Kitobni o'qish: «Толкования на русские народные сказки. Заветы древней мудрости»

© В. В. Байдин, составление, 2021

© В. В. Байдин, вступительная статья, комментарии, 2021

© В. В. Байдин, проект обложки, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

О русских народных сказках

В 1824 году Александр Пушкин писал брату Льву из Михайловского: «вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания».¹ Учился он в стенах передового Царскосельского лицея, предназначенного для детей знати… Открыть для себя сокровища народной души ему позволила гениальность.

С глубокой древности в русских семьях звучали старинные сказки. Поколение за поколением матери, бабушки, няньки приобщали своих питомцев к народной вере, житейской мудрости и поэзии. После безоглядного разрыва с прошлым в петровскую эпоху, высшим сословиям понадобилось более столетия, чтобы по-настоящему узнать и полюбить отринутое великое наследие. Лишь в 1780 году писателями Василием Лёвшиным и Михаилом Чулковым, пусть и с многочисленными ошибками, был издан первый сборник русских сказок.²

В следующем столетии их собирание продолжили неутомимые исследователи старины: Богдан Бронницын, Михаил Макаров, Екатерина Авдеева, Михаил Максимович, Пётр Киреевский, Владимир Даль. Большинство их находок, а также сказки из архива Русского Географического общества были опубликованы Александром Афанасьевым в трёхтомнике «Русские народные сказки» (1855–1863). Это издание до сих пор считается классическим, хотя изобилует искажениями и ошибками, а его состав вызывает закономерные возражения.³ Многие сказки были отысканы Афанасьевым едва ли не на самом дне «кромешной» жизни и представляют собой кабацкие или тюремные анекдоты, «побасенки» опустившихся людей, а вовсе не «сказки русского народа». В древнерусском и средневековом обществе употребление «бесстудных слов» было строго обусловлено мужскими обычаями военной «брани» либо женскими тайными родовыми обрядами.⁴

Запреты на «лай матерный» и «соромные сказы», отрицала лишь «голь перекатная» – спившиеся бродяги и богохульники (еретики). Насильственное разрушение вековых нравственных правил началось на «всешутейших соборах» Петра I, сопровождалось обязательными кощунствами. Неприятие в народе «царя-антихриста» было всеобщим, но никак не повлияло на власть. Новой моде способствовало широкое распространение среди русской, в первую очередь, военной знати европейских языков, в которых непристойная лексика считается есте-ственной.⁵

На отборе сказок в трёхтомник Афанасьева сказалась личность публикатора, убеждённого западника. О его взглядах говорит предисловие составителя к скандальному сборнику «Русские заветные сказки», запрещённому цензурой.⁶ В нём Афанасьев ссылается на «литературы других народов», которые «представляют много подобных же заветных рассказов <…> если не в виде сказок (выделено мной – В. Б.), то в виде песен, разговоров, новелл, farces, sottises, moralites, dictons», и досадовал: «В русской литературе, правда, до сих пор есть еще целый отдел народных выражений непечатных, не для печати. В литературах других народов издавна таких преград народной речи не существует».⁷ Было очевидно желание Афанасьева включить в число народных сказок сочинения иного рода, включая «солдатские байки», отмеченные крайней непристойностью.⁸Эти псевдосказки ⁹ не дополняли, а отрицали великий мир сказочных повествований Древней и Средневековой Руси.¹⁰

Основатель «педагогической антропологии» Константин Ушинский убеждал: устная словесность, «начиная песней, пословицей, сказкой <…>, всегда выражает собой степень самосознания народа, его взгляд на пороки и добродетели, выражает народную совесть».¹¹ Те же мысли высказывал глубокий знаток народной словесности Фёдор Буслаев: «Все нравственные идеи народа эпохи первобытной составляют его священные предания, великую родную старину, святой завет предков потомкам».¹² К выявлению этих основ призывал Евгений Трубецкой в исследовании ««Иное царство» и его искатели в русской народной сказке» (1922). Важнейшими сюжетами, которые «выражают собою непреходящие, неумирающие ценности человеческой жизни», он считал стремление «к чудесному»,¹³ «мечту русского простолюдина»

О «весёлом житье», «тоску по иному царству», единство всего живого, парадоксальные образы вещего простеца или смиренного богатыря, веру в мудрость и особую власть женщины: невесты, жены, старицы.¹⁴ По словам Трубецкого, «русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл»¹⁵ и при этом сохраняют всю силу народного воображения.

Неоценимое значение русских сказок подчёркивал Иван Ильин: «Сказка будит и пленяет мечту. Она <учит> созерцать человеческую судьбу, сложность мира, отличие «правды и кривды». Национальное воспитание неполно без национальной сказки».¹⁶ Он полагал, что «сказка есть первая, дорелигиозная философия народа, его жизненная философия, изложенная в свободных мифических образах и в художественной форме», призывал к постижению «ее вещей глубины и <…> подлинного духовного смысла».¹⁷ Естественное восприятие сказки, вытекающее из самого существа русской культуры, продолжилось в трудах отечественных фольклористов и этнографов традиционной школы.¹⁸

Народная сказочная словесность – это поток захватывающих поэтических образов, глубоких и мудрых иносказаний. Понять их мешают рационализм и схематизм, утвердившиеся в исследованиях последнего столетия: метод сведения «сюжета» к «сказочным схемам» и «комбинации мотивов» (Александр Веселовский),¹⁹ унифицирующий компаративизм и якобы универсальный эволюционизм (Эдуард Тейлор, Джон Фрезер), структурная антропология (Клод Леви-Стросс), классификация по «сюжетам» и «типам» (Антти Аарне, Стит Томпсон),²⁰ экзистенциальный психоанализ,²¹ психоистория,²² оккультизм.²³ Модернистские «прочтения» ведут к искажению глубинной символики древних сказок и сказочных притч. Их создавал и истолковывал народ, передавая новым поколениям важнейшие заветы веры, мудрости и воли к жизни.

К ошибочным выводам могут привести и «строгие методы научного анализа», на которых настаивал Владимир Пропп. Он признавал, что «поэтическое чутьё совершенно необходимо для понимания сказ-ки»,²⁴ но заменял его изучением структуры и композиции,²⁵ полагал, что наиболее «устойчивым элементом» сказки являются «действия, или функции героев»,²⁶ что «волшебная сказка вся строится <…> по одной композиционной схеме, независимо от сюжета».²⁷ Представление Проппа о том, что «любой научный закон всегда основан на повторя-емости»,²⁸ далеко не бесспорно и плохо приложимо к древней сказке, в которой сюжеты, по сути единичны и видоизменяются лишь в частностях. Научная строгость и обьективность в изучении народной сказки должна дополняться постижением её символики, внешнее описание – истолкованием. Преодолеть научные догмы и косность в восприятии русских сказочных притч позволяют методы литературной герменевтики и смысловой реконструкции.²⁹ Они основываются на интуиции – на том самом «поэтическом чутье», которое Пропп считал совершенно необходимым для исследователя.

Русские сказки в целом можно разделить на три части. Наиболее древние, можно считать всецело народными. Единственными целями их создания являлись религиозные и нравственные. В них сохранились следы почитания медведя («Царь-медведь», «Иванко Медведко», «Миша косолапый», «Девушка и медведь») и иных обитателей природного мира («Лягушка-царевна»), матери рода («Баба-яга»), душ предков-покровителей («Ивашко и ведьма»), дивного «небесного» света (*deiuo «сияющее небо»), солнца и священного огня («Покатигоро-шек», «Жар-птица и Василиса-царевна»), отголоски дохристианских обрядов и поверий.

В наиболее древних сказках медведь предстаёт всесильным лесным «собратом» и полноправным членом семьи, родство с ним, как и с конём, быком, считается естественным, даёт невиданную силу и неизменно служит ко благу. Медвежьи дети (Иванко-Медведко, Иван Медвежье Ушко и др.) играют роль змееборцев, побеждают змею-ведьму «из-под камня», подземного «мужичка с ноготок» и Бабу-ягу. Сказочная связь змеи и огня в сказке «Царевна-змея» восходит к образу «огненного змея» (падающей на землю молнии, от которой некогда зажигали священный «живой огонь»). Впоследствии змея приняла облик ведьмы, или красной девицы, которая очаровывает «околдовывает» богатыря или напротив: «огненный змей» является в девичью горницу в виде добра молодца, становится олицетворением страсти.

Глубоко символичным является образ трёх сыновей, которые отправляются на подвиги и поиск судьбы: старший наследует от отца силу (и богатство), средний – ум, а младший – любящее сердце и крепкую веру. Оба первых не могут победить встреченное зло (Змея, Кощея, ведьму и пр.): сила без ума и доброты терпит поражение, бессердечный ум превращается в бессильную хитрость и лишь дар любви, неотделимой от веры, позволяет богатырю достичь совершенства, увенчивается праведной силой и мудростью. В поединке со злом истинный богатырь побеждает ещё и потому, что получает помощь от людей и всех живых существ, которым оказал милость, за него вступаются и предки-покровители, и небо, и родная земля.

Народные сказочные притчи можно уподобить загадкам с многослойным смыслом. В них нет случайных и лишних слов. Существуют особые сказки о загадках «Царевна и загадки», «Мудрая дева», «Мудрые ответы», «Сосватанные дети» и другие. Цель сказочной притчи – привести человека к прозрению и постижению сути вещей. Восприятию сказок, испытавших влияние православия, не мешают приметы нового времени: «говорящие» христианские имена (Иван – от «божья благодать», Василий и Василиса – от «царский, царская», Михаил – «богоподобный», Елена – «солнечная, сияющая», Андрей – «мужественный», Марья – «госпожа» и пр.), упоминание «церквей», «князей и бояр», а впоследствии – «царя», царского «кабинета», «короля», «офицера» и пр.

Главное действующее лицо сказок – Иван (Иванушка, Ивашка, Иванко и пр.), в обобщающем имени которого отражается образ всего народа (Иван крестьянский сын), его доисторические верования и христианская вера.³⁰ Невозможно сказать, какое имя или прозвища в дохристианскую эпоху предшествовали «Ивану». Он оказывается могучим посредником между миром людей и домашних животных (Иван Быкович, Иван Коровий сын, Иван Кобылий сын), его имя соединяется с воплощением солнца (Иван-Горох), он принимает обличье изгоя, скрывающего в юродстве праотеческую или гонимую старообрядческую веру (Иван-дурак, Иван Несчастный и соответственно – Емеля-дурак, Дурочка), наконец, богатыря, отмеченного знатным рождением (Иван-царевич).

Древнейшие по происхождению сказки-обереги защищали от мести почитаемого медведя («Медведь»), холода («Морозко»), нечистой воды («Сестрица Алёнушка и братец Иванушка»), кровосмешения («Князь Данила-Говорила», «Свиной чехол»). Известны сказки-поучения для детей: об осторожности («Колобок», «Петушок», «Волк и коза»), взаимопомощи («Репка»), послушании («Коза-дереза»), любви к домашним животным («Кот петух и лиса», «Бычок – черный бочок», «Бобовое зёрнышко»).

В позднем Средневековье, на скрещении разных влияний возникли сказки о чудесах («Вещий сон», «Хитрая наука», «Чудесный ящик», «Волшебное зеркальце», «О Бессчастном стрелке»). Они напоминают рассказы Шехерезады, повествуют о волшебных сокровищах (шапка-невидимка, сапоги-скороходы, ковёр-самолёт, волшебный конь, волшебное кольцо), увлекают, но… ничему не учат. В них сохраняются лишь разрозненные образы и остатки древних повествований. Почти полностью лишены загадочной мудрости простонародные сказки поздней эпохи, в них для большей увлекательности смешиваются старинные и средневековые сюжеты, иногда название плохо соответствует содержанию, смысл волшебных образов оказывается стёрт. Содержание часто утрачивает религиозность, но сохраняет нравственность. Собирателями и публикаторами сказок не была проделана необходимая текстологическая работа, нередко их древнее содержание соединялось с поновлениями и позднейшими продолжениями, существенно менявшими смысл.

Сказки новосочинённые (в том числе, многие сказки о животных) лишены религиозного и нравственного начал, сравнимы с байками о горестной правде жизни, переводными баснями, назидательными или шуточными небылицами и скоморошинами, с насмешками над барином, попом, купчихой и восхвалением воровских хитростей. Эти, по определению Евгения Трубецкого, «сказки вульгарные, житейские»³¹ оставлены без внимания.³²

Сказочные притчи, образующие ядро народной мудрости, более всего сохранились в северных, уральских, сибирских землях. Они восходят к древнейшим иносказаниям, углубляют, а подчас и меняют привычные образы. Сказка «Царь-девица», записанная в середине XIX века на Русском Севере, разительно отличается от её поздних перелицовок. Добрый молодец едет «в подсолнечное царство» за «молодильными ягодами» (а не «яблоками») и «живой водой», на распутье не сворачивает направо или налево, а едет прямо, по «дорожке бесконечной», не боясь пространства, времени, неизвестности, и приходит к «подсолнечному царству», куда «много ходцев, мало выходцев».³³

Язык сказочных притч уклончив, уводит от прямого толкования, хотя его и не отрицает. Добрый молодец прощается с родителями и отправляется «в путь» – на поиски самого себя. «Конь», которого он обретает и укрощает, знаменует веру и волю и потому способен нести молодца над лесами и горами, «меч и сбруя» воплощают силу и жизненный опыт. «Змей о трёх головах» олицетворяет греховное зло, способное поразить тело, душу и ум человека,³⁴ оно упорно в сражении, удваивает и учетверяет усилия, оказывается шести- и двенадцатиголовым. Воин становится «богатырём», лишь побеждая самого себя, в этом ему помогает «конь», который топчет «змея». Если добрый молодец «встречает» в пути «старого старика» или «старуху», выражение «встретить» означает обращение к ним за духовным советом. Подобные встречи происходят во множестве русских сказок и свидетельствуют о тысячелетнем всенародном почитании старцев и стариц. Древним народам были известны бродячие мудрецы и отшельники: индийские садху, бхикшу буддистов, персидские дервиши, дзенские странники, христианские монахи-аскеты.

В Средние века носители немонастырского старчества на Руси из-за их приверженности к предхристианским заветам веры подвергались гонениям монахов (тогдашних «западников»), которые вслед за греками-миссионерами всё, связанное с народной верой называли язычеством (от греч. ἐϑνικóϛ «народный»). Лесных отшельников и отшельниц, хранителей сокровенных знаний о мире, человеке и смысле бытия, прозорливых духовных наставников и предсказательниц, знахарей и врачевательниц обличали в колдовстве (происходит от колодей, знаток «солнечного коло»), называли «ведьмами» (от ведунья «ведущая»), «чародеями», «ворожеями». Им придавали немыслимые, отвратные облики, именовали «ягой бабой», «лиходейкой», «лешим», «змеем» («Три царства – медное, серебряное и золотое») и пр. Ревнители «греческой веры» были непримиримы к народному правоверию. Однако для православной Руси жизнеутверждающее, устремлённое к церковности «народное православие» не представляло опасности, более того – оно противостояло занесенным из Византии жизнеотрицающим манихейским ересям ³⁵ и бездумному «грекопоклонству» властей, приведшему к церковным смутам и кровавому Расколу.³⁶ Жизнесловие древних иносказаний дополняло средневековое богословие, соединяло душу и разум человека, земной и небесный миры.

У создателей сказочных притч нищие старцы-странники («калики перехожие»), вызывают глубокое почтение, они считаются людьми убогими «бедными, увечными» и богоугодными. Их духовная помощь неоценима, равносильна посвящению в «добра молодца», «богатыря», «девицу-невесту». Лесную жительницу величают «старуха», «старушка». Её изнурённое постами тело кажется костяньм, «избушка» напоминает то баньку, то надмогильную домовину, проживание в которой знаменует крайнее самоотвержение, бесстрашие перед смертью. Мудрая отшельница принимает всех приходящих, «парит в бане» (исповедует и очищает от грехов), «угощает» (даёт советы), наделяет «подарками» (предсказаниями) и так помогает победить вековечное зло (многоглавого змея, Кощея Бессмертного, Чудо-Юдо, Соловья-разбойника).³⁷

В сказках поздних времён постоянно смешиваются образы лесной старицы и «ягой бабы». Двойственность зло-добрых «Бабы-яги» или «мужичка с ноготок, борода с локоть» (ветхого старца) обьясняется не столько их двойной природой и «посредничеством между живыми и мёртвыми» (Владимир Пропп), сколько монашескими гонениями на древние обычаи. Столь же противоречивыми в Средние века стали обряды Масленицы, Русалий, Коляды.³⁸ Лишь в глубинах народного сознания Баба-яга оставалась всеведущей старицей, наставницей молод-цев и девиц на жизненном пути. Происхождение этого образа следует отнести к эпохе перехода от звериных культов к почитанию родовой матери-покровительницы.³⁹ Прилагательное ягая родственно сербскому jéза «ужас», словенскому jéza «гнев» и сближается по смыслу с глаголом ягать «кричать, бранить».⁴⁰ «Ягая баба» воплощала глухую память о первобытном обряде смерти-воскресения «во чреве матери рода», её образ связывался с женскими таинствами продолжения рода.⁴¹

В христианскую эпоху он подвергался настойчивому развенчанию: сказочная Баба-яга то «летает» в ступе с пестом (праславянские символы зачатия), то лежит в избушке «в одном углу нога, в другом – другая», её «груди через плечи переброшены» и пр. Считалось, что она поедает людей, совершает кощунства и пакости (надругательства над могилами), злорадствует: «на косточках покатаюся, поваляюся». Забор вокруг её избушки либо «сложен из костей», либо на нём «висят черепа». Некоторые черты этого архаичного образа причудливо соединялись с более поздним почитанием Мокоши – небесной пряхи с незримыми телом и распущенными до земли волосами (солнечными лучами)⁴² и потому считалось, что она ведает жизнью и смертью, прядёт тончайшую «шелко́ву кудель» людских судеб.

Сказочные предания хранят народную память о дохристианских священных существах и обрядах. Солнце и небеса, как и в европейских мифах, уподобляются «золотым, голубым жерновкам», они перемалывают время в сверкающие миги, в звёздную пыль, ночью их клюёт ворон, а днём петух – солнечная «жар-птица» («Петух и жерновки», «Жернова, или ручная мельница»). Народное воображение лишено страха перед смертью и безгранично при описании чудес. Волшебные миры то «сворачиваются в клубочек и вослед катятся», то вновь «разворачиваются» перед богатырём, под «лежачим камнем» ему открывается подземелье с конями богатырскими. То перед богатырём простирается «морская пучина – кругом глаза», то говорится, как перед ним всё «закрутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – стала земля пупом, из-под земли камень вышел, из-под камня Баба-яга костяная нога…» («Василий Буслаевич», «Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня богатыри»). «Живая» вода исцеляет душу, а «мёртвая» целит телесные раны, эти волшебные снадобья, а иначе – небесную помощь, приносит Ворон, которого древние славяне считали вестником божества («О молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде», «Иван-царевич, жар-птица и серый волк»). Богатыри ограждают родную землю от многоглавого Чуда-юда,⁴³ сражаются с ним на берегу реки Смородины – «смрадной», отделяющей мир живых от царства мёртвых, на Калиновом мосту – «раскалённом» закатным солнцем и уводящем в потустороннюю тьму… Добрый молодец «идёт туда – не знаю куда, находит то – не знаю что» и в поисках невозможного обретает самое главное в жизни – счастье. Оно сулит земную радость, но ведёт к спасению души, к посмертной райской жизни.

О глубине столь ценимых народом сказочных притч говорит мудрое присловье:

 
Диво варило пиво – Слепой увидал,
Безногий за ковшом побежал,
Безрукий разливал,
Ты пил да не растолковал.
 

Русское сказочное наследие едва ли не богатейшее в мире, свод народных сказок далеко превышает двадцать тысяч.⁴⁴ Наиболее древние из них сравнимы с древнегреческими и христианскими притчами, иудейскими агадами, буддийскими джатаками, дзенскими коанами. Для их понимания необходимо знание древнерусской веры и языка, старинных обрядов и поверий. Для детей сказки становились первой проповедью добра, взаимопомощи и единства с природным миром, учили находчивости и бесстрашию, укрепляли в вере и готовили к проповеди церковной. Взрослым они напоминали о древней мудрости, придавали силу их воспитательному, учительному слову. Постижение сказочных притч требовало усилий, изощрения ума – становилось открытием важнейших жизненных истин. В Средние века за ними следовали великие откровения Евангелия.

Цель данного сборника помочь в понимании прикровенного смысла сказочных притч разных времён, – от праславянской эпохи и Средневековья до богомильских сочинений и «потаённых» сказаний старообрядцев. Предложенные толкования основываются на верованиях народа. Правильному пониманию яркой, глубокой и загадочной символики его мудрых притч послужит дальнейшее изучение древнерусского предхристианства, переосмысленного в, былинах, духовных стихах, пословицах, религиозных преданиях, житиях святых, юродивых и чудотворцев.⁴⁵

Избранные сказочные притчи с толкованиями

Царь-медведь*

Жил царь с царицею, детей у них не было. Раз поехал царь на охоту в далекие земли – красного зверя да перелетных птиц стрелять. Сделалось жарко, захотелось ему водицы испить, увидал колодец, подошел, нагнулся и только хотел испить – царь-медведь и ухватил его за бороду.

– Пусти, – просится царь.

– Дай мне то, чего в доме не знаешь; тогда и пущу.

Царь согласился, высвободил бороду и поехал домой. Входит во дворец, а жена родила ему двойню: Ивана-царевича и Марью-царевну. Вот чего не знал он в доме. Всплеснул царь руками и горько заплакал.

– Чего ты так убиваешься? – спрашивает царица.

– Как мне не плакать? Я отдал своих родных деток царю-медведю.

Думали они, думали, как быть? Да и придумали: выкопали преглубокую яму, убрали ее, разукрасили, словно палаты, навезли туда всяких запасов, чтоб было что пить и есть. Посадили в ту яму своих детей, а поверх сделали потолок, закидали землею и заровняли. В скором времени царь с царицею померли, а детки их растут да растут. Пришел, наконец, за ними царь-медведь, смотрит туда-сюда: нет никого! <…> Медведь разрыл землю лапами, разломал потолок и говорит:

– А, Иван-царевич, а, Марья-царевна, вы вот где! Вздумали от меня прятаться! Отец-то ваш с матерью меня обманули, так я вас за это съем.

– Ах, царь-медведь, не ешь нас.

– Ну, так и быть! Садитесь на меня; я вас к себе в услугу возьму.

Они сели, и царь-медведь принес их под крутые да высокие горы, что под самое небо уходят. Всюду там пусто, никто не живет.

– Мы есть-пить хотим, – говорят Иван-царевич и Марья-царевна.

– Я побегу, добуду вам и пить и есть, – отвечает медведь, – а вы тут побудьте да отдохните.

Побежал медведь за едой, а царевич с царевною стоят и слезно плачут. Откуда ни возьмись прилетел ясный сокол, замахал крыльями и вымолвил таково слово:

– Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, как вы здесь очутились?

Они рассказали.

– Зачем же взял вас медведь?

– На всякие послуги.

– Хотите, я вас унесу? Садитесь ко мне на крылышки.

Они сели; ясный сокол поднялся выше дерева стоячего, ниже облака ходячего и полетел было в далекие страны. На ту пору царь-медведь прибежал, усмотрел сокола в поднебесье, ударился головой в сыру землю и обжег его пламенем. Опалились у сокола крылья, опустил он царевича и царевну наземь.

– А, – говорит медведь, – вы хотели от меня уйти; съем же вас за то с косточками!

– Не ешь, царь-медведь, мы будем тебе верно служить.

Медведь простил их и опять повез в свое царство. А горы всё выше да круче.

Прошло ни много, ни мало времени.

– Ах, – говорит Иван-царевич, – я есть хочу.

– И я! – говорит Марья-царевна.

Царь-медведь побежал за едой, а им строго наказал никуда не сходить с места. Сидят они на травке, на муравке да слезы ронят. Откуда ни возьмись орел, спустился из-за облак и спрашивает:

– Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, как вы здесь очутились?

Они рассказали.

– Хотите, я вас унесу?

– Куда тебе! Ясный сокол брался унести, да не смог и ты не сможешь!

– Сокол – птица малая. Я взлечу повыше его. Садитесь на мои крылья.

Царевич с царевною сели. Орел взвился выше сокола. Медведь прибежал, усмотрел орла в поднебесье, ударился головой о сыру землю и опалил ему крылья. Спустил орел Ивана-царевича и Марью-царевну наземь.

– А, вы опять вздумали уходить! – зарычал медведь. – Вот теперь я вас съем!

– Не ешь, царь-медведь! Нас орел взманил! Будем служить тебе верой и правдою.

Царь-медведь простил их в последний раз и повез в свое царство <…>.

Прошло ни много, ни мало времени.

– Ах, – говорит Иван-царевич, – я есть хочу.

– И я! – говорит Марья-царевна.

Царь-медведь оставил их, а сам за едой побежал. Сидят они на травке, на муравке да плачут. Откуда ни возьмись бычок прибежал, замотал головой и спрашивает:

– Иван-царевич, Марья-царевна! Вы как здесь очутились?

Они рассказали.

– Хотите, я вас унесу?

– Куда тебе! Нас уносили птица-сокол да птица-орел, и то не смогли; ты и подавно не сможешь! – а сами так слезами и разливаются, едва слово молвят.

– Птицы не унесли, а я унесу! Садитесь ко мне на спину.

Они сели, бычок побежал не больно прытко. Медведь бросился за ними в погоню. Только было подскочил да хотел сцапать, а бычок взбрыкнул и залепил ему грязью оба глаза. Побежал медведь на сине море глаза промывать, а бычок все вперед да вперед! Царь-медведь умылся да опять в погоню. Во второй и в третий раз залепил бычок медведю глаза, а потом дает Ивану-царевичу гребешок да утиральник и говорит:

– Коли станет нагонять царь-медведь, в первый раз брось гребешок, а в другой – махни утиральником.

Оглянулся Иван-царевич, а царь-медведь уже гонится: вот-вот схватит! Взял он гребешок и бросил позадь себя – вдруг вырос густой лес, ни птице не пролететь, ни зверю не пролезть, ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Уж медведь грыз-грыз, насилу прогрыз дорожку, пробрался и бросился догонять. Иван-царевич оглянулся и махнул позадь себя утиральником – вдруг сделалось огненное озеро, широкое-широкое! Волна из края в край бьет. Царь-медведь постоял-постоял на берегу и поворотил домой; а бычок с Иваном-царевичем да с Марьей-царевной прибежал на полянку.

На той на полянке стоит большой славный дом.

– Вот вам дом! – сказал бычок. – Живите – не тужите. А на дворе приготовьте сейчас костер, зарежьте меня да на том костре и сожгите.

– Ах! – говорят царские дети. – Зачем тебя резать? Живи с нами, мы за тобой будем ухаживать, станем тебя кормить свежею травою, поить ключевой водою.

– Нет, сожгите меня, а пепел посейте на трех грядках: на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька. На том коне, Иван-царевич, тебе ездить, а с тою собачкой на охоту ходить.

Так все и сделалось.

* * *

Вот как-то вздумал Иван-царевич поехать на охоту; попрощался с сестрицею, сел на коня и поехал в лес. Убил гуся, убил утку да поймал живого волчонка и привез домой. Видит царевич, что охота идет ему в руку, и опять поехал, настрелял всякой птицы и поймал живого медвежонка. В третий раз собрался Иван-царевич на охоту, а собачку позабыл с собой взять. Тем временем Марья-царевна пошла белье мыть. Идет она, а на другой стороне огненного озера прилетел к берегу шестиглавый змей, перекинулся красавцем, увидал царевну и так сладко говорит:

– Здравствуй, красная девица!

– Здравствуй, добрый молодец!

– Слышал я от старых людей, что в прежнее время этого озера не бывало. Если б через него да был высокий мост перекинут, я бы перешел и женился на тебе.

– Постой! Мост сейчас будет, – отвечала Марья-царевна и бросила утиральник.

Тут же он дугою раскинулся и повис через озеро мостом. Змей перешел, перекинулся в прежний вид, собачку Ивана-царевича запер на замок, ключ в озеро забросил, а потом схватил царевну и унес.

Приезжает Иван-царевич с охоты – сестры нет, собачка род замком воет. Увидал мост через озеро и догадался: «Верно, змей унес мою сестрицу!» Пошел разыскивать. Шел, шел, видит, в чистом поле стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках.

– Хатка, хатка! Повернись к лесу задом, ко мне передом!

Хатка повернулась. Иван-царевич вошел, а в хатке лежит баба-яга костяная нога из угла в угол, нос в потолок врос.

– Фу-фу! – говорит она. – Доселева русского духа не слыхать было, а нынче русский дух в очи является, в нос бросается! Почто пришел, Иван-царевич?

– Да если б ты моему горю пособила!

– А какое твое горе?

Царевич рассказал ей.

– Ну, ступай же домой; у тебя на дворе есть яблонька, сломи с нее три зеленых прутика, сплети вместе и там, где собачка заперта, ударь ими по замку: замок тотчас разлетится на мелкие части. Тогда смело на змея иди, не устоит супротив тебя.

Иван-царевич воротился домой, освободил собачку – выбежала она злая-злая! Взял еще с собой волчонка да медвежонка и отправился на змея. Звери бросились на него и разорвали в клочки. А Иван-царевич вернулся домой с Марьей-царевной. Стали они жить-поживать, добра наживать. (Аф., 201).

Эта сказочная притча хранит народную память о древнейшем испытании вер. Оно произошло за десятки веков до прений о вере, которые в 987 году, по свидетельству «Повести временных лет», предшествовали крещению Руси. «Царь-медведь» – духовный вождь (жрец) людей первобытной «медвежьей веры». «Царь» из притчи – представитель нового поколения. Он отправляется «на охоту» (на поиски иной веры, поскольку прежняя ему больше не по душе). В жажде истины он хочет «испить» из старого «колодца» (кладезя знаний), но царь-медведь (жрец) «хватает его за бороду» (пугает карами) и требует отдать в услужение «то, чего сам не знает» (будущее своих детей). Дома (вернувшись в себя), царь понимает свою малодушную ошибку и вместе с женой-царицей пытается её исправить. Они желают, чтобы дети выросли и сами сделали выбор, следовать старой вере или нет. Для этого их сажают в «разукрашенную словно палаты <…> преглубокую яму», но с «потолком» (ограждают от мира до времени), оставляют им «много запасов» (родительской любви) и «закидывает землёй» (скрывают словно медвежат в жилище, подобном берлоге, продолжая следовать верованиям в воскресительную силу медведя).

После смерти родителей (с окончанием их духовного влияния), медведь-жрец откапывает детей и говорит, что их отец его «обманул» (сразу не приобщил их к медвежьей вере). Запугав их «съедением» (посмертной гибелью в чреве земли), уносит «к себе в услуги». В его обители медведя «горы под самое небо уходят» (совершается множество обрядов и молитв), при этом в ней «пусто, никто не живёт» (нет последователей его веры). Дети, как в своё время их отец, просят медведя-жреца дать им «пить-есть» (взыскуют истины), и медведь уходит, чтобы найти пищу (слова убеждения) для своих духовных воспитанников. Тогда они начинают «слёзно плакать» (молиться) в страхе перед новыми угрозами.

В ответ к ним прилетает «ясный сокол» (проповедник свето-солнечной веры), пытается спасти их и поднимает «на своих крылышках» в поднебесье. Медведь-жрец замечает бегство, «ударяется головой о сыру землю» (превращается в яростного зверя) и «огнем» (первобытных заклятий от смерти) «опаляет соколу крылья» (побеждает в споре о спасительности прежней и новой веры). Сокол уступает и опускает детей «наземь» (оставляет в плену медведя-жреца). Он вновь грозится «съесть» детей, и те в страхе обещают ему «верно служить». Затем повелитель их душ вновь показывает своё могущество и «опаляет крылья» более сильному «орлу» (новому проповеднику), «спустившемуся из-за облак». Видя, что древняя подземная мощь медведя побеждает всех небесных посланников, дети оправдываются («орел нас взманил») и обещают служить ему «верой-правдой».

Избавляет их «бычок» – олицетворение крестьянской веры в помощь поднебесной Мать-сырой-земли. Бычок уносит их на себе, и когда медведь настигает беглецов, дважды простецки «залепляет» медвежьи глаза грязью (побеждает в споре земными, бесхитростными доводами). Тот убегает «на сине море глаза промывать» (пытается отыскать смысл, потерянный в споре) и опять нагоняет беглецов. Тогда бычок вручает царевичу «гребешок» и платок-«утиральник» (что означает соху и вспаханную ниву). Тот бросает их «позадь себя» (становится земледельцем), и перед медведем вместо древесной чащи встаёт «густой лес» (колосящиеся хлеба), а затем разливается «огненное озеро – волна из края в край бьет» (поле зрелой, золотой ржи, переливается под ветром).

Медведю-жрецу, властелину лесного царства, за его пределы хода нет. На «поляне» (опушке леса) бычок показывает царским детям «большой славный дом». Здесь начинается иная жизнь. Переход к ней знаменует обряд почетных похорон «бычка» в священном костре (огненном храме небесного света).⁴⁶ Спаситель детей заповедует: «сожгите меня, а пепел посейте на трех грядках: на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька». Дети не хотят расстаться с бычком (отказаться от скотоводческих обычаев), но он предрекает им наступление новой жизни селян: возделывание земли «на грядки» с помощью коня, охоту с собакой и садоводство.

Последняя часть, несомненно, добавлена позже, когда смысл древней притчи был забыт. В сказке о поиске Иваном-царевичем сестры, обольщённой и украденной змеем, всплывают сказочные образы, не связанные с предшествующим повествованием: шестиглавый змей, избушка на курьих лапках, Баба-яга костяная нога. Рассказ о медвежонке, волчонке и собачке, которые помогают Ивану-царевичу победить змея и освободить сестру (в других текстах – невесту), явно противоречит смыслу притчи о противостоянии свето-солнечной веры крестьян-земледельцев с первобытными «медвежьими» верованиями в подземные воскрешающие силы.

Баба-яга

Жили-были муж с женой и прижили дочку, а жена-то и помри. Мужик женился на другой, и от нее прижил другую дочь. Вот жена и невзлюбила падчерицу, нет житья сироте. Думал, думал наш мужик и повез свою дочь в лес. Едет лесом – глядит: стоит избушка на курьих ножках. Вот и говорит мужик:

– Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а ко мне передом.

Избушка и поворотилась.

Идет мужик в избушку, а в ней баба-яга: впереди голова, в одном углу нога, в другом – другая.

– Русским духом пахнет! – говорит Яга.

Мужик кланяется:

– Баба-яга костяная нога! Я тебе дочку привез в услуженье.

– Ну, хорошо! Служи, служи мне, – говорит Яга девушке, – я тебя за это награжу.

Отец простился и поехал домой. А баба-яга задала девушке пряжи с короб, печку истопить, всего припасти, а сама ушла. Вот девушка хлопочет у печи, а сама горько плачет. Выбежали мышки и говорят ей:

– Девица, девица, что ты плачешь? Дай кашки, мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки.

– А вот, – говорят, – ты на всякое веретёнце по ниточке напряди.

Пришла баба-яга:

– Ну что, – говорит, – все ли ты припасла?

А у девушки все готово.

– Ну, теперь поди – вымой меня в бане.

Похвалила яга девушку и надавала ей разной сряды. Опять яга ушла и еще труднее задала задачу. Девушка опять плачет. Выбегают мышки:

– Что ты, – говорят, – девица красная, плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки, а они опять научили ее, что и как сделать. Баба-яга опять, пришедши, ее похвалила и еще больше дала сряды <…>. А мачеха посылает мужа проведать, жива ли его дочь?

Поехал мужик; приезжает и видит, что дочь богатая-пребогатая стала. Яги не было дома, он и взял ее с собой. Подъезжают они к своей деревне, а дома собачка так и рвется:

– Хам, хам, хам! Барыню везут, барыню везут!

Мачеха выбежала да скалкой собачку.

– Врешь, – говорит, – скажи: в коробе косточки гремят!

А собачка все свое. Приехали. Мачеха так и гонит мужа – и ее дочь туда же отвезти. Отвез мужик.

Вот баба-яга задала ей работы, а сама ушла. Девка так и рвется с досады и плачет. Выбегают мыши.

– Девица, девица! О чем ты, – говорят, – плачешь?

А она не дала им выговорить, то тоё скалкой, то другую; с ними и провозилась, а дела-то не приделала. Яга пришла, рассердилась. В другой раз опять то же; яга изломала ее, да косточки в короб и склала. Вот мать посылает мужа за дочерью. Приехал отец и повез одни косточки. Подъезжает к деревне, а собачка опять лает на крылечке:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки везут!

Мачеха бежит со скалкой:

– Врешь, – говорит, – скажи: барыню везут!

А собачка все свое:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки гремят!

Приехал муж, тут-то жена взвыла! (Аф., 102).

Баба-яга является в сказке бесстрастной вершительницей судьбы, испытывая силу и слабость человека. Смысл повествования прост: на жизненном пути доброта помогает обрести помощников и преодолеть все испытания, а злоба и жадность губят. Поздние записи сказок о Бабе-яге потеряли глубокий притчевый смысл. Образ отвратительной и свирепой ведьмы, колдуньи вытеснил память о мудрой колодейнице, следящей за солнечным коло (древнерусским календарём). Однако в северорусской сказке «Царь девица» она носит имя «старуха», «стара-матера женщина» (старица), хранит память о древнейших поверьях и обрядах, её жилище высится не на «курьих ножках», а «на турьей ножке, на веретенной пятке» и поворачивается сама собой, посолонь – вслед за солнцем, луной и звёздным небосводом. В этом святилище неба его служительница прядёт людские жизни: «шелков кудель точит и через грядку (брусок) просни (нити) мечет», «глазами гусей в поле пасёт» (следит за своими посланцами – вестниками судеб), «а носом в печи поварует» (готовит огненное варево – поддерживает негасимое пламя родовой жизни).⁴⁷

Царевна-лягушка

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь с царицею. У него было три сына – все молодые, холостые, удальцы такие, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Младшего звали Иван-царевич. Говорит им царь таково слово:

– Дети мои милые, возьмите себе по стрелке, натяните тугие луки и пустите в разные стороны. На чей двор стрела упадёт, там и сватайтесь.

Пустил стрелу старший брат – упала она на боярский двор, прямо против девичья терема. Пустил средний брат – полетела стрела к купцу на двор и оказалась у красного крыльца, а на том крыльце стояла душа-девица, дочь купеческая. Пустил младший брат – попала стрела в грязное болото, и подхватила её лягуша-квакуша. Говорит Иван-царевич:

– Как мне за себя квакушу взять? Квакуша неровня мне!

– Бери! – отвечает ему царь. – Знать, судьба твоя такова.

Вот поженились царевичи: старший на боярышне, средний на купеческой дочери, а Иван-царевич на лягуше-квакуше. Призывает их царь и приказывает:

– Чтобы жёны ваши испекли мне к завтрему по мягкому белому хлебу.

Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? – спрашивает его лягуша. – Аль услышал от отца своего слово неприятное?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе к завтрему изготовить мягкий белый хлеб.

– Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать. Утро вечера мудренее!

Уложила царевича спать, сбросила с себя лягушечью кожу – и обернулась душой-девицей, Василисой Премудрою. Вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом:

– Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь, приготовьте мягкий белый хлеб, каков ела я у родного моего батюшки.

Наутро проснулся Иван-царевич, у квакуши хлеб давно готов – и такой славный, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен хлеб разными хитростями, по бокам видны города царские и с заставами. Благодарствовал царь на том хлебе Ивану-царевичу и тут же отдал приказ трём своим сыновьям:

– Чтобы жёны ваши соткали мне за единую ночь по ковру.

Воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? Аль услышал от отца своего слово жёсткое, неприятное?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал за единую ночь соткать ему шёлковый ковёр.

– Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать. Утро вечера мудренее!

Уложила его спать, а сама сбросила лягушечью кожу – и обернулась душой-девицей, Василисою Премудрою. Вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом:

– Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь шёлковый ковёр ткать – чтоб таков был, на каком я сиживала у родного моего батюшки!

Как сказано, так и сделано. Наутро проснулся Иван-царевич, у квакушки ковёр давно готов – и такой чудный, что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать. Изукрашен ковёр златом-серебром, хитрыми узорами. Благодарствовал царь на том ковре Ивану-царевичу и тут же отдал новый приказ, чтобы все три царевича явились к нему на смотр вместе с жёнами. Опять воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто кручинишься? Али от отца услыхал слово неприветливое?

– Какмне не кручиниться? Государь мой батюшка велел, чтобы я с тобой на смотр приходил. Как я тебя в люди покажу?

– Не тужи, царевич! Ступай один к царю в гости, а я вслед за тобой буду, как услышишь стук да гром, скажи: это моя лягушонка в коробчонке едет.

Вот старшие братья явились на смотр с своими жёнами, разодетыми, разубранными. Стоят да с Ивана-царевича смеются:

– Что ж ты, брат, без жены пришёл? Хоть бы в платочке принёс! И где ты этакую красавицу выискал? Чай, все болота исходил?

Вдруг поднялся великий стук да гром – весь дворец затрясся; гости крепко напугались, повскакивали с своих мест и не знают, что им делать; а Иван-царевич говорит:

– Не бойтесь! Это моя лягушонка в коробчонке приехала.

Подлетела к царскому крыльцу золоченая коляска, в шесть лошадей запряжена, и вышла оттуда Василиса Премудрая – такая красавица, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Взяла Ивана-царевича за руку и повела за столы дубовые, за скатерти браные.

Стали гости есть-пить, веселиться. Василиса Премудрая испила из стакана да последки себе за левый рукав вылила, закусила лебедем да косточки за правый рукав спрятала. Жёны старших царевичей увидали её хитрости, давай и себе то ж делать. После, как пошла Василиса Премудрая танцевать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой – сделалось озеро, махнула правой – и поплыли по воде белые лебеди. Царь и гости диву дались. А старшие невестки пошли танцевать, махнули левыми руками – забрызгали, махнули правыми – кость царю прямо в глаз попала! Царь рассердился и прогнал их бесчестно.

Тем временем Иван-царевич улучил минуточку, побежал домой, нашёл лягушечью кожу и спалил её на большом огне. Приезжает Василиса Премудрая, хватилась – нет лягушечьей кожи, приуныла, запечалилась и говорит царевичу:

– Ох, Иван-царевич! Что ж ты наделал? Если б немножко ты подождал, я бы вечно была твоею. А теперь прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве – у Кощея Бессмертного.

Обернулась белой лебедью и улетела в окно.

Иван-царевич горько заплакал, помолился богу на все на четыре стороны и пошёл куда глаза глядят. Шёл он близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли – попадается ему навстречу старый старичок:

– Здравствуй, – говорит, – добрый молодец! Чего ищешь, куда путь держишь?

Царевич рассказал ему своё несчастье.

– Эх, Иван-царевич! Зачем ты лягушью кожу спалил? Не ты её надел, не тебе и снимать было! Василиса Премудрая хитрей, мудрёней своего отца уродилась. Он за то осерчал на неё и велел ей три года квакушею быть. Вот тебе клубок. Куда он покатится – ступай за ним.

Иван-царевич поблагодарствовал старику и пошёл за клубочком. Идёт чистым полем, попадается ему медведь.

– Дай, – говорит, – убью зверя!

А медведь провещал ему:

– Не бей меня, Иван-царевич! Когда-нибудь тебе пригожусь.

Идёт он дальше, глядь, – а над ним летит селезень. Царевич прицелился, хотел было застрелить птицу, как вдруг провещает она человечьим голосом:

– Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе пригожусь.

Он пожалел и пошёл дальше. Бежит косой заяц. Царевич опять стал целиться, а заяц провещал ему человечьим голосом:

– Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе пригожусь.

Иван-царевич пожалел и пошёл дальше – к синему морю, видит – на песке лежит, издыхает щука-рыба.

– Ах, Иван-царевич, – провещала щука, – сжалься надо мною, пусти меня в море.

Он бросил её в море и пошёл берегом.

Долго ли, коротко ли – прикатился клубочек к избушке. Стоит избушка на куриных лапках, кругом повёртывается. Говорит Иван-царевич:

– Избушка, избушка! Стань по-старому, как мать поставила, – ко мне передом, а к морю задом.

Избушка повернулась к морю задом, к нему передом. Царевич взошёл в неё и видит: на печи, на девятом кирпичи, лежит баба-яга костяная нога, нос в потолок врос <…>.

– Гой еси, добрый молодец! Зачем ко мне пожаловал? – спрашивает баба-яга Ивана-царевича.

– Ты бы прежде меня, добра молодца, накормила-напоила, в бане выпарила, да тогда б и спрашивала.

Баба-яга накормила его, напоила, в бане выпарила. Царевич рассказал ей, что ищет свою жену Василису Премудрую.

– А, знаю! – сказала баба-яга. – Она теперь у Кощея Бессмертного. Трудно её достать, нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережёт.

Указала яга, в каком месте растёт этот дуб. Иван-царевич пришёл туда и не знает, что делать, как сундук достать? Вдруг откуда не взялся – прибежал медведь и выворотил дерево с корнем. Сундук упал и разбился, выбежал из сундука заяц и во всю прыть наутёк пустился. Глядь – а за ним уж другой заяц гонится, нагнал, ухватил и в клочки разорвал. Вылетела из зайца утка и поднялась высоко-высоко. Летит, а за ней селезень бросился, как ударит её – утка тотчас яйцо выронила, и упало то яйцо в море. Иван-царевич, видя беду, залился слезами. Вдруг подплывает к берегу щука и держит в зубах яйцо. Он взял то яйцо, разбил, достал иглу и отломил кончик: сколько ни бился Кощей, сколько ни метался во все стороны, а пришлось ему помереть! Иван-царевич пошёл в дом Кощея, взял Василису Премудрую и воротился домой. После того они жили вместе долго и счастливо. (Аф., 269).

Известно более древнее название этой сказки, сохранившееся в других её записях: «О лягушке и богатыре» (Аф., 570). Это иносказание о переселении души, несомненно, относится к глубочайшей древности. Праславяне, подобно древним индийцам и эллинам, верили, что после смерти попадает в цепь перерождений-превращений и продолжает жить в облике различных существ. Особо чтили те из них, что способны обмирать на зиму и оживать весной – медведя, мышь, змею, лягушку.⁴⁸ Её пятипалые лапки походили на ручки и ножки крохотного младенца, в ней видели перевоплощение умершего предка, менявшего облик и «обращавшегося» в существо-двойника.

Стрела, выпущенная женихом «неведомо куда», указывает на промысел. Суженая ему невеста, сбрасывая кожу (меняя обличье), превращается в девицу, затем обретает прежний облик. После того, как неразумный царевич сжигает кожу (телесную оболочку) жены-лягушки на погребальном костре, та словно умирает: «оборачивается лебедем» (превращается в клуб дыма) и улетает. Отныне её душу можно отыскать лишь в «в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве»: утроение числа «девять» означает дивную «небесную», иначе – запредельную страну.

Отправившись на поиски, муж встречает «старого старичка» (духовного наставника), который обьясняет, что его постигла беда из-за вмешательства в тайну жизни души и тела человека. В Средние века превращение в лягушку истолковывалось как наказание, полученное Василисой Премудрой, от своего отца-волшебника за то, что посчитала себя «хитрей и мудрей» его. На прощанье старец даёт царевичу «клубок – куда он покатится, ступай за ним» (указывает путь познания). Так царевич понимает, что ни одно из живых существ нельзя лишать жизни: в их телах может до времени таиться душа человека. Именно потому встреченные медведь, заяц, селезень и щука говорят с ним «человеческим голосом», а впоследствии помогают победить Кощея Бессмертного.

Совет старца приводит царевича к Бабе-ягу в избушке, которая сама собой «кругом повёртывается» (вслед за небосводом). Не должен смущать этот нарочито сниженный, средневековый образ лесной отшельницы (см. выше), ведающей законы небесной и земной жизни. От неё царевич слышит откровение, которое уже способен понять: «твоя жена теперь у Кощея Бессмертного. Трудно её достать, нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережёт».

Чтобы разрушить порочный круг странствий души, нужно уничтожить извечное кащеево зло – цепь её переселений в различные существа. Из сундука на вершине дуба (из гроба в конце жизни, который своей кресильной силой разрушает медведь)⁴⁹ душа Василисы премудрой переселяется в зайца, утку, а затем в яйцо – средоточие бытия. В нём, на кончике иглы, и таится проклятье – ложное понимание закона человеческой жизни. Поняв эту истину, царевич уничтожает власть Кощея, его «бессмертную» сущность – веру в бесконечную цепь существований души человека в разных телах. Василиса Премудрая возвращается к истинной жизни.

Эта сказочная притча повествует о смене архаических представлений праславян и переселении души солнечной религией и верой в посмертное существование на том свете – в небесном ирии.⁵⁰ В иной записи сказки «Царевна-лягушка» (Аф., 267) заколдованная царевна «оборачивается веретешком», в платье из «витого золота», что соответствует солярной символике древнерусского предхристианства. Точно так же в сказке «Царевна – серая утица» (Аф., 264) сестра царевича, превращённая «в серую утку» (обитательницу трёх миров: неба, земли и воды), принимает у него в руках облик «разных гадов», а затем «веретена», едва он пытается сжечь «её крылышки» (уничтожить проклятие). Однако царевич «ломает веретено» (образ бесчисленных превращений, подобных круговороту сансары), бросает «один конец вперёд, а другой назад» (размыкает временной круг) с заклятием: «Стань передо мной красна девица, а за мной белая береза!» Позади него встаёт «берёза» (дерево-оберег праславян), а перед ним является «Марья-царевна во всей своей красоте». Следы представлений о перевоплощении души остались и в упомянутой выше сказке «Царь-медведь».

Кащей Бессмертный

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. У этого царя было три сына, все они были на возрасте. Только мать их вдруг унёс Кош Бессмертный. Старший сын и просит у отца благословенье искать мать. Отец благословил. Он уехал и без вести пропал. Средний сын пождал-пождал, тоже выпросился у отца, уехал, и тот без вести пропал. Малый сын, Иван-царевич, говорит отцу:

– Батюшка! Благослови меня искать матушку.

Отец не отпускает, говорит:

– Тех нет братьев, да и ты уедешь: я с кручины умру!

– Нет, батюшка, благословишь – поеду и не благословишь – поеду.

Что ж поделать, отец благословил.

Иван-царевич пошёл выбирать себе коня: на которого руку положит, тот и падёт. Не мог выбрать себе коня, идёт по городу, повесил голову. Неоткуда взялась старуха, спрашивает:

– Что, Иван-царевич, повесил голову?

– Уйди, старуха! На руку положу, другой пришлёпну – мокренько будет.

Старуха обежала другим переулком, идёт опять навстречу, говорит:

– Здравствуй, Иван-царевич! Что повесил голову?

Он и думает:

– Что же старуха меня спрашивает? Не поможет ли мне она?

И говорит ей:

– Вот, баушка, не могу найти себе доброго коня.

– Что, мучишься, а старухе не кучишься! – отвечает старуха. – Пойдём со мной.

Привела его к горе, указала место:

– Скопай эту землю!

Иван-царевич скопал, видит чугунную доску на двенадцати замках. Замки он тотчас сорвал, двери отворил и вошёл под землю. Там прикован на двенадцати цепях богатырский конь. Он почуял ездока по себе, заржал, забился, все двенадцать цепей порвал. Иван-царевич надел на себя богатырские доспехи, надел на коня узду, дал старухе денег и сказал:

– Благослови и прощай, баушка!

Сел да поехал.

Долго ехал, наконец доехал до горы. Пребольшущая, крутая, взъехать на неё никак нельзя. Тут и братья его ездят возле горы. Поздоровались, поехали вместе. Доезжают до чугунного камня пудов в полтораста, на камне надпись: «Кто этот камень бросит на гору, тому и ход будет». Старшие братья не могли поднять камень, а Иван-царевич с одного маху забросил на гору – и тотчас в горе показалась лестница. Он оставил коня, наточил из мизинца в стакан крови, подаёт братьям и говорит:

– Ежели в стакане кровь почернеет, не ждите меня: значит, я умру!

Простился и пошёл. Зашёл на гору. Чего он только не насмотрелся! Всяки леса, всяки ягоды, всяки птицы!

Долго шёл Иван-царевич, дошёл до дому: огромный дом! В нём жила царская дочь, утащена Кошом Бессмертным. Иван-царевич кругом ограды ходит, а дверей не видит. Царская дочь увидела человека, вышла на крыльцо, кричит ему:

– Смотри, у ограды есть щель, тронь её мизинцем, и будут двери.

Так и сделалось. Иван-царевич вошёл в дом. Девица его приняла, напоила-накормила и расспросила. Он ей рассказал, что пошёл доставать мать от Коша Бессмертного. Девица говорит ему:

– Трудно к нему доступить, Иван-царевич! Он ведь бессмертный – убьёт тебя. Ко мне он часто ездит… Вон у него меч в пятьсот пудов, поднимешь его, тогда ступай!

Иван-царевич не только поднял меч, ещё бросил кверху и пошёл дальше.

Приходит к другому дому. Вошёл, а там его мать. Обнялись, поплакали. Он и здесь испытал свои силы, бросил шарик в полторы тысячи пудов. Время приходит явиться Кошу Бессмертному, мать спрятала сына. Кош Бессмертный входит в дом и говорит:

– Фу-фу! Русской коски (кости – В. Б.) слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла! Кто у тебя был? Не сын ли?

– Что ты, бог с тобой! Сам летал по Руси, нахватался русского духу, тебе и мерещится, – ответила мать Ивана-царевича, а сама с ласковыми словами поближе к Кошу Бессмертному, выспрашивает то-другое и говорит:

– Где же у тебя смерть, Кош Бессмертный?

– У меня смерть, – отвечает, – в таком месте, где на острове дуб стоит, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть.

Сказал это Кош Бессмертный, побыл немного и улетел.

Прошло время – Иван-царевич благословился у матери, отправился по смерть Коша Бессмертного. Долго идёт, не пивал, не едал, хочет есть и думает: кто бы на это время попался! Вдруг – волчонок. Царевич хочет его убить, а из норы выскакивает волчиха и говорит:

– Не тронь моего детища, я тебе пригожусь.

– Быть так!

Иван-царевич отпустил волка; идёт дальше, видит ворону.

– Постой, – думает, – здесь я закушу!

Хочет стрелять, а ворона и говорит:

– Не тронь меня, я тебе пригожусь.

Иван-царевич подумал и отпустил ее. Идёт дальше, доходит до моря, остановился на берегу. В это время вдруг взметнулся щурёнок и выпал на берег; он его схватил, есть хочет смертно – думает:

– Ну, теперь поем!

Неоткуда взялась щука, говорит:

– Не тронь, Иван-царевич, моего детища, я тебе пригожусь.

Он и щурёнка отпустил.

Как перейти море? Сидит на берегу, думает. А щука ровно знала его думу, легла поперёк моря. Иван-царевич прошёл по ней как по мосту. Доходит до дуба, где была смерть Коша Бессмертного, достал ящик, отворил – заяц выскочил и побежал. Где тут поймать! Испугался Иван-царевич, чтоупустил зайца, призадумался. Тут волк кинулся за зайцем, поймал и несёт к Ивану-царевичу. Он обрадовался, схватил зайца, распорол, а из него утка выпорхнула и улетела. Задумался опять, как быть. Неоткуда взялась ворона с воронятами, погналась за уткой, поймала, принесла Ивану-царевичу. Он обрадовался, достал яйцо. Дошел до моря, стал мыть яичко, да и уронил в воду. Как достать из глубины! Закручинился царевич. Вдруг море встрепенулось – и щука принесла ему яйцо, а потом поперёк моря легла. Иван-царевич прошёл по ней и отправился к матери. Приходит, и она опять его спрятала. В то время прилетел Кош Бессмертный и говорит:

– Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а здесь Русью несёт!

– Что ты, Кош? У меня никого нет, – отвечала мать Ивана-царевича.

Кош опять и говорит:

– Мне что-то невмоготу!

А Иван-царевич пожимает яичко, а Коша Бессмертного от того коробит.

Тут Иван-царевич вышел, кажет яйцо и говорит:

– Вот, Кош Бессмертный, твоя смерть!

Тот на коленки против него и говорит:

– Не бей меня, Иван-царевич, станем жить дружно. Нам весь мир будет покорен.

Иван-царевич не обольстился, раздавил яичко. Тут Кош Бессмертный и умер.

* * *

Взяли Иван-царевич с матерью, что было нужно, пошли на родиму сторону. По пути зашли за царской дочерью, к которой Иван-царевич заходил вперёд, взяли и её с собой; пошли дальше, доходят до горы, где братья Ивана-царевича всё ждут. Девица говорит:

– Иван-царевич! Воротись ко мне в дом. Забыла я подвенечное платье, бриллиантовый перстень и нешитые башмаки.

Между тем он спустил мать и царскую дочь, с коей они условились дома обвенчаться; братья приняли их, да взяли спуск и перерезали, чтобы Ивану-царевичу нельзя было спуститься, мать и девицу угрозами уговорили, чтобы дома про Ивана-царевича не сказывали. Прибыли в своё царство; отец обрадовался детям и жене, только печалился об одном Иване-царевиче.

А Иван-царевич воротился в дом своей невесты, взял обручальный перстень, подвенечное платье и нешитые башмаки; приходит на гору, метнул с руки на руку перстень. Явилось двенадцать молодцов, спрашивают:

– Что прикажете?

– Перенесите меня вот с этой горы.

Молодцы тотчас его спустили. Иван-царевич надел перстень – их не стало; пошёл в своё царство, приходит в тот город, где жил его отец и братья, остановился у одной старушки и спрашивает:

– Что, баушка, нового в вашем царстве?

– Да чего, дитятко! Вот наша царица была в плену у Коша Бессмертного. Её искали три сына, двое нашли и воротились, а третьего, Ивана-царевича, нет, и не знает, где. Царь кручинится об нём. А эти царевичи с матерью привезли какую-то царскую дочь, большак жениться на ней хочет, да она посылает наперёд куда-то за обручальным перстнем или велит сделать такое же кольцо, какое ей надо. Уж кличут клич, да никто не выискивается.

– Ступай, баушка, скажи царю, что ты все сделаешь, а я пособлю, – говорит Иван-царевич.

Старуха побежала к царю и говорит:

– Ваше царское величество! Обручальный перстень я сделаю.

– Сделай, сделай, баушка! Мы таким людям рады, – говорит царь, – а не сделаешь, то голову на плаху.

Старуха перепугалась, пришла домой, заставляет Ивана-царевича делать перстень, а Иван-царевич спит, мало думает. Перстень готов. Он шутит над старухой, а старуха трясётся вся, плачет, ругает его:

– Вот, – говорит, – сам-от в стороне, а меня, дуру, подвёл под смерть.

Плакала-плакала старуха и уснула. Иван-царевич встал поутру рано, будит старуху:

– Вставай, баушка, ступай неси перстень. Да смотри, больше одного червонца за него не бери. Если спросят, кто сделал, скажи, сама. На меня не сказывай!

Старуха обрадовалась, снесла перстень, невесте понравился:

– Такой, – говорит, – и надо!

Вынесла ей полно блюдо золота; она взяла только червонец. Царь говорит:

– Что, баушка, мало берешь?

– На что мне много-то! После понадобятся – ты мне дашь.

Пробаяла это старуха и ушла.

Прошло сколько-то времени – вести носятся, что невеста посылает жениха за подвенечным платьем или велит сшить такое же, какое ей надо. Старуха и тут успела, снесла подвенечное платье. Иван-царевич помог. После снесла нешитые башмаки, а червонцев брала по одному и сказывала, что все сама делает. Слышат люди, у царя в такой-то день свадьба. Дождались и того дня. А Иван-царевич старухе наказал:

– Смотри, баушка, как невесту привезут под венец, ты скажи мне.

Старуха время не пропустила. Иван-царевич тотчас оделся в царское платье, выходит:

– Вот, баушка, какой я!

Старуха ему в ноги.

– Батюшка, прости, я тебя ругала!

Отец обрадовался Ивану-царевичу, узнал о лукавстве братьев и, как отпировали свадьбу, больших сыновей разослал в ссылку, а Ивана-царевича сделал наследником. (Аф., 156).

Вероятнее всего, имя «Кощей», «Кащей» произошло от глагола кастить «вредить, гадить, пакостить»⁵¹ и относилось к извечному мировому злу, но впоследствии было сближено со словом «кость» и стало обозначать измождённого старца. Это сказочное повествование, в целом, повторяет всё, что говорится Коше (Кащее) Бессмертном, в сказке «Царевна-лягушка», но оказывается, что он способен летать, подобно Бабе-яге.

Два старших сына один за другим уходят на поиски «матери» (сердечной веры), которую «унёс Кош Бессмертный» (зачаровал страхом смерти), и «пропадают без вести». Вслед за ними отправляется младший сын, но никак не может «выбрать себе коня» (отыскать в себе силы). На пути он «встречает старушку» (обращается за духовным советом к старице), и та прозорливо угадывает его немощь. В гневе гордый «царевич» грозится её «прихлопнуть», но смиряется. Старушка «встречается» ему снова, принимает его раскаяние, а затем приводит к «горе» (древнерусскому святилищу предков) и заставляет «скапывать землю» (вспоминать о праотеческой вере). Царевич находит под землёй «богатырского коня и доспехи» (духовную мудрость и силу воли), благодарит старушку, просит у неё благословения и вновь отправляется на поиски.

После долгого пути, он приезжает к «пребольшущей» и «крутой» горе (твердыне Кащеева царства) и видит у её подножия старших братьев. Прохода им не даёт «чугунный камень» (не природный, а греховный), надпись на котором гласит: «кто этот камень бросит на гору, тому и ход будет». Эти слова означают, что проникнуть в царство зла может лишь тот, кто чист сердцем и мудростью способен превзойти ложь. Пройти испытание смог лишь Иван-царевич, которому тут же «в горе» открылась «лестница». Он понимает, что схождение под землю (в глубины безверия и страха), грозит ему смертью и предупреждает о том братьев.

Спустившись, царевич видит, что потусторонний мир похожий на обычный: есть там «всяки леса, ягоды, птицы». В нём он находит свою мать. Кош Бессмертный всеведущ и догадывается, что за пленницей пришёл сын, но дважды верит её лжи, поскольку в его царстве ложь заменяет правду. Мать хорошо узнала все слабости своего властелина, и потому смогла выпытать сокровенную тайну, есть ли смерть у его бессмертия. Кащей признаётся: «на острове дуб стоит, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть». Царевич узнаёт от матери, что погибель людская таится в самой сердцевине мироздания – в яйце утки, которую славяне считали посредницей между земным и небесным мирами, живыми и мёртвыми. Смерть сопутствует жизни и преследует душу, переселяющуюся из «короба» человеческого тела в иные существа, она скрыта в самих истоках жизни – в яйце, у корней древа жизни, растущего на всеземном «острове» посреди небесного «океан-моря». Цепь переселения души в разные тела предполагает связь прошлой жизни с новой и одновременно её отрицание.

В другой записи этой сказки Кащей признаётся: «моя смерть далече: на море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, а в яйце – моя смерть». (Аф., 158). Цепь переселения души в разные тела предполагает отрицание жизни новой жизнью. Иван-царевич отправляется на поиски «кащеевой смерти» (пытается постичь смысл земного и посмертного бытия). Как и в сказке-притче «Царевна-лягушка», он превозмогает голод (страсти, жестокость) и сохраняет жизнь встреченным на пути существам, которые знаменуют собой обитателей природного мира: волчонок – земли, ворон – неба, щука – водной стихии. В благодарность они помогают царевичу отыскать мировое зло – понять, что насилие разрушает сокровенные связи тела и души, единство всего живого. Но царевич должен преодолеть последний соблазн: вместе с Кащеем Бессмертным править миром с помощью страха смерти. Он отвергает предложение Кащея, уничтожает зло в его зародыше, и Бессмертной становится душа человека. Яйцо превращается в знак её воскресения, в залог избавления от проклятья перевоплощений в низшие существа. На этом месте завершалась древняя притча о победе веры в воскресение души над кащеевым страхом перед её нескончаемыми посмертными странствиями.

Дальнейшее повествование является добавленной позже сказкой о злых старших братьях, которые захотели украсть невесту у младшего. Иван-царевич находит её в подземном мире греха и ведёт к освобождению силой своей любви. Братья разлучают влюблённых, ввергая царевича в глубины отчаяния. Спасает его и возвращает к свету «бриллиантовый перстень» невесты (знак верности) и волшебные «двенадцать молодцов». В сказке-продолжении полностью блекнет образ матери, ради избавления которой царевич отправляется в царство Кащея, а мудрая старица, наставлявшая его на путь, превращается в глуповатую боязливую «старуху», которая в конце сказки просит у Ивана-царевича прощения. В поздней по происхождению сказке «Дмитрий-царевич и Удал-добрый молодец» сюжет притчи значительно изменён, но её смысл в целом сохранился. Отдельного рассмотрения требует сказка «Хрустальная гора» (Аф., 162), в которой образ кащеева зла перетолкован в духе русских розенкрейцеров (см. Приложение).

Марья Моревна

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич. У него было три сестры: одна Марья-царевна, другая Ольга-царевна, третья Анна-царевна. Отец и мать у них померли. Умирая, они сыну наказывали:

– Кто первый за твоих сестер станет свататься, за того и отдавай – при себе не держи долго!

Царевич похоронил родителей и с горя пошел с сестрами во зеленый сад погулять. Вдруг находит на небо туча черная, встает гроза страшная.

– Пойдемте, сестрицы, домой!» – говорит Иван-царевич.

Только пришли во дворец – как грянул гром, раздвоился потолок, и влетел к ним в горницу ясен сокол, ударился сокол об пол, сделался добрым молодцем и говорит:

– Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я ходил гостем, а теперь пришел сватом. Хочу у тебя сестрицу Марью-царевну посватать.

– Коли люб ты сестрице, я ее не унимаю – пусть с богом идет!

Марья-царевна согласилась. Сокол женился и унес ее в свое царство.

Дни идут за днями, часы бегут за часами – целого года как не бывало. Пошел Иван-царевич с двумя сестрами во зеленый сад погулять. Опять встает туча с вихрем, с молнией.

– Пойдемте, сестрицы, домой! – говорит царевич.

Только пришли во дворец – как ударил гром, распалася крыша, раздвоился потолок, и влетел орел. Ударился об пол и сделался добрым молодцем:

– Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я гостем ходил, а теперь пришел сватом.

И посватал Ольгу-царевну. Отвечает Иван-царевич:

– Если ты люб Ольге-царевне, то пусть за тебя идет. Я с нее воли не снимаю.

Ольга-царевна согласилась и вышла за орла замуж. Орел подхватил ее и унес в свое царство.

Прошел еще один год. Говорит Иван-царевич младшей сестрице:

– Пойдем, во зеленом саду погуляем!

Опять встает туча с вихрем, с молнией.

– Вернемся, сестрица, домой!

Вернулись домой, не успели сесть – как ударил гром, раздвоился потолок и влетел ворон. Ударился ворон об пол и сделался добрым молодцем: прежние были хороши собой, а этот еще лучше.

– Ну, Иван-царевич, прежде я гостем ходил, а теперь пришел сватом. Отдай за меня Анну-царевну.

– Я с сестрицы воли не снимаю. Коли ты полюбился ей, пусть идет за тебя.

Вышла за ворона Анна-царевна, и унес он ее в свое государство.

Остался Иван-царевич один. Целый год жил без сестер, и сделалось ему скучно.

– Пойду, – говорит, – искать сестриц.

Собрался в дорогу, шел-шел и видит – лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич:

– Коли есть тут жив человек – отзовися! Кто побил это войско великое?

Отозвался ему жив человек:

– Все это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна.

Пустился Иван-царевич дальше. Наезжал на шатры белые, выходила к нему навстречу Марья Моревна, прекрасная королевна:

– Здравствуй, царевич, куда тебя Бог несет – по воле аль по неволе?

Отвечал ей Иван-царевич:

– Добрые молодцы по неволе не ездят!

– Ну, коли дело не к спеху, погости у меня в шатрах.

Иван-царевич тому и рад, две ночи в шатрах ночевал, полюбился Марье Моревне и женился на ней.

Марья Моревна, прекрасная королевна, взяла его с собой в свое государство. Пожили они вместе сколько-то времени, и вздумалось королевне на войну собираться. Покидает она Ивана-царевича на все хозяйство и приказывает:

– Везде ходи, за всем присматривай. Только в этот чулан не моги заглядывать.

Он не вытерпел, как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Ивана-царевича:

– Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло!

Царевич подал ему целое ведро воды. Он выпил и еще запросил:

– Мне одним ведром не залить жажды, дай еще!

Царевич подал другое ведро. Кощей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.

– Спасибо, Иван-царевич! – сказал Кощей Бессмертный. – Теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих! – и страшным вихрем вылетел в окно.

Нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил ее и унес к себе. А Иван-царевич горько-горько заплакал, снарядился и пошел в путь-дорогу:

– Что ни будет, а разыщу Марью Моревну!

Идет день, идет другой, на рассвете третьего видит дворец, у дворца дуб стоит, на дубу ясен сокол сидит. Слетел сокол с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:

– Ах, шурин мой любезный! Как тебя господь милует?

Выбежала Марья-царевна, встрела Ивана-царевича радостно, стала про его здоровье расспрашивать, про свое житье-бытье рас-сказывать. Погостил у них царевич три дня и говорит:

– Не могу у вас гостить долго. Я иду искать жену мою, Марью Моревну, прекрасную королевну.

– Трудно тебе сыскать ее, – отвечает сокол. – Оставь здесь на случай свою серебряную ложку: будем на нее смотреть, про тебя вспоминать.

Иван-царевич оставил у сокола серебряную ложку и пошел в дорогу.

Шел он день, шел другой, на рассвете третьего видит дворец еще лучше первого. Возле дворца дуб стоит, на дубу орел сидит. Слетел орел с дерева, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:

– Вставай, Ольга-царевна! Милый наш братец идет.

Ольга-царевна тотчас прибежала навстречу, стала его целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про свое житье-бытье рассказывать. Иван-царевич погостил у них три денька и говорит:

– Дольше гостить мне некогда. Я иду искать жену мою, Марью Моревну, прекрасную королевну.

Отвечает орел:

– Трудно тебе сыскать ее. Оставь у нас свою серебряную вилку: будем на нее смотреть, тебя вспоминать.

Он оставил серебряную вилку и пошел в дорогу.

День шел, другой шел, на рассвете третьего видит дворец лучше первых двух. Возле дворца дуб стоит, на дубу ворон сидит. Слетел ворон с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:

– Анна-царевна! Поскорей выходи, наш братец идет.

Выбежала Анна-царевна, встрела его радостно, стала целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про свое житье-бытье рассказывать. Иван-царевич погостил у них три денька и говорит:

– Прощайте! Пойду жену искать – Марью Моревну, прекрасную королевну.

Отвечает ворон:

– Трудно тебе сыскать ее. Оставь-ка у нас свою серебряную табакерку: будем на нее смотреть, тебя вспоминать.

Царевич отдал ему серебряную табакерку, попрощался и пошел в дорогу.

День шел, другой шел, а на третий добрался до Марьи Моревны. Увидала она своего милого, бросилась к нему на шею, залилась слезами и промолвила:

– Ах, Иван-царевич! Зачем ты меня не послушался – посмотрел в чулан и выпустил Кощея Бессмертного?

– Прости, Марья Моревна! Не поминай старого, лучше поедем со мной, пока не видать Кощея Бессмертного. Авось не догонит!

Собрались и уехали. А Кощей на охоте был. К вечеру он домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

Отвечает конь:

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну увез.

– А можно ли их догнать?

– Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать ее, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть, да тогда вдогонь ехать – и то поспеем!

Кощей поскакал, догнал Иван-царевича:

– Ну, – говорит, – первый раз тебя прощаю за твою доброту, что водой меня напоил. И в другой раз прощу, а в третий берегись – на куски изрублю!

Отнял у него Марью Моревну и увез, а Иван-царевич сел на камень и заплакал. Поплакал-поплакал и опять воротился назад за Марьей Моревною. Кощея Бессмертного дома не случилось.

– Поедем, Марья Моревна!

– Ах, Иван-царевич! Он нас догонит.

– Пускай догонит. Мы хоть часок-другой проведем вместе.

Собрались и уехали. Кощей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.

– А можно ли догнать их?

– Можно ячменю насеять, подождать, пока он вырастет, сжать-смолотить, пива наварить, допьяна напиться, до отвала выспаться да тогда вдогонь ехать – и то поспеем!

Кощей поскакал, догнал Ивана-царевича:

– Ведь я ж говорил, что тебе не видать Марьи Моревны, как ушей своих!

Отнял ее и увез к себе. Остался Иван-царевич один, поплакал-поплакал и опять воротился за Марьей Моревною. На ту пору Кощея дома не случилося.

– Поедем, Марья Моревна!

– Ах, Иван-царевич! Ведь он догонит, тебя в куски изрубит.

– Пускай изрубит! Я без тебя жить не могу.

Собрались и поехали. Кощей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.

Кощей поскакал, догнал Ивана-царевича, изрубил его в мелкие куски и поклал в смоленую бочку. Взял эту бочку, скрепил железными обручами и бросил в синее море, а Марью Моревну к себе увез.

В то самое время у зятьев Иван-царевича серебро почернело.

– Эх, – говорят они, – видно, беда приключилась!

Орел бросился на сине море, схватил и вытащил бочку на берег, сокол полетел за живой водою, а ворон за мертвою. Слетелись все трое в одно место, разбили бочку, вынули куски Ивана-царевича, перемыли и склали как надобно. Ворон брызнул мертвой водою – тело срослось. Сокол брызнул живой водою – Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит:

– Ах, как я долго спал!

– Еще бы дольше проспал, если б не мы! – отвечали зятья. – Пойдем теперь к нам в гости.

– Нет, братцы! Я пойду искать Марью Моревну.

Приходит к ней и просит:

– Разузнай у Кощея Бессмертного, где он достал себе такого доброго коня.

Вот Марья Моревна улучила добрую минуту и стала Кощея выспрашивать. Кощей сказал:

– За тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою живет Баба-яга. У ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у ней и других славных кобылиц. Яу ней три дня пастухом был, ни одной кобылицы не упустил, и за то баба-яга дала мне одного жеребеночка.

– Какже ты через огненную реку переправился?

– А у меня есть такой платок – как махну в правую сторону три раза, сделается высокий-высокий мост, и огонь его не достанет!

Марья Моревна выслушала, пересказала все Ивану-царевичу, а платок унесла да ему отдала.

Иван-царевич переправился через огненную реку и пошел к Бабе-яге. Долго шел он, не пивши, не евши. Попалась ему навстречу заморская птица с малыми детками. Иван-царевич говорит:

– Съем-ка я одного цыпленочка.

– Не ешь, Иван-царевич! – просит заморская птица. – В некоторое время я пригожусь тебе.

Пошел он дальше. Видит в лесу улей пчел.

– Возьму-ка я, – говорит, – сколько-нибудь медку.

Пчелиная матка отзывается:

– Не тронь моего меду, Иван-царевич! В некоторое время я тебе пригожусь.

Он не тронул и пошел дальше. Попадает ему навстречу львица со львенком.

– Съем я хоть этого львенка. Есть так хочется, ажно тошно!

– Не тронь, Иван-царевич, – просит львица. – В некоторое время я тебе пригожусь.

– Хорошо, пусть будет по-твоему!

Побрел голодный, шел-шел – стоит дом Бабы-яги, кругом дома двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человечьей голове, только один незанятый.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, Иван-царевич! Почто пришел – по своей доброй воле аль по нужде?

– Пришел заслужить у тебя богатырского коня.

– Изволь, царевич! У меня ведь не год служить, а всего-то три дня. Если упасешь моих кобылиц – дам тебе богатырского коня, а если нет, то не гневайся – торчать твоей голове на последнем шесте.

Иван-царевич согласился. Баба-яга его накормила-напоила и велела за дело приниматься. Только что выгнал он кобылиц в поле, кобылицы задрали хвосты и все врозь по лугам разбежались. Не успел царевич глазами вскинуть, как они совсем пропали. Тут он заплакал-запечалился, сел на камень и заснул. Солнышко уже на закате, прилетела заморская птица и будит его:

– Вставай, Иван-царевич! Кобылицы теперь дома.

Царевич встал, воротился домой, а Баба-яга шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем вы домой воротились?

– Какже нам было не воротиться? Налетели птицы со всего света, чуть нам глаз не выклевали.

– Ну, вы завтра по лугам не бегайте, а рассыпьтесь по дремучим лесам.

Переспал ночь Иван-царевич. Наутро Баба-яга ему говорит:

– Смотри, царевич, если не упасешь кобылиц, если хоть одну по-теряешь – быть твоей буйной головушке на шесте!

Погнал он кобылиц в поле. Они тотчас задрали хвосты и разбежались по дремучим лесам. Опять сел царевич на камень, плакал, плакал, да и уснул. Солнышко село за лес, прибежала львица:

– Вставай, Иван-царевич! Кобылицы все собраны.

Иван-царевич встал и пошел домой. Баба-яга пуще прежнего шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем домой воротились?»

– Как же нам было не воротиться? Набежали лютые звери со всего света, чуть нас совсем не разорвали.

– Ну, вы завтра забегите в сине море.

Опять переспал ночь Иван-царевич. Наутро посылает его Баба-яга кобылиц пасти:

– Если не упасешь – быть твоей буйной головушке на шесте.

Он погнал кобылиц в поле. Они тотчас задрали хвосты, скрылись с глаз и забежали в сине мое. Стоят в воде по шею. Иван-царевич сел на камень, заплакал и уснул. Солнышко за лес село, прилетела пчелка и говорит:

– Вставай, царевич! Кобылицы все собраны. Да как воротишься домой, Бабе-яге на глаза не показывайся, пойди в конюшню и спрячься за яслями. Там есть паршивый жеребенок – в навозе валяется, ты украдь его и в глухую полночь уходи из дому.

Иван-царевич встал, пробрался в конюшню и улегся за яслями. Баба-яга шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем воротились?

– Как же нам было не воротиться? Налетело пчел видимо-невидимо со всего света и давай нас со всех сторон жалить до крови!

Баба-яга заснула, а в самую полночь Иван-царевич украл у нее паршивого жеребенка, оседлал его, сел и поскакал к огненной реке. Доехал до той реки, махнул три раза платком в правую сторону – и вдруг, откуда ни взялся, повис через реку высокий, славный мост. Царевич переехал по мосту и махнул платком на левую сторону только два раза – остался через реку мост тоненький-тоненький! Поутру пробудилась Баба-яга – паршивого жеребенка видом не видать! Бросилась в погоню, во весь дух на железной ступе скачет, пестом погоняет, помелом след заметает. Прискакала к огненной реке, взглянула и думает: «Хорош мост!» Поехала помосту, только добралась до средины – мост обломился, и Баба-яга бултыхнулась в реку. Тут ей и смерть лютая приключилась! Иван-царевич откормил жеребенка в зеленых лугах, стал из него чудный конь.

Приезжает царевич к Марье Моревне. Она выбежала, бросилась к нему на шею:

– Как тебя Бог воскресил?

– Так и так, – говорит. – Поедем со мной.

– Боюсь, Иван-царевич! Если Кощей догонит, быть тебе опять изрублену.

– Не догонит! Теперь у меня славный богатырский конь, словно птица летит.

Сели они на коня и поехали. Кощей Бессмертный домой ворочается, под ним конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приезжал, Марью Моревну увез.

– А можно ли их догнать?

– Бог знает! Теперь у Ивана-царевича конь богатырский лучше меня.

– Нет, не утерплю, – говорит Кощей Бессмертный, – поеду в погоню.

Долго ли, коротко ли – нагнал он Иван-царевича, соскочил наземь и хотел было сечь его острой саблею. В те поры конь Ивана-царевича ударил со всего размаху копытом Кощея Бессмертного и размозжил ему голову, а царевич доконал его палицей. После того наклал царевич груду дров, развел огонь, спалил Кощея Бессмертного на костре и самый пепел его пустил по ветру.