Kitobni o'qish: «Достоевский о науке, капитализме и последних временах»

© Валентин Катасонов, 2020

© Издательский дом «Кислород», 2020

© Дизайн обложки – Георгий Макаров-Якубовский, 2020

Введение

Вашему вниманию, уважаемый читатель, предлагается книга, представляющая собой сборник статей и очерков, посвященных творчеству великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского. Не так давно вышла моя книга по художественной литературе¹, где я уже касался некоторых произведений Достоевского и поднятых в них вопросов. Пытаясь в той книге выявить самых талантливых и глубоких русских писателей XIX века, я назвал трех: Александра Пушкина, Николая Гоголя и Федора Достоевского. Меня тогда особенно «зацепил» Достоевский. После выхода той книги я продолжил размышлять над романами, повестями и рассказами Федора Михайловича и класть на бумагу свои размышления. Появилось достаточно много статей и очерков, которые я решил сложить в сборник, который вы держите в руках.

Всю художественную литературу я условно делю на две части. Первая – та, которая может быть на момент выхода произведения очень интересной, захватывающей и интригующей. Одним словом, востребованной читательской аудиторией. Но проходит лет десять (условно), и она превращается в макулатуру. Мягко говоря, происходит «моральное старение» произведения. Такой продукции из «литературного цеха» выходит 99 % (условно). Другая часть – произведения, которые со временем становятся, наоборот, все более актуальными и востребованными. Таких – (условно) 1 %. Это, наверное, то, что и называется классикой. Так вот, произведения Достоевского – именно тот один условный процент. Может быть, при жизни Федора Михайловича многими его современниками они воспринимались настороженно и даже враждебно. Писателя обвиняли в «неадекватности» (достаточно вспомнить тогдашнюю реакцию на роман «Бесы»). Талант Достоевского пророческий, многие его произведения очень точно описывают и объясняют события сегодняшнего дня и подсказывают, что еще может произойти в последующие десятилетия XXI века.

Литература по Достоевскому и его творчеству безбрежна. Я пытался увидеть в его романах то, на что другие исследователи обращали меньше внимания или не замечали вовсе. Среди таких не до конца проясненных вопросов творчества писателя я выделяю его отношение к науке и технике (высказанное через героев произведений или напрямую в «Дневнике писателя»).

Отношение Достоевского к эстетике обычно характеризуют короткой (часто вырванной из контекста) фразой «Красота спасет мир» из романа «Идиот». А между тем отношение писателя к эстетике, красоте и безобразному было намного сложнее. Хотя эту тему затрагивали исследователи творчества Достоевского, я считаю, что до конца она еще не раскрыта. Поэтому тема эстетики также попала в поле моего зрения.

Как экономист я, конечно, обратил внимание на тему денег и ростовщичества, которая проходит красной нитью через большинство произведений Достоевского. Мне даже пришлось провести широкое исследование по теме «ростовщичествов художественной литературе». Я пришел к выводу, что в истории мировой литературы эта тема была наиболее полно раскрыта именно Достоевским.

Еще одна тема, проходящая через большинство произведений писателя, – капитализм вообще и русский капитализм в особенности. Я не побоюсь сказать, что почти все произведения писателя пропитаны антикапиталистическим пафосом. Почему-то на эту сторону творчества писателя почти никто не обращал внимания. Видимо, потому что во времена Достоевского не было слова «капитализм» – его, соответственно, в произведениях писателя мы не найдем. Но по духу произведения имеют антикапиталистическую направленность. Объясняется это тем, что творческий период жизни писателя приходится на 1860-1870-е годы – время реформ Александра II. Эти реформы ломали традиционную жизнь России и насильно втягивали русский народ в капитализм. Этот переход был драматическим, ломал судьбы людей, порождал нигилизм, программировал будущие революции. Никто из писателей и историков так ярко и драматично не описал этот отрезок русской истории, как это сделал Достоевский в своих романах «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы», которые вкупе иногда именуются «Пятикнижием Достоевского».

