Kitobni o'qish: «Узники Ладемюле, или 597 дней неволи»

Документальная повесть

© Жуков В. И., 2011

© Оформление. Издательство «Четыре четверти», 2016

Май бушевал неистовым цветением садов, источавших свежий пряный аромат лепестков яблонь, вишен и слив. В цветах, покинув свои восковые кельи, по словам поэта, усердно хлопотали вечные труженицы – пчелы. Высоко в небе над зеленеющими полями озими, радуясь теплу и солнцу, заливались веселой трелью жаворонки, возвестившие своим пением окончательный приход весны. Май – это время цветения ландышей, целые плантации которых украшали лесные поляны. Девочки старших классов уже приносили букетики этих скромных, необычайно нежных цветов и ставили их в стаканах с водой на учительский стол. Даже самая строгая и педантичная учительница немецкого языка Рахиль Иосифовна Хазанова не могла удержаться от улыбки при виде этого лесного чуда, стоявшего на столе. Солнце постепенно набирало силу, листья вовсю вылезали из почек, и все в природе радовалось и ликовало.

Май нравится мне больше всех месяцев в году за это чудо обновления в природе. Ничто еще не портит зеленую листву и девственную траву. Все так свежо, так чисто и так зелено. Что и говорить – люблю я весну с глубокими лужами, теплом и молодой травой. Она прямо на глазах поднимается густой щетиной, прокалывая зелеными острыми щетинками жухлую прошлогоднюю листву.

Крестьяне не запаздывали с посадкой картофеля, ибо землица достаточно прогрелась под благодатными ласковыми лучами солнца. От нее по утрам поднимался легкий матовый дымчатый пар. Солнечные зайчики весело купались в лужах при легком дуновении ветра. Солнце рассеяло редкий утренний туман и теперь щедро посылало свое тепло на землю. Густо зеленый ковер озимых на полях обещал богатый урожай. Липы на школьной аллее уже расправили свою клейкую листву. Шла весна тысяча девятьсот сорок первого года.

Звонок школьного сторожа возвестил о большой перемене. И мы дружно высыпали на уже подсохшую спортплощадку, где нас ожидали лестницы, канаты, перекладины, параллельные брусья и прочая спортивная атрибутика. Здесь мы давали волю своим обезьяньим способностям – карабкались по пеньковому канату до самого верха, поднимались на руках по наклонной лестнице, ходили, поддерживая равновесие по буму, раскачивались на параллельных брусьях. Да что мы только не выделывали на площадке! И все это сопровождалось веселым шумом и визгом, пока звонок не возвращал нас всех в классы, где мы шумно рассаживались по своим местам. Разгоряченные играми, мы не сразу входили в образы прилежных учеников. Подходило время выпускных экзаменов в седьмых и десятых классах, и мы должны были держать марку образцовой школы.

Об истории школы надо рассказать особо. Наша образцовая Костыревская средняя школа размещалась в бывшей усадьбе столбового дворянина помещика Шубинского. Чтобы не быть свидетелем разграбления своего гнезда большевиками во время революции, хозяин усадьбы, захватив с собою сбережения и фамильные драгоценности, в спешном порядке в 1918 году укатил на Запад. Его кучер – житель деревни Костыри – Савостин Емельян Никитович, который некогда горделиво восседал на козлах барской коляски, запряженной тройкой лошадей, дожил до глубокой старости и всячески кичился своей бывшей должностью. Имение представляло собой двухэтажный дом с небольшим балконом и четырьмя колоннами по фасаду, полуподвальным первым этажом и вторым этажом, обшитым деревом.

Перед домом – площадка, обрамленная по периметру липовой аллеей, а в центре – огромная клумба с кустами роз и цветниками. На территории имения были хозяйственные постройки – молочная ферма, хлев, где содержались крупные рогатые животные, свиноферма с элитными породистыми йоркширскими парнокопытными, сараи, где хранился корм на зимний период для многочисленного стада коров и лошадей. В кладовых хранили запасы зерна, а в погребе держали скоропортящиеся продукты и разнообразные напитки. В старину эти хозяйственные постройки при имении называли Мызой.

Костыревская средняя школа в бывшем имении помещика Шубинского

А в народе поселок, где обитали дворовые и крестьяне, был назван Мызгой. В мызе перерабатывали молоко от многочисленного стада – сливки, масло, творог, сыры подавались к барскому столу. Подавались и мясные изделия от парнокопытных элитной йоркширской породы. Позади дома был в несколько гектаров фруктовый сад с отборными деревьями, который остался целым и невредимым до нашего времени и стал школьным садом. Здесь нашлось место для таких сортов, как: джонатан, штрейфлинг, белый налив, малиновый ранет. Садовников помещик выписывал из Польши.

Улицы, дома, заводы и фабрики и всякая недвижимость, как и люди, претерпевают в своей жизни разные темные и светлые времена. Так произошло и с бывшим панским имением. Оставшееся в доме помещичье имущество и живность на скотном дворе быстро разграбили местные жители, но вселиться в барский дом пока никто не посмел, так как побаивались местной власти в лице Комитета бедноты. Но тут как раз прибыли переселенцы из голодного Поволжья. Они прибывали сюда целыми семьями, покинув родные края, где свирепствовал неумолимый голод от неурожая. Комитет бедноты предоставил некоторым семьям второй этаж помещичьего дома. А на первом, в полуподвальном помещении, с чьей-то легкой руки решили открыть животноводческую коммуну-свиноферму. Туда же водворили экспроприированных парнокопытных, которых крестьяне поселка приобщили к своему личному хозяйству. Для организации сельскохозяйственной коммуны из Петрограда в Смоленскую губернию был откомандирован заворовавшийся начальник Отдела международных связей аппарата революционного терроризма Коминтерна Давид Самуйлович Бейко, старый коммунист и член ЦК компартии Латвии. К его рукам прилипало немало денежных средств, поступивших в Международную организацию помощи борцам революции (МОПР). Переселенцы – голь перекатная – не имели ни малейшего представления и понятия о животноводстве. Своих домашних животных не держали и, конечно, не знали правил ухода за ними, но зато обладали природной ленью и махровой бесхозяйственностью. Местные жители окрестили их из-за странного говора «зюзюками», а поселок, где их разместили, вместо Мызги стали называть Зюзюковкой. С тех памятных пор это название так и осталась, хотя поселок сразу после революции получил новое громкое имя Октябрь. Но в народе оно не прижилось.

После провала коммуны местные власти, ничтоже-cумняшеся, приняли новое решение: открыть в усадьбе школу – десятилетку, ибо в деревне Костыри была только начальная четырехклассная школа. Однако предварительно нужно было бы найти такого мифологического героя, как Геракл, а без него к очистке свинарника было привлечено местное расселение и, естественно, переселенцы. После фундаментального ремонта помещение было приведено в божеский вид. Были завезены новенькие парты, столы и другое школьное оборудование. Приглашены преподаватели из Смоленска, и прозвенел первый звонок, возвестивший начало школьной жизни. Этот очаг просвещения привлек учеников из двадцати деревень Костыревского сельсовета. В 1936 году отделом народного образования Смоленской (в то время Западной) области школе было присвоено звание образцовой, и мы аккуратно выводили на обложках наших тетрадей эту почетную аббревиатуру «Костыревская ОСШ».

Запретный плод всегда сладок

Когда помещичий сад перешел во владение школы, директор пригласил сторожа, который ревностно оберегал его. Осенью он аккуратно убирал засохшие ветви и сучья, а весной обмазывал стволы смесью глины и извести. На вооружении сторожа была малокалиберная винтовка ТОЗ-8 и данная ему в помощницы звягливая дворняжка, которая не давала покоя непрошенным гостям. Мы не раз совершали набеги, как те неразумные хазары, на сад, где уже созревали белый налив и апорт, хотя эта акция несла в себе изрядную долю риска, поскольку там постоянно находился сторож и его нервозная помощница, возвещавшая своим визгливым лаем о наличии инородного объекта на территории. Тут уж надо было перелезать через высокий досчатый забор и давать волю ногам. Если кто-либо застревал на этом маршруте, сторож опытным движение стаскивал с него штанишки и методично обрабатывал ему заднюю часть заранее заготовленным букетом самой жгучей и свежей крапивы. После такой обработки пострадавший в течение недели не мог прямо сидеть за партой, а если кто-либо из нас произносил слово «яблоко», у него невыносимо начинала чесаться задница, что он не находил себе места.

Мы приобщаемся к фотографии

В один из весенних дней 1940 года учитель физики Семен Антонович Филиппов, которого мы между собой называли «хромым» (у него была ампутирована голень, и он пользовался протезом) предложил организовать кружок фотографии. Несколько ребят из нашего класса, и я в том числе, записались в кружок. Подолгу после уроков мы пилили и строгали планки и дощечки для камеры фотоаппарата, склеивали детали короба столярным клеем, натирали влажным речным песком куски оконного стекла, чтобы сделать его матовым. Затем выпрашивали у родителей деньги для покупки линз, кассет с фотопластинками, фотоматериалов: бумаги «Унибром», проявителя, закрепителя.

Потом, обычно после съемок своих родителей, мы забирались под кровать, завесив ее плотным лоскутным одеялом. Там при свете фонаря «Летучая мышь» с закрашенным красной гуашью стеклом мы священнодействовали, проявляя пластинки и печатая с негативов фотографии. Снимки получались грязно-коричневыми или вовсе темными, на них трудно было распознать отснятый объект.

Иногда к открытому окну нашего полуподвального класса подходила жена учителя и восклицала: «Сеня! Брось ты эту затею. Ничего у вас не получится». А он с досадой ей в ответ: «Нюра! Не пророчь!» Потом мы изображали эту сценку перед своими одноклассниками, приводя их в неописуемый восторг.

Что мне еще помнится: объясняя траекторию полета артиллерийского снаряда, учитель громким голосом вещал: «Немцы – люди умные!» – При этом поднимал указательный палец кверху. – «Они устанавливали свои дальнобойные орудия под 45° и во время Первой мировой войны обстреливали побережье Англии!»

Ну, а кем стал наш наставник во время войны на оккупированной территории, я расскажу несколько позже в соответствующем месте и подходящем для этого времени.

Пятые-седьмые классы разместились на первом полуподвальном этаже, где окна наполовину были ниже уровня земли. Старшие классы заняли светлые просторные помещения на втором этаже. Там был большой зал с балконом. На большой перемене в зале устраивались игры. Школьные праздники, собрания как школьные, так и родительские также проходили там. Должен сказать, что у нас не существовало неприязни между младшими и старшими классами, не было высокомерного презрения со стороны старших.

Сразу после окончания семилетки в июне 1940 го- да мы вдвоем с одноклассником Михаилом Ивановым подали заявления, заимствованные из объявлений в областной газете «Рабочий путь», в Тбилисский архитектурно-строительный техникум.

Мой приятель, как и все мальчишки в классе, носил кличку, и довольно меткую – «Сися». А прозвали его так потому, что он имел пухлые щеки, напоминавшие женские груди. Казалось, приставь к ним соски, и получилась бы полная имитация этой женской принадлежности. Но как бы там ни было, а в классе он был отличником по всем предметам, хотя воспитывался без отца. Из Тбилиси нам прислали вызов прибыть для сдачи вступительных экзаменов в техникум. Моя мать Елизавета Ивановна тут же отговорила меня от поездки, как она выражалась «на чужбину», приведя очень аргументированный довод: «Ты можешь закончить десятилетку сидя у себя на печи». Мой друг отбыл в столицу Грузии, где его и застала война. Мы встретились с ним лишь летом 1963 года. Он в чине майора интендантской службы после женитьбы на сестре моей первой жены Нине появился в нашей деревне, так как здесь жили ее родители. Он забрал ее из участковой больницы в Караганде, где она работала терапевтом, и, применив военно-тактический прием, передислоцировал ее из Казахстана во Фрязино (Московская область), где ему от военного ведомства была зафрахтована квартира. Мне же была уготована иная участь, и десятилетку я закончил не у себя на печи, а в вечерней школе № 15 в поселке Слепянка под Минском в 1955 году. Но до этого времени было очень и очень далеко. И за эти годы произошло много других событий.

Поговорим о близких

Брат мой Николай в школьные годы проявил недюжинные способности к рисованию. Уже в седьмом классе его рисунки были представлены на областной выставке школьного творчества и занимали не последнее место. На семейном совете было решено, что Николай поступит в Витебское художественное училище. Туда он обратился с письмом, запросив, какие документы нужны для поступления. Ответ был на белорусском языке, в котором он ничего не смыслил, и он просто испугался, думая, что преподавание будет вестись на белорусском языке, и оставил эту затею. Он поступил в железнодорожный техникум в г. Рославле, что в 25 километрах от нашей деревни, и успешно закончил его в июне 1941 года. Получил диплом техника-механика вагонного хозяйства и направление в гомельское депо.

А война уже была в самом разгаре. Немцы совершали варварские налеты на Брест, Минск, Могилев, Гомель и другие города Белоруссии. Выехав на место назначения, брат попал в самое пекло, угодив под воздушный налет. Очнулся в санитарном поезде, который шел в Куйбышев. В городе на Волге, поправив в госпитале свое здоровье после контузии, он был призван в Действующую армию и направлен на курсы радистов. Прямо с курсов он был откомандирован в танковую часть и как стрелок-радист направлен в танк командующего дивизией. С тех пор до светлого Дня Победы он участвовал в боях, был четырежды ранен, обожжен на огненной дуге легендарной Прохоровки и многократно награжден. Войну закончил в поверженном Берлине, оставив свою подпись на одной из колонн рейхстага. В день отъезда Николая в Гомель я упрямо настаивал, что добровольно уйду на фронт, хотя мой возраст далеко не дотягивал до призывного. Брат доказывал, что меня ни в коем случае не призовут, а мать нельзя оставлять.

Мой брат-танкист

Теперь попробую вспомнить первые дни войны. Как только была объявлена мобилизация, буквально на следующий день с восходом солнца меня разбудил стуком в окно колхозный бригадир и велел пойти в сельсовет, куда уже собрались мои сверстники. Здесь нам объявили, что дадут лошадей, и раздали повестки для призыва на фронт и список деревень, куда мы должны их доставить. 24 июня снова мы были подняты бригадиром, который распорядился следовать на конюшню, где нам раздали веревочные оброти. Лошади, которые поступили в наше распоряжение, были отнюдь не первой категории, (добрые лошадки были призваны на фронт) а худые клячи достались нам по принципу: «На тебе, боже, что нам не гоже». Мы уселись на кости наших подопечных и разъехались по указанным нам адресам. Как только мы заходили в крестьянскую избу и вручали повестки, в семье раздавались крики и плач близких. Мы понимали и разделяли их горе, и в один день повзрослели.

С мамой мы пока оставались вдвоем. Отец, работавший на лесозаготовках в Кемеровской области, оттуда и был призван в действующую армию.

Старшая сестра моя Наташа окончила Костыревскую десятилетку и поступила в Рославльское педучилище, которое готовило воспитателей детских площадок – детских садов, которых в то время и в помине не было, и учителей начальных классов. После двухлетнего обучения ее направили на практику в одну из сельских школ Дятьковского района Орловской области. О своей практике и впечатлениях от увиденного там, в незнакомом краю с его обычаями, нравами и своеобразной одеждой, которую носили женщины, она с интересом писала нам в письмах. Ее, конечно, интересовали и женские национальные костюмы, отличные от одежд других областей и районов – особенно традиционные поневы – юбки особого покроя из грубой шерстяной ткани. Сам орловский говор, диалект и акцент сильно отличался от смоленского. И все то, что окружало молодую учительницу, было ей чрезвычайно интересно. После трехмесячной практики она вернулась в деревню, стала готовиться к поступлению в Смоленский пединститут и с успехом сдала вступительные экзамены на факультет истории и географии. Наташа еще была в Смоленске, когда началась война. Смоленск подвергся жестокой бомбардировке. О каком-либо транспорте, чтобы добраться домой, не могло быть и речи. Итак, ей пришлось разделить судьбу беженцев из западных областей и вместе с отступающими войсками брести в направлении города Рославля по Варшавскому шоссе.

После изнурительного пешего перехода, длившегося 10 дней, едва держась на ногах, сестра возвратилась домой исхудавшая, с почерневшим лицом, изможденная от голода. Наташу подстерегала дома еще одна беда. Молодая женщина из беженцев с грудным ребенком на руках попросила ее присмотреть за малышом, пока она сходит в соседнюю деревню достать что-либо из продуктов и молока для ребенка. А ребенок только что перенес сыпной тиф, о чем мама его, наверное, не подозревала. И сестрица моя вскоре слегла в постель. Вначале покрылась сыпью, горела от высокой температуры, мучилась от головной боли и неописуемого бреда. Причем бред у нее был связан с предметами, которые ей пришлось изучать в институте на первых двух курсах – она совершала кругосветное путешествие на парусном корабле Магеллана, вела научную беседу с Аристотелем, вступала в полемику с Гегелем и Фейербахом, металась в бессознательном состоянии по кровати, пыталась влезть на стенку. Медицинскую помощь, по просьбе матери, ей оказывал местный фельдшер Павел Онуфриевич Базеев, бывший в первую мировую батальонным фельдшером и по возрасту не призванный на фронт. Здесь в здравпункте деревни он присматривал за ранеными немецкими солдатами, и кое-что заимствовал из их лекарств для моей сестры. А это были немудреные препараты – камфара и кофеин, которые он и приходил вводить больной. В качестве гонорара он получал крынку молока (жил один, двое его сыновей были на фронте, а жена умерла накануне войны). Мать не разрешала мне даже близко подходить к сестре. Но разве я мог не подойти к ней, когда она просила воды или молока? По совету фельдшера я простыми домашними ножницами остриг Наташе неровными прядями, обезобразив ее до неузнаваемости. Так лучше было обрабатывать голову, чтобы там не заводились вши – переносчики сыпного тифа.

Наташа еще не успела как следует встать на ноги, как в постель слегла мать, и мне пришлось ухаживать уже за обеими. А помогал все тот же фельдшер. Доить нашу корову я попросил соседку тетю Нюру, которая неплохо справлялась с этой обязанностью. Раненых немецких солдат отправили в немецкий госпиталь на долечивание, а в здравпункт поместили группу советских раненых солдат под присмотр фельдшера. Местным жителям немцы разрешили приносить продукты (хлеб и молоко), и сестра, уже поправившись, ежедневно посещала раненых. В один из визитов ее подозвал раненый (немецкий часовой, охранявший их, стоял у входа за дверью) и шепотом рассказал, что он офицер-летчик и у него при себе есть пистолет. Если немцы вдруг обнаружат его, то им не сдобровать – их всех расстреляют. Наташа, принесшая молоко в крынке, не стала его полностью выливать в посуду раненого и погрузила пистолет на дно крынки, прикрыв ее платком. Часовой не стал проверять содержимое ее посуды, и она благополучно вынесла поклажу. Придя домой, ни слова не говоря мне, завернула пистолет в пропитанную машинным маслом тряпку, залезла под хату (благо там было достаточно места) и закопала его в землю. Об этом она рассказала мне лишь через год, когда я уходил в партизанский отряд.

Беда не ходит одна

Сразу же после объявления всеобщей мобилизации из всех колхозных ферм Белоруссии на Восток угоняли скот – это были огромные стада коров, которых сопровождали животноводы и пастухи. Выдоить такую массу животных им было не под силу. Многие животные сильно страдали от боли. От родных пастбищ и мест водопоя, своевременной дойки, нормального ухода, пастухи и животноводы гнали скот от восхода до захода солнца, а потом выбирали удобное место для ночлега. Сами они устраивались на ночь рядом со стадом прямо на земле. Когда стадо проходило проселочными дорогами, густая пыль поднималась тучей кверху, закрывая солнце. От стада пахло парным молоком, потом, навозом. Слышался истошный рев, жалобное мычание давно не доеных коров, окрики погонщиков на коров, ушедших в сторону от стада, звуки щелканья кнутов и ударов, сыпавшихся на спины бедных животных. Все это сливалось в нестройные и далеко не музыкальные звуки. Колхозный скот был преимущественно из Мстиславского, Кричевского и Чериковского районов Белоруссии, соседствующих со Смоленской областью.

Как говорят: было бы очень хорошо, если бы не было так плохо. Дело в том, что передвижение стада намного отставало от скорости немецких танков, которые уже прорвались к Смоленску, далеко оставив за собой в тылу огромное стадо. Что оставалось делать пастухам и животноводам, как только бросить своих подопечных на произвол судьбы. И вот это беспризорное стадо, как ни прискорбно, разбредалось по полям и лесам Смоленщины, совсем одичав без присмотра людей. Но их поджидала еще одна беда: по берегам Десны на большом протяжении были приготовленные советскими саперами минные поля, на которых коровы находили свою погибель. Жертвами минных полей стали и несколько человек из местных жителей, главным образом женщины, которые пытались раздобыть себе в свое домашнее хозяйство хотя бы одичавшую, зато бесплатную корову. Так погибла моя родственница – жена моего двоюродного брата, вышедшая замуж буквально накануне войны.

Еще до прихода немцев каждый день с приближением фронта в деревнях то тут, то там возникали слухи о появлении в вечернее и ночное время военнослужащих в форме красноармейцев, которые якобы разыскивали свою часть. Оказывается, это были немецкие лазутчики, которые вели разведку в ближайшем тылу, обеспечивая безопасное продвижение своих войск.

Ловушки для немецких танков

Еще шли бои западнее от нас, а уже доносились звуки тяжелой артиллерии. Срочным распоряжением из райвоенкомата все трудоспособное население нашего сельсовета было призвано на подготовку оборонительной линии в районе соседней с нашей деревни Даниловка, куда из окрестных деревень стекались со своими лопатами и кирками не попавшие на фронт парни и девчата, подростки и старики, женщины. Они шли из окрестных деревень большими и малыми группами на Даниловское поле, где наши войска намеревались дать наступающим немецким частям серьезное сражение. И нас призвали копать противотанковые рвы.

Земляными работами руководили опытные инструкторы из Смоленска и Москвы, знавшие толк в подобного вида работах. Опытное поле, до того как его тронули лопатами, представляло собой ровное пространство с добрый десяток гектаров. Почва, на наше счастье, оказалось песчаной, и мы без особого труда отрывали эти пресловутые рвы глубиной в три метра особой конфигурации, из которых, по словам специалистов, танк не мог выбраться. Находился как бы в ловушке. Но как было заманить его в эту ловушку?

Итак, тысячи лопат взметнулись над полем, врезались в песчаный грунт, который тут же нарастал на обочинах рва. Если посмотреть вдоль этих оборонительных сооружений, можно было видеть пестрые женские платки и косынки и ровные ряды выброшенного песка по краям боевых рвов. Кормили нас отменно: каждый день наши повара баловали нас свежей свининой или бараниной с картофелем или гречневой кашей. Вдоволь было молока и простокваши. Спали мы на сеновале в сараях целыми бригадами. Московские инструкторы даже развлекали нас, как могли. Помню, был среди них один балагур, который артистически читал нам модные в то время на эстраде рассказы М. Зощенко.

Примечательно, что, пока мы старательно нажимали на шанцевый инструмент, немецкий самолет-корректировщик аккуратно и ежедневно совершал облет нашего объекта. Не из любопытства, а производя аэрофотосъемку территории, что делало нашу работу совершенно ненужной.

Мы специально не маскировали эти рвы – немцы не дураки и не сунутся в этот квадрат, где их поджидают коварные русские ямочки. Со злостью мы взирали на нахальные явления самолета. Вот бы нам хоть одну завалящую зенитку, чтобы наказать зарвавшегося наглеца. Немецкий пилот сбросил нам листовки с издевательским текстом:

 
Девочки-мадамочки,
Не копайте ямочки.
Знайте, наши таночки
Пройдут сквозь
Ваши ямочки
 

Наши работы остановились, когда пришла весть, что в деревне Костыри пулеметной очередью из самолета убиты четверо мальчишек. А случилось так: советская армейская кухня на прицепе полуторки отстала от своей части, и, чтобы налегке догнать ее, повар решил раздать детям приготовленный армейский обед – наваристый перловый суп, приправленный лавровым листом, и душистую пшенную кашу. Ребята не были голодными, но любопытно было попробовать армейского обеда. Откуда только взялся немецкий самолет-разведчик. Увидев автомашину с полевой кухней и группой ребятишек, стервятник открыл огонь. Четверо мальчишек остались лежать на траве, держа в руках принесенные из дому миски. Все работавшие на оборонительных сооружениях разошлись по домам. Немецкие танковые части, минуя приготовленные для них противотанковые рвы, прямым путем по проселочной дороге рванули на восток, в сторону Москвы.

Кто из очевидцев не помнит первых дней войны, когда толпы беженцев замедленно, как во сне, вместе с потерявшими свою часть и строй солдатами двигались на восток. Налеты немецких стервятников, преследовали не только людские толпы на дорогах, но и одиночных солдат. Но приступы паники были более страшными, чем налеты, заставляя эту массу людей поворачивать то вправо, то влево, то бросаться назад. Возглас, а не команда «Воздух!» вынуждает людей разбегаться по обочинам дорог, ища хоть малейшее углубление в земле, чтобы прижаться всем телом к спасительной канаве и избежать пулеметной очереди. Далеко не многим удавалось остаться невредимыми во время этих бандитских налетов.

Немцы в нашей деревне

А немцы уже заняли нашу область вплоть до реки Десны. Любопытен эпизод прихода немцев в нашу деревню. Несколько танков с черными крестами остановились на пригорке в полукилометре от деревни и не трогались с места. Танкисты вылезли из люков, разглядывая деревню в бинокль. Среди населения деревни возникло волнение – «А вдруг станут расстреливать?» И кто знает, как поведут себя оккупанты? Стихийно возникло решение встретить передовую немецкую часть по русскому обычаю с хлебом-солью. Так же стихийно была составлена делегация из престарелых бабок. Возглавил ее 80-летний старец по кличке Мохна, двое сыновей которого были на фронте. Стоя поодаль, прижавшись к изгороди, мы наблюдали за этим незабываемым спектаклем. У старика сильно дрожал голос. Обращаясь к танкисту в черной форме, вышедшему из танка, старик протянул в его сторону хлеб-соль на домотканом полотенце, вышитом русским крестом, и жалобно дрожащим голосом произнес: «З-здрасствуйте, товарищи! Мы ж вас давно ждали». Немцы были многому обучены перед походом на Россию, а вот как принять хлеб-соль, не знали. И танкист, не зная обычая, стоял, опустив руки и ничего не предпринимая, а солдаты с башни танка наблюдали за ним и громко смеялись. Жители деревни долго еще вспоминали приветствие старика Мохнуыи немало дивились, когда «товарищи» увели из его хлева породистую корову, которая стала достоянием немецкой полевой кухни, и «мохнать» в поле уже было некого. Отсюда и пошла кличка «Мохна» вместо «Мошна».

С приходом немцев в деревню, их стали расквартировывать. Квартирмейстеры выбирали для офицеров лучшие дома, предварительно выселив из них хозяев. Правда, им разрешалось приходить домой, чтобы покормить домашних животных. Разрешали подоить корову, т. к. немцы сразу получали готовую продукцию и варили себе кофе с молоком. От кур и водоплавающей живности хозяев освободили в первые дни пребывания оккупантов в селе.

Какой-то важный чин поселился в доме бывшего колхозного бригадира Новикова, который слыл рачительным хозяином, держал крепкое хозяйство, в том числе и пасеку в десять семей. Сам он был в первые дни войны призван на фронт. Услужливый холуй офицера, надев прорезиненный плащ, перчатки, каску и противогаз, деловито стал очищать ульи вместе с сотами и угощать своего патрона душистым липовым медом, благо в деревне было много лип возле домов.

Мы были избавлены от постояльцев, когда немцы через местного фельдшера узнали, что в доме больные сыпным тифом. Лишь на входной двери синим суриком сделали надпись «Tiphus! Fleckfieber. Eintriff verboten!» – «Тиф. Вход воспрещен». Эта надпись спасала нашу семью от непрошенных гостей в течение всей оккупации. Не знаю, как нас миновала участь быть сожженными в доме. Дом на краю деревни, где было двое мужчин, лежавших в тифозной лихорадке, они сожгли.

Немного о сыпном тифе. Я не собираюсь открывать страницы учебника инфекционных болезней. Просто расскажу о признаках, которые наблюдал у своей сестры: высокая температура до 40°, сотрясающий озноб, холодный липкий пот, сыпь на теле, сильные головные боли, бред, который сопровождался двигательным возбуждением, когда больная буквально лезла на стенку.

Спал я в большой комнате на соломенном матраце, который мне постелила мать. Спальня сестры была рядом, так что я в любой момент мог оказаться рядом и помочь ей.

Подниматься с постели она еще не могла, поскольку эта болезнь изматывает силы больного, как бы парализует мышцы и сковывает мозг. Как только хворь покидает тело, сделав его немощным, силы постепенно восстанавливаются и выздоравливающие начинают учиться ходить. Вначале Наташа медленно передвигалась по дому, а затем стала выходить на улицу.

Но, как говорится, «беда одна не ходит». Вскоре слегла мать, и мне вновь пришлось обращаться к фельдшеру. Теперь в амбулатории находились раненые советские военнопленные, так как раненых немецких солдат отправили в тыловые госпитали на долечивание.

Запасы лекарств еще были, равно как и запасы продовольствия. Перед приходом в деревню немецких войск местные власти из сельсовета и колхозного правления, в том числе и заведующая сельской торговой точкой, умчались на оставшейся колхозной полуторке на Восток. В магазин тотчас же ринулись сельчане. Я поздно узнал о разграблении сельмага и пришел, как говорят, к шапочному разбору. Наиболее ценные продукты и промтовары мгновенно разошлись по рукам. На мою долю досталась дюжина стеариновых свечей, которые, несомненно, пригодились в последующем, когда не стало керосина для ламп. После разграбления сельмага, почуяв полное безвластие, крестьяне стали прибирать к рукам и другое колхозное имущество: коров, лошадей, овец, а также телеги, фуры, упряжь и другое колхозное имущество. Не обошлось и без курьезов по части раздела имущества. Это была обыкновенная повозка, передняя часть которой была съемной: пара колес на оси, оглобли с металлическими растяжками и деревянная подушка с отверстием посередине, куда вставлялся металлический шкворень – стержень, соединявший обе части телеги. Случилось так, что во время разграбления одной хозяйке досталась передняя часть, а другой – задняя. Каждой хотелось заполучить это транспортное средство в собранном виде, и они предпринимали попытки умыкнуть недостающую часть. Короче, это был крик на всю деревню. Кто не слышал ссоры двух женщин на деревенской улице? Тут будут упомянуты имена дальних родственников вплоть до седьмого колена. Наконец решили обратиться с жалобой к военному коменданту в немецкий штаб, разместившийся в нашей школе.

В качестве переводчика был приглашен не призванный по возрасту старик по кличке Шкраб. Так называли в свое время учителей, школьных работников. Был ли он когда-либо школьным работником, неизвестно, а то, что был он в немецком плену в первую мировую – несомненно. И каким, скажите, он мог быть переводчиком, если не мог двух слов сказать по-немецки? Итак, он стал объяснять ситуацию такими словами: «Вот эта фрау», – показывая пальцем на обвиняемую, – «украла у этой фрау» – опять указывая пальцем, – «колеса». Немецкий офицер ничего не понял из доклада так называемого переводчика, кроме слова «Фрау» и заорал благим матом: «Вег! Раус руссише швайне!» Еще долго в деревне жители рассказывали эту историю, как веселый анекдот.

Мародеры с берегов Рейна и Эльбы

С приходом немцев мы, подростки, вскоре поняли истинный смысл слова «оккупация». В деревнях и поселках, где были расквартированы воинские части, немцы беззастенчиво грабили местных жителей. Тревожное кудахтанье кур, визг свиней, мычание коров, которых вели на убой, чтобы насытить «гуляшную пушку», было типичной картиной оккупированной деревни. Ездовые проезжающих обозов, забежав в крестьянскую избу и с ходу крикнув хозяйке: «Матка, млеко, матка, яйки, матка шпек!» – шарили по всем углам и, схватив добычу, исчезали со своим обозом. Мы, подростки, держали своих коров на поводке, не отпуская их ни на шаг от себя, пока они щипали траву у обочины дороги. Внезапно с сиденья одной из повозок проворно соскочил коренастый рыжеволосый, с такой же рыжей растительностью на руках с засученными рукавами куртки, ездовой, быстро направился ко мне и попытался вырвать из моих рук поводок, на котором я держал свою Зорьку. Пока мы перетягивали канат, моя Зорька, не будь дурой, как только мы отпустили поводок, улизнула в кусты к болоту. Тут и началась между нами настоящая потасовка. Упустив живой трофей, не ставший достоянием полевой кухни, ездовой всю силу обрушил на меня. Я отчаянно отбивался, иногда нанося противнику ощутимые удары. Пока шел этот поединок, обоз остановился, и все ездовые с любопытством наблюдали это потешное зрелище, громко хохотали, подзадоривая сослуживца. Наконец немец оставил меня и вернулся к своей повозке. Так и уехал он не солоно хлебавши. На следующий день лицо у меня отекло, а под левым глазом светился фиолетовым пламенем великолепный фонарь.

В этот же день нас, бывших школьников и нестарых женщин, немцы отправили на бывшую колхозную ригу, куда еще до прихода немцев был свезен урожай колхозного поля в виде сжатых снопов пшеницы и полновесной ржи. Там же стояла приобретенная колхозом перед войной сложная молотилка, на которой можно было очищать и сортировать зерно после обмолота.

Среди прибывших на обмолот был и наш учитель математики – Иван Анисимович Терещенков, не призванный в действующую армию по болезни. Весть о моем поединке с немецким ездовым сразу же разнеслась по деревне, а тут все увидели результаты сражения на моей физиономии. Учитель встретил меня словами: «Нечего было лезть на рожон. Плетью обуха не перешибешь!». Спустя некоторое время он вступил в полицию, но прослужил в ней недолго. Однажды ночью его подняли из теплой постели от молодой жены, с которой он перед войной сочетался гражданским браком, и увезли в лес, где он получил свои 9 грамм в сердце, оставив юную жену – десятиклассницу Дарью Соловьеву – молодой вдовой. Справедливый суд над ним свершился в мае 1942 года, когда в деснянских лесах формировались партизанские отряды, одним из которых командовал бывший кадровый военный Валентин Бабуров. Его отряд действовал в районе деревень Богдановка и Поляковка, которые находились по берегам реки Десны. Оттуда отряд совершал смелые рейды, нападая на немецкие гарнизоны, отведенные на отдых немецкие части.

Новый порядок оккупантов

На оккупированной территории немцы пытались укрепить свое господство с помощью изменников-полицаев, которые не за страх, а за совесть, верно, как овчарки служили новым господам. Одновременно немецкие власти подбирали для себя бургомистров, старост, которые должны были помогать им устанавливать новый порядок. В приказах германского командования в оккупированных областях объявлено, что колхозное и государственное имущество и ценности не подлежат никакому разделу. Колхозники и рабочие совхозов превращаются по существу в рабочую силу под надзором и руководством германских военных властей.

Как в гражданскую войну, так и в Отечественную, разделившую даже близких родственников, одни были на стороне фашистской Германии, другие защищали страну, в которой судьбою было начертано жить и работать.

Так, в деревне Костыри старостой был назначен бывший колхозный бригадир – Савостин Капитон Маркович, в то время как его сын Сергей был призван на фронт по окончанию десятилетки. По приказу немцев он назначал хозяйства, которые должны были снабжать немецкие части говядиной, отдавая свою кормилицу на полевую кухню. А бывало и так, что в ночное время ему наносили визит придеснянские партизаны, увозили его в лес и под страхом расстрела приказывали снабжать мясом не только немцев.

Немцы также играли на религиозных чувствах верующих, открыв церкви и разрешив отправлять церковную службу. Незнамо откуда появились самозванцы священнослужители, которые забыли молитвы.

Наша деревенская церковь была построена из добротных сосновых бревен и во время антирелигиозной вакханалии в тридцать шестом году разобрана и вывезена в город Рославль, где превратилась в шпагатную фабрику на окраине города. А в деревне жил горбатый портной-самоучка Иона Марченков, который вдруг ударился в религию и объявил свою хату церковью. Где мог, достал старинного письма иконы и начал отправлять службы в своей избе, взывая к своим прихожанам гнусавым голосом молитвы. Сын же его Алексей после окончания десятилетки уже в первые дни войны был призван в действующую армию. Иона часто жаловался соседям: «Леска, Леска. Ну, как там ему на фронте, моему Леске!».