Kitobni o'qish: «Литературные вечера. 7-11 классы»

1. «В ней есть душа, в ней есть свобода…»
(Времена года в русском искусстве)
(7 класс)

Цели ПРОВЕДЕНИЯ:

1. Развитие у учащихся понимания природы как неиссякаемого источника вдохновения.

2. Расширение знаний детей о художественных средствах, с помощью которых литература, живопись и музыка раскрывают образы весны, лета, осени и зимы.

3. Воспитание чувства любви к родной земле, к русской природе.

ОФОРМЛЕНИЕ ВЕЧЕРА

Репродукции картин русских художников – «Большая вода», «Золотая осень» И. Левитана; «Грачи прилетели» А. Саврасова; «Рожь», «Сосны, освещенные солнцем», «Цветы на опушке леса» И. Шишкина; «Осень» В. Поленова; «Февральская лазурь» И. Грабаря; «Березовая роща» А. Куинджи.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) первый ведущий;

2) второй ведущий;

3) третий ведущий;

4) чтецы.

ХОД ВЕЧЕРА

 
Когда напевают закаты в реке,
И сосны вздыхают, и шепчут кусты,
Кто землю поймет на родном языке?
Кто, если не я?
Кто, если не ты?
 

Л. Щипахина

(эпиграф пишется на доске или на отдельном плакате)

Первый ведущий:

«Одна из вечных и прекрасных тем мирового искусства – природа. Нет ни одного значительного поэта или художника, душа которого не отозвалась бы на ее красоту. Русская литература располагает удивительными образцами пейзажной лирики. Все времена года пройдут перед нами в стихах Пушкина и Есенина, Тютчева и Фета, Бунина, Рыленкова, Пастернака, в рассказах Тургенева и Паустовского, в полотнах Левитана и Поленова, Саврасова и Шишкина, в музыке П. И. Чайковского. „В ней есть душа, в ней есть свобода“, – это сказано о природе. В ней – неиссякаемый источник вдохновения для поэтов, художников, композиторов и, может быть, для нас с вами. Нужно вслушаться и всмотреться…».

Второй ведущий (стихотворение Н. Рыленкова «Все в тающей дымке»):

 
Все в тающей дымке —
Холмы, перелески…
Здесь краски не ярки
И звуки не резки.
 
 
Здесь медленны реки,
Туманны озера,
И все ускользает
От беглого взора.
 
 
Здесь мало увидеть,
Здесь надо всмотреться.
Чтоб ясной любовью
Наполнилось сердце.
 
 
Здесь мало услышать,
Здесь вслушаться нужно,
Чтоб в душу созвучья
Нахлынули дружно.
 
 
Чтоб вдруг отразили
Прозрачные воды
Всю прелесть застенчивой
Русской природы.
 

Третий ведущий (отрывок из стихотворения С. Черного «Пуща-водица»):

 
Молча в теплый лес вошел по теплой хвое
И по свежим изумрудам мхов.
На ветвях, впивая солнце огневое,
Зеленели тысячи стихов:
Это были лопнувшие почки,
Гениальные, неписаные строчки…
Пела пеночка.
Бродил в стволах прохладных
Свежий сок и гнал к ветвям весну.
Захотелось трепетно и жадно
Пролететь, взмахнув руками, на сосну
И, дрожа, закрыв глаза, запеть, как птица
Я взмахнул…
Напрасно:
Не летится!
 

Первый ведущий (рассказывает о картине И. Левитана «Большая вода»):

«С природою одною он жизнью дышал» – так определял Левитан назначение художника-пейзажиста. Он умел внимательно и вдумчиво слушать природу, дышать с нею в унисон, нежно и трепетно любил ее. И природа на полотнах художника – живая. Его живопись называют «школой любви к Родине». Всего 40 лет жизнь отпустила Левитану, но он оставил нам на своих полотнах Волгу, Плес, Золотую осень и, конечно, Весну… На картине «Большая вода» перед нами весна. Еще не зазеленели почки, но уже растаял весь снег, и прозрачная, весенняя, голубая вода вышла из берегов и затопила леса и прибрежные деревушки. Эта весна еще не зеленая – она голубая. В прозрачной студеной воде отражаются тонкие, как свечки, стволики берез. Тени деревьев падают на землю и на воду… Весна. Земля пробуждается!

Первый чтец (стихотворение Ф. Тютчева «Весенние воды» Фоном звучит музыка С. Рахманинова):

 
Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят —
Бегут и будят шумный брег,
Бегут, и блещут, и гласят…
 
 
Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой Весны гонцы,
Она нас выслала вперед!»
 
 
Весна идет, весна идет!
И тихих, теплых, майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней.
 

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–3 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Второй чтец (стихотворение О. Лебедушкиной «Весна начинается с неба»):

 
Весна начинается с неба.
Сначала оно светлеет
И чистой голубизною
Стекает к земле седой.
Вливаясь в застывшие трубы,
В забытых печурках тлеет,
Стучит по земле капелью,
Серебряною водой.
 
 
(Весна начинается с криков
Веселых стай воробьиных,
Которые неумолчно,
Взахлеб о весне твердят,
И с радужного сиянья
В сплетении веток длинных,
И с хрупких берез-подростков,
Что встали пугливо в ряд.)
 
 
Весна начинается с взглядов,
Оттаявших после стужи.
Весна начинается в сердце,
Где ясная тишина.
А может, ее начало
В той первой, огромной луже?
Не знаю, но всем понятно:
Она началась, весна.
 

Третий чтец (Стихотворение А. Майкова «Весна»):

 
Уходи, Зима седая!
Уж красавицы Весны
Колесница молодая
Мчится с горной вышины!
 
 
Старой спорить ли, тщедушной,
С ней – царицею цветов,
С целой армией воздушной
Благовонных ветерков!
 
 
А что шума, что гуденья,
Теплых ливней и лучей,
И чиликанья, и пенья!..
Уходи себе скорей!
 
 
У нее не лук, не стрелы,
Улыбнулась лишь – и ты,
Подобрав свой саван белый,
Поползла в овраг, в кусты!..
 
 
Да найдут и по оврагам!
Вон уж пчел рои шумят,
И летит победным флагом
Пестрых бабочек отряд!
 

Четвертый чтец (отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Евгений Онегин»):

 
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
 
 
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
(Синея, блещут небеса.
Еще прозрачные, леса
 
 
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.)
 

Пятый чтец (Стихотворение А. Фета «Это утро, радость эта»):

 
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня, и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод.
 
 
Эти ивы и березы,
Эти капли – эти слезы,
Этот пух – не лист,
Эти горы, эти долы,
Эти мошки, эти пчелы,
Этот зык и свист.
 
 
Эти зори без затменья,
Этот воздух ночной селенья,
Эта ночь без сна,
Эта мгла и жар постели,
Эта дробь и эти трели,
Это все – весна.
 

Шестой чтец (стихотворение И. А. Бунина «Бушует полая вода»):

 
Бушует полая вода.
Шумит и глухо, и протяжно.
Грачей пролетные стада
Кричат и весело, и важно.
 
 
А в полдень лужи под окном
Так разливаются и блещут,
Что ярким солнечным пятном
По залу «зайчики» трепещут.
<…>
 
 
Меж круглых рыхлых облаков
Невинно небо голубеет,
И солнце ласковое греет
В затишье гумен и дворов.
 

Первый ведущий (читает отрывок из произведения И. А. Бунина «Сосед»):

«Ясный апрельский закат, еще не набитый серый пролесок, весенняя нагота полей, впереди еще голый зеленоватый лес… Возле леса, на жнивье под опушкой, еще тянется длинный островок нечистого и затвердевшего снега. И ярко-голубые подснежники, – самый прелестный, самый милый в мире цветок – пробиваются из коричневой, внизу гниющей, влажной, а сверху сухой листвы, густо покрывающей опушку. Листва шумно шуршит под копытами, когда я въезжаю в лес, и нет ничего радостнее этого напоминания о прошлой осени в соединении с чувством весны… И далеко слышно это шуршанье по лесу, еще сквозному, раскрытому, а все-таки уже не зимнему. Лес молчит, но это молчание не прежнее, а живое, ждущее… А под старыми березами, сквозящими своей кружевной наготой на сероватом, но легком и глубоком вечернем небе, уже торчат тугие и острые глянцевито-темно-зеленые трубки ландышей».

Второй ведущий (рассказывает о пьесе П. И Чайковского «Апрель»):

В декабрьском номере журнала «Нувеллист» за 1875 г. было напечатано сообщение о том, что знаменитый композитор Чайковский обещал в будущем году поместить в журнале целую серию своих фортепьянных композиций, характер которых будет вполне соответствовать как названию пьес, так и впечатлению того месяца, в котором каждая из них появится в журнале. Так родился цикл «Времена года». 12 пьес – 12 месяцев. Эпиграфы к пьесам подбирал сам композитор из стихотворений русских поэтов. В пьесе «Апрель» композитор передает ощущение ожидания весны – радостное, трепетное, устремленное навстречу солнцу, надеждам и счастью.

Седьмой чтец (стихотворение Д. Самойлова «Была туманная луна», фоном звучит «Апрель» П. И. Чайковского):

 
Была туманная луна,
И были нежные березы…
О, март-апрель, какие слезы!
Во сне какие имена!
 
 
Как корочку, хрустящий след
Жуют рассветные морозы…
О, март-апрель, какие слезы —
Причины и названья нет!
<…>
Вдали, за гранью голубой,
Гудят в тумане тепловозы…
О, март-апрель, какие слезы!
О, чем ты плачешь? Что с тобой?
 

Третий ведущий (рассказывает о картине А. К. Саврасова «Грачи прилетели»):

Создатель русского пейзажа – Саврасов, проживший тяжелую и трагическую жизнь, оставил нам в наследство бесценный подарок – картину «Грачи прилетели». Сколько веков грачи суетливо вили гнезда над жильем человека. Сколько веков хлопали рамы окон, и радостные голоса неслись вдоль улиц: «Смотрите! Весна! Грачи прилетели!». Однако только Саврасов открыл для этих весенних птиц, словно створку окна, раму своей картины. Картина обошла всю Россию в гравюрах, фотографиях, цветных копиях…

…На окраине маленького селения возвышается шатровая колокольня. К светло-голубому, с высокими облаками небу тянутся еще голые, но уже встрепенувшиеся ветки берез. Лед на пруду растаял, снег стал хрупким. На деревья с шумом опускается стая грачей. На глазах у зрителя происходит чудо – рождается весна.

Восьмой чтец (стихотворение Н. Заболоцкого «Весна в лесу»):

 
Каждый день на косогоре я
Пропадаю, милый друг,
Вешних дней лаборатория
Расположена вокруг.
 
 
В каждом маленьком растеньице,
Словно в колбочке живой,
Влага солнечная пенится
И кипит сама собой.
 
 
Эти колбочки исследовав,
Словно химик или врач,
В длинных перьях фиолетовых
По дороге ходит грач.
 
 
Он штудирует внимательно
По тетрадке свой урок
И больших червей питательных
Собирает детям впрок.
<…>
 
 
И над песнями, над плясками
В эту пору каждый миг,
Населяя землю сказками,
Пламенеет солнца лик.
 

(Звучит музыка П. И. Чайковского «Июнь»)

Второй ведущий (отрывок из произведения И. А. Бунина «Первая любовь»):

«Лето, именье в лесном западном краю. Весь день проливной свежий дождь, его сплошной шум по тесовой крыше. В притихшем доме сумрак, скучно.… В саду покорно никнут под водяной бегущей сетью мокрые деревья, красные цветники у балкона необыкновенно ярки. Над садом, в дымном небе, тревожно торчит аист: почерневший, похудевший, с подогнутым хвостом и обвислой косицей, <…>, негодуя, волнуясь, подпрыгивая, крепко, деревянно стучит клювом: что же это такое, потоп, настоящий потоп! Но вот, часа в четыре, дождь светлей, реже. Ставят самовар в сенцах – бальзамический запах дыма стелется по всей усадьбе. А к закату совсем чисто, тишина, успокоенье… Уже синеет вечер. <…>Бор душист, сыр и гулок: чей-то дальний голос, чей-то протяжный зов или отклик долго отдается в самых дальних чащах. Просеки кажутся узки, пролеты их стройны, бесконечны, уводят своей вечерней далью. Бор вдоль них величаво громаден, стоит темно, тесно; мачты его в верхушках голы, гладки, красны; ниже они серы, корявы, мшисты, сливаются друг с другом: там мхи, лишаи, сучья в гнили и еще в чем-то, что висит подобно зеленоватым космам сказочных лесных чудищ, образуют дебри, некую дикую русскую древность. А пока выходишь на поляну, радует юная сосновая поросль: она прелестного бледного тона, зелени нежной, болотной, легка, но крепка и ветвиста; вся еще в брызгах и мелкой водяной пыли, она стоит как бы под серебристой кисеей в блестках».

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–3 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Девятый чтец (стихотворение Б. Пастернака «Июль»):

 
По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.
 
 
(Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.
 
 
Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.)
 
 
Кто этот баловник – невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.
 
 
На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.
 
 
Июль, таскающий в одеже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Все громко говорящий вслух.
 
 
Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.
 

Десятый чтец (стихотворение И. С. Никитина «Утро на берегу озера»):

 
Ясно утро. Тихо веет теплый ветерок;
Луг, как бархат, зеленеет, в зареве восток.
Окаймленное кустами молодых ракит,
Разноцветными огнями озеро блестит.
 
 
Тишине и солнцу радо, по равнине вод
Лебедей ручное стадо медленно плывет;
Вот один взмахнул лениво крыльями – и вдруг
Влага брызнула игриво жемчугом вокруг.
 

Одиннадцатый чтец (стихотворение И. А. Бунина «Из окна»):

 
Ветви кедра – вышивки зеленым
Темным плюшем, свежим и густым,
А за плюшем кедра, за балконом —
Сад прозрачный, легкий, точно дым:
 
 
Яблони и сизые дорожки,
Изумрудно-яркая трава,
На березах – серые сережки
И ветвей плакучих кружева,
 
 
А на кленах – дымчато-сквозная
С золотыми мушками вуаль,
А за ней – долинная, лесная,
Голубая, тающая даль.
 

Двенадцатый чтец (стихотворение И. А. Бунина «Детство»):

 
Чем жарче день, тем сладостней в бору
Дышать сухим смолистым ароматом,
И весело мне было поутру
Бродить по этим солнечным палатам!
 
 
(Повсюду блеск, повсюду яркий свет,
Песок – как шелк… Прильну к сосне корявой
И чувствую: мне только десять лет,
А ствол – гигант, тяжелый, величавый.)
 
 
Кора груба, морщиниста, красна,
Но так тепла, так солнцем вся прогрета!
И кажется, что пахнет не сосна,
А зной и сухость солнечного света.
 

Тринадцатый чтец (стихотворение А. Фета «Зреет рожь над жаркой нивой»):

 
Зреет рожь над жаркой нивой,
И от нивы и до нивы
Гонит ветер прихотливый
Золотые переливы.
 
 
(Робко месяц смотрит в очи,
Изумлен, что день не минул,
Но широко в область ночи
День объятия раскинул.)
 
 
Над безбрежной жатвой хлеба
Меж заката и востока
Лишь на миг смежает небо
Огнедышащее око.
 

Третий ведущий (рассказывает о картине И. И. Шишкина «Рожь»):

Картина Шишкина «Рожь» – вся светлая, золотая и голубая. Ее содержание передают слова самого художника, торопливо записанные им однажды на одном из рисунков: «Раздолье. Простор. Угодье, рожь. Божья благодать. Русское богатство…» Жаркий летний день. В воздухе чувствуется приближение грозы. Ласточки летают над самой дорогой. И до горизонта простирается под голубым небом золотое море ржи. Людей на картине нет. Однако это человек вырастил рожь, колеса его повозки выбили на дороге колею, это он вырубил сосновый бор. Но не поднялась рука до конца загубить могучую красоту: возвышаются среди ржи, до самого горизонта, вековые сосны. Если мы посмотрим на эти удивительно красивые деревья, на сосны, освещенные солнцем, на цветы на опушке леса, то, наверное, поймем, почему Шишкина называли единственным настоящим знатоком и рисовальщиком русского леса.

Четырнадцатый чтец (стихотворение А. Прокофьева «Нынче удались цветы повсюду»):

 
Нынче удались цветы повсюду,
Вволю им дано покрасоваться.
Я смотрю на землю, как на чудо,
Просто не могу налюбоваться.
 
 
Все в цветах! Везде я их встречаю,
Даже пробиваются как, слышу.
Куст какой-то смелый иван-чая
Смотрит на собратьев прямо с крыши.
 
 
Вот раскрылся лютик милый-милый,
А на холм, где расцвела ромашка,
Где калина руки заломила,
Вышел клевер в розовой рубашке!
 

На выбор учителя: звучит одно из двух предложенных ниже стихотворений.

Пятнадцатый чтец (стихотворение С. Кирсанова «Дождь»):

 
Зашумел сад, и грибной дождь застучал в лист,
Вскоре стал мир, как Эдем, свеж и опять чист.
 
 
И глядит луч из седых туч в зеркала луж —
Как растет ель, как жужжит шмель, как блестит уж.
 
 
О, грибной дождь, протяни вниз хрусталя нить,
Все кусты ждут – дай ветвям жить, дай цветам пить.
 
 
Приложи к ним световой луч, миллион линз,
Загляни в грунт, в корешки трав, разгляди жизнь.
 
 
Загляни, луч, и в мою глубь, объясни – как
Смыть с души пыль, напоить сушь, прояснить мрак?
 
 
Но прошел дождь, и ушел в лес громыхать гром,
И, в слезах весь, из окна в даль смотрит мой дом.
 

Шестнадцатый чтец (стихотворение И. А. Бунина «Как дымкой, даль полей закрыв на полчаса»):

 
Как дымкой, даль полей закрыв на полчаса,
Прошел внезапный дождь косыми полосами —
И снова глубоко синеют небеса
Над освеженными лесами.
 
 
Тепло и влажный блеск. Запахли медом ржи,
На солнце бархатом пшеницы отливают,
И в зелени ветвей, в березах у межи,
Беспечно иволги болтают.
 
 
И весел звучный лес, и ветер меж берез
Уж веет ласково, а белые березы
Роняют тихий дождь своих алмазных слез
И улыбаются сквозь слезы.
 

Первый ведущий (отрывок из произведения И. С. Тургенева «Затишье»):

«…Над самой кручью широкого оврага находился небольшой березовый „заказ“. Молодые деревья росли очень тесно, ничей топор еще не коснулся до их стройных стволов <…>. Недавно вставшее солнце затопляло всю рощу сильным, хотя и не ярким светом; везде блестели росинки, кое-где внезапно загорались и рдели крупные капли; все дышало свежестью, жизнью и той невинной торжественностью первых мгновений утра, когда все уже так светло и еще так безмолвно. Только и слышались, то рассыпчатые голоса жаворонков над отдаленными полями, да в самой роще две-три птички, не торопясь, выводили свои коротенькие коленца и словно прислушивались потом, как это у них вышло. От мокрой земли пахло здоровым, крепким запахом, чистый, легкий воздух переливался прохладными струями. Утром, славным летним утром веяло от всего, все глядело и улыбалось утром, точно румяное, только что вымытое личико проснувшегося ребенка».

(Звучит музыка П. И. Чайковского «Осенняя песня»)

Второй ведущий:

В певучей мелодии «Осенней песни» Чайковского – расставание с уходящим летом, сожаление об увядающей природе.

 
Октябрь серебристо-ореховый,
Блеск заморозков оловянный.
Осенние сумерки Чехова,
Чайковского и Левитана.
 

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–3 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Первый чтец (стихотворение А. Дементьева «Нет ничего прекрасней русской осени»):

 
Нет ничего прекрасней русской осени,
Когда сентябрь и солнечен, и тих.
Давно скворцы свои дома забросили
И где-то с грустью вспоминают их.
 
 
Проходит снова осень по земле.
Кружатся листья, как воспоминанья.
Как искры в остывающей золе,
Мерцают звезды…. Вечно их мерцанье.
 
 
Но все пройдет – жалей иль не жалей.
Все превратится в памятную небыль:
И этот свет, и золото полей,
И тишина покинутого неба.
 
 
По синей речке барабанит дождь.
И в стаю сбились лодки на причале.
И только лес божественно хорош
В цветах любви, надежды и печали.
 

Второй чтец (стихотворение И. А. Бунина «Листопад»):

 
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
 
 
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой,
Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.
 
 
Лес пахнет дубом и сосной,
За лето высох он от солнца,
И Осень тихою вдовой
Вступает в пестрый терем свой.
 

Третий чтец (стихотворение Е. Бочковской «Художница-осень»):

 
Художница-осень взмахнула кистью.
Желтым обрызгала легкие листья,
Небо пронзила сизо-лиловым,
Речку покрыла лаком свинцовым,
 
 
Из пестрых, узорчатых листьев клена
Ковер расстелила на фоне зеленом.
Зеленые сосны, зеленые ели,
С легким, пьянящим запахом прели…
 
 
На шаг отошла, прищурила глаз,
По веткам кармином прошлась еще раз.
Тихо, красиво и грустно немножко.
Шуршит, и шуршит, и шуршит на дорожке…
 
 
Солнце скупо дарит лучи.
Осень. На юг улетели грачи.
 

Четвертый чтец (стихотворение Ф. И. Тютчева «Есть в осени первоначальной»):

 
Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…
 
 
Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто все – простор везде, —
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.)
 
 
Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко еще до первых зимних бурь,
И льется чистая и теплая лазурь
На отдыхающее поле.
 

Пятый чтец (из стихотворения А. С. Пушкина «Осень»):

 
Октябрь уж наступил – уж роща отрясает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад – дорога промерзает,
Журча, еще бежит за мельницу ручей,
 
 
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.
 
 
Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.)
 
 
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса.
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
 
 
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.
 

Шестой чтец (стихотворение Б. Пастернака «Золотая осень»):

 
Осень. Сказочный чертог, всем открытый для обзора.
Просеки лесных дорог, заглядевшихся в озера.
Как на выставке картин: залы, залы, залы, залы
Вязов, ясеней, осин в позолоте небывалой
 
 
(Липы – обруч золотой – как венец на новобрачной.
Лик березы – под фатой подвенечной и прозрачной.
Погребенная земля под листвой в канавах, ямах.
В желтых кленах флигеля, словно в золоченых рамах.
 
 
Где деревья в сентябре на заре стоят попарно,
И закат на их коре оставляет след янтарный.
Где нельзя ступить в овраг, чтоб не стало всем известно:
Так бушует, что ни шаг, под ногами лист древесный.)
 
 
Где звучит в конце аллей эхо у крутого спуска
И зари вишневый клей застывает в виде сгустка.
Осень. Древний уголок старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог перелистывает стужа.
 

Третий ведущий (рассказывает о картине И. Левитана «Золотая осень»):

Левитан так же, как Пушкин, Тютчев и многие другие поэты и художники, ждал осени как самого дорогого и мимолетного времени года. Осень снимала с лесов, с полей, со всей природы густые цвета, смывала дождями зелень. Рощи делались сквозными. Темные краски лета сменялись золотом, пурпуром и серебром. Воздух делался чище, холоднее, и дали становились гораздо глубже, чем летом. Осень на картинах Левитана очень разнообразна. Он оставил около ста «осенних картин», самая знаменитая из которых – «Золотая осень».

Седьмой чтец (стихотворение С. Есенина «Отговорила роща золотая») (по желанию учителя можно прослушать запись одноименного романса на музыку Г. Пономаренко):

 
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.
 
 
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.
 
 
Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер вдаль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.
 
 
Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
 
 
Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.
 
 
И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком…
 

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–3 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Восьмой чтец (стихотворение О. Лебедушкиной «Листопад»):

 
Ты оторвись от возвышенных истин
И перед осенней землею склонись…
Слышишь, шуршит? Это падают листья,
Падают желтыми лицами вниз.
 
 
(Падают листья. Как память, как мысли,
Неторопливо, светлы и легки.
С веток кленовых лазурные выси
Льются в холодные воды реки.
 
 
Так же и листья текут на дорогу
С песней последней о прошлом тепле.
И обретают покой понемногу,
Желтой щекою прижавшись к земле.)
 

Девятый чтец (стихотворение Э. Багрицкого «Литавры лебедей замолкли вдалеке»):

 
Литавры лебедей замолкли вдалеке,
Затихли журавли за топкими лугами,
Лишь ястреба кружат над рыжими стогами,
Да осень шелестит в прибрежном тростнике.
 
 
(На сломанных плетнях завился дикий хмель,
И никнет яблоня, и утром пахнет слива,
В веселых кабачках разлито в бочки пиво,
И в тихой мгле полей, дрожа, звучит свирель.
 
 
Над прудом облака жемчужны и легки,
На западе огни прозрачны и лиловы,
Запрятавшись в кусты, мальчишки-птицеловы
В тени зеленых хвой расставили силки…)
 

Десятый чтец (стихотворение С. Есенина «Осень»):

 
Тихо в чаще можжевеля по обрыву.
Осень – рыжая кобыла – чешет гриву,
Над речным покровом берегов
Слышен синий лязг ее подков.
 
 
Схимник-ветер шагом осторожным
Мнет листву по выступам дорожным.
И целует на рябиновом кусту
Язвы красные незримому Христу.
 

Одиннадцатый чтец (стихотворение Д. Кедрина «Осенняя песня»):

 
Улетают птицы за море,
Миновало время жать,
На холодном сером мраморе
Листья желтые лежат.
 
 
Солнце спряталось за ситцевой
Занавескою небес,
Черно-бурою лисицей
Под горой улегся лес.
 
 
(По воздушной легкой лесенке
Опустился и повис
Над окном – ненастья вестником —
Паучок-парашютист.)
 
 
В эту ночь по кровлям тесаным,
В трубах песни заводя,
Заскребутся духи осени,
Стукнут пальчики дождя.
 
 
(В сад, покрытый ржавой влагою,
Завтра утром выйдешь ты
И увидишь за ночь наголо
Облетевшие цветы.
 
 
На листве рябин продрогнувших
Заблестит холодный пот.
Дождик, серый, как воробышек,
Их по ягодке склюет.)
 

Двенадцатый чтец (стихотворение Н. Рыленкова «Осенние октавы»)

 
(Всему свой срок. В полях и на опушке,
Везде, где собирается народ,
Весна поет частушки-коротушки,
А лето песню долгую ведет.
Но вот страда окончилась. Подружки
Секретничают скромно у ворот,
А у меня, под мягкий шум отавы,
Слагаются осенние октавы.
 
 
Калина рдеет, вспоминая грозы,
Подсохшим хмелем пахнет тишина.
Мне прямо в душу льется свет березы.
И вся душа озарена до дна.)
…Кто говорит, что осень – время прозы?
Нет, учит нас поэзии она!
Не ею ли нам заново открыто,
Что в шуме гроз когда-то пережито?
 
 
(Бывает так, что осенью погожей
Вдруг зацветает яблоня в саду,
Но цвет ее, во всем с весенним схожий,
Уже сулит не радость, а беду.
И хмурит брови садовод все строже,
Снимая с ветки робкую звезду,
Ведь это неурочное цветенье —
Души теплом обманутой смятенье.)
 
 
Помедли, осень, на опушке года —
С походкой мягкой рыжая лиса.
Пусть скупо светит солнце с небосвода,
Зато сияют рощи и леса.
В такую пору мудрая природа
Нам в буднях открывает чудеса,
Чтоб мы верней ценили год от году
Проникновенной осени погоду.
 
 
(Коль в пору сжаты жито и пшеница,
Коль у двора и в поле – все в кругу,
Пускай тепло уносят к югу птицы
Сквозь листопада желтую пургу.
Лишь тот осенних непогод боится,
Кто у весны и лета был в долгу,
Кто самому себе сказать не может,
Что день минувший не напрасно прожит.)
 

Первый ведущий (отрывок из произведения К. Паустовского «Наедине с осенью»):

«Сейчас я подумал, что шедевры существуют не только в искусстве, но и в природе. Разве не шедевр этот крик журавлей и их величавый перелет по неизменным в течение многих тысячелетий воздушным дорогам? <…>Да что говорить! Каждый осенний лист был шедевром, тончайшим слитком из золота и бронзы, обрызганным киноварью и чернью. Каждый лист был совершенным творением природы, произведением ее таинственного искусства, недоступного нам, людям. Этим искусством уверенно владела только она, только природа, равнодушная к нашим восторгам и похвалам. Я пишу все это осенней ночью. Осени за окном не видно, она залита тьмой. Но стоит выйти на крыльцо, как осень окружит тебя и начнет настойчиво дышать в лицо холодноватою свежестью своих загадочных черных пространств, горьким запахом первого тонкого льда, сковавшего к ночи неподвижные воды, начнет перешептываться с последней листвой, облетающей непрерывно и днем, и ночью. <…>И все это покажется вам великим шедевром природы, целебным подарком, напоминающим, что жизнь вокруг полна значения и смысла».

Тринадцатый чтец (стихотворение Д. Кедрина «Скинуло кафтан зеленый лето»):

 
Скинуло кафтан зеленый лето,
Отсвистели жаворонки всласть.
Осень, в шубу желтую одета,
По лесам с метелкою прошлась,
 
 
Чтоб вошла рачительной хозяйкой
В снежные лесные терема
Щеголиха в белой разлетайке —
Русская румяная зима!
 

Второй ведущий (отрывок из произведения К. Паустовского «Прощание с летом»):

«Несколько дней лил, не переставая, холодный дождь. В саду шумел мокрый ветер. В четыре часа дня мы уже зажигали керосиновые лампы, и невольно казалось, что лето окончилось навсегда и земля уходит все дальше и дальше в глухие туманы, в неуютную темень и стужу. Был конец ноября – самое грустное время в деревне. <…>Однажды ночью я проснулся от странного ощущения. Мне показалось, что я оглох во сне…. За стенами дома наступила необыкновенная тишина. Такую тишину называют „мертвой“. Умер дождь, умер ветер, умер шумливый, беспокойный сад. Я открыл глаза. Белый и ровный свет наполнял комнату. Я встал и подошел к окну – за стеклами все было снежно и безмолвно. <…>Через окно я увидел, как большая серая птица села на ветку клена в саду. Ветка закачалась, с нее посыпался снег. Птица медленно поднялась и улетела, а снег все сыпался, как стеклянный дождь, падающий с елки. Потом снова все стихло. … Земля была нарядная, похожая на застенчивую невесту. А утром все хрустело вокруг: подмерзшие дороги, листья на крыльце, черные стебли крапивы, торчавшие из-под снега…».

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–2 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Четырнадцатый чтец (стихотворение Н. Рыленкова «У наших зим – особенная прелесть»):

 
У наших зим – особенная прелесть:
Под вечер успокоится пурга
И хлынет свет, как будто загорелись
Закатом подожженные снега.
 
 
Сидит ворона на дубу жар-птицей,
Стоят оградой терема леса,
И кажется: вот-вот начнут твориться,
Как в мудрой русской сказке чудеса.
 

Пятнадцатый чтец (стихотворение Н. А. Некрасова «Мороз-воевода»):

 
Не ветер бушует над бором,
Не с гор побежали ручьи,
Мороз-воевода дозором
Обходит владенья свои.
 
 
Глядит – хорошо ли метели
Лесные тропы занесли,
И нет ли где трещины, щели,
И нет ли где голой земли?
 
 
Пушисты ли сосен вершины,
Красив ли узор на дубах?
И крепко ли скованы льдины
В великих и малых водах?
 
 
Идет – по деревьям шагает,
Трещит по замерзлой воде,
И яркое солнце играет
В косматой его бороде…
 
 
(…Забравшись на сосну большую,
По веточкам палицей бьет
И сам про себя удалую,
Хвастливую песню поет…
 
 
Метели, снега и туманы
Покорны морозу всегда,
Пойду на моря-окияны —
Построю мосты изо льда.
 
 
Задумаю – реки большие
Надолго упрячу под гнет,
Построю мосты ледяные,
Каких не построит народ.
 
 
Где быстрые, шумные воды
Недавно свободно текли, —
Сегодня прошли пешеходы,
Обозы с товаром прошли…
 
 
…Богат я, казны не считаю,
А все не скудеет добро;
Я царство мое убираю
В алмазы, жемчуг, серебро…)
 

Шестнадцатый чтец (стихотворение Ф. И. Тютчева «Чародейкою зимою»):

 
Чародейкою зимою
Околдован, лес стоит —
И под снежной бахромою,
Неподвижною, немою,
Чудной жизнью он блестит.
 
 
(И стоит он, околдован, —
Не мертвец и не живой —
Сном волшебным очарован,
Весь опутан, весь окован
Легкой цепью пуховой.
 
 
Солнце зимнее ли мечет
На него свой луч косой —
В нем ничто не затрепещет.
Он весь вспыхнет и заблещет
Ослепительной красой.)
 

Третий ведущий (рассказывает о картине И. Грабаря «Февральская лазурь»):

На пейзаже известного русского художника И. Э. Грабаря снег искрится и переливается под солнцем, тени яркие, цветные. Деревья, пронизанные солнцем, как бы закружились в его лучах в хороводе. Настоящий праздник лазоревого неба и жемчужных берез!

(стихотворение С. Есенина «Береза»):

 
Белая береза под моим окном
Принакрылась снегом, точно серебром.
На пушистых ветках снежною каймой
Распустились кисти белой бахромой.
 
 
И стоит береза в сонной тишине,
И горят снежинки в золотом огне.
А заря, лениво обходя кругом,
Обсыпает ветки новым серебром.
 

(Звучит музыка П. И. Чайковского «Январь»)

На выбор учителя: учащиеся читают либо 1–2 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Первый чтец (стихотворение С. Есенина «Разгулялась вьюга, наклонились ели»):

 
Разгулялась вьюга, наклонились ели
До земли. С испуга ставни заскрипели.
И в окно снежинки мотыльками бьются,
Тают, и слезинки вниз по стеклам льются.
 
 
Жалобу кому-то ветер шлет на что-то
И бушует люто: не услышал кто-то.
А снежинок стая все в окно стучится
И слезами, тая, по стеклу струится.
 

Второй чтец (стихотворение Б. Пастернака «Снег идет»):

 
Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.
 
 
Снег идет, и все в смятенье,
Все пускается в полет, —
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.
 
 
(Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
 
 
Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.)
 

Третий чтец (стихотворение А. Межирова «Тишайший снегопад»):

 
Тишайший снегопад – дверьми обидно хлопать.
Посередине дня в столице, как в селе.
Тишайший снегопад, закутавшийся в хлопья,
В обувке пуховой проходит по земле.
 
 
(Он формами дворов на кубы перерезан,
Он конусами встал на площадных кругах,
Он тучами рожден, он окружен железом, —
И все-таки он кот в пуховых сапогах.
 
 
Штандарты на древках, как паруса при штиле.
Тишайший снегопад посередине дня.
И я, противник од, пишу в высоком стиле,
И тает первый снег на сердце у меня.)
 

Четвертый чтец (стихотворение И. А. Бунина «На окне, серебряном от инея»):

 
На окне, серебряном от инея,
За ночь хризантемы расцвели.
В верхних стеклах – небо ярко-синее.
И застреха в снеговой пыли.
 
 
Всходит солнце, бодрое от холода,
Золотится отблеском окно.
Утро тихо, радостно и молодо.
Белым снегом все запушено.
 
 
(И все утро яркие и чистые
Буду видеть краски в вышине,
И до полдня будут серебристые
Хризантемы на моем окне.)
 

Первый ведущий (стихотворение Н. Рыленкова «Все богатства русского пейзажа»):

 
Все богатства русского пейзажа
В полное владенье нам даны:
Вьюжных зим серебряная пряжа,
Кружева зеленые весны.
 
 
Летний полдень в поволоке зноя,
Вечер, заглядевшийся в ручей,
Узорочье луговин цветное,
Теплый воск желтеющих полей.
 
 
Расписные крылья листопада
Над бездонной синевой озер.
Все это твое, и сердце радо
Целый мир влюбить в родной простор.
 

2. «Гармонии стиха божественные тайны…»
(Западноевропейский сонет эпохи средневековья и Возрождения)
(8 Класс)

Цели ПРОВЕДЕНИЯ:

1) ознакомление учащихся с такой поэтической формой, как сонет, его художественными возможностями, его тайной и магией;

2) расширение знаний детей о судьбе и творчестве великих мастеров сонета: Данте, Петрарки и Шекспира, знакомство с произведениями о них поэтов XX в.;

3) воспитание чувств на примере историй любви Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, Шекспира и его «Смуглой леди».

Вечер, посвященный сонетам, предпочтительно проводить в содружестве с учителями иностранных языков. Ряд сонетов Шекспира необходимо прочитать на английском. Если есть возможность, некоторые сонеты Данте и Петрарки следует читать на итальянском языке.

ОФОРМЛЕНИЕ ВЕЧЕРА

Портреты Данте, Петрарки, Шекспира; репродукции картин художников эпохи Возрождения – «Джоконда», «Джиневраден Бенчи» Леонардо да Винчи; «Женский портрет» Лукаса Кранаха; «Портрет молодой женщины» Доменико Венециано; «Портрет Симонетты Веспуччи», «Весна» (фрагмент), «Мадонна с гранатом», «Мадонна Магнификат» Сандро Боттичели. Для создания романтической атмосферы во время чтения сонетов можно гасить свет и зажигать несколько свечей по возможности в красивых подсвечниках.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) первый ведущий;

2) второй ведущий;

3) чтецы.

ХОД ВЕЧЕРА

 
Суровый Дант не презирал сонета;
В нем жар любви Петрарка изливал;
Игру его любил творец Макбета…
 

А. С. Пушкин.

(эпиграф пишется на доске или на отдельном плакате)

Первый ведущий:

Во все времена пером стихотворцев руководило желание выразить свои чувства, поведать сокровенные тайны сердца. Кто из поэтов прошлого не писал о любви?.. И у кого из них не было реальной «музы», женщины-вдохновительницы, которой они посвящали свои любовные гимны. Поэты издавна с благоговением относились к женщине. Вознося ее на пьедестал, они возлагали к его подножию стихи, в которых звучали их тайные думы и пыл возвышенной души.

Одним из самых изящных способов «сердцу высказать себя» стал сонет. Сонеты Данте, Петрарки, Шекспира известны всему миру. Сегодня у нас есть возможность войти в этот мир высоких чувств, волшебных звуков, изящных поэтических форм, попытаться понять тайну сонета.

Второй ведущий:

Открываю страничку – и попадаю в таинственную страну четырнадцати строк. В чем их тайна? Может, в магическом числе? Но нет, наверное, в самом авторе. Ведь в них – все его чувства, настроение, его любовь, его душа. Сонет всегда готов раскрыть свои объятья и унести вас на крыльях двух катренов и двух терцетов в царство вдохновения и возвышенных чувств.

(Звучит музыка К. В. Глюка «Мелодия» из оперы «Орфей и Эвридика»)

Первый ведущий:

Данте и Беатриче… Вряд ли в истории можно найти другой столь яркий пример пламенной и совершенной любви. Данте впервые увидел Беатриче девочкой девяти лет от роду. Она была одета «в благороднейший кроваво-красный цвет, скромный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подобало юному ее возрасту». В самой сокровенной глубине сердца будущего поэта родилось первое неосознанное чувство. Это чувство стало тайной его жизни.

Первый чтец (часть I стихотворения Н. Гумилева «Беатриче»):

 
Музы, рыдать перестаньте,
Грусть вашу в песнях излейте,
Спойте мне песню о Данте.
Или сыграйте на флейте.
<…>
 
 
Жил беспокойный художник
В мире лукавых обличий.
Грешник, развратник, безбожник,
Но он любил Беатриче.
 
 
Тайные думы поэта
В сердце его прихотливом
Стали потоками света,
Стали шумящим приливом.
 
 
Музы, в сонете-брильянте
Странную тайну отметьте.
Спойте мне песню о Данте…
 

Второй ведущий:

Прошло девять лет со дня первой встречи. И вот перед взором Данте, уже юноши, снова предстала Беатриче, «облаченная в одежды ослепительно белого цвета». Беатриче заметила юношу, улыбнулась и поклонилась ему. Какую бурю вызвало это в душе влюбленного! «Проходя, она обратила очи в ту сторону, где я пребывал в смущении… Она столь доброжелательно приветствовала меня, что мне казалось – я вижу все грани блаженства… Когда я услышал ее сладостное приветствие… я преисполнился такой радостью, что, как опьяненный, удалился от людей», – пишет он. Начались настоящие муки любви. И тогда он обратился к поэзии.

На выбор учителя: учащиеся читают 2–3 сонета из предложенных ниже.

Второй чтец:

 
В ее очах Амура откровенье.
Преображает всех ее привет.
Там, где проходит, каждый смотрит вслед;
Ее поклон – земным благословенье.
Рождает он в сердцах благоговенье.
Вздыхает грешник, шепчет он обет.
Гордыню, гнев ее изгонит свет;
О, дамы, ей мы воздадим хваленье.
Смиренномудрие ее словам
Присуще, и сердца она врачует.
Блажен ее предвозвестивший путь.
Когда же улыбается чуть-чуть,
Не выразить души. Душа ликует:
«Вот чудо новое явилось вам!».
 

Третий чтец:

 
«Лишь о любви все мысли говорят
И столь они во мне разнообразны,
Что, вот одни отвергли все соблазны,
Другие пламенем ее горят.
Окрылены надеждою, парят.
В слезах исходят горести и, праздны,
Дрожащие, они в одном согласны —
О милости испуганно творят.
Что выбрать мне? Как выйти из пустыни?
Хочу сказать, не знаю, что сказать.
Блуждает разум, не находит слова,
Но чтобы мысли стали стройны снова,
Защиту должен я, смирясь, искать
У Милосердия, моей врагини.
 

Четвертый чтец:

 
С другими дамами вы надо мной
Смеетесь, но неведома вам сила,
Что скорбный облик мой преобразила:
Я поражен был вашею красой.
О, если б знали, мукою какой
Томлюсь, меня бы жалость посетила.
Амур, склонясь над вами, как светило,
Все ослепляет; властною рукой
Смущенных духов моего сознанья
Огнем сжигает он иль гонит прочь;
И вас один тогда я созерцаю.
И необъятный облик принимаю,
Но слышу я – кто может мне помочь? —
Изгнанников измученных рыданья.
 

Пятый чтец:

 
Я часто думал, скорбью утомленный,
Что мрачен я не по своей вине.
Себя жалел, пылая, как в огне;
Твердил: „Так не страдал еще влюбленный!“
О, сколько раз, нежданно осажденный
Жестоким богом, в сердца глубине
Я чувствовал, что дух один во мне
Еще живет, любовью озаренный.
Стремился вновь волнения узнать
В моем бессилье и в изнеможенье.
Чтоб исцелиться, к вам я шел, спеша,
Осмеливаясь робкий взгляд поднять,
Я чувствовал такое сотрясение,
Что мнилось мне – из жил бежит душа.
 

Шестой чтец:

 
Постигнет совершенное спасенье
Тот, кто ее в кругу увидит дам.
Пусть воздадут творцу благодаренье
Все сопричастные ее путям.
Ты видишь добродетели явленья
В ее красе, и зависть по следам
Мадонны не идет, но восхищенье
Сопутствует ее святым вестям.
Ее смиренье мир преобразило.
И похвалу все спутницы приемлют,
Постигнув свет сердечной глубины,
И вспомнив то, что смертных поразило
В ее делах, высоким чувствам внемлют,
Вздыхать от сладости любви должны».
 

Первый ведущий:

Беатриче была мечтой, идеалом жизни, светочем на скорбном пути поэта. В заключение своей книги «Новая жизнь» он обещает еще больше прославить «благороднейшую»: «Если жизнь моя продлится еще несколько лет, я надеюсь сказать о ней то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине. И пусть душа моя по воле владыки куртуазии вознесется и увидит сияние моей дамы, прискорбно блаженной Беатриче, созерцающей в славе своей лик того, кто благословен во веки веков».

На выбор учителя: учащиеся читают 2–3 сонета из предложенных ниже.

Седьмой чтец:

 
Пусть скорбь моя звучит в моем привете;
Так благородным надлежит сердцам.
Мой каждый вздох спешит навстречу к вам.
Как жить, не воздыхая, мне на свете!
Глаза мои передо мной в ответе —
Я лил бы слезы чаще, знаю сам.
Оплакиваю лучшую из дам,
Чтоб душу в грустном облегчить сонете.
И призывают часто воздыханья
Ту, что в чертог небесный отошла,
В высокие небесные селенья,
Чтобы презрела мирские все дела
Моя душа в объятиях страданья,
Лишенная блаженства и спасенья.
 

Восьмой чтец:

 
Любимой очи излучают свет
Настолько благородный, что пред ними
Предметы все становятся иными,
И описать нельзя такой предмет.
Увижу очи эти, и в ответ
Твержу, дрожа, повергнут в ужас ими:
«Отныне им не встретиться с моими!»,
Но вскоре забываю свой обет;
И вновь иду, внушая виноватым
Моим глазам уверенность, туда,
Где побежден, но их, увы, закрою
От страха там, где тает без следа
Желание, что служит им вожатым,
Решать Амуру, как же быть со мною.
 

Девятый чтец:

 
За сферою предельного движенья
Мой взор летит в сияющий чертог.
И в сердце скорбь любви лелеет бог
Для нового вселенной разуменья.
И, достигая область вожделенья,
Дух-пилигрим во славе видеть мог
Покинувшую плен земных тревог,
Достойную похвал и удивленья.
Не понял я, что он тогда сказал,
Столь утонченны, скрытны были речи
В печальном сердце, помыслы благие
В моей душе скорбящей вызывал.
Но Беатриче – в небесах далече —
Я слышал имя, дамы дорогие.
 

Второй ведущий:

 
Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою.
Этот, уходя, не оглянулся,
Этому я песнь пою.
Факел, ночь, последнее объятие,
За порогом дикий вопль судьбы.
Он из ада ей послал проклятье
И в раю не мог ее забыть.
Но босой, в рубашке покаянной,
Со свечой зажженной не прошел
По своей Флоренции желанной,
Вероломной, нежной, долгожданной…
 

Первый ведущий:

Так писала о Данте А. Ахматова. Фигура Данте, величественная и суровая, его личность, его творчество всегда привлекали самых разных поэтов. Если сложить все написанное о нем, действительно получится торжественная песнь, в которой звучат ноты удивления, поклонения, восхищения. В 1965 г. Ахматова выступила со «словом Данте», посвященным 700-летию со дня рождения поэта: «Для моих друзей и современников величайшим, недосягаемым учителем всегда был суровый Алигьери: Гвельфы и гибеллины давно стали достоянием истории, белые и черные – тоже, а явление Беатриче в XXX песни „Чистилища“ – это явление навеки, и до сих пор перед всем миром она стоит под белым покрывалом, подпоясанная оливковой ветвью в платье цвета живого огня и в зеленом плаще».

Второй ведущий:

Почти всегда вместе с именем Данте Алигьери мы произносим имя его младшего современника Франческо Петрарки. «Коли ты услышишь что-нибудь обо мне – хотя и сомнительно, чтобы мое ничтожное и темное имя проникло далеко сквозь пространство и время, – тогда, быть может, ты возжелаешь узнать, что за человек я был, и какова была судьба моих сочинений, особенно тех, о которых молва или хотя бы слабый слух дошел до тебя». Так писал Петрарка в «Письме к Потомкам». Но не слабый слух, а сильный и вдохновенный голос поэта дошел до нас и донес его раздумья, чувства, имя его возлюбленной – Лаура, точную дату их первой встречи в Авиньонской церкви Святой Клары – 6 апреля 1327 г.

Десятый чтец:

 
Был день, в который, по Творцу Вселенной
Скорбя, померкло Солнце… Луч огня
Из ваших глаз врасплох настиг меня:
О, госпожа, я стал их узник пленный!
Гадал ли я, чтоб в оный день священный
Была потребна крепкая броня
От нежных стрел? Что скорбь страстного дня
С тех пор в душе пребудет неизменной?
Был рад стрелок! Открыл чрез ясный взгляд
Я к сердцу дверь – беспечен, безоружен:
Ах! Ныне слезы лью из этих врат.
Но честь ли богу – влить мне в жилы яд,
Когда, казалось, панцирь был не нужен? —
Вам – под фатой таить железо лат?
 

На выбор учителя: учащиеся читают 2–3 сонета из предложенных ниже.

Одиннадцатый чтец:

 
О вашей красоте в стихах молчу
И, чувствуя глубокое смущенье,
Хочу исправить это упущенье
И к первой встрече памятью лечу.
Но вижу – бремя мне не по плечу,
Тут не поможет все мое уменье,
И знает, что бессильно, вдохновенье,
И я его напрасно горячу.
Не раз преисполнялся я отваги,
Но звуки из груди не вырывались.
Кто я такой, чтоб взмыть в такую высь?
Не раз перо я подносил к бумаге
Но и рука, и разум мой сдавались
На первом слове. И опять сдались.
 

Двенадцатый чтец:

 
Я изнемог от безответных дум —
Про то, как мысль от души не изнеможет
О вас одной; как сердце биться может
Для вас одной; коль день мой столь угрюм
И жребий пуст – как жив я, как мой ум
Пленительной привычки не отложит
Мечтать о вас, а лира зовы множит,
Что брег морской – прибоя праздный шум.
И как мои не утомились ноги
Разыскивать следы любимых ног,
За грезою скитаясь вдоль дороги?
И как для вас я столько рифм сберег?
Которые затем порой не строги,
Что был Амур к поэту слишком строг.
 

Тринадцатый чтец:

 
Я лицезрел небесную печаль,
Грусть: ангела в единственном явленье.
То сон ли был? Но ангела мне жаль.
Иль облик чар? Но сладко умиленье.
Затмили слезы двух светил хрусталь,
Светлейший солнца. Кротких уст моленье,
Что вал сковать могло б и сдвинуть даль, —
Изнемогло, растаяло в томленье.
Все – добродетель мудрость, нежность, боль —
В единую гармонию сомкнулось,
Какой земля не слышала дотоль.
И ближе небо, внемля ей, нагнулось;
И воздух был разнежен ею столь,
Что ни листка в ветвях не шелохнулось.
 

Четырнадцатый чтец:

 
О высший дар, бесценная свобода,
Я потерял тебя, и лишь тогда,
Прозрев, увидел, что любовь – беда,
Что мне страдать все больше год от года.
Для взгляда после твоего ухода
Ничто рассудка трезвого узда:
Глазам земная красота чужда,
Как чуждо все, что создала природа.
И слушать о других и речь вести
Не может быть невыносимей муки,
Одно лишь имя у меня в чести.
К любой другой заказаны пути
Для ног моих, и не могли бы руки
В стихах другую так превознести.
 

Пятнадцатый чтец:

 
Коль не любовь сей жар, какой недуг
Меня знобит? Коль он – любовь, то что же
Любовь? Добро ль?… Но эти муки, Боже!..
Так злой огонь?… А слабость этих мук,
На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?
Коль им пленен, напрасны стоны. То же,
Что в жизни смерть – любовь. На боль похоже
Блаженство. «Страсть», «Страданье» – тот же звук.
Призвал ли я иль принял поневоле
Чужую власть?… Блуждает разум мой.
Я – утлый челн в стихийном произволе,
И кормщика над праздной нет кормой.
Чего хочу – с самим собой в расколе,
Не знаю. В зной – дрожу; горю зимой
 

Первый чтец:

 
Меж стройных жен, сияющих красою,
Она царит – одна во всей вселенной,
И пред ее улыбкой несравненной
Бледнеют все, как звезды пред зарею.
Амур как будто шепчет надо мною:
Она живет и жизнь зовут бесценной;
Она исчезнет – счастье жизни бренной
И мощь мою навек возьмет с собой.
Как без луны и солнца свод небесный
Без ветра воздух, почва без растений,
Как человек безумный, бессловесный,
Как океан без рыб и без волнений,
Так будет все недвижно в мраке ночи,
Когда она навек закроет очи.
 

Второй ведущий:

Этот роковой момент настал спустя ровно 21 год со дня первой встречи 6 апреля. Жизнь Лауры унесла беспощадная чума. Все эти годы Петрарка пламенно любил эту женщину, хотя она и была замужем, и стала матерью 11 детей, и вообще они виделись всего несколько раз, обменявшись лишь мимолетными взглядами. Он любил духовной любовью, почитая даму своего сердца образцом совершенства и чистоты. Где бы он ни был, куда бы ни заносила его судьба, всюду преследовал его лик возлюбленной:

 
Ты смотришь на меня из темноты
Моих ночей, придя из дальней дали
Твои глаза еще прекрасней стали
Не исказила смерть твои черты.
Как счастлив я, что скрашиваешь ты,
Мой долгий век, исполненный печали!
<…>.
 

Первый ведущий:

 
<…>А я, без маяка, в скорлупе сырой
Сквозь шторм, который для меня не внове,
Плыву по жизни, правя наугад.
Да оборвется здесь на полуслове
Любовный стих! Певец устал, и лира
Настроена на самый скорбный лад.
Второй ведущий:
Мне каждый день длинней тысячелетий
Без той, кого на землю не вернуть.
 

Но и в скорбные дни чувство к Лауре продолжало вдохновлять поэта на создание шедевров. Петрарка тщательно выбирал перо и, осторожно обмакнув его во флакон с черной, приготовленной из чернильных орешков краской, начинал писать. На желтый лист ложились ровные, круглые, с едва заметным наклоном вправо буквы. Он писал, будто произносил слова молитвы, вознося хвалу Всевышнему за то, что послал ему средь тысяч женщин одну-единственную, ставшую его вечной возлюбленной.

 
Благословен день, месяц, лето, час!
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
 

(Звучит музыка Вила-Лобоса: ария из бразильского бахиана)

Первый ведущий:

Вот уже на протяжении нескольких веков Шекспир остается для нас загадкой. Жизнь его известна мало. Нет ничего удивительного в том, что не сохранилось точных сведений о героине его сонетов – Смуглой леди. Биографы не раз пытались выяснить, кто она, но в большинстве случаев исходили из догадок. Возможно, это Мери Фиттон – придворная дама, фрейлина Елизаветы, а может быть, это Эмилия Ланье – жена придворного музыканта? Дама сердца Шекспира – дама от поэтической традиции: она вероломна, безжалостна в своей красе, порочна. Посвященные ей сонеты обжигают огнем живого чувства, и нет сомнения, что они – следствие личной драмы, поэтическая исповедь о неразделенной любви.

На выбор учителя: учащиеся читают 2–3 сонета из предложенных ниже.

Второй чтец:

 
Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я видел красоту, но каждый раз
Понять не мог, что дурно, что прекрасно.
И если взгляды сердце завели
И якорь бросили в такие воды,
Где многие проходят корабли, —
Зачем ему ты не даешь свободы?
Как сердцу моему проезжий двор
Казаться мог усадьбою счастливой?
Но все, что видел, отрицал мой взор,
Подкрашивая правдой облик лживый.
Правдивый свет мне заменила тьма
И ложь меня объяла, как чума.
 

Третий чтец:

 
Мои глаза в тебя не влюблены —
Они твои пороки видят ясно.
А сердце ни одной твоей вины
Не видит и с глазами не согласно.
Мой слух твоя не услаждает речь
Твой голос, взор и рук твоих касанье
Прельщая, не могли меня увлечь
На праздник слуха, зренья, осязанья.
И все же внешним чувствам не дано
Ни всем пяти, ни каждому отдельно —
Уверить сердце бедное одно,
Что это рабство для него смертельно,
В своем несчастье одному я рад,
Что ты – мой грех и ты – мой вечный ад.
 

Четвертый чтец:

 
Любовь – недуг. Моя душа больна
Томительной, неутомимой жаждой.
Того же яда требует она,
Который отравил ее однажды.
Мой разум – врач любовь мою лечил
Она отвергла травы и коренья,
И бедный лекарь выбился из сил
И нас покинул, потеряв терпенье.
Отныне мой недуг неизлечим.
Душа ни в чем покоя не находит.
Покинутые разумом моим,
И чувства, и слова на воле бродят,
И долго мне, лишенному ума,
Казался раем ад, а светом – тьма!
 

Пятый чтец:

 
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.
 

Второй ведущий:

Тайна сонетов Шекспира заключается в их необыкновенной наполненности человеческими чувствами. В этих 14 строчках перед нами предстает всего одна душа, переживающая радость и горе, добро и зло, жизнь и смерть, любовь и измену…

В образе героини шекспировских сонетов нет ни капли лжи. Она, как и сама жизнь, пусть не столь прекрасная, но желанная. В этом, вероятно, и заключена тайна сонета.

Эта женщина принесла поэту столько страданий, но, несмотря на это, оставалась обожаемой, страстно любимой, пленительной. Поэт, словно завороженный, готов был поклясться, что в целом свете нет никого прекрасней. Вслушайтесь, какое благородство, умение прощать звучит в его стихах.

На выбор учителя: учащиеся читают 1–2 сонета из предложенных ниже.

Шестой чтец:

 
Блистательный мне был обещан день,
И без плаща я свой покинул дом
Но облаков меня догнала тень,
Настигла буря с градом и дождем.
Пусть потом, пробившись из-за туч,
Коснулся нежно моего чела,
Избитого дождем, твой кроткий луч, —
Ты исцелить мне раны не могла.
Меня не радует твоя печаль,
Раскаянье твое не веселит.
Сочувствие обидчика едва ль
Залечит язвы жгучие обиды.
Но слез твоих, жемчужных слез ручьи,
Как ливень, смыли все грехи твои.
 

Седьмой чтец:

Ты погрусти, когда умрет поэт,

 
Покуда звон ближайший из церквей
Не возвестит, что этот низкий свет
Я променял на низкий мир червей.
И если перечтешь ты мой сонет,
Ты о руке остывшей не жалей.
Я не хочу туманить нежный цвет
Очей любимых памятью своей.
Я не хочу, чтоб эхо этих строк
Меня напоминало вновь и вновь.
Пускай замрут в один и тот же срок
Мое дыханье и твоя любовь….
Я не хочу, чтобы своей тоской
Ты предала себя молве людской.
 

Восьмой чтец:

 
Скажи, что я уплатой пренебрег
За все добро, каким тебе обязан,
Что я забыл заветный твой порог,
С которым всеми узами я связан,
Что я не знал цены твоим часам,
Безжалостно чужим их отдавая,
Что позволял безвестным парусам
Себя нести от милого мне края.
Все преступления вольности моей
Ты положи с моей любовью рядом,
Представь на строгий суд твоих очей,
Но не казни меня смертельным взглядом.
Я виноват. Но вся моя вина
Покажет, как любовь твоя верна.
 

Девятый чтец:

 
Мешать соединенью двух сердец
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.
Любовь – над бурей поднятый маяк,
Немеркнущий во мраке и тумане,
Любовь – звезда, которою моряк
Определяет место в океане.
Любовь – не кукла жалкая в руках
У времени, стирающего розы
На пламенных устах и на щеках,
И не страшны ей времени угрозы.
А если я не прав и лжет мой стих —
То нет любви и нет стихов моих!
 

(Звучит сонет № 90 «Уж если ты разлюбишь…» – на английском языке)

Первый ведущий:

Перенеся огромное духовное потрясение, научившись жить с незаживающей раной в сердце, поэт находил силы смеяться над собой:

 
<…>
Вода потока стала горячей.
Она лечила многие недуги.
И я ходил купаться в тот ручей
Чтоб излечиться от любви к подруге.
Любовь нагрела воду – но вода
Любви не охлаждала никогда.
 

Второй ведущий:

Любовь и дружба, жизнь и смерть, добро и зло, истина и красота – все эти вечные темы нашли отражение в сонетах Шекспира, и в этом сам поэт видел залог бессмертия своих стихов.

На выбор учителя: учащиеся читают 1 сонет из предложенных ниже либо выдержки из них.

Десятый чтец:

 
Не соревнуюсь я с творцами од,
Которые раскрашенным богиням
В подарок преподносят небосвод
Со всей землей и океаном синим.
Пускай они для украшенья строф
Твердят в стихах, между собою споря,
О звездах неба, о венках цветов.
О драгоценностях земли и моря.
В любви и в славе – правда мой закон,
И я пишу, что милая прекрасна,
Как все, кто смертной матерью рожден,
А не как солнце или месяц ясный.
Я не хочу хвалить любовь мою, —
Я никому ее не продаю!
 

Одиннадцатый чтец:

 
Прекрасное прекрасней во сто крат,
Увенчанное правдой драгоценной.
Мы в нежных розах ценим аромат,
В их пурпуре живущий сокровенно.
Пусть у цветов, где свил гнездо порок,
И стебель, и шипы, и листья те же,
И так же пурпур лепестков глубок,
И тот же венчик, что у розы свежей,
Они цветут, не радуя сердца,
И вянут, отравляя нам дыханье.
А у душистых роз иной конец.
Их душу перельют в благоуханье.
Когда погаснет блеск очей твоих,
Вся прелесть правды перельется в стих!
 

Двенадцатый чтец:

 
Замшелый мрамор царственных могил
Исчезнет раньше этих веских слов,
В которых я твой образ сохранил.
К ним не пристанет пыль и грязь веков.
Пусть опрокинет статуи война,
Мятеж развеет каменщиков труд,
Но врезанные в память письмена,
Бегущие столетья не сотрут.
Ни смерть не увлечет тебя на дно,
Ни темного забвения вражда.
Тебе с потомством дальним суждено,
Мир износив, увидеть день суда.
Итак, до пробуждения живи
В стихах, в сердцах, исполненных любви!
 

Тринадцатый чтец:

 
Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест, —
Мне памятником будут эту строчки.
Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах
Все, что во мне тебе принадлежало.
Пускай земле достанется мой прах,
Ты, потеряв меня, утратишь мало.
С тобою будет лучшее во мне.
А смерть возьмет от жизни быстротечной
Осадок, остающийся на дне,
То, что похитить мог бродяга встречный.
Ей – черепки разбитого ковша,
Тебе – мое вино, моя душа.
 

Первый ведущий:

Так щедро дарит поэт читателям свою душу, и она живет в чудесных строчках, в наших сердцах, «исполненных любви», заставляя их биться сильнее, превращая Шекспира в «современника всех поколений».

Четырнадцатый чтец (стихотворение К. Бальмонта «Шекспир»):

 
Средь инструментов всех волшебней лира:
В пьянящий звон схватив текучий дым,
В столетьях мы мгновенья закрепим
И зеркало даем в стихе для мира.
И лучший час в живом веселье пира —
Когда поет певец, мечтой гоним, —
И есть такой, что вот мы вечно – с ним,
Пленяясь звучным именем Шекспира.
Нагромоздив создания свои,
Как глыбы построений исполина,
Он взнес гнездо, которое орлино,
И показал все тайники змеи.
Гигант, чей дух – плавучая картина,
Ты – наш, чрез то, что здесь мы все – твои.
 

Второй ведущий:

Думается, тайна магии сонета состоит и в том, что его глубокий смысл человек может почувствовать только сердцем и душой. Возможно, проникнув в мир сонета, <…> читатель найдет ответы на многие вопросы и поймет, наконец, смысл этой суетной жизни.

Тайна сонета заключается не в умении слагать строчки, а в душе поэта. Автор страдает, горюет, радуется и восторгается, и обо всех его переживаниях нам рассказывает сонет. <…>

Сонет – это утешение для души. Когда мир окрашивается для тебя в темные краски, а в душе воцаряется печаль, тогда на помощь приходит сонет. Он играет колыбельную на струнах души, и печаль уступает место любви и свету.

Для поэта сонет – надежный друг, которому можно поведать о своих чувствах и мечтах, не боясь быть непонятым. <…>

Сонет воспевает самое высокое человеческое чувство – любовь. У Данте это любовь к божественной и недосягаемой Беатриче, а у Шекспира – к вполне земной женщине. Тайна сонетов о любви заключается в самой любви и в тайне возлюбленной. <…> Образ Возлюбленной не бывает полностью ясен: что-то в нем должно дорисовать воображение. <…>. Она – вечная загадка, и какой она должна быть, знает лишь поэт, создавший ее для себя.

Сонеты могут быть посвящены и дружбе, дружбе благородной, чистой и верной. Наверное, поэтому сонеты способен понять всякий читатель – и старый, и молодой, и мудрый, и не очень. 14 строк – вот что делает сонет звонкой «песней птицы». Будь он короче, песня не получилась бы, будь длиннее – птица не поднялась бы в воздух.

«<…>Сонет – как жемчужное ожерелье, в котором каждая жемчужина имеет свое значение, это единая цепь, в которой без недостающего звена все рухнет. Каждая строчка сонета уносит нас в мир грез, мечтаний, любви, огорчений, надежд, разочарований – туда, где нет границ чувствам».

Первый ведущий (стихотворение К. Бальмонта «Хвала сонету»):

 
Люблю тебя, законченность сонета,
С надменною твоею красотой,
Как правильную четкость силуэта
Красавицы изысканно-простой.
 

А современник К. Бальмонта В. Брюсов видел в сонете «образы изменчивых фантазий, бегущие, как в небе облака», которые, «окаменев, живут потом века в отточенной и завершенной фразе». Может быть, именно в этой гармонии высокого чувства и совершенной формы и есть главная тайна сонета, секрет его прелести. Написанный много столетий назад, он точно так же волнует сердца и современных читателей.

3. «Если душа родилась крылатой…»
(8 класс)

Цели ПРОВЕДЕНИЯ:

1) знакомство учащихся с представлениями поэтов XX в. о поэте, его мире, его предназначении на земле;

2) развитие у детей понимания того, что судьба истинного поэта схожа во все времена, в любую эпоху;

3) воспитание умения читать стихи, любви к родному слову.

ОФОРМЛЕНИЕ ВЕЧЕРА

За двумя столами располагаются учащиеся, представляющие поэтов начала и конца XX в. Стол поэтов серебряного века оформляется в стиле той эпохи (лампа с абажуром, свечи в подсвечниках, рядом на стене – их портреты). Около стола современных авторов стоит гитара, на стене – плакаты групп «Август», «Крематорий», портреты В. Высоцкого, известных бардов). Между ними находятся ведущие.

Для большей заинтересованности и придания вечеру элементов театрализации учитель может предложить ученикам в качестве самостоятельной работы наделить своего героя-поэта присущими ему узнаваемыми чертами (например, челка и шаль у А. Ахматовой, рубаха с широким воротом у С. Есенина и т. п.), постараться воспроизвести манеру чтения собственных стихов автором.

Роль ведущих в данном случае должна быть сведена к минимуму, они становятся связующим звеном между двумя эпохами.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) первый ведущий;

2) второй ведущий;

3) М. Цветаева

4) Н. Гумилев

5) А. Ахматова

6) И. Анненский

7) С. Есенин

8) О. Мандельштам

9) В. Хлебников

10) И. Северянин

11) В. Высоцкий

12) А. Башлачев

13) К. Кинчев

14) В. Трегубов

15) С. Рыженко

16) В. Шахрин

ХОД ВЕЧЕРА

 
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
 

Б. Пастернак

(эпиграф пишется на доске или на отдельном плакате)

Первый ведущий:

Строки Б. Пастернака – эпиграф к нашему сегодняшнему разговору – разговору о поэте. Поэт… Кто он? Чем он живет? Каков его мир? О чем его боль?..

М. Цветаева (стихотворение «Поэт»):

 
Поэт – издалека заводит речь.
Поэта – далеко заводит речь.
 
 
Планетами, приметами… окольных
Притч рытвинами. Между «да» и «нет»
Он – даже размахнувшись с колокольни —
Крюк выморочит… Ибо путь комет —
 
 
Поэтов путь. Развеянные звенья
Причинности – вот связь его! Кверх лбом —
Отчаятесь! Поэтовы затменья
Не предугаданы календарем.
 
 
Он тот, кто смешивает карты,
Обманывает вес и счет,
Он тот, кто спрашивает с парты,
Кто Канта наголову бьет.
 
 
Кто в каменном гробу Бастилий —
Как дерево в своей красе.
Тот, чьи следы – всегда простыли,
Тот поезд, на который все
Опаздывают:
Ибо путь комет —
 
 
Поэтов путь: жгя, а не согревая,
Рвя, а не взращивая – взрыв и взлом, —
Твоя стезя, гривастая кривая,
Не предугадана календарем!
 

Н. Гумилев (стихотворение «Кредо»):

 
Откуда я пришел, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победой отблистаю
В моем сверкающем саду.
<…>
 
 
Мне все открыто в этом мире —
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет
 
 
Я не ищу больного знанья,
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду.
<…>
 
 
Всегда живет, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.
 

Второй ведущий:

«Поэзия – это жертвоприношение словом…» – писал литературовед Ю. А. Шилов. Можно сомневаться в том, что это так. Можно думать, что стихи – это красноречие, общие места и закругленные срифмованные фразы. Но…

(стихотворение Б. Пастернака «О, знал бы я, что так бывает…»):

 
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство
И дышат почва и судьба.
 

А. Ахматова (стихотворение «Нам свежесть слов и чувства простоту»):

 
Нам свежесть слов и чувства простоту
Терять не то ль, что живописцу зренье,
Или актеру – голос и движенье,
А женщине прекрасной – красоту?
 
 
Но не пытайся для себя хранить
Тебе дарованное небесами:
Осуждены – и это знаем сами —
Мы расточать, а не копить.
 

И. Анненский (стихотворение «Третий мучительный сонет»):

 
Нет, им не суждены краса и просветленье;
Я повторяю их на память в полусне,
Они – минуты праздного томленья,
Перегоревшие на медленном огне.
<…>
Кто знает, сколько раз без этого запоя,
Труда кошмарного над грудою листов,
Я духом пасть, увы! Я плакать был готов,
Среди неравного изнемогая боя;
Но я люблю стихи – и чувства нет святей:
Так любит только мать, и лишь больных детей.
 

А. Ахматова (стихотворение «Муза»):

 
Как и жить мне с этой обузой,
А еще называют Музой,
Говорят: «Ты с ней на лугу…»
Говорят: «Божественный лепет…»
Жестче, чем лихорадка, оттреплет,
И опять весь год ни гугу.
 

(Звучит музыка. М. Дунаевский. Увертюра)

Первый ведущий:

Анна Ахматова, Б. Пастернак, И. Анненский, А. Блок… Удивительно единодушны эти разные, совсем разные поэты в своем ощущении творческого процесса. Рождение стихотворения всегда мучительно, всегда сопряжено с болью. Иначе, наверное, и быть не может: ведь в своем творчестве поэт обнажает душу. Он не может быть неискренним – в первую очередь от своей неискренности задохнется он сам.

С. Есенин (стихотворение «Быть поэтом – это значит то же…»):

 
Быть поэтом – это значит то же,
Если правды жизни не нарушить,
Рубцевать себя по нежной коже,
Кровью чувств ласкать чужие души.
 
 
Быть поэтом – значит петь раздолье,
Чтобы было для тебя известней,
Соловей поет – ему не больно,
У него одна и та же песня.
 
 
Канарейка с голоса чужого —
Жалкая, смешная побрякушка.
Миру нужно песенное слово
Петь по-свойски, даже как лягушка.
<…>
 

(Звучит романс С. Беляева на стихи С. Есенина «Мне осталась одна забава…» в исполнении А. Малинина.)

Второй ведущий:

«Если черти в душе гнездились, значит, ангелы жили в ней», – эта поэтическая формула противоречива лишь с точки зрения привычной логики. Мир поэта алогичен, это мир чувств – сильных, смелых, открытых, часто неприглаженных, и этой своей неприглаженностью противоречащих привычным представлениям и нормам. Наверное, поэтому, в стихах, даже если они не откровенно оппозиционны, порой слышится вызов обывательской морали, обывательскому суду, который обычно не медлит с приговором.

О. Мандельштам (стихотворение «Это какая улица?»):

 
Это какая улица?
Улица Мандельштама,
Что за фамилия чертова?
Как ее ни вывертывай —
Криво звучит, а не прямо.
 
 
Мало в нем было линейного,
Нрава он был нелилейного,
И потому эта улица,
Или, верней, эта яма,
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама.
 

Первый ведущий:

Поэт – это не только иное мироощущение, это – крест: все видеть и все чувствовать. Это невозможность солгать, невозможность закрыть глаза и сказать себе: «Все хорошо»; поэт – это судьба, исключающая компромисс с фальшью.

В. Высоцкий (стихотворение «Мне судьба»):

 
Мне судьба – до последней черты, до креста,
Спорить до хрипоты, а за ней – немота,
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что не то это вовсе, и не тот, и не та.
 
 
Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу!
Может, кто-то когда-то поставит свечу
Мне за голый мой нерв, на котором кричу,
И веселый манер, на котором шучу…
<…>
 

(На выбор учителя: звучит песня В. Высоцкого «Натянутый канат» или «Мой микрофон»)

Второй ведущий:

Во все времена в творчестве разных поэтов мы находим тревожное, а подчас и трагическое мироощущение. Казалось бы, наделенный даром Божиим равен Богу. На деле же… Поэт чувствует себя пасынком в этом мире, чужим, а порой и ненужным, лишним. Мир не приемлет поэтов.

М. Цветаева (стихотворение «Что же мне делать, слепцу и пасынку…»):

 
Что же мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый и отч, и зряч,
Где по анафемам, как по насыпям,
Страсти! Где насморком
Назван – плач!
<…>
 
 
Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший – сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С той безмерностью в мире мер?!
 

О. Мандельштам (стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…», написано в 1933 г.):

 
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…
А где хватит на полразговорца
Там припомнят кремлевского горца.
Второй ведущий: Полтора столетия назад В. Кюхельбекер писал:
Горька судьба поэтов всех племен,
Тяжелее всех судьба казнит Россию…
 

Эти строки были вызваны убийством Грибоедова, казнью поэтов-декабристов, гибелью Пушкина… Следующим будет Лермонтов. XX век оказался едва ли не еще более жестоким по отношению к поэтам: покончили жизнь самоубийством С. Есенин и В. Маяковский, в 1921 г., причисленный к участникам контрреволюционного движения, расстрелян Н. Гумилев, в 1939 г. в пересылочном лагере умер Мандельштам.

М. Цветаева (стихотворение «Рябину рубили зорькую»):

 
Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина —
Судьбина
Горькая.
Рябина —
Седыми
Спусками.
Рябина —
Судьбина
Русская.
 

(Звучит песня В. Высоцкого «О фатальных датах и цифрах».)

Первый ведущий:

Последние строчки песни В. Высоцкого о том, что, «может быть, концы поэтов отодвинулись на время», в нашем сознании звучат как горькая ирония: жизнь самого Высоцкого оборвалась на цифре 42. Не в 1938-м, а в 1980-м. Не в лагере смерти, а в Москве, у себя в квартире. И все же язык не поворачивается назвать эту смерть естественной. Она неестественно преждевременна. Кто повинен в ней? У Высоцкого есть песня, в которой – ответ.

В. Высоцкий (стихотворение «Мой черный человек»):

 
Мой черный человек в костюме сером —
Он был министром, домуправом, офицером, —
Как злобный клоун, он менял личины
И бил под дых внезапно, без причины.
 
 
И, улыбаясь, мне ломали крылья,
Мой хрип порой похожим был на вой, —
И я немел от боли и бессилья,
И лишь шептал: «Спасибо, что живой».
 
 
Я суеверен был, искал приметы,
Что, мол, пройдет, терпи, все ерунда…
Я даже прорывался в кабинеты
И зарекался: «Больше – никогда!»
<…>
 
 
И мне давали добрые советы,
Чуть свысока похлопав по плечу,
Мои друзья – известные поэты:
«Не стоит рифмовать „кричу-торчу“».
 
 
И лопнула во мне терпенья жила
И я со смертью перешел на ты, —
Она давно возле меня кружила
Побаивалась только хрипоты.
<…>
 
 
Но знаю я, что лживо, а что свято, —
Я понял это все-таки давно,
Мой путь один, всего один, ребята, —
Мне выбора, по счастью, не дано!
 

И. Северянин (стихотворение «На смерть Фофанова»):

 
Пока поэт был жив, его вы поносили,
Покинули его, бежали, как чумы…
Пред мудрым опьяненьем – от бессилья
Дрожали трезвые умы!
 
 
Постигните ли вы, прозаики-злодеи,
Почтенные отцы, достойные мужи!
Что пьяным гением зажженные идеи, —
Прекрасней вашей трезвой лжи?!
<…>
 
 
Я узнаю во всем вас, дети злого века!
Паденье славного – бесславных торжество!
Позорно презирать за слабость человека,
Отнявши силы у него!
 

Второй ведущий:

Создание этого стихотворения не имеет отношения к смерти Высоцкого. Более того, оно написано задолго до его рождения: так Игорь Северянин откликнулся на смерть своего старшего друга, а в чем-то и учителя, поэта К. М. Фофанова. Трагедия в том, что спустя десятилетия оно звучит так, словно написано вчера.

Первый ведущий:

1980–1990-е гг. войдут в историю как годы перестройки. Значит, должно что-то измениться и в судьбе поэтов? Хочется верить. А пока… Александру Башлачеву было 28, когда в 1988 г он покончил с собой. Что послужило причиной этого? Предсмертной записки Александр не оставил, значит, ответ надо искать в стихах.

А. Башлачев (стихотворение «Палата № 6»):

 
Хотелось в Алма-Ату – приехал в Воркуту,
Строгал себе лапту, а записался в хор.
Хотелось «Беломор» – в продаже только «Ту»,
Хотелось телескоп, а выдали топор.
 
 
Хотелось закурить, но здесь запрещено.
Хотелось закирять, но высохло вино,
Хотелось объяснить – сломали два ребра.
Хотелось возразить – но били мастера.
 
 
Хотелось одному – приходится втроем.
Надеялся уснуть – командуют «Подъем!»
Хотелось полетать – приходится ползти.
Старался доползти – застрял на полпути.
 
 
Ворочаюсь в грязи. А если встать, пойти?
За это мне грозит от года до пяти.
Хотелось закричать – приказано молчать:
Попробовал молчать – но могут настучать.
 
 
Хотелось озвереть. Кусаться и рычать.
Пытался умереть – успели откачать.
Могли и не успеть. Спасибо главврачу
За то, что ничего теперь я не хочу.
 
 
Психически здоров. Отвык и пить, и есть.
Спасибо. Башлачев. Палата № 6.
 

(Звучит музыкальный проигрыш из песни группы «Август» «Осень»)

Второй ведущий:

Итак, мир сегодняшний. Как видим, он не настолько изменился, чтобы поэт мог чувствовать себя в нем уютно. Судьба и стихи А. Башлачева – тому доказательство.

И если мы обратимся к творчеству сегодняшних молодых поэтов (а часто это барды – создатели современного рока), мы найдем в нем ощущение дисгармонии, царящей в мире, мотив одиночества поэта среди чужих ему людей, конфликт со временем, а порой и с самим собой, неприятие постулатов, на которых основывается бытие современного человека. Поколение сегодняшних молодых чувствует боль.

К. Кинчев (Панфилов) (стихотворение «Мое поколение»):

 
Две тысячи тринадцатых лун
Отданы нелепой игре.
Но свет от потухшей звезды – все еще свет.
Тебе так трудно поверить в свой путь
От этой стены к этой стене.
 
 
Ответь!
Понял ли меня или нет?
К несчастью, я слаб, как слаб очевидец
Событий на Лысой Горе.
 
 
И я могу предвидеть, но не могу предсказать.
Но если ты вдруг увидел
Мои глаза в своем окне,
Знай,
Я пришел помешать тебе спать.
 
 
Ведь это мое поколение молчит по углам,
Мое поколение не смеет петь,
Мое поколение чувствует боль,
Но ставит себя под плеть,
 
 
Мое поколение смотрит вниз,
Мое поколение боится дня,
Мое поколение пестует ночь,
А по утрам ест себя.
 

В. Трегубов, рок-группа «Крематорий», (стихотворение «проснись, нас обокрали»):

 
Скорее проснись, нас обокрали
Все наши мечты унесли. Мы проспали.
И вот мы голые идем
С тобой по улице вдвоем.
 
 
Пойми скорей, мой друг, нас обокрали.
Ну что ты кричишь, ведь не будешь услышан.
Лишь тени живут здесь – в подвалах, на крышах.
Ты в самой страшной из пустынь.
<…>
 
 
Ты хочешь кричать – пожалей свои связки.
Не будешь услышан. Скорей свистнет рак.
Ведь только в прочитанной в юности сказке
На помощь приходит какой-то дурак.
 
 
Вглядись в знакомые лица, детали
И вспомни вот эту бессмысленность глаз.
Ведь это они, пока мы крепко спали
Без всякой причины украли все лучшее в нас.
 

Первый ведущий:

Московский рок-бард Сергей Рыженко определяет мироощущение сегодняшних строчкой: «Мы инвалиды поколения, не знавшего войны…».

Сергей Рыженко (стихотворение «Инвалидам рока»):

 
Мы инвалиды поколенья, не знавшего войны.
Наши старые раны получены на семейных фронтах и в битвах за пиво.
Мы кровь проливали во славу Отчизны лишь в окопах районных участков,
Признанные негодными на подвиг по слабости ума,
<…>
 
 
Словесные помои напоминают больные сны,
А правда, сказанная в глаза, считается за глупость.
В циркулярах сказано: «Безоружны, и потому очень опасны —
Безопасны лишь те, кто добровольно пошел на беззубость».
 
 
Так случилось, бог знает за что, за какие грехи,
А может, за что-то в награду – но все мы родились в России.
Не случайно похожи два слова – петь, терпеть,
Но ты счастлив здесь жить и счастлив здесь умереть!
<…>
 

(Звучит песня группы «Август» «Колокол»)

Второй ведущий:

Стихотворение – набат, песня – колокол. Для кого они звучат? Тем, кому положено не слышать, не слышат.

Значит, они звучат для нас. Но как часто и мы оказываемся глухими к слову поэта, как часто спешим отвернуться, а то и вовсе не замечаем их, а значит, и нашей боли, а порой выносим скороспелый и отнюдь не умный приговор. И потом всегда опаздываем с признанием…

В. Шахрин (стихотворение «Поплачь о нем»):

 
Тихое утро, над городом смог.
Майская зелень. Энцефалит.
Там хорошо, где нас с тобой нет.
Канистра с пивом, причем здесь вода,
Искусственный пилот, причем здесь народ…
Сегодня умрешь, завтра скажут – поэт.
 

В. Хлебников (стихотворение «Еще раз, еще раз»):

 
Еще раз, еще раз,
Я для вас звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне!
Вы разобьетесь о камни,
И камни будут насмехаться
Над вами,
Как вы насмехались
Надо мной.
 

И. Северянин (стихотворение «Рядовые люди»):

 
Я презираю спокойно, грустно, светло и строго
Людей бездарных: отсталых, плоских, темно-упрямых,
Моя дорога – не их дорога.
Мои кумиры – не в модных храмах.
Я не желаю ни зла, ни горя всем этим людям —
Я равнодушен; порой прощаю, порой жалею.
Моя дорога лежит безлюдьем.
Моя пустыня – дворца светлей.
За что любить их, таких мне чуждых?
За что убить их?
Они так жалки, так примитивны и так бесцветны
Идите мимо в своих событьях, —
Я безвопросен – вы безответны.
Не знаю скверных, не знаю подлых – все люди правы.
Не понимают они друг друга – их доля злая.
Мои услады – для них отравы.
Я презираю. Благословляя…
 

Первый ведущий:

Обратная связь. Если ее нет, страдает не только поэт, ибо все в мире взаимосвязано. Не понимая, не желая ничего сделать, чтобы понять, мы обделяем себя, обедняем свой духовный опыт, свой внутренний мир.

Н. Гумилев (стихотворение «Мои читатели»):

 
Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
 
 
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек среди толпы народа,
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
 
 
Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке тонкого льда,
Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле…
<…>
 
 
И когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую милую жизнь,
Всю родную странную землю —
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.
 

4. «…И буду жить в своем народе!»
(Поэзия Н. Рубцова)
(8 класс)

ЦЕЛИ:

1) расширение знаний учащихся о творчестве лирического поэта Н. Рубцова;

2) воспитание чувства любви к родной земле.

ОФОРМЛЕНИЕ ВЕЧЕРА

Фотографии Н. Рубцова, фотография памятника поэту в Тотьме, репродукции картин Н. Ромадина, К. Васильева.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) ведущий;

2) чтецы.

ХОД ВЕЧЕРА

(Звучит песня на стихи Н. Рубцова «В горнице» в исполнении Г. Яутакайте. Музыка А. Морозова)

 
В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
 
 
Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.
 
 
Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень,
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!
 
 
Буду поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе…
 

Ведущий:

Эта чистая, грустная, нежная песня написана на стихи Н. Рубцова, поэта с необыкновенным лирическим даром. Сейчас его считают одним из наиболее выдающихся лирических поэтов современности. А ведь чтобы напечатать свои стихи, ему приходилось тратить столько сил… За свою жизнь он успел издать лишь 4 поэтических сборника, но оставил свой неповторимый, добрый и прекрасный след в поэзии.

Первый чтец (стихотворение «Я переписывать не стану…»):

 
Я переписывать не стану
Из книги Тютчева и Фета,
Я даже слушать перестану
Того же Тютчева и Фета,
И я придумывать не стану
Себя особого, Рубцова,
За это верить перестану
В того же самого Рубцова.
Но я у Тютчева и Фета
Проверю искреннее слово,
Чтоб книгу Тютчева и Фета,
Продолжить книгою Рубцова…
 

Ведущий:

Рубцов родился, чтобы быть на земле поэтом. У всякого человека в жизни много и горестей, и радостей. Для Рубцова вся жизнь его была в одном: и горестью его, и радостью была Поэзия.

Он рано потерял родителей (отец его ушел в 1941 г. на фронт и не вернулся, мать умерла в 1942 г.). С малых лет поэт рос в детском доме села Никольского на Вологодчине. Но никогда не говорил он о том, что у него нет матери. Матерью своей он всегда считал Родину, Россию, и был связан с ней накрепко, до боли, и любил ее той единственной любовью, на которую способен только сын.

Второй чтец (стихотворение «Тихая моя родина»):

 
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
 
 
Где же погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. —
Тихо ответили жители:
– Это на том берегу.
<…>
 
 
Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.
<…>
 
 
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
 

Ведущий:

Затерялось село Никольское в самой глубинке России, среди осиновых логов, речушек, лесов и полей. У села нет громкого имени. Из века в век здесь крестьянствовали, подымали хлеба на нивах, держали коров. Село Никольское, речка Сухона, маленький городок Тотьма. Здесь вырос поэт. Он объехал много земель и многое видел, но не было для него родней и ближе северной и скудной на урожай, но щедрой на душевное тепло земли.

Третий чтец (стихотворение «Звезда полей»):

 
Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою…
<…>
 
 
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.
 
 
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…
 

Ведущий:

Поэт любил возвращаться в любимые с детства места. Он знал, что здесь для его мятежной души будет покой и отдых. Из письма Н. Рубцова: «Здесь мне легче дышится, легче пишется, легче ходится по земле». Здесь все пленяло его красотой, волновало близостью встреч с друзьями, родными полями, мостиком через речку, двухэтажным старым.

На выбор учителя: учащиеся читают либо 2–3 стихотворения из предложенных ниже полностью, либо по несколько четверостиший из каждого.

Четвертый чтец (стихотворение «Тайна»):

 
Чудный месяц горит над рекою,
Над местами отроческих лет,
И на родине, полной покоя,
Широко разгорается свет…
 
 
Этот месяц горит не случайно
На дремотной своей высоте,
Есть какая-то жгучая тайна
В этой русской ночной красоте!
 
 
Словно слышится пение хора,
Словно скачут на тройках гонцы,
И в глуши задремавшего бора
Все звенят и звенят бубенцы…
 

Пятый чтец (стихотворение «Деревенские ночи»):

 
Ветер под окошками тихий, как мечтание,
А за огородами в сумерках полей
Крики перепелок, ранних звезд мерцание,
Ржание стреноженных молодых коней.
 
 
К табуну с уздечкою выбегу из мрака я.
Самого горячего выберу коня.
И по травам скошенным, удилами звякая,
Конь в село соседнее понесет меня.
 
 
Пусть ромашки встречные от копыт сторонятся,
Вздрогнувшие ивы брызгают росой, —
Для меня, как музыкой, снова мир наполнится
Радостью свидания с девушкой простой!
 
 
Все люблю без памяти в деревенском стане я,
Будоражат сердце мне в сумерках полей
Крики перепелок, ранних звезд мерцание,
Ржание стреноженных молодых коней…
 

Шестой чтец (стихотворение «У сгнившей лесной избушки…»):

 
У сгнившей лесной избушки
Меж белых стволов бродя.
Люблю собирать волнушки
На склоне осеннего дня…
 
 
Летят журавли высоко
Под куполом светлых небес,
И лодка, шурша осокой,
Плывет по каналу в лес.
 
 
(И холодно так, и чисто,
И светлый канал волнист,
И с дерева с легким свистом
Слетает холодный лист…
 
 
И, словно душа простая,
Проносится в мир чудес,
Как птиц торопливых стая
Под куполом светлых небес!
 

Седьмой чтец (стихотворение «Сапоги мои»):

 
Сапоги мои – скрип да скрип под березою,
Сапоги мои – скрип да скрип под осиною,
И под каждой березой – гриб, подберезовик,
И под каждой осиной – гриб, подосиновик!
 
 
Знаешь, ведьмы в такой глуши плачут жалобно.
И чаруют они, кружа, детским пением,
Чтоб такой красотой в тиши все дышало бы,
Будто видит твоя душа сновидение.
 
 
И закружат твои глаза тучи плавные
Да брусничных глухих трясин лапы, лапушки…
Таковы на Руси леса достославные,
Таковы на лесной Руси сказки бабушки.
 
 
(Эх, не ведьмы меня свели с ума-разума песней сладкою —
Закружило меня от села вдали плодоносное время краткое…
Сапоги мои – скрип да скрип под березою.
Сапоги мои – скрип да скрип под осиною.
И под каждой березой – гриб, подберезовик,
И под каждой осиной – гриб, подосиновик.)
 

Ведущий:

Трудно представить Рубцова без стихов о родной деревне, о ее жителях, о лесной избушке, о березах. Но за всем этим он видел Россию с ее просторами, зелеными лугами, лесами, медленными водами, прохладными вечерами, с ее доброй душой.

На выбор учителя: учащиеся либо читают одно из предложенных ниже стихотворений, либо по несколько четверостиший из каждого.

Восьмой чтец (стихотворение «Березы»):

 
Я люблю, когда шумят березы,
Когда листья падают с берез.
Слушаю – и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез.
 
 
(Все очнется в памяти невольной,
Отзовется в сердце и в крови.
Станет как-то радостно и больно,
Будто кто-то шепчет о любви.
 
 
Только чаще побеждает проза,
Словно дунет ветер хмурых дней.
Ведь шумит такая же береза
Над могилой матери моей.)
 
 
На войне отца убила пуля,
А у нас в деревне у оград
С ветром и с дождем шумел, как улей,
Вот такой же желтый листопад…
 
 
Русь моя, люблю твои березы!
С первых лет я с ними жил и рос.
Потому и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез.
 

Девятый чтец (стихотворение «Давай, земля, немножко отдохнем…»):

 
Давай, земля, немножко отдохнем
От важных дел, от шумных путешествий!
Трава звенит! Волна лениво плещет,
Зенит пылает солнечным огнем!
 
 
Там, за морями, полными задора,
Земля моя, я был нетерпелив, —
И после дива нашего простора
Я повидал немало разных див!
 
 
Но все равно, как самый лучший третий,
Я твой покой любил издалека,
И счастлив тем, что в чистом этом небе
Идут, идут, как мысли облака…
 
 
(И я клянусь любою клятвой мира,
Что буду славить эти небеса,
Когда моя медлительная лира,
Легко свои поднимет паруса!
 
 
Вокруг любви моей непобедимой,
К моим лугам, где травы я косил,
Вся жизнь моя вращается незримо,
Как ты, Земля, вокруг своей оси…)
 

Ведущий:

У Рубцова был особый дар общения с природой, понимания ее, единения с ней. В одном из стихотворений он писал:

 
Я так люблю осенний лес,
Над ним – сияние небес,
Что я хотел бы превратиться
Или в багряный тихий лист,
Иль в дождевой веселый свист,
Но, превратившись, возродиться
И возвратиться в отчий дом,
Чтобы однажды в доме том
Перед дорогую большою
Сказать: – Я был в лесу листом!
Сказать: – Я был в лесу дождем!
Поверьте мне: я чист душою…
 

Стихи Рубцова о природе живописны и образны. В них метут по вечерней земле январские метели, качаются из стороны в сторону зябкие березы, шумит порывистый ветер, звучит улетающий плач журавлей и сквозь этот шум проступает голос поэта. Послушайте…

Одиннадцатый чтец (стихотворение «По мокрым скверам проходит осень»):

 
По мокрым скверам проходит осень,
Лицо нахмуря!
На громких скрипках дремучих сосен
Играет буря!
 
 
В обнимку с ветром иду по скверу
В потемках ночи.
Ищу под крышей свою пещеру —
В ней тихо очень.
 
 
(Горит пустынный электропламень,
На прежнем месте,
Как драгоценный какой-то камень,
Сверкает перстень, —
 
 
И мысль, летая, кого-то ищет
По белу свету…
Кто там стучится в мое жилище?
Покоя нету!
 
 
Ах, это злая старуха осень,
Лицо нахмуря,
Ко мне стучится, и в хвое сосен
Не молкнет буря!)
 
 
Куда от бури, от непогоды
Себя я спрячу?
Я вспоминаю былые годы,
И я плачу…
 

Ведущий:

Из письма другу: «Пишу опять из села Никольского, где пропадал целое лето… Большое удовольствие, уединившись в тихой избе, читать прекрасные книжки. А еще есть удовольствие для меня в ожидании первых сильных заморозков, первых сильных метелей, когда особенно уютной и милой кажется бедная избушка и радостно на душе даже от одного сознания, что ты в эту непогодную грустную пору все-таки не бездомный.

Люблю первый лед на озерах и речках, люблю, когда в воздухе носится первая зимняя свежесть. Хорошо и жутко ступать по этому первому льду – он настолько прозрачен, что кажется, будто ступаешь прямо по воде, бездонно-темной».

Двенадцатый чтец (стихотворение «Первый снег»):

 
Ах, кто не любит первый снег
В замерзших руслах тихих рек,
В полях, в селеньях и в бору,
Слегка гудящем на ветру!
 
 
В деревне празднуют дождинки,
И на гармонь летят снежинки.
И весь в светящемся снегу
Лось замирает на бегу
На отдаленном берегу.
 
 
Зачем ты держишь кнут в ладони?
Легко в упряжке скачут кони,
И по дорогам меж полей,
Как стая белых голубей,
Взлетает снег из-под саней…
<…>
 

Ведущий:

Рубцов признавался, что жизнь его идет полосами: то светлая, то опять черная. Он был непростым человеком, и жизнь его не была простой. Детдом, тяжелая работа на заводе и траловом флоте, морская военная служба, крушение первой любви, неустроенность в быту. Он умел жить на 22 рубля стипендии в месяц во время учебы в Литературном институте. Никогда не переставал писать стихи, хотя печатать их удавалось редко и с большим трудом. (Из письма другу: «Хорошо то, что пишется. Но ужасно то, что так тяжело печатать стихи: слишком много тратится на это времени»). Но, несмотря ни на какие жизненные неурядицы и несчастья, он умел не озлобляться, умел мечтать, оставался доверчивым и добрым человеком.

На выбор учителя: учащиеся либо читают 1–2 из предложенных ниже стихотворений, либо по несколько четверостиший из каждого.

Тринадцатый чтец (стихотворение «После грозы»):

 
Ночью я видел:
Ломались березы!
Видел: метались цветы!
Гром, рассылающий
Гибель и слезы,
Всех настигал с высоты!
 
 
Как это страшно
И все-таки мудро:
Гром роковой перенесть,
Чтоб удивительно
Светлое утро
Встретить, как светлую весть!
 
 
(Вспыхнул светящийся
Солнечный веер,
Дышат нектаром цветы,
Влагой рассеянной
Озеро веет,
Полное чистой воды!)
 

Четырнадцатый чтец (стихотворение «Зимняя песня»):

 
В этой деревне огни не погашены.
Ты мне тоску не пророчь!
Светлыми звездами нежно украшена
Тихая зимняя ночь.
 
 
Светятся, тихие, светятся, чудные,
Слышится шум полыньи…
Были пути мои трудные, трудные.
Где ж вы, печали мои?
 
 
(Скромная девушка мне улыбается,
Сам я улыбчив и рад!
Трудное, трудное – все забывается,
Светлые звезды горят!)
 
 
Кто мне сказал, что во мгле заметеленной
Глохнет покинутый луг?
Кто мне сказал, что надежды потеряны?
Кто это выдумал, друг?
 
 
(В этой деревне огни не погашены.
Ты мне тоску не пророчь!
Светлыми звездами нежно украшена
Тихая зимняя ночь.)
 

Пятнадцатый чтец (стихотворение «Зеленые цветы»):

 
Светлеет грусть, когда цветут цветы,
Когда брожу я многоцветным лугом
Один или с хорошим давним другом,
Который сам не терпит суеты.
 
 
За нами шум и пыльные хвосты —
Все улеглось! Одно осталось ясно —
Что мир устроен грозно и прекрасно,
Что легче там, где поле и цветы.
 
 
(Остановившись в медленном пути,
Смотрю, как день, играя, расцветает.
Но даже здесь… чего-то не хватает…
Недостает того, что не найти.
 
 
Как не найти погаснувшей звезды,
Как никогда, бродя цветущей степью,
Меж белых листьев и на белых стеблях
Мне не найти зеленые цветы…)
 

Ведущий:

Николай Михайлович Рубцов погиб в январе 1971 г. В городе Тотьме, на Вологодчине, ему был поставлен памятник.

Чтец (стихотворение В. Скорынкина):

 
Изморозь дрожит над перевозами,
К вечеру погасла бирюза…
На скамье сидит он под березами —
Горестный и чистый, как слеза.
<…>
 
 
Что ему приснилось – дом у пристани
Иль погост заросший у реки?
Он всегда тревожился так искренне:
– Ты себя, Россия, береги!
 
 
Катит воды медленная Сухона.
Там, где пристань, – пожелтела мгла.
Исповедь поэта недослушана.
Родина его не сберегла.
 

Двадцатый чтец (стихотворение В. Телегиной «Памяти Н. Рубцова»):

 
Слишком поздно мы любим поэтов,
Собираемся их уберечь.
Слишком поздно, когда недопетой
Угасает тревожная речь…
<…>
 
 
Все могло бы сложиться иначе!
Но в январской буранной гульбе
Все яснее я слышу, как плачет,
Как печалится Русь о тебе.
<…>
 
 
И поешь ты у темных околиц,
У задымленных снегом крылец —
Самый чистый ее колоколец,
Самый русский ее бубенец.
 
 
Шел ли ты вологодской дорогой
Или вел по Тверскому друзей —
Все тревога, тревога, тревога
Из души исходила твоей.
 
 
Бесприютно мотаясь по свету,
Сам своим неудачам смеясь,
Ты читал нам любимых поэтов,
Как бы заново жить торопясь…
 

Ведущий:

У Рубцова есть шутливое стихотворение «Экспромт»:

 
Я уплыву на пароходе,
Потом поеду на подводе,
Потом еще на чем-то вроде,
Потом верхом, потом пешком
Пройду по волоку с мешком —
И буду жить в своем народе!
 

Он, конечно, будет жить в своем народе, как будут жить свободные, глубокие, печальные и светлые звуки его стихов, будет звучать его негромкий и добрый поэтический голос. И чистая звезда его души, его поэзии будет светить нам в пути.

(Вновь звучит песня «В горнице» в исполнении Г. Яутакайте)

5. «Я говорю с тобой из Ленинграда…»
(Судьба и поэзия Ольги Берггольц)
(8 класс)

ЦЕЛИ:

1) ознакомление учащихся с жизнью и поэзией О. Берггольц;

2) воспитание ненависти к фашизму, к насилию;

3) развитие патриотизма, мужества, сострадания.

ОФОРМЛЕНИЕ ВЕЧЕРА:

Портрет О. Берггольц, гравюры с видами блокадного Ленинграда, грампластинка «Ольга Берггольц – человек, поэт, патриот. Записи разных лет».

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) первый ведущий;

2) второй ведущий;

3) чтецы.

ХОД ВЕЧЕРА

 
…И гордости своей не утаю,
Что рядовым
Вошла в судьбу твою,
Мой город, в званье твоего поэта.
 
 
…И люди слушали стихи,
Как никогда, – с глубокой верой,
В квартирах черных, как пещеры,
У репродукторов глухих.
 

О. Берггольц.

(эпиграф пишется на доске или на отдельном плакате)

Звучит грампластинка с записью голоса О. Берггольц (стихотворение «Дальним друзьям»):

 
С этой мной развернутой страницы
Я хочу сегодня обратиться
К вам, живущим в дальней стороне.
Я хочу сказать, что не забыла,
Никого из вас не разлюбила,
Может быть, забывших обо мне.
 
 
Верю, милые, что все вы живы,
Что горды, упрямы и красивы.
Если ж кто угрюм и одинок,
Вот мой адрес – может, пригодится? —
Троицкая, семь, квартира тридцать.
Постучать. Не действует звонок.
 
 
Вы не смейтесь: я беру не много
На себя: я встречу у порога,
В красный угол сразу посажу.
Расспрошу о ваших неудачах,
Нету слез – сама за вас поплачу,
Нет улыбки – шуткой разбужу.
 
 
Оттого на все хватает силы,
Что, заветы юности храня,
Никого из вас не разлюбила,
Никого из вас не позабыла,
Вас, не позабывших про меня.
 

Первый чтец: Ольга Федоровна Берггольц родилась 3 мая 1910 года в Петербурге в семье врача.

В 1925 г. пришла в литературное объединение рабочей молодежи – «Смена» и встретила Б. Корнилова (первого мужа), с которым позднее училась на Высших курсах при Институте истории искусств и которого потеряла в годы репрессий. Она училась у таких преподавателей, как Тынянов, Эйхенбаум, Шкловский. Окончила филологический университет и уехала в Казахстан, где работала в газете. Но в начале 1937 г. ее судьба резко меняется, ее обвиняют в связях с «врагами народа», но, к счастью, реабилитируют в 1939 г. В это же время в ее поэзии появляются грусть и тоска. Она, подобно тысячам ленинградцев, стойко переживала блокаду, и сумела выразить чувства и свои и многих в свих стихах.

Первый ведущий:

Ленинград – ее город, ее любовь. Она – его муза, его поэтесса. Здесь, в домике на Невской заставе, она родилась и росла. Здесь она много работала, писала стихи, пьесы. Сюда она возвращалась из своих поездок.

Второй ведущий:

Сегодня мы открываем книгу жизни и поэзии О. Берггольц на странице, повествующей о днях блокады Ленинграда. Мы услышим голос самой поэтессы, ее стихи, воспоминания, страницы дневников.

Звучит запись голоса О. Берггольц: «То, что мы останемся в Ленинграде, как бы тяжело ни сложилась его судьба, – это мы решили твердо с первых дней войны. Я должна была встретить испытание лицом к лицу. Я поняла: наступило мое время, когда я смогу отдать Родине все – свой труд, свою поэзию. Ведь жили же мы для чего-то все предшествующие годы».

Второй чтец (стихотворение «Мы предчувствовали полыханье…»):

 
Мы предчувствовали полыханье
Этого трагического дня.
Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.
Родина! Возьми их у меня!
 
 
Я и в этот день не позабыла
Горьких лет гонения и зла,
Но в слепящей вспышке поняла:
Это не со мной – с тобою было,
Это Ты мужалась и ждала.
 

Первый ведущий:

О. Берггольц почти ежедневно выступала по радио, обращаясь к жителям осажденного города. Ее негромкий певучий голос, в котором слились боль, страдание и героизм защитников Ленинграда, говорил правду о городе, ничего не сглаживая, не украшая. И вся страна знала, что Ленинград и в кольце блокады продолжает жить и бороться.

Звучит грампластинка: «Представьте себе огромную, метров в 60, нетопленую студию ленинградского радио. В центре ее стоит обыкновенная железная печка, и в ней потрескивают ножки разбитого стула. А перед микрофоном, подстриженная под мальчика, стоит молодая женщина. Это О. Берггольц собирается говорить с Ленинградом, вступающим в год сорок второй, и прочесть свое новое стихотворение „Второе письмо на Каму“».

Звучит запись голоса О. Берггольц:

 
Вот я снова пишу на далекую Каму.
Ставлю дату – двадцатое декабря.
Как я счастлива, что горячо и упрямо
Штемпеля Ленинграда на конверте горят.
 
 
Штемпеля Ленинграда… Это надо понять!
Все защитники города понимают меня.
Ленинград в декабре, Ленинград в декабре…
О, как ставенки стонут на темной горе.
Как угрюмо твое ледяное жилье,
Как врагами изранено тело твое!
 
 
Ленинградец, мой спутник, мой испытанный друг,
Нам декабрьские дни – сентября тяжелей.
Все равно не разнимем слабеющих рук:
Мы и это, и это должны одолеть.
 
 
Он придет, ленинградский торжественный полдень,
Тишины и покоя, и хлеба душистого полный.
О, какая отрада, какая великая гордость
Знать, что в будущем каждому скажешь в ответ:
– Я жила в Ленинграде в декабре 41 года,
Вместе с ним принимала известия первых побед.
 
 
Нет, не вышло второе письмо на далекую Каму.
Это гимн ленинградцам, опухшим, упрямым, родным.
Я отправлю от имени их за кольцо телеграмму:
«Живы. Выдержим. Победим».
 

Второй ведущий:

Чем больше сгущалась опасность, нависшая над городом, тем ближе была О. Берггольц к своим читателям. Ее стихи – настоящий блокадный дневник.

Четвертый чтец (изпоэмы «Твой путь»):

 
… И на Литейном был один источник.
Трубу прорвав, подземная вода
Однажды с воплем вырвалась из почвы
И поплыла, смерзаясь в глыбы льда.
Вода плыла, гремя и коченея,
И люди к стенам жались перед нею.
Но вдруг один, устав пережидать, —
Наперерез пошел по корке льда,
Ожесточась, пошел, но не прорвался,
И, сбит волной, свалился на ходу,
И вмерз в поток, и так лежать остался,
Здесь на Литейном, видный всем, – во льду.
А люди утром прорубь продолбили
Невдалеке и длинною чредой
К его прозрачной ледяной могиле
До марта приходили за водой.
Тому, кому пришлось когда-нибудь
Ходить сюда, – не говори: «Забудь»
Я знаю все. Я тоже там была,
Я ту же воду жгучую брала.
<…>
 

Первый ведущий (из книги «Дневные звезды» гл. «Перекур»): «Уже за Невской тропинку мою пересекала поперечная. И так случилось, что в ту минуту, когда я подошла к этому малому перекрестку, столкнулась я с женщиной, замотанной во множество платков, тащившей на санках гроб…<…> Я остановилась, чтобы пропустить гроб, а она остановилась, чтобы пропустить меня, выпрямилась и глубоко вздохнула. Я шагнула, а она в это время рванула саночки. Я опять стала. А ей уже не сдвинуть с места санки…<…> Она ненавидяще посмотрела на меня из своих платков и еле слышно крикнула:

– Да ну, шагай!

И я перешагнула через гроб, а так как шаг пришлось сделать очень широкий, то почти упала назад и невольно села на ящик. Она вздохнула и села рядом.

– Из города? – спросила она.

– Да.

– Давно?

– Давно. Часа три, пожалуй.

– Ну что там, мрут?

– Да.

– Бомбит?

– Сейчас нет. Обстреливает.

– И у нас тоже. Мрут и обстреливает.

Я все-таки раскрыла противогаз и вытащила оттуда драгоценность: „гвоздик“ – тонюсенькую папироску. Я уже говорила, что у меня их было две: одну я несла папе, а другую решила выкурить по дороге, у завода имени Ленина. Но вот не утерпела и закурила.

Женщина с неистовой жадностью взглянула на меня. В глубоких провалах на ее лице, где находились глаза, вроде что-то сверкнуло.

– Оставишь? – не сказала, а как-то просвистела она и глотнула воздуху.

Я кивнула головой. Она не сводила глаз с „гвоздика“, пока я курила, и сама протянула руку, увидев, что „гвоздик“ выкурен до половины. Ей хватило на две затяжки.

Потом мы встали, обе взялись за веревку ее санок и перетащили гроб через бугорок, на котором он остановился. Она молча кивнула мне. Я – ей. И опять, от столба к столбу, пошла к отцу».

Второй ведущий:

В 1970 г., на вечере в честь шестидесятилетия поэтессы, одна из сотрудниц Радиокомитета рассказала, что в суровые, голодные дни Ольга Федоровна подарила ей луковицу: «Возьми, тебе нужней, у тебя дети». По тем временам это был просто царский подарок. «И вот сегодня, – сказала женщина, – я хочу с благодарностью вернуть старый долг». Тут выбежала внучка выступавшей – она несла корзину, но не с цветами, а с большими разросшимися луковицами с длинными зелеными стрелками.

Первый ведущий:

Берггольц не только выступала по радио, часто вместе с родной бригадой она выбиралась на ленинградский фронт, который проходил совсем рядом с городом, читала свои стихи бойцам, защищавшим Ленинград.

Пятый чтец (стихотворение «Третья зона, дачный полустанок…»):

 
<…>
…Здесь шумел когда-то детский лагерь
На веселых ситцевых полях…
Всю в ромашках, в пионерских флагах,
Как тебя любила я, земля!
 
 
Это фронт сегодня. Сотня метров
До того, кто смерть готовит мне.
Но сегодня тихо. Даже ветра
Нет совсем. Легко звучать струне.
<…>
Знаю, смерти нет: не подкрадется,
Не задушит медленно она, —
Просто жизнь сверкнет и оборвется,
Точно песней полная струна.
 
 
…Как сегодня тихо здесь, на фронте.
Вот среди развалин, над трубой,
Узкий месяц встал на горизонте,
Деревенский месяц молодой.
 
 
И звенит, звенит струна в тумане,
О великой радости моля…
Всю в крови, в тяжелых, ржавых ранах,
Я люблю, люблю тебя, земля!
 

Второй ведущий:

Когда писала эти стихи, медленно, но неотвратимо умирал ее муж – Н. Молчанов. Тяжелобольной, обессилевший от невзгод и недоедания, он таял на глазах. Руководство радиокомитета решило помочь О. Берггольц с мужем эвакуироваться на Большую землю. Назначались сроки. Но каждый раз то что-то срывалось: то возникала необходимость в ее стихах, в участии в передачах, и она откладывала отъезд. 29 января 1942 г. Н. Молчанов умер.

Шестой чтец (стихотворение «Был день как день»):

Был день как день.

 
Ко мне пришла подруга,
Не плача, рассказала, что вчера
Единственного схоронила друга,
И мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
Я тоже – ленинградская вдова.
<…>
 

Первый ведущий (фоном звучит Седьмая симфония Д. Шостаковича):

С июля 1941 г. в осажденном городе писал свою Седьмую симфонию композитор Д. Шостакович. Он посвятил ее Ленинграду.

Ольга Берггольц: «Первые звуки седьмой симфонии чисты и образны. Их слушаешь жадно и удивленно – так вот как мы когда-то жили, до войны, как мы счастливы-то были, как свободны, сколько простора и тишины было вокруг. Эту музыку хочется слушать без конца. Но внезапно и очень тихо раздается сухое потрескивание, сухая дробь барабанов. Начинают перекликаться инструменты оркестра. Война. Барабаны уже гремят так неистово, что трудно дышать. От них никуда не деться. Это враг на подступах к Ленинграду. Он грозит гибелью. Товарищи, это о нас, это о сентябрьских днях Ленинграда. Это наша великая бесслезная скорбь о наших родных и близких – защитниках Ленинграда<…>. В 4-й части тема войны переходит в тему грядущей победы, и немыслимой силы достигает торжественное, грозное ликование музыки. Товарищи, мы обязательно победим. Мы готовы на все испытания, которые еще ожидают нас, готовы во имя торжества жизни. Об этом свидетельствует Ленинградская симфония, созданная в нашем осажденном, голодающем, лишенном света и тепла, сражающемся городе».

Второй ведущий:

18 января 1943 г. ленинградская блокада была прорвана. Люди услышали, наконец, по радио: «Ленинградцы! Милые друзья! Товарищи по оружию и всем тяготам фронтовой жизни! Блокада прорвана. Поздравляем вас, дорогие! Это еще не окончательная победа, но радостное ее предвестие. Мы соединились со всей страной. Мы вздохнем теперь полной грудью и, как никогда, уверены, что недалека теперь окончательная победа над фашизмом».

Звучит запись голоса О. Берггольц (стихотворение):

 
Что может враг? Разрушить и убить. И только-то?
А я могу любить…
А мне не счесть души моей богатства.
А я затем хочу и буду жить,
Чтоб всю ее, как дань людскому братству,
На жертвенник всемирный положить.
Грозишь? Грози. Свисти со всех сторон.
Мы победили. Ты приговорен.
Обстрел затих. Зарею полон город,
Сменяются усталые дозоры,
На улицах пустынно и светло,
Сметают в кучи дворники стекло,
И неустанным эхом повторен
Щемящий, тонкий, шаркающий звон,
И радуги бегут по тротуарам
В стеклянных брызгах.
В городе весна,
Разбитым камнем пахнет и пожаром,
В гранитный берег плещется волна,
Как сотни лет плескалась.
Тишина.
 

Первый ведущий:

Розы растут на братских могилах Пискаревского кладбища. Огромны они, братские могилы. И много их. Полмиллиона ленинградцев покоится здесь! Бесконечны гранитные плиты с высеченными датами: «1941», «1942». Идут на кладбище поклониться праху героев люди… Здесь старые ленинградцы, пережившие блокаду… Молодежь, пионеры, иностранные гости. Горит вечный огонь.

Звучит запись голоса О. Берггольц: «Когда Ленинградский Совет депутатов трудящихся предложил мне сделать надпись на Пискаревском кладбище, надпись, которая должна быть высечена на гранитной стене, не скрою, что вначале это предложение испугало меня. Но архитектор Левинсон сказал мне как-то: „Поедемте на кладбище“. Был ненастный, осенний ленинградский день, когда мы пробрались на окраину Ленинграда. Мы шли среди еще абсолютно неоформленных курганов, а не могил. Но уже за ними была огромная гранитная стена, и там стояла женщина с дубовым венком в руках. Невыносимое чувство печали, скорби, полного отчуждения настигло меня в ту минуту, когда я шла по этим мосткам, по этой страшной земле, мимо этих огромных холмов-могил, к этой еще слепой и безгласной стене. Нет, я вовсе не думала, что именно я должна дать этой стене голос. Но ведь кто-то должен был дать ей это – слова и голос. И, кроме того, была такая ненастная ленинградская осень, и казалось мне, что времени уже не оставалось. Я поглядела вокруг, на эти страшнейшие и героические могилы, и вдруг подумала, что нельзя сказать проще и определенней, чем:

 
Здесь лежат ленинградцы,
Здесь горожане – мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы…
Всею жизнью своею
Они защищали тебя, Ленинград,
Колыбель революции,
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем:
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
Никто не забыт, и ничто не забыто!»
 

Седьмой чтец (стихотворение С. Давыдова «Осень на Пискаревском»):

 
Проливная пора в зените,
Дачный лес почернел и гол.
Стынет памятник
На граните —
Горевые слова Берггольц.
<…>
Ленинградец душой и родом,
Болен я сорок первым годом,
Пискаревка во мне живет, —
Здесь лежит половина города
И не знает, что дождь идет.
<…>
Наши матери, наши дети
Превратились в эти холмы…
Больше всех,
Больше всех на свете
Мы фашизм ненавидим.
Мы!
<…>
 

Первый ведущий:

«Здесь оставлено сердце мое», – писала О. Берггольц о своем городе. Ее голос был голосом Ленинграда. Он дарил людям надежду, помогая им жить бороться.

6. «Начинается плач гитары…»
(Судьба и поэзия Ф. Г. Лорки)

ЦЕЛИ:

Познакомить учащихся с поэзией и жизнью Ф. Г. Лорки, развить поэтическиое чувтсво учеиков.

ПЛАН:

1. Р. Рождественский. «Гитара Гарсия Лорки».

2. Поэты приносят свои песни из будущего. За это их убивают.

3. А. Вознесенский о Гарсиа Лорке.

4. Детство – родное андалузское селенье.

5. Гранада – песенный город, заточенный в горах.

6. Завораживающее искусство андалузской песни.

7. Театр – школа смеха и слез.

8. Фашизм и антифашистские взгляды Лорки. «Романс об испанской жандармерии».

9. «Поэт ненавидит тирана». Фашистский мятеж. Лорка – одна из первых его жертв.

10. Розы на крестном пути. Гарсиа Лорка – в памяти и сердце испанского народа.

11. Из воспоминаний о поэте.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) первый ведущий;

2) второй ведущий.

ХОД ВЕЧЕРА

Истинная поэзия – это любовь, мужество и жертва.

Ф. Гарсиа Лорка

(эпиграф пишется на доске или на отдельном плакате)

(Н. Осипов. «Плач гитары». Чтение на фоне музыки)

Первый ведущий читает стихотворение Р. Рождественского. «Гитара Гарсиа Лорки»:

 
А одна струна – тетива,
Зазвеневшая из темноты.
Вместо стрел в колчане – слова.
А когда захочу – цветы.
 
 
А вторая струна – река.
Я дотрагиваюсь до нее.
Я дотрагиваюсь слегка.
И смеется детство мое.
 
 
Есть и третья струна – змея.
Не отдергивайте руки:
Это просто придумал я —
Пусть боятся мои враги.
 
 
А четвертая в небе живет.
А четвертая схожа с зарей.
Это – радуга, что плывет
Над моею бедной землей.
 
 
Вместо пятой струны – лоза.
Поскорее друзей зови!
Начинать без вина нельзя
Ни мелодии, ни любви.
 
 
А была и еще одна
Очень трепетная струна.
Но ее – такие дела —
Злая пуля оборвала.
 

Первый ведущий:

Федерико Гарсиа Лорка родился 5 июня 1898 г. в андалузском селении Фуэнос Вакерос («Пастуший Ключ»), недалеко от Гранады. «Мое детство – это село и поле. Пастухи, небо, безлюдье». «Мое родное селение стоит на воде. Там и тут журчат по канавам потоки, а летом в высоких тополях слышится музыка ветра. В самом сердце селения бьет неиссякаемый ключ, а над крышами высятся голубые горы…».

Детство Лорки – это песни матери о темных дорогах и загадочных всадниках, это жалобный плач гитары в отцовских руках, лунный свет, шорох крахмальных юбок и бренчание монист проходящих цыганок. Отблеск детства – в его стихах:

 
Ладони ветра живые
небесные гладят щеки —
за разом раз, за разом раз.
У звезд глаза голубые
стянулись в узкие щелки —
за глазом глаз, за глазом глаз.
 
 
Большая Медведица
кверху брюшком
кормит созвездья своим молоком.
Ворчит, урчит:
«Дети-звезды, ешьте, пейте,
светите и грейте!»
 
 
«Мама, хотел бы я стать серебром».
«Холодно будет, сынок».
«Мама, а если я стану ручьем?»
«Холодно будет, сынок».
«Вышей меня в изголовье своем!»
«Видишь, вот первый стежок».
 

Второй ведущий:

 
Мать Гюго читала.
Догорал в закате
Голый ствол каштана.
 
 
Словно рыжий лебедь,
Выплывший из тины,
Умирало солнце
В сумерках гостиной.
 
 
Зимними полями,
Дымными от стужи,
Плыли за отарой
Призраки пастушьи.
 
 
В этот день я розу
Срезал потаенно.
Пламенную розу
Сумрачного тона,
Как огонь каштана
За стеклом балкона.
 

Первый ведущий:

Всегда жило в его сердце родное андалузское селенье:

 
На темени горном,
на темени голом —
часовня.
В жемчужные воды
столетние никнут
маслины.
Расходятся люди в плащах,
а на башне
вращается флюгер.
Вращается денно,
вращается нощно,
вращается вечно.
О, где-то затерянное селенье
в моей Андалузии
слезной…
 

Второй ведущий:

Отрочество поэта прошло в Гранаде – одном из самых древних и прекрасных городов Испании. Это город, наполненный звоном водяных струй, цветами, музыкой:

 
Гвадалквивир струится
В тени садов апельсинных.
Твои две реки, Гранада,
Бегут от снегов в долины.
 
 
В кудрях у Гвадалквивира
Пламенеют цветы граната.
Одна – кровью, другая – слезами
Льются реки твои, Гранада.
 
 
Проложены по Севилье
Для парусников дороги.
По рекам твоим, Гранада,
Плавают только вздохи.
 
 
Но разве уносят реки
Огни болотного горя?
Они апельсины и мирты
Несут в андалузское море.
 

Первый ведущий:

У Гранады 2 реки, 80 колоколен, 4000 водостоков, 50 родников и 1001 фонтан. Кроме того, Гранадский собор, дворец Альгамбра – шедевр Мавританского зодчества, множество холмов и часовен. А над всем этим великолепием высятся горы.

 
Вверху на башне старинной
В узорах дикого хмеля
Огнем свечей опоясан
Высокий стан Сан-Мигеля.
 
 
В окне своей голубятни
По знаку ночи совиной
Ручной архангел садится
В пернатый гнев соловьиный.
 
 
Дыша цветочным настоем,
В тоске по светлым полянам
Эфеб трехтысячной ночи
Поет в ковчеге стеклянном.
 
 
…Один Сан-Мигель на башне
Покоится среди мрака,
Унизанный зеркалами
И знаками Зодиака,
Владыка несчетных чисел
И горних миров небесных
В берберском очарованье
Заклятий и арабесок.
 

Второй ведущий:

Лорка писал, что в Гранаду нужно вслушаться. Лицо города – песни, по ним узнается его пульс. Гранада создана для музыки, потому что это песенный город, заточенный в горах, город, где мелодию шлифуют, хоронят и длят стены и скалы. Здесь поют и пляшут. Здесь звучат колокола, кастаньеты, бубны и, конечно, гитары.

(Х. Малатс. Серенада. Чтение на фоне музыки)

Первый ведущий:

 
Начинается плач гитары.
Разбивается чаша утра.
Начинается плач гитары.
О, не жди от нее молчанья,
Не проси у нее молчанья!
 
 
Неустанно гитара плачет,
как вода по каналам – плачет,
как ветра над снегами – плачет,
не моли ее о молчанье!
 
 
Так плачет закат о рассвете,
Так плачет стрела без цели,
Так песок раскаленный плачет
О прохладной красе камелий.
 
 
Так прощается с жизнью птица
Под угрозой змеиного жала.
О, гитара, бедная жертва
Пяти проворных кинжалов!
 

Второй ведущий:

Лорка хорошо знал народную испанскую песню, особенно ему был близок андалузский фольклор. На фольклор Андалузии оказали влияние арабское владычество, а также цыганские песни и танцы.

Андалузская песенная культура – канте хондо («глубокое пение») – одна из древнейших в Европе. Это неповторимое сочетание двух стихий: музыки и поэзии. Это глубокий духовный подтекст, особая манера исполнения, создающая впечатление поющейся прозы, и, конечно, вдохновенные гитарные импровизации.

Испанская песня умела рассказать и о лютой тоске, и о горькой доле, и о всемогущей любви, и о непоправимой утрате. Лорка, высоко ценивший и глубоко понимавший народное искусство, в своей «Поэме канте хондо» пытается расколдовать народные мелодии, превратить музыку в слово.

И ему удается постичь завораживающее искусство андалузской песни: в нескольких строчках сказать все, недоговорив.

Первый ведущий:

 
Поступь сигирийи
Бьется о белые плечи
бабочек черная стая.
Белые змеи тумана
След заметают.
 
 
И небо земное
Над млечной землею.
 
 
За вещим биением ритма
Спешит она в вечной погоне
С тоскою в серебряном сердце,
С ножом на ладони.
 
 
Куда ты несешь, сигирийя,
Агонию певчего тела?
Какой ты луне завещала
Печаль олеандра и мела?
 
 
И небо земное
Над млечной землею.
 

Второй ведущий:

 
Ночь
Светляк и фонарик,
Свеча и лампада…
Окно золотистое
В сумерках сада
Колышет крестов силуэты.
Светляк и фонарик,
Свеча и лампада.
Созвездье
Севильской саэты.
 

Первый ведущий:

 
Дорога
Едут сто конных в черном,
головы опустив,
по небесам, простертым
в тени олив.
 
 
Им ни с Севильей, ни с Кордовой
встреча не суждена,
да и с Гранадой, что с морем
разлучена.
 
 
Сонно несут их кони,
словно не чуя нож,
в город крестов, где песню
бросает в дрожь.
 
 
Семь смертоносных криков
всем им пронзили грудь.
По небесам упавшим
лежит их путь.
 

Второй ведущий:

 
Шесть струн
Гитара,
и во сне твои слезы слышу.
Рыданье души усталой,
души погибшей
из круглого рта твоего вылетает,
гитара.
 
 
Тарантул плетет проворно
звезду судьбы обреченной,
подстерегая вздохи и стоны,
плывущие тайно в твоем водоеме.
Первый ведущий:
Танец
В ночи сада,
выбеленном мелом,
пляшут шесть цыганок
в белом.
 
 
В ночи сада…
Розаны и маки
в их венках из крашеной
бумаги.
В ночи сада…
 
 
Будто пламя свечек,
сумрак обжигают
зубы-жемчуг.
 
 
В ночи сада,
за одной другая,
тени всходят, неба
достигая.
 

Второй ведущий:

«Поэзия не знает границ, – писал Лорка. – Вот вы возвращаетесь домой промозглым утром, подняв воротник, от усталости едва волоча ноги, а она ждет вас на пороге. А может, у ручья или на ветке оливы, или на скате крыши… Везде есть своя тайна, и поэзия – это тайна, которая живет во всем. Мимо идет человек, вы взглянули на женщину, пес перебежал дорогу – все это поэзия…». Казалось, перед Лоркой расступались границы невозможного. В его стихах звучат голос моря, дыхание гор, язык деревьев, голоса скрипок, плач гитары. Но все в его поэзии – грань: сна и яви, реального и мистического, счастья и беды, света и тьмы. Все здесь – тайна: в необыкновенно красивых образах, в самом словесно-музыкальном созвучии, таком завораживающем:

 
Деревья,
на землю из сини небес
пали вы стрелами грозными.
Кем же были пославшие вас исполины?
Может быть, звездами?
 
 
Ваша музыка – музыка птичьей души,
Божьего взора
И страсти горней.
Деревья,
Сердце мое в земле
Узнают ли ваши суровые корни?
 

Первый ведущий:

 
Я твое повторяю имя
По ночам во тьме молчаливой,
Когда собираются звезды
К лунному водопою.
И смутные листья дремлют,
Свесившись над тропою.
 
 
И кажусь я себе в эту пору
Пустотою из звуков и боли,
Обезумевшими часами,
Что о прошлом поют поневоле.
 
 
Я твое повторяю имя
Этой ночью во тьме молчаливой,
И звучит оно так отдаленно,
Как еще никогда не звучало.
Это имя дальше, чем звезды,
И печальней, чем дождь усталый.
 
 
Полюблю ли тебя я снова,
Как любить я умел когда-то?
Разве сердце мое виновато?
И какою любовь моя станет,
Когда белый туман растает?
Будет тихой и светлой?
Не знаю.
 
 
Если б мог по луне гадать я,
Как ромашку, ее обрывая!
 

Второй ведущий:

 
Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
Лазурные губы…
 
 
– Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?
– Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.
 
 
– Юноша с темною кровью,
что в ней шумит, не смолкая?
– Это вода, сеньор мой,
вода морская…
 
 
– Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?
– Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.
 
 
– Сердце, скажи мне, сердце, —
откуда горечь такая?
– Слишком горька, сеньор мой,
вода морская…
 
 
А море смеется
У края лагуны.
Пенные зубы,
Лазурные губы.
 

Первый ведущий:

 
Все дрожит еще голос,
одинокая ветка,
от минувшего горя
и вчерашнего ветра.
 
 
Ночью девушка в поле
тосковала и пела —
И ловила ту ветку,
но поймать не успела.
 
 
Ах, луна на ущербе!
Сотни серых соцветий
оплели ее тело.
 
 
И сама она стала,
как певучая ветка,
дрожью давнего горя
и вчерашнего ветра.
 

Второй ведущий:

 
И тополя уходят,
но след их озерный светел.
И тополя уходят,
но нам оставляет ветер.
 
 
А он умирает ночью,
обряженный черным крепом.
Но он оставляет эхо,
плывущее вниз по рекам.
 
 
А мир светляков нахлынет —
и прошлое в нем потонет.
И крохотное сердечко
раскроется на ладони.
 

Первый ведущий:

Лорка всегда любил театр. Он организовал университетский бродячий театр «Ла Баррака», который кочевал по Испании, знакомя зрителей с классическим репертуаром. Он ставил и свои пьесы, сочинял для них музыку, рисовал костюмы, декорации. «Театр, – говорил Лорка, – это школа смеха и слез; это свободная трибуна, с которой должно обличать лживую или ветхую мораль, представляя через живые судьбы вечные законы сердца и души человеческой». Не только пьесы, но и многие стихи поэта – настоящий театр, «школа смеха и слез», в которой перед нами предстают «вечные законы сердца и души человеческой».

(«Как улитка отправилась путешествовать и кого она встретила в пути». Инсценировка стихотворения)

Второй ведущий:

 
В окно постучала полночь,
и стук ее был беззвучен.
На смуглой руке блестели
браслеты речных излучин.
 
 
Рекою душа играла
под синей ночною кровлей.
А время на циферблатах
уже истекало кровью.
 

Первый ведущий:

В воздухе все более и более явственно ощущалась тревога: к власти рвался фашизм. Все громче звучит лозунг «Смерть интеллигенции!». Страх, ненависть к свободной мысли, террор – вот что определяет ситуацию в Испании к 1936 г.

В той Испании культуре не было места. Часть интеллигенции ушла в изгнание, эмигрировала. Тем, кто остался, суждено было выстрадать свои убеждения.

В это жестокое время, в апогее политической борьбы, Лорка первым ставит свою подпись под такими документами, как антифашистские манифесты 1933 и 1935 гг., воззвание к интеллигенции. Его высказывания этих лет весьма определенны: «Я брат всем людям, и мне отвратительны те, кто любит родину вслепую и приносит себя в жертву пустым националистическим идеалам».

«На этой земле я всегда буду с теми, у кого ничего нет. С теми, кто лишен всего, даже покоя нищеты… Мы, я имею в виду интеллигенцию, призваны принести жертвы».

«Гранада научила меня быть с теми, кого преследуют: с цыганами, неграми, евреями, маврами».

«Цыгане – воплощение благородства, вольности, гордости. Когда они в неволе – это противоестественно».

Второй ведущий («Песня убитого цыгана»):

 
Двадцать и два удара.
Двадцать и три с размаху.
Меня обряди ты, мама,
В серебряную бумагу.
 
 
Воды, господа гвардейцы!
За каплю вознаградится!
Воды, где весло и солнце!
Воды мне, воды, водицы!
 
 
Ай, полицейский начальник
Там наверху на диване!
Таких платков не найдется,
Чтоб эту кровь посмывали.
 

(М. Глинка. Арагонская хота. Чтение на фоне музыки)

Первый ведущий:

В начале 1936 г. жандармский начальник подал на поэта в суд, предъявив книгу «Цыганское романсеро». Он имел в виду «Романс об испанской жандармерии»: в радостный и звонкий цыганский город врываются жандармы, сгущается черный цвет, становясь символом жестокости, насилия, смерти.

Второй ведущий («Романс об испанской жандармерии»):

 
Их кони черным-черны,
И черен их шаг печатный.
На крыльях плащей чернильных
Блестят восковые пятна.
 
 
Надежды свинцовый череп —
Заплакать жандарм не может;
Затянуты в портупею
Сердца из свинцовой кожи.
 
 
Полуночны и горбаты,
Несут они за плечами
Песчаные смерчи страха,
Клейкую мглу молчанья.
 
 
От них никуда не деться —
Мчат, затая в глубинах
Тусклые зодиаки
Призрачных карабинов…
 

Первый ведущий:

Негодование оскорбленного жандарма Лорка не принял тогда всерьез. Однако оно стало зловещим предзнаменованием того, что случилось через несколько месяцев.

17 июля 1936 г. в Гранаде начался фашистский мятеж. Город, прекрасный, как гранат, проснулся, обрызганный человеческой кровью. Черные эскадроны смерти расстреливали Гранаду у кладбищенской стены.

Лозунг «Смерть интеллигенции!» стал служебной инструкцией: расстреливали врачей, юристов, преподавателей, журналистов, ученых. Первым указом нового губернатора гранадское кладбище было объявлено запретной зоной. Второй указ запрещал родным хоронить казненных. Ров у кладбищенской стены стал братской могилой. Свидетель казней – кладбищенский сторож – сходит с ума.

Почти 6000 человек было расстреляно в окрестностях Гранады за время мятежа. Лорка стал одной из первых жертв франкистов.

Второй ведущий:

 
Тиран ненавидит поэта,
Поэт ненавидит тирана.
Цыганскую нацию эту
Тираны с земли стирали.
 
 
Но соловьи заливаются
И, не щадя усилий,
Освистывают, издеваются
Над фюрером и каудильо.
 
 
Поэты встают спозаранку
И солнечный лик воспевают,
Но коротышку Франко
В поэзии забывают.
 
 
Той, что всего дороже,
Поэт поклоняется набожно,
А Франко – гнусная рожа,
Поэту его не надобно.
 
 
Поэт луной восхищается
И тучкой, что в небе нависла,
Но слово «воспрещается»
Поэту ненавистно.
 
 
Покуда синее небо
Над Лоркой лучи простирало,
Его не менее хлеба
Питала ярость к тирану.
Поэт ненавидит тирана.
 

Первый ведущий:

Лорку расстреливали ночью. С ним рядом шли к смерти два бандерильо и старик учитель из соседней деревни. Поэт подбадривал своих товарищей и много курил, как курят, напрягая волю и мысль.

Второй ведущий:

 
Когда я умру,
Схороните меня с гитарой
В речном песке.
 
 
Когда умру…
В апельсиновой роще старой,
В любом цветке.
 
 
Когда умру,
Буду флюгером я на крыше,
На ветру.
Тише…
Когда умру!
 

Первый ведущий:

Не было гитары и речного песка. Была мягкая глина. Как прозаично все в этом мире… Лорку расстреляли близ селения Виснар у Источника Слез, потому что там удобно копать: земля – мягкая глина. Его приняла и оплакала природа. Тела затолкали в яму, засыпали землей. Он лежал в ней среди других убиенных. Над ними – камни да кресты. Он остался под чужим камнем или крестом. А кто-то другой – под его крестом или камнем. Лорка нашел вечный покой в братской могиле, но он ведь и хотел быть братом всем людям…

Второй ведущий (Н. Асеев. «Песнь о Гарсиа Лорке»):

 
Почему ж ты, Испания,
в небо смотрела,
Когда Гарсиа Лорку увели для расстрела?
 
 
Андалузия знала,
И Валенсия знала, —
Что ж земля под ногами убийц не стонала?!
 
 
Что ж вы руки скрестили
И губы не сжали,
Когда песню родную на смерть провожали?!
 
 
Увели не к стене его,
Не на площадь, —
Увели, обманув, к апельсиновой роще.
 
 
Шел он гордо,
Срывая в пути апельсины
И бросая с размаху в пруды и трясины;
 
 
Те плоды под луною
В воде золотели
И на дно не спускались, и тонуть не хотели.
 
 
Будто с неба срывал
И кидал на планеты, —
Так всегда перед смертью поступают поэты.
 
 
А жандармы сидели,
Лимонад попивая
И слова его песен про себя напевая.
 

Первый ведущий:

Долгое время о гибели Гарсиа Лорки молчали. Губернатор Гранады на запрос мировой общественности ответил: «Местопребывание Ф. Гарсиа Лорки нам неизвестно».

Но в 1937 г. сам диктатор – генерал Франко – счел необходимым оправдаться и объявить свою версию гибели поэта, на 40 лет ставшую в Испании официальной: «Следует признать, что во время установления власти в Гранаде этот писатель, причисленный к мятежным элементам, умер. Такие случайности естественны во время военных действий». Как много таких случайностей в истории мировой литературы…

Второй ведущий (А. Вознесенский):

 
Поэтов тираны не понимают,
когда понимают – тогда убивают.
Убийцы над Вами от бешенства плакали
и жгли Ваши книги, как вечные факелы!
Минута молчанья! Минута анафемы
заменит некрологи и эпитафии.
Анафема вам, солдатская мафия,
анафема!
Убийцам поэтов, по списку, алфавитно
анафема!
 

Первый ведущий:

Каждый год в день гибели Лорки жительница Гранады Эмилия Льянос Медина приходила на место расстрела и возлагала розы. Жандармы растаптывали их – на земле проступали бурые пятна крови. Ее арестовывали и уводили, но все равно в годовщину расстрела она шла крестным путем Лорки…

Книги Лорки были публично сожжены на гранадской площади. Так пытались уничтожить его голос, но он звучит в шуме ветра, в шорохе цветов и трав, в плаче гитарных струн, в сердце испанского народа.

(Р. де Визе. Сарабанда. Чтение на фоне музыки)

Второй ведущий:

 
Хочу вернуться к детству моему.
Вернуться в детство и потом – во тьму.
Простимся, соловей?
Ну что ж, пока!..
Во тьму и дальше.
В чашечку цветка.
 
 
Простимся, аромат?
И поспеши…
В ночной цветок.
И дальше, в глубь души.
 
 
Прощай, любовь?
Всего тебе, всего!
(От вымершего сердца моего…)
 

Первый ведущий:

 
Прощаюсь
У края дороги.
Угадывая родное,
Спешил я на плач далекий,
А плакали надо мною.
 
 
Прощаюсь
У края дороги.
Иною, нездешней дорогой
Уйду с перепутья
Будить невеселую память
О черной минуте.
 
 
И кану прощальною дрожью
Звезды на восходе.
Вернулся я в белую рощу
Беззвучных мелодий.
 

Второй ведущий:

 
Сливаются реки,
Свиваются травы.
А я
Развеян ветрами.
 
 
Войдет благовещенье
В дом к обрученным,
И девушки встанут утрами —
И вышьют сердца свои
Шелком зеленым.
А я
развеян ветрами.
 

Первый ведущий:

Из воспоминаний о поэте: «Из всех людей, которых я знал, первым всегда останется Федерико. И сейчас я говорю не о стихах, не о пьесах – о нем самом. Я не знаю человека, который обладал бы такой магической и легкой властью. Стоило Федерико войти, сесть за рояль, заиграть колыбельную или Шопена, стоило ему начать рассказывать какую-нибудь историю, как вы покорялись – с первого слова, с одной улыбки. А если он начинал читать стихи, более уже ничего не существовало – только этот глуховатый голос, переливающийся светом и тьмой… Он был явлением природы, произведением искусства. В нем были радость, страсть и юность. Он был как пламя.

Он старался всегда оставаться верным своему правилу: „радость вопреки всему“. А „самая печальная на свете радость, – считал Лорка, – быть поэтом“. Цель искусства, поэзии он видел в духовном единении людей. „Пусть отзовутся ваши сердца“, – мечтал поэт.

Однажды Лорку спросили: „Зачем ты пишешь?“ Он ответил: „Чтобы меня любили“».

Второй ведущий:

 
Не хватит жизни…
а зачем она?
Скучна дорога,
а любовь скудна.
 
 
Нет времени…
А стоят ли труда
приготовления
к отплытью в никуда?
 
 
Друзья мои!
Вернем истоки наши.
Не расплещите
Душу в смертной чаше!
 

(Звучат удары колокола)

Первый ведущий (Э. Межелайтис. «По ком звонит колокол»):

 
Ах, по ком звонит колокол
(в этом ритме траурном так размеренны повторенья)?
По ком он вызванивает реквием – по ком, по ком?
И между людьми остаются пробелы,
Как между строфами стихотворенья.
 
 
Смерть забирает и грешного и безгрешного,
но в первую очередь самого лучшего,
самого храброго,
самого нежного.
 
 
Оглянитесь назад…
Илиады лавровый венок,
Леонардо бессмертные краски,
Микеланджело бронза.
И так мудро наивен Сервантес, и трагически гневен Шекспир.
Гете бронзовый бюст. Достоевский, Толстой и Бальзак,
их гористая проза.
Буйство красок и звуков. Божественный пир.
Перебитые крылья Бодлера, Верхарна и Блока.
И оглохший Бетховен, от грядущего ждущий вестей.
Ну, и ты, наконец, мой любимейший – Гарсиа Лорка.
Все вы – строфы огромного эпоса человеческих вечных страстей.
 
 
Ах, по ком звонит колокол, о Мадрид, этот ранний колокол
над старинными башнями, где, как барка,
плывет мавританская арка?
Лорка! – в аэропорт врывается колокол.
Лорка! – по аэропорту медь разливает колокол.
Федерико Гарсиа Лорка!
Это звучит горячий пепел поэта,
Песня поэта. Смерти для песни нет.
«Когда я умру, оставьте дверь на балкон открытой…»
Так он писал – и к открытой двери
Каждое утро тихо идет поэт…
 

7. «Раскройте книгу мою!..»
(Поэты о поэзии)
(9 класс)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Творцы, несущие «свет новизны».

2. Поэзия – особая страна.

3. «Они родня по вдохновенью». Что объединяет поэтов.

4. «Стихи не пишутся – случаются». Поэты о творчестве.

5. Обращение поэтов к современникам и потомкам.

Вечер такого рода дает возможность познакомить слушателей с творчеством юных поэтов – ее участников. Так в ходе данного вечера состоялась презентация поэтического сборника «Дебют».

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1) ведущий;

2) первый чтец;

3) второй чтец;

4) третий чтец;

5) участники вечера – молодые поэты.

ХОД ВЕЧЕРА

 
Поэзия – моя держава,
Я вечный подданный ее.
 

М. Светлов

 
Истинная поэзия – это любовь,
Мужество и жертва.
 

Ф. Г. Лорка

(Звучит музыка. Ф. Лист. «Грезы любви»)

Ведущий:

Сегодняшняя наша встреча посвящена не просто поэзии. Сегодня мы услышим, что думают сами поэты о своем творчестве, о роли поэзии в жизни, о том, что же это такое – поэзия, почему вот уже много веков она волнует человеческие сердца, в чем ее тайна? Вы услышите стихотворения русских и зарубежных поэтов. И очень бы хотелось, чтобы каждый из вас услышал те строки, которые предназначаются именно вам. Так слушайте: говорят поэты.

Второй чтец (читает стихотворение А. Ахматовой):

 
Наше священное ремесло
Существует тысячи лет…
С ним и без света миру светло.
Но еще ни один не сказал поэт,
Что мудрости нет, и старости нет,
А, может, и смерти нет.
 

Третий чтец (читает слова О. Берггольц):

«Среди множества ремесел и искусств, воздействующих на человеческую душу, нет силы более доброй и более беспощадной, чем поэзия. Она все может. Я утверждаю: она сильнее атомной бомбы – разрушающее и творящее слово, пропитанное кровью любящего сердца, светом ищущего духа, окрыленное великой нашей идеей. Нет подчинения более добровольного и более неодолимого, чем подчинение поэзии. Нет любви более вознаграждаемой, чем любовь к поэзии. Любящий поэзию – дважды поэт!».

Первый чтец (читает стихотворение Н. Матвеевой):

 
…Когда потеряют значенье слова и предметы,
На землю, для их обновленья, приходят поэты.
Их тоска над разгадкою скверных, проклятых вопросов —
Это каторжный труд суеверных старинных матросов,
Спасающих старую шхуну Земли…
 

(Звучит музыка. Г. Свиридов. «Пастораль»)

Второй чтец (читает стихотворение Р. Тагора):

 
Во тьме, у истока времен, занимался рассвет…
Измучась молчаньем за тысячи лет,
Земля вопрошала: «Когда, одолев немоту, я речь обрету?»
Приди, словно утро, поэт, ради жизни приди —
Рождается солнце, и огненный день впереди,
И свежие ритмы опять готовы звучать рассвету вослед,
И небо омыто росой, и рушится сумрак пустой,
И властвует свет.
Приди, и да вновь зазвучит, западая в сердца,
Твой зов, твоя песня во славу творца,
Несущего свет новизны,
Того, кто приносит добро, а не зло,
И смотрит светло на толпы людей с вышины,
Того, кто вручает свои письмена
Тебе, одинокий поэт,
И снова душа твоя потрясена,
Охвачена болью разлуки и бед,
Но воздухом благоуханным свободная песня полна,
И тронута светом багряным небесная голубизна.
 

Ведущий:

Поэзия – особый мир со своими законами, мир, в котором «звучат свежие ритмы», «властвует свет», куда нет доступа жестоким, бескрылым, ограниченным.

Третий чтец (читает стихотворение Е. Евтушенко):

 
Поэзия – великая держава.
Империй власть, сходящая с ума,
Ей столько раз распадом угрожала,
Но распадалась все-таки сама.
 
 
Поэзия – такое государство,
Где правит правда в городе любом,
Где судят, как за нищенство, за барство,
Где царствует, кто стал ее рабом.
 
 
В ней есть большие, малые строенья,
Заборы лжи, и рощи доброты,
И честные нехитрые растенья,
И синие отравные цветы.
 
 
И чем подняться выше, тем предметней
Плоды ее великого труда —
Над мелкой суетливостью предместий
Стоящие сурово города.
 

Первый чтец (читает стихотворение В. Набокова «Страна стихов»):

 
Дай руки, в путь! Найдем среди планет
Пленительных такую, где не нужен
Житейский труд. От хлеба до жемчужин
Все купит звон особенных монет.
И доступа злым и бескрылым нет
В блаженный край, что музой обнаружен,
Где нам дадут за рифму целый ужин
И целый дом за правильный сонет.
Там будем мы свободны и богаты…
Какие дни. Как благостны закаты.
Кипят ключи кастильские во мгле.
И, глядя в ночь на лунные оливы
В стране стихов, где боги справедливы,
Как тосковать мы будем о земле!
 

Ведущий:

Говорить прозой о поэзии трудно: ведь стихи воспринимаются сердцем, чувством, так же, как музыка. Каждый по-своему ощущает их красоту, находит что-то свое, необходимое его внутреннему миру. Поэзия полна пленительных тайн. Может быть, только для нас, читателей? А что думают об этом сами поэты?

Второй чтец (читает стихотворение Н. Рыленкова):

 
Ты не притча и не причуда,
Не прибежище и не профессия,
Ты всегда – ожидание чуда,
Потому-то ты и поэзия.
 

Третий чтец (читает стихотворение Л. Фелипе):

 
Разберите стихи на слова,
Отбросьте бубенчики рифм,
Ритм и размер,
Даже мысли отбросьте.
Провейте слова на ветру.
Если все же останется что-то,
Это и будет поэзия.
 

Первый чтец (читает слова Ф. Г. Лорки):

«Поэзия заключена во всех вещах: в уродливых, прекрасных, отталкивающих; все дело в том, чтобы суметь извлечь ее… Все увидеть, все почувствовать… Поэзия не знает границ. Вот вы возвращаетесь домой промозглым утром, подняв воротник, от усталости едва волоча ноги, а она ждет вас на пороге. А может, у ручья, или на ветке оливы, или на скате крыши… везде есть своя тайна, и поэзия – это тайна, которая живет во всем… Мимо идет человек, вы взглянули на женщину, пес перебежал дорогу – все это поэзия…».

Второй чтец (читает стихотворение Р. Гамзатова):

 
Стихотворение – стихов творенье.
Такого ремесла на свете нет.
А что же есть? Есть горы в отдаленье,
Дожди и снегопады, тьма и свет.
На свете есть покой и есть движенье,
Есть смех и слезы – память давних лет,
Есть умиранье и возникновенье,
Есть истина и суета сует.
Есть жизни человеческой мгновенье
И остающийся надолго след.
И для кого весь мир, все ощущенья
Поэзия – тот истинный поэт.
Но как же пишутся стихотворенья?
На сей вопрос я сам ищу ответ.
 

Ведущий:

Попробуем вместе с Р. Гамзатовым найти ответ на этот вопрос в творчестве русских поэтов.

Третий чтец (читает стихотворение А. С. Пушкина):

 
Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз,
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
 

Ведущий:

Вдохновение… Душевный подъем, который овладевает поэтом в часы творческого труда. К автору этих строк, Пушкину, вдохновение чаще всего приходило осенью. В одном письме он признавался: «Не пишу покамест ничего, ожидаю осени». В другом: «Осень подходит. Это любимое мое время – здоровье мое обыкновенно крепнет – пора моих литературных трудов настает…». Жизнь художника, его вдохновенный труд изобразил А. Пушкин в стихотворении «Осень».

Первый чтец (читает стихотворение А. С. Пушкина):

 
И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русский холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь…
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят – я снова счастлив, молод…
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит – то яркий свет лиет,
То тлеет медленно – а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.
И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне
Излиться, наконец, свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута – и стихи свободно потекут.
 

Ведущий:

Лицейский друг Пушкина А. Дельвиг в сонете «Вдохновение» утверждал, что в эти удивительные, редкие мгновения поэт «говорит с грядущими веками», обретая бессмертие.

Второй чтец (читает стихотворение А. Дельвига):

 
Не часто к нам слетает вдохновенье,
И краткий миг в душе оно горит;
Но этот миг любимец муз ценит,
Как мученик с землею разлученье.
В друзьях обман, в любви разуверенье
И яд во всем, чем сердце дорожит,
Забыты чем, восторженный пиит
Уж прочитал свое предназначенье.
И презренный, гонимый от людей,
Блуждающий один под небесами,
Он говорит с грядущими веками;
Он ставит честь превыше всех частей,
Он клевете мстит славою своей
И делится бессмертием с богами.
 

Ведущий:

Не случайно Пушкин назвал своих собратьев по перу – «они родня по вдохновенью». Столь же торжественно, как и Дельвиг, пишет о поэтическом вдохновении И. Козлов в стихотворении «Гимн Орфея».

Третий чтец (читает стихотворение И. Козлова «Гимн Орфея»):

 
Когда поэт на языке земном
Передает пророческим пером
Таинственные вдохновенья
И осветлит души виденья
Поэзии огнем, —
Венчает мир, исполнен удивленья,
Чело певца бессмертия венком.
 

Ведущий:

А как представляли процесс творчества поэты серебряного века?

Первый чтец:

 
Бывает так: какая-то истома
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.
Неузнанных и пленных голосов
Мне чудятся и жалобы, и стоны,
Сужается какой-то тайный круг;
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.
Так вкруг него неповторимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо….
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
 

Второй чтец (читает стихотворение А. Ахматовой):

 
Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.
 
 
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
 
 
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.
 

Третий чтец (читает слова Б. Пастернака):

«Поэзия валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы ее увидеть и подобрать с земли».

Первый чтец (читает стихотворение М. Волошина «Рождение стиха»):

 
В душе моей мрак грозовой и пахучий…
Там вьются зарницы, как синие птицы…
Горят освещенные окна…
И тянутся длинны,
Протяжно-певучи
Во мраке волокна…
 
 
О, запах цветов, доходящий до крика!
Вот молния в белом излучьи…
И сразу все стало светло и велико…
Как ночь лучезарна!
Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно
В влюбленном созвучии.
 
 
Из недра сознанья, со дна лабиринта
Теснятся виденья толпой оробелой…
И стих расцветает цветком гиацинта,
Холодный, душистый и белый.
 

Второй чтец (читает стихотворение В. Набокова «К музе»):

 
Я помню твой приход: растущий звон,
Волнение, неведомое миру.
Луна сквозь ветки тронула балкон,
И пала тень, похожая на лиру.
 
 
Мне, юному, для неги плеч твоих
Казался ямб одеждой слишком грубой.
Но был певуч неправильный мой стих
И улыбался рифмой красногубой.
 
 
Я счастлив был. Над гаснувшим столом
Огонь дрожал, вылущивал огарок;
И снилось мне: страница под стеклом,
Бессмертная, вся в молниях помарок.
 
 
Теперь не то. Для утренней звезды
Не откажусь от утренней дремоты.
Мне не под силу многие труды,
Особенно тщеславия заботы.
 
 
Я опытен, я скуп и нетерпим.
Натертый стих блистает чище меди.
Мы изредка с тобою говорим
Через забор, как старые соседи.
 
 
Да, зрелость живописна, спору нет:
Лист виноградный, груша, пол-арбуза
И – мастерства предел – прозрачный свет.
Мне холодно. Ведь это осень, муза.
 

Третий чтец (читает стихотворение В. Звягинцевой):

 
Я пишу, как дышу.
По-другому писать не умею.
Поделиться спешу
То восторгом, то болью своею.
 
 
Я навряд ли права,
Исповедуясь так перед всеми.
Не нужней ли слова
О делах, обгоняющих время?
 
 
Что я все о своем?
Я живу в этом мире огромном
Не одна, не вдвоем.
В уголке не скрываюсь укромном.
 
 
Не такая пора,
Чтобы жить лишь своею душою,
Нужно кончик пера
Окунуть в море жизни большое.
 
 
Ну, а все же, друзья,
Может быть, этот грех мне простится:
Ведь, по правде, и я
Тоже этого века частица.
 
 
Я, конечно, грешу —
Что судьба одного человека!
Я пишу, как дышу.
…Но дышу-то я воздухом века.
 

Первый чтец (читает стихотворение А. Вознесенского):

 
Стихи не пишутся – случаются,
Как чувства или же закат.
Душа – слепая соучастница.
Не написал – случилось так.
 

Ведущий:

Случилось так, что сегодня мы представляем поэтический сборник «Дебют». В него вошли стихотворения нескольких лет, уже знакомые, печатавшиеся в «Ростке», звучавшие на литературных праздниках, и новые. Стихи эти разные по тематике, стилю, степени серьезности, но одинаково искренние и интересные.

(Участники вечера читают собственные стихи)

Ведущий:

«Стихи не пишутся – случаются». «Я пишу, как дышу…». Но простота создания стихотворения кажущаяся, обманчивая. Поэтическое творчество – это труд, упорный, тяжелый, не всегда успешный. М. Цветаева писала: «Я всегда разбивалась вдребезги. И все мои стихи – те самые, серебряные, сердечные дребезги». В стихах поэт отдает читателям свою душу, свои силы, свое сердце.

Второй чтец (читает стихотворение Н. Некрасова):

 
Праздник жизни – молодости годы
Я убил под тяжестью труда,
И поэтом – баловнем свободы,
Другом лени – не был никогда.
 
 
Если долго сдержанные муки
Накипев, под сердце подойдут,
Я пишу: рифмованные звуки
Нарушают мой обычный труд.
 
 
Все ж они не хуже плоской прозы
И волнуют мягкие сердца,
Как внезапно хлынувшие слезы
С огорченного лица.
 
 
Но не льщусь, чтоб в памяти народной
Уцелело что-нибудь из них…
Нет в тебе поэзии свободной,
Мой суровый, неуклюжий стих!
 
 
Нет в тебе творящего искусства…
Но кипит в тебе живая кровь,
Торжествует мстительное чувство,
Догорая, теплится любовь, —
 
 
Та любовь, что добрых прославляет,
Что клеймит злодея и глупца,
И венком терновым наделяет
Беззащитного певца…
 

Третий чтец (читает стихотворение М. Цветаевой):

 
Вскрыла жилы: неостановимо,
Невосстановимо хлещет жизнь.
Подставляйте миски и тарелки!
Всякая тарелка будет – мелкой,
Миска – плоской. Через край – и мимо —
В землю черную, питать тростник.
Невозвратно, неостановимо,
Невосстановимо хлещет стих.
 

Первый чтец (читает стихотворение Л. Мартынова):

 
Я хотел бы и ночью, и днем
Создавать, создавать, создавать,
Я хотел бы стихи выдавать, выдавать, выдавать,
Штамповать и ковать их и вновь штамповать, как медали.
Но, увы, не выходит. И сколько тут сил не жалей,
То же самое просится вновь: переплавь, перелей,
Чтобы суть этих дат и легенд безошибочно все разгадали.
 
 
Да и страшно бы было, чтоб вдруг ни с того, ни с сего,
Без особых усилий, само по себе заблистало
Что-то вроде туманного облика моего,
Но и вашего тоже – в сцепленье молекул металла!
Это тягостный труд.
Хорошо, что рука не устала.
 

Второй чтец (читает стихотворение И. Мамугиева):

 
Слова ложатся сонными в тетрадь.
Как труден переход из яви в сон.
Проходит день, и нужно выбирать…
Но в небе расцветает синий лен…
 
 
И смотришь ты, и он тебе вослед
Глядит – не наглядится – как уснуть?!
Куда уходишь ночью ты, поэт,
Ведь днем дороги этой не вернуть?
 
 
Уходишь ты слепой походкой сна,
С повадкой зверя, раненного в грудь.
Зовет на водопой тебя весна,
Чтоб мог ты ее горечи глотнуть.
 
 
И сирый твой успех, как шерсть, намок.
И кто-то позади следы заплел.
Но ты, других не ведая тревог,
Идешь – и сотни лет уже прошел.
 
 
Ложатся буквы лесом рук и тел,
Как скошенная ливнями трава.
Когда ты станешь, как бумага, бел,
Тогда во сне заговорят слова,
 
 
Тогда в свой дом вернется поутру
Уже не тень, не силуэт, не звук…
А просто скажут: «Здесь он ко двору.
Достаточно с него дорог и мук».
 

Третий чтец (читает стихотворение Б. Окуджавы):

 
Строка из старого стиха слывет ненастоящей:
Она растрачена уже, да и к мольбам глуха.
Мне строчка новая нужна какая-нибудь послаще,
Чтоб начиналось из нее течение стиха.
 
 
Текут стихи на белый свет из темени кромешной,
Из всяких горестных сует, из праздников души.
Не извратить бы вещий смысл иной строкой поспешной.
Все остальное при тебе – мужайся и пиши.
 
 
Нисходит с неба благодать на кущи и на рощи,
Струится дым из очага, и колея в снегу…
Мне строчка новая нужна какая-нибудь попроще,
А уж потом я сам ее украшу, как смогу.
 
 
Текут стихи на белый свет, и нету им замены,
И нет конца у той реки, пока есть белый свет.
Не о победе я молю: победы все надменны,
А об удаче я молю, с которой спроса нет.
 
 
Пугает тайною своей ночное бездорожье,
Но избежать той черной мглы, наверно, не дано.
Мне строчка новая нужна какая-нибудь построже,
Чтоб с ней предстать перед тобой мне не было б грешно.
 
 
Текут стихи на белый свет рекою голубою
Сквозь золотые берега в серебряную даль.
За каждый крик, за каждый вздох заплачено любовью.
Ее все меньше с каждым днем, и этого не жаль.
 

Первый чтец (читает стихотворение Д. Самойлова):

 
Дай выстрадать стихотворенье!
Дай вышагать его! Потом,
Как потрясенное растенье,
Я буду шелестеть листом.
 
 
Я только завтра буду мастер,
И только завтра я пойму,
Какое привалило счастье
Глупцу, шуту, бог весть кому.
 
 
Большую повесть поколенья
Шептать, нащупывая звук,
Шептать, дрожа от изумленья
И слезы слизывая с губ.
 

Второй чтец (читает стихотворение М. Лисянского):

 
Вот книга кончена.
Ей отдана душа,
Как будто обрывается дыханье.
А за душою нету ни гроша,
Чтоб продолжать свое существованье.
 
 
Вот книга кончена,
Ее отданы года.
До самого последнего мгновенья…
И кажется:
Я больше никогда
Уже не напишу стихотворенья.
 

(Звучит музыка. Ф. Шопен. «Ноктюрн»)

Третий чтец (читает стихотворение А. Тарковского):

 
Я кончил книгу и поставил точку.
И рукопись перечитать не мог.
Судьба моя сгорела между строк,
Пока душа меняла оболочку.
 

Ведущий:

Выстрадать каждое стихотворение, за каждое слово платить любовью, не жалеть своей любви, своей души – в этом судьба поэта. Помнить о высоком назначении поэзии, не идти на поводу у черни, толпы – эгоистичной, корыстной, равнодушной, ждущей лишь угождения своим вкусам, оставаться независимым, бескорыстным, взыскательным и строгим к себе, мужественно встречать «суд глупца и смех толпы холодной» – в этом судьба поэта. Она всегда нелегкая.

Первый чтец (читает стихотворение А. Пушкина «Поэту»):

 
Поэт! Не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
 
 
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
 
 
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
 

Второй чтец (читает стихотворение Д. Мережковского «Поэт»):

 
Сладок мне венец забвенья темный,
Посреди ликующих глупцов
Я иду отверженный, бездомный
И бедней последних бедняков.
 
 
Но душа не хочет примиренья
И не знает, что такое страх;
К людям в ней – великое презренье
И любовь, любовь в моих очах:
 
 
Я люблю безумную свободу!
Выше храмов, тюрем и дворцов
Мчится дух мой к дальнему восходу,
В царство ветра, солнца и орлов!
 
 
А внизу, меж тем, как призрак темный,
Посреди ликующих глупцов,
Я иду отверженный, бездомный
И бедней последних бедняков.
 

Третий чтец (читает стихотворение В. Кюхельбекера «Участь русских поэтов»):

 
Горька судьба поэтов всех племен;
Тяжеле всех судьба казнит Россию:
Для славы и Рылеев был рожден;
Но юноша в свободу был влюблен…
Стянула петля дерзостную выю.
 
 
Не он один: другие вслед ему,
Прекрасной обольщенные мечтою,
Пожалися годиной роковою…
Бог дал огонь их сердцу, свет – уму,
Да! Чувства в них восторженны и пылки:
Что ж? Их бросают в черную тюрьму,
Морят морозом безнадежной ссылки…
 
 
Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных;
Или рука любовников презренных
Шлет пулю их священному челу;
 
 
Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернь того на части разорвет,
Чей блещущий перунами полет
Сияньем облил бы страну родную.
 

(Звучит стихотворение В. Высоцкого «О фатальных датах и цифрах»)

Первый чтец (читает стихотворение Е. Винокурова):

 
Поэт бывал и нищим, и царем.
Морским бродягой погибал на море.
Ужасным клерком он скрипел пером,
Уныло горбясь заполночь в конторе.
 
 
Повешен был за кражу, как Вийон.
Придворный, в треуголке, при параде,
Он фрейлин в ручку чмокал, умилен,
И с песней умирал на баррикаде.
 
 
Слепец брел рынком. Гусли. Борода.
По звонким тропам мчался по Кавказу.
Но кем бы ни бывал он, никогда
Ни в чем не изменил себе ни разу.
 

Ведущий:

Мировая поэзия необыкновенно богата и разнообразна. И у каждого стихотворца своя судьба, свой поэтический голос. Но поэтов разных эпох и поколений, разных стран и народов, поэтических направлений объединяет, наверное, одно: мечта о том, чтобы стихи нашли своего читателя и оставили добрый след в его душе.

Второй чтец:

Великий иранский поэт Х в. Абулькасим Фирдоуси, автор знаменитой поэмы «Шахнаме», которая вот уже тысячу лет восхищает читателей, по праву мог сказать о себе:

 
Рассыплются стены дворцов расписных
От знойных лучей и дождей проливных,
Но замок из песен, воздвигнутый мной,
Не тронут ни вихри, ни грозы, ни зной.
Я жив, не умру – пусть бегут времена, —
Недаром рассыпал я слов семена.
И каждый, в ком сердце и мысли светлы,
Почтит мою память словами хвалы.
 

Третий чтец:

 
Евгений Баратынский в первой половине XIX в. писал:
Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах: как знать? Душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.
 

Первый чтец (читает стихотворение Марины Цветаевой «1913 год»):

 
Моим стихам,
Написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
 
 
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
– Нечитанным стихам! —
 
 
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
 

Второй чтец:

Анна Ахматова, величественная и мудрая, испытавшая за свою долгую жизнь гонения, нужду и мировое признание одновременно, писала:

 
Из-под каких развалин говорю,
Из-под какого я кричу обвала,
Как в негашеной извести горю
Под сводами зловонного подвала.
 
 
Я притворюсь беззвучною зимой
И вечные навек захлопну двери.
И все-таки узнают голос мой.
И все-таки опять ему поверят.
 

Третий чтец:

 
Владимир Набоков обращался к будущему читателю:
Ты, светлый житель будущих веков,
Ты, старины любитель, в день урочный
Откроешь антологию стихов,
Забытых незаслуженно, но прочно.
 
 
И будешь ты, как шут, одет на вкус
Моей эпохи фрачной и сюртучной.
Облокотись. Прислушайся. Как звучно
Былое время – раковина муз.
 
 
Шестнадцать строк, увенчанных овалом
С неясной фотографией… Посмей
Побрезговать их словом обветшалым,
Опрятностью и бедностью моей.
 
 
Я здесь с тобой. Укрыться ты не волен.
К тебе на грудь я прянул через мрак.
Вот холодок ты чувствуешь: сквозняк
Из прошлого… Прощай же. Я доволен.
 

Первый чтец:

Борис Слуцкий, поэт фронтового поколения, прошедший войну и сталинские лагеря, человек строгий и сдержанный, не привыкший быть на виду, нечасто печатавшийся, не заботившийся о славе («я слишком знаменитым не бывал») оставил в своих тетрадях строки-заклинание:

 
Умоляю вас, Христа ради,
С выбросом просящей руки:
Раскопайте мои тетради,
Расшифруйте черновики.
 
 
…Побудь с моими стихами,
Постой хоть час со мною,
Дай мне твое дыханье
Почувствовать за спиною.
 

Ведущий:

А когда сбудется вечная мечта поэтов – стихи найдут своего читателя, сколько бы ни прошло лет или веков, в этот момент произойдет чудо – соприкосновение душ людей, разделенных огромным временным пространством.

Второй чтец (читает стихотворение О. Лебедушкиной «Фантастическое»):

 
Шел на Земле сто первый век,
И путь Земли был мудр и долог,
И жил на свете человек
Чудак, а проще – археолог.
 
 
И как-то под пластами лет,
Под массой всяких наслоений
Он странный отыскал предмет,
Изделье давних поколений.
 
 
Предмет был сделан из листков,
Сухих и желтых, словно осень,
Таких прозрачных, что легко
Сквозь них струилась неба просинь.
 
 
И археолог в тишине
С листков очистил пыль забвенья
И прочитал на желтизне:
«Я помню чудное мгновенье!..».
 
 
И вдруг постиг он, что окрест
Поет и плещет мирозданье,
Что он всю жизнь несет свой крест
Любви, надежды и страданья.
 
 
И археолог счастлив был,
Так счастлив, что и не заметил,
Как те листки рассыпал в пыль
Уж слишком современный ветер.
 
 
И запах легкий, как печаль,
Исчез в последнем дуновенье,
Но в сердце колокол звучал:
«Я помню чудное мгновенье!..».
 

Ведущий (из речи А. Блока «О назначении поэта»):

«Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихами; но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он – сын гармонии, поэт». «Похищенные у стихии и приведенные в гармонию звуки, внесенные в мир, сами начинают творить свое дело. Они проявляют неожиданное могущество: они испытывают человеческие сердца».

«На бездонных глубинах духа … катятся звуковые волны, … идут ритмические колебания». «Первое дело, которого требует от поэта его служение, – открыть глубину». «Второе требование заключается в том, чтобы поднятый из глубины … звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию». «Третье дело поэта: принятые в душу и приведенные в гармонию звуки надлежит внести в мир».

Третий чтец (читает стихотворение Э. Межелайтиса «Лира»):

 
Нет лиры у меня.
Но жаворонок ранний,
В рассветном небе славя бытие,
Образовал струну
Восторгов и страданий,
К земле и к солнцу приковал ее.
 
 
До трепета натянута прямая,
Певучая и вечная струна.
Все выше землю к солнцу поднимая,
На тысячу ладов звучит она.
И верится, что утренняя птица
Еще не завершила свой полет.
А если кубок неба накренится, —
Струна дождя под пальцами поет.
 
 
Нет лиры у меня.
Но есть в лесу зеленом
Дремучая струна
Соснового ствола;
Меж небом и землей
Колеблется со звоном,
В земле укоренясь,
До неба доросла.
 
 
…Нет лиры у меня,
Но есть священный жребий
В просторе полевом,
Где росы так свежи,
Задумать песню о насущном хлебе,
Перебирая струны спелой ржи.
 
 
Нет лиры у меня.
Но заводские трубы
Звучат басовой, каменной струной,
Цехов горячих нестерпимый зной
Бросают в небо, тяжелы и грубы.
 
 
Там белокрылый голубь над трубой
Взмыл и связал собой трубу завода
С необозримой высью голубой —
И дотянул струну до небосвода.
 
 
Взмахну рукой,
Ударю по струне,
По заводской, из камня и железа, —
В единую мелодию во мне
Сольются звуки труб, лугов и леса.
 
 
Нет лиры у меня,
Но струны нежных рук,
Простертые ко мне неудержимо,
Звучат сквозь клубы заводского дыма,
В полях, над синевой речных излук.
 
 
Сосна и стебель ржи,
Чащоба труб и руки,
И жаворонок, льющийся звеня…
Сливаются во мне ликующие звуки мелодии…
Есть лира у меня!
 

Первый чтец (читает стихотворение Р. Рождественского):