Считаю, что в творчестве Достоевского наиболее ярким произведением является поэма (легенда) о Великом инквизиторе. Это даже не отдельное произведение, а достаточно автономный фрагмент романа «Братья Карамазовы». Легенда очень небольшая (страниц десять текста), но объясняющая многое из того, что происходило в мире с того времени, к которому относится история Великого инквизитора (XVI век). И, наверное, она способна объяснить многое из того, что происходит в мире и России в наши дни. По сути, Великий инквизитор – прообраз грядущего антихриста. Думаю, что Владимир Соловьев, который писал «Краткую повесть об антихристе», а также Лев Тихомиров, создававший свой фундаментальный труд «Религиозно-философские основы истории» и роман «В последние дни», не могли не опираться на легенду о Великом инквизиторе.

Достоевского справедливо называют эсхатологическим писателем или человеком Апокалипсиса. Он хорошо чувствовал конечность этого земного мира, одновременно веруя в то, что человеческая жизнь не кончается смертью тела в этом мире. Добрая половина героев Достоевского так или иначе мучается «вечными вопросами»: есть ли Бог? Бессмертна ли человеческая душа? Как спастись? Почему (если Бог есть) в мире такая несправедливость? И т. п.

Слава Богу, сегодня, когда тучи над Россией и всем миром сгустились (объяснять это не буду, и так все понятно), многие люди стали задавать подобные вопросы (раньше им было не до них). И я думаю, что если они начнут читать (или перечитывать) Достоевского, то смогут найти и спасительные для себя ответы. Так что задача моей книги вполне понятна и проста – заинтересовать читателя Достоевским. Время показало, что он действительно классик.

Настоящее и будущее России глазами Достоевского

Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским.

Ф. М. Достоевский

Полтора века назад писатель опубликовал роман «Идиот» и приступил к написанию романа «Бесы»

Федор Михайлович Достоевский, великий русский писатель, очень современен. Читаешь его романы и порой забываешь, что события происходят в XIX веке. Уж очень многое напоминает сегодняшний день нашей жизни в Российской Федерации. Герои романов Достоевского размышляют о «вечных вопросах» (есть ли Бог, бессмертна ли душа человека, почему Бог допускает в мире зло и несправедливость и др.) во вполне конкретных условиях российской истории. Жизнь героев протекает на том фоне, на который литературоведы, изучающие творчество Достоевского, порой не обращают должного внимания. А этот фон можно назвать русским капитализмом, который был порожден реформами в период царствования Александра II. Фактически в стране происходила буржуазная революция, которая неумолимо влекла Россию к трагедии 1917 года. И историю этой революционной ломки русской жизни можно и нужно изучать по романам и другим произведениям Федора Михайловича Достоевского. Время творчества Достоевского точно совпало со временем проведения реформ. И Федор Михайлович, образно выражаясь, писал «с натуры» буржуазную революцию в России. Революцию, которая незаметно, но неумолимо превращалась в перманентную смуту, которая терзала Россию вплоть до новых революций начала ХХ века.

Спустя почти полтора столетия Россия вновь наступила на «грабли» буржуазной революции, и сегодня мы переживаем многое из того, что выпало героям романов Достоевского. «Картины», «этюды» и «рисунки» Достоевского, сделанные «с натуры», помогут нашим современникам лучше понять, в каком мире они живут и куда этот мир движется.

Полтора века назад (в 1869 году) увидел свет второй выдающийся роман Достоевского «Идиот», который Федор Михайлович писал в 1867–1869 годах (первым значительным романом стало «Преступление и наказание», впервые опубликованное в 1866 году). И ровно полтора века назад, в начале 1870 года, Достоевский приступил к новому своему роману, названному «Бесы». Кстати, из «Пятикнижия» Достоевского (имеются в виду пять его основных романов: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы») роман «Бесы», пожалуй, самый политизированный. Напомню кратко, что он был создан Федором Михайловичем под впечатлением зарождающихся террористического и радикального движений в среде русских интеллигентов и разночинцев. Позднее эти движения получили название «нечаевщина» – по имени Сергея Нечаева, одного из наиболее активных нигилистов, который не брезговал убийствами и террористическими актами ради достижения своих целей. Непосредственным прообразом сюжета романа стало вызвавшее большой резонанс в обществе дело об убийстве студента Ивана Иванова, задуманное С. Г. Нечаевым с целью укрепления своей власти в революционном террористическом кружке.

В самом начале 1870 года писатель разрывался в выборе следующего произведения, за которое он примется в наступившем новом году. У него на тот момент были готовы наброски ряда произведений: «Житие великого грешника», «Повесть о капитане Картузове», «Смерть поэта». Но писатель склонялся в пользу еще одного произведения, романа о Князе и Ростовщике (наброски опубликованы в 10-м томе 15-томного собрания сочинений Достоевского).

