пошли три его сестры – Мария, Анна и Зинаида), но и ученые, юристы, политики.

Вишняковы были пусть не особенно богатой, но старинной купеческой семьей. Происходили они из купцов города Кашина⁸⁰ Тверской губернии. В 1762 году Михаил Иванович Вишняков перебрался в Москву. Его сын Петр, проработав 26 лет в фирме Алексеевых, в 1816 году организовал в столице собственное золотопрядильное дело. Его дети развили отцовскую компанию, дошли до первой гильдии, а сын Николай с 1873 по 1893 год и с 1897 по 1917 год избирался в гласные Московской городской думы. Он же состоял председателем думской комиссии «О пользах и нуждах общественных» и членом совета Третья ковской галереи.

Лесниковы представляли купечество Санкт-Петербурга. В северной столице они владели крупнейшим торговым домом и большой недвижимостью. Кроме того, у них было и собственное суконное производство. Глава семьи Иван Петрович Лесников (1811–1893), купец первой гильдии и потомственный почетный гражданин, на собственные средства обустроил и содержал Петербургскую Александровскую сыпную больницу, с 1851 года исполнял обязанности городского головы⁸¹. За обильную благотворительную и общественно полезную деятельность получил ордена Святой Анны 3-й и 2-й степеней и Святого Владимира 3-й степени. Вместе с орденом Святого Владимира получил потомственное дворянство, а несколько позже – чин тайного советника⁸².

Муж Елизаветы Павловны Давид Абрамович Морозов был представителем одной из ветвей знаменитой старообрядческой купеческой династии. Морозовы специализировались на текстиле. Родоначальник династии, крепостной крестьянин князей Рюминых Савва Василье вич (1770–1862) был родом из деревни Зуево Богородского уезда Московской губернии и работал ткачом на фабрике купца Кононова. Женившись в 1797 году на дочери красильного мастера и получив за ней приданым пять рублей золотом, он на эти деньги открыл собственную шелкоткацкую мастерскую. За 20 лет напряженного труда ему удалось скопить внушительную сумму, и в 1820 году он вместе с сыновьями Елисеем, Захаром, Абрамом, Иваном и Тимофеем выкупился на свободу. Цена выкупа была очень даже солидной – 17 000 рублей ассигнациями. Уже к 1825 году не без помощи старообрядческой московской общины он выкупил у своего бывшего хозяина значительный участок земли на берегу реки Клязьмы⁸³ и построил на нем солидную фабрику, включавшую три ткацких цеха, три красильных, три сушильных и один сновальный. Позже он основал еще множество ткацких фабрик, стал купцом первой гильдии, получил в 1842 году потомственное почетное гражданство, в 1847 году открыл вместе с Львом Кнопом⁸⁴ в селе Никольском под Москвой крупнейшую в России бумагопрядильную фабрику. После его смерти сыну Абраму досталась основанная в 1858 году Тверская мануфактура бумажных изделий, которая далее перешла Давиду Абрамовичу. В списке богатейших предпринимательских фамилий России по состоянию на 1914 год династия Морозовых стояла на пятом месте, уступая лишь банкирам Второвым, нефтяникам Нобелям, железнодорожникам и финансистам Поляковым и металлургам князьям Абамелек-Лазаревым. Их совокупное состояние превышало 40 миллионов золотых рублей, что по тем временам было неслыханно крупной суммой.

И Давид Абрамович, и его жена, и их дочери, Маргарита Карпова, Антонида Алексеева, Серафима Красильщикова, слыли в Москве крупными благотворителями. Сама Елизавета Павловна состояла действительным членом детских приютов.

Но, конечно, для меховщиков Сорокоумовских стратегически важно было завести родственные связи с крупными сибирскими предпринимателями. Таким предпринимательским родом и стали потомственные почетные граждане Иркутска, первой гильдии купцы Трапезниковы, в семью которых была определена Варвара Павловна. Основателем династии считается родившийся еще в 1748 году и проживший 67 лет Петр Дмитриевич Трапезников. Его сын Константин Петрович (1790–1860) был городским головою и крупным благотворителем. Пять тысяч рублей он пожертвовал на обучение наукам и ремеслам сыновей бедного сословия, на его деньги содержалась Воскресенская церковь Иркутска. Внук Петра Дмитриевича Иннокентий основал в городском предместье ремесленно-воспитательное заведение имени Н. П. Трапезникова.

Глава 6
Купеческая арифметика

Но правильно люди говорят насчет того, что просто родить сына – далеко не достаточно. Надо его еще вырастить, воспитать, пристроить к делу. В конце концов – женить. Но прежде, конечно, выучить. Насчет выбора учебного заведения для детей у Сорокоумовских никаких сом нений не было. Найденовы, да и другие знакомые купцы, весьма рекомендовали им располагавшееся неподалеку, в Козьмодемьянском переулке, Московское Петропавловское евангелическо-лютеранское мужское училище, при котором было и женское отделение.

Только не стоит думать, что дети перешли в протестантизм⁸⁵. Несмотря на название, в лютеранском училище для православных вполне спокойно православные батюшки преподавали Закон Божий. Просто организовали училище лютеране, основной преподавательский контингент был из протестантов, и лютеранам при оплате обучения полагалась небольшая скидка.

Процесс обучения занимал четыре года, принимали же в него детей начиная с восьми, реже с семи лет. Для неподготовленных детей существовал еще приготовительный класс, но существовал он крайне нерегулярно, то набирался, то нет. Возможно, такая ситуация происходила из того, что «приготовишкам» просто было негде сидеть либо их некому было учить. Стоимость обучения составляла 4,5 рубля серебром (около 15 рублей ассигнациями) и взималась вперед за три месяца. Кроме того, при поступлении все сдавали по 7 рублей 15 копеек серебром за книги, тетради и прочие письменные принадлежности. В четырех классах училища обучалось примерно 100 человек. Были в училище и пансионеры, но число их было крайне невелико: два жили у ректора и еще два – у конректора⁸⁶.

Училище располагалось на втором этаже довольно оригинального дома, фасадная часть которого была двух-, а задняя – трехэтажной. Дело в том, что высота потолков в помещениях, расположенных в передней и задней частях, была разной. Училище занимало как раз переднюю часть. Весь первый этаж занимал ректор, прибалтийский немец Герман Гершельман, во втором этаже задней части жил конректор, а в третьем – церковный органист, занимавшийся с учениками музыкой и пением.

Основная учебная часть состояла из четырех больших комнат, так что у каждого класса была своя комната. Правда, одна из них была проходной, но на процесс обучения это влияло незначительно. Кроме того, в распоряжении обучавшихся была небольшая раздевальня и одна маленькая комнатка, предназначение которой постоянно менялось. В зависимости от необходимости она могла становиться физической лабораторией, комнатой для приготовительного класса либо карцером для провинившихся. По отношению к последним допускались наказания розгами, но применяли их чрезвычайно редко. Надо было совершить что-то ужасное – нагрубить учителю или разбить окно – для того, чтобы школьный надзиратель приступил к вымачиванию прутьев для экзекуции. Чаще всего практиковалась обычная постановка в угол, которую по степени вины могли усилить постановкой на колени, а в особых случаях – на горох. Учебный год начинался 7 августа и продолжался до 10 июня, после чего неделю шли экзамены. Завершалось все выпускным вечером, который тогда назывался «акт». Во время акта учащиеся говорили речи, читали стихи, а ректор раздавал выпускникам дипломы, а лучшим ученикам – похвальные листы, грамоты и недорогие книжки.

До назначения на пост ректора господин Гершельман держал свой собственный маленький пансион в городе Выру⁸⁷. Это был типичный немецкий ученый, весьма серьезный, довольно строгий, но тем не менее доступный для общения и пользовавшийся у учеников уважением. Придя в 1845 году в училище, он сразу устроил в нем маленькую, но важную организационную революцию. Ранее процесс обучения строился по такой схеме. Занятия начинались в девять часов утра.

Сначала шло два урока по полтора часа каждый. Затем с двенадцати до двух часов дня был обеденный перерыв, и затем еще два урока по полтора часа. За эти полтора часа преподаватель занимался лишь тем, что проверял, что выучили ученики, и давал задание на дом. Никаких объяснений по теме не давалось, предполагалось, что учащийся все должен прочесть в учебнике самостоятельно. Гершельман первым делом перенес время экзаменов на декабрь, как это было в гимназиях, однако это нововведение просуществовало недолго, несколько лет, после чего экзамены вновь вернулись на лето. Другие его нововведения прожили значительно дольше. Он сократил время уроков до часа, увеличив их число с четырех до шести в сутки. Также до часа было сокращено и время обедов. Это было жестковато, поскольку некоторые ученики жили довольно далеко, кто-то пешком шел сюда из Марьиной рощи. Теперь они уже не успевали сходить пообедать домой, и еду приходилось брать в школу. Изменилась и система проведения уроков. Теперь половину времени преподаватель должен был спрашивать у ученика пройденный материал, а вторую половину – объяснять новый. По сути, новый ректор ввел в подведомственном учреждении непривычную для Москвы прибалтийско-европейскую систему, что очень не понравилось многим преподавателям.

В каждом классе велось два журнала, в одном из которых записывались полученные учениками оценки, второй же служил для контроля посещаемости класса преподавателями. Также в каждом классе было две доски: красная и черная, на которых записывались фамилии провинившихся либо, наоборот, сделавших что-то хорошее учеников. С приходом Гершельмана доски были упразднены, а вместо них в ученическом журнале появились две графы – «Lob»⁸⁸ и «Tadel»⁸⁹. От успеваемости ученика зависело и его место непосредственно в классе. Каждый месяц порядок рассадки изменялся: самых лучших учеников сажали вперед, дабы они своими знаниями услаждали самолюбие преподавателям и подавали другим пример прилежания. Отстающих же по величине отставания засаживали назад, дабы стыдно было и чтобы другим не мешали.

Самым сильным плюсом училища было глубокое изучение языков. Причем основной упор делался не на модный французский, а на необходимый в коммерции немецкий. Преподавание шло в основном на нем. Кроме того, некоторое время в училище существовало правило, по которому в перерывах между уроками ученики обязаны были разговаривать исключительно на немецком, с тем чтобы надзиратели (а их было двое) понимали, о чем они говорят и не достойны ли их речи наказания. Эту традицию Гершельман также немного скорректировал. Если до него оба надзирателя были обязательно немцами, то новый ректор стал брать одного из немцев, а второго из французов (оставшихся в России еще со времен наполеоновского нашествия). Теперь ученики должны были общаться между собой через день то по-немецки, то по-французски, в зависимости от того, чья была смена. Нарушителю выдавалась специальная марка, которая передавалась с рук на руки следующему нарушителю и т. д. Тот, у кого она оказывалась к концу уроков, должен был провести в училище штрафной час. Впрочем, правило это просуществовало недолго, и вскоре после прихода Гершельмана было отменено в силу абсолютной бессмысленности. Из иностранных языков, кроме немецкого и французского, здесь преподавали еще латынь и английский. Последний, впрочем, популярностью не пользовался, и его, как и приготовительные классы, то вводили, то упраздняли.

Другим важным предметом была арифметика. В старших классах Петропавловского училища она была не простая, а по основному контингенту «купеческая». Кроме, собственно, арифметики в нее входили основы бухучета и конторское дело. Преподавал все это автор учебника «Купеческая арифметика», переведенного на русский язык Николаем Найденовым, немец Штейнгауз. По всей видимости, до преподавания он долгое время просидел в какой-то крупной европейской конторе, поэтому делопроизводство и учет он знал великолепно и столь же великолепно мог их разъяснить. В предисловии к учебнику он писал: «В нынешнее время, когда торговля России столько расширилась, когда существуют прямые сношения со всем миром и спекуляции начали распространяться, должны также увеличиваться требования частного образования купеческого сословия». На его занятиях можно было узнать не только правила математических операций, но и многие другие, связанные с арифметикой экономические нюансы, например, преподавались условные обозначения иностранных валют и их курс по отношению к рублю. Решая задачи из учебника, маленькие купцы попутно узнавали, сколько серебра добывается в Мексике, какова рентабельность североамериканских хлопковых плантаций, каковы масштабы английских колоний и насколько велик тоннаж торгового флота Франции. Своих учеников Штейнгауз приучал к аккуратности и призывал оторваться от российской купеческой безалаберности и научиться организовывать работу контор по четкому и строгому западному образцу. В середине 1850-х годов его пригласили в Лейпциг на место директора коммерческого училища, и он покинул Россию. Впоследствии он получил степень доктора и переехал в Бреславль⁹⁰, где также возглавил коммерческое училище, которым руководил более четверти века, вплоть до своей смерти в 1894 году.

Из прочих важных предметов были русский язык, география, история, естественная история (как тогда называли естествознание) и физика, включавшая в себя кусочки химии, Закон Божий, музыка и рисование. Рисованию тогда в школах отводилось довольно большое внимание. Фотографии еще не было, фотографические дагеротипы были почти недоступны, поэтому любой образованный человек должен был уметь быстро нарисовать необходимый объект или предмет. Больше того, на уроках русского языка учеников учили писать разными почерками. Один, особенно аккуратный, каллиграфический, был для написания важных документов – прошений, поздравительных адресов, другой, беглый – для внутреннего потребления, и, наконец, скорописью, «по американской методе».

Четырьмя классами, по крайней мере в отношении сыновей, Сорокоумовские образование не ограничивали. У нас нет точных сведений о том, где его продолжали младшие сыновья, зато точно известно, что Петр Павлович по окончании Петропавловского училища был отцом отправлен за границу для дальнейшего изучения языков и наук.

Часть 2

Павел Петрович Сорокоумовский (1815–1874) – предприниматель и меценат; основал торговый дом «Павел Сорокоумовский и сыновья», при нем семейное дело достигло небывалого расцвета