Однако 23 января 1870 года бесповоротный выбор был сделан неожиданно в пользу будущих «Бесов». И причиной этого послужила история убийства студента Ивана Иванова, о которой тогда говорили не только в Москве и Петербурге, но и по всей России. Но, кроме этого, Федор Михайлович в то время узнал многие подробности из рассказов брата своей жены, Ивана Сниткина, студента Петровской академии, который лично знал как самого Иванова, так и некоторых из его убийц. И роман моментально «сложился» в голове писателя. Произведение создавалось достаточно быстро. В 1871–1872 годах в печати поочередно выходили его части.

Роман писался отнюдь не для полемики с революционерами и попытки «понять» их. А ведь именно так (толерантно и даже заигрывая) относились к ним представители интеллигенции. Роман звучал как обвинение либеральной интеллигенции – таких его представителей, как идеолог западничества, историк и философ Тимофей Михайлович Грановский (его прототипом в романе выступает Степан Трофимович Верховенский) и писатель-либерал Иван Сергеевич Тургенев (литературный прототип – писатель Семен Егорович Кармазинов). Именно по причине потворства безбожной интеллигенции в России народились «нечаевы», «ткачевы» и прочие «бесы».

Надо сказать, что в других романах «Пятикнижия» Достоевский очень подробно и интересно раскрывает такие детали социально-экономического фона жизни его героев, как ростовщичество, коррупция, учредительство акционерных обществ, торговый и фабричный капитал, биржевые спекуляции, эксплуатация наемного труда, разорение помещиков и крестьян, появление люмпен-пролетариев в городах, появление публичных домов и игорных заведений и т. п. Все отношения людей начинают опосредоваться деньгами. Даже страстная любовь начинает подменяться капиталом (вспомним, например, историю Настасьи Филипповны из романа «Идиот»). А вот в романе «Бесы» на первое место выходят вопросы политические. Писатель не на шутку обеспокоен тем, что Россия в результате деятельности революционеров-бесов может вообще погибнуть.

События во многих романах Достоевского происходят в столице Российской империи – Санкт-Петербурге. Но вот в «Бесах» мы видим жизнь неназванного губернского города. Тем самым писатель хочет подчеркнуть, что описываемые события и люди типичны для всей России.

В круг людей, которых можно условно назвать «интеллигенцией» и «элитой», входят такие герои романа, как Степан Трофимович Верховенский, Варвара Петровна Ставрогина, Семен Егорович Кармазинов, губернатор Андрей Антонович фон Лембке, Юлия Михайловна фон Лембке (жена губернатора) и другие. Сюда можно также причислить многочисленную «творческую» богему, посещавшую литературный салон, который в Петербурге организовала Варвара Петровна Ставрогина.

Первые из двух названных выше лиц – основные герои, они в центре внимания рассказчика. Особенно Степан Трофимович Верховенский – «интеллектуал», «мыслитель», «философ», оторвавшийся от русских корней, весьма очарованный западной культурой, еще не атеист, но уже агностик: «А между тем это был ведь человек умнейший и даро-витейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке… ну, одним словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего. Но ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь да рядом случается». Между прочим, он отец другого главного героя, Петра Верховенского. Формальный муж богатой и властной Варвары Петровны Ставрогиной, фактически находится на ее содержании. Следует также обратить внимание, что повествование ведется от имени Антона Лаврентьевича Г-ва – молодого человека либеральных убеждений, вхожего в высшее общество города. Он ближайший друг («конфидент») Степана Трофимовича Верховенского.

Намного шире круг тех, кого можно отнести к категории «бесов» (революционеры, нигилисты, террористы): Петр Степанович Верховенский (главный «бес» в романе), Николай Всеволодович Ставрогин, Сергей Васильевич Липутин, Алексей Нилыч Кириллов, прапорщик Эркель, Иван Павлович Шатов, Шигалев (главный идеолог «бесов»). Первых двух также следует отнести к главным героям романа.

В романе имеется еще масса героев, которые относятся к группе «наши» (так в романе называются члены тайной террористической организации): Лямшин, Виргинский, Толкаченко и др. Кстати, как созвучно название с молодежным движением «Наши», которое возникло в России (в 2005 году) и, слава Богу, умерло на наших глазах (2013).

Что касается положительных героев, то их немного. Это Лизавета Николаевна Тушина (Лиза), отец Тихон, Хромоножка (Мария Тимофеевна Лебядкина), Дарья Тимофеевна Шатова.

Наконец, множество героев, которые выступают не в качестве «активных бесов», но своим поведением и высказываниями помогают писателю воссоздать ту напряженную, нездоровую атмосферу, которая воцарилась в 60-е годы позапрошлого столетия в России. Это Мария Шатова (Marie), Хромой, Федька Каторжный, Павел Павлович Гаганов, Артемий Павлович Гаганов, Иван Тимофеевич Лебядкин (капитан Лебядкин).

Некоторые герои на протяжении романа меняются. Прежде всего, это касается Ивана Павловича Шатова, который начинает прозревать и не желает более сотрудничать с «бесами». Кстати, некоторые исследователи творчества Федора Михайловича усматривают, что в образе Шатова Достоевский выписал свой автопортрет. Некогда в молодости писатель был нигилистом, петрашевцем, но за время своего восьмилетнего пребывания в тюрьме и ссылке переосмыслил всю свою жизнь. Если так можно выразиться, «из Савла стал Павлом». Петр Верховенский и другие «бесы» не желают выпускать из своих цепких лап жертву – Шатова. Подобно тому как Нечаев и его подельники убили студента Иванова, «бесы» из романа Достоевского убивают Шатова. Это одно из главных сюжетных событий романа.

Следует сказать, что «Бесы» – один из значительнейших романов Достоевского, роман-предсказание, роман-предупреждение. Роман входит в ряд русских антинигилистических романов, в книге критически разбираются идеи левого толка, в том числе и атеистические, занимавшие умы молодежи того времени. Достоевского нередко называют писателем-пророком. Правильнее, наверное, говорить не о пророчествах, а о прозрениях писателя (различия в этих понятиях я объясняю в своей книге «Ангелы и демоны литературы», которая вышла в прошлом году в издательстве «Кислород»).

Чем живут и дышат «бесы»? Вот фрагмент разговора двух других «бесов» – главного идеолога Шигалева и одного из группы «наших», члена революционной «пятерки» Лямшина: «Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, и другого на земле быть не может, – властно заключил Шигалев. – А я бы вместо рая, – вскричал Лямшин, – взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей, образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому».

Один из наиболее ярких и запоминающихся фрагментов романа – обращение Петра Верховенского, главного «беса», к Николаю Ставрогину. Верховенский склонял Ставрогина к тому, чтобы он стал официальным лидером, а точнее «знаменем» нигилистов и революционеров: «Ставрогин, вы красавец! – вскричал Петр Степанович почти в упоении. – Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу!.. Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею, и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…»

И далее Верховенский раскрывает Ставрогину тайные цели и планы революционеров: «Ставрогин, мы сделаем смуту – все поедет с основ. Раскачка пойдет такая, какой еще мир не видал. Все рабы в рабстве равны. Первым делом, понижается уровень образования, наук и талантов. Не нужно высших способностей – их изгонят или казнят. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание; мы пустим пьянство, сплетни, доносы; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. Все эти реформы нынешнего царства произвели то, что им нужно было произвести – волнения, а главное – беспорядок. Беспорядок – чем хуже, тем лучше. Кажется, это вы сказали, что если в России бунт начинать, то непременно чтоб с атеизма. Русский бог уже спасовал перед „дешевкой". Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты. Как только в наши руки попадет – мы, пожалуй, вылечим – и, если потребуется, мы на 40 лет в пустыню выгоним. Но одно или два поколения разврата теперь необходимо, разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую трусливую, жестокую, себялюбивую мразь – вот чего надо! А тут еще свеженькой кровушки подпустить, чтобы попривык.»

«Откровения» Верховенского пострашнее, чем то, что можно прочитать в разных «тайных» документах более поздних времен (типа «Протоколов сионских мудрецов» или «Доктрины Даллеса»). Самое удивительное, что главный «бес» Верховенский на самом деле никаких «высших целей» перед собой не ставит. В порыве откровения он признается, что ему даже и на социализм наплевать, он просто мошенник: «Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха!.. Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим…»

Оказывается, высшая идея главного «беса» – не социализм или какая-то иная форма организации «рая не земле», а разрушения и убийства: «Мы провозгласим разрушение. почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары. Мы пустим легенды. Тут каждая шелудивая „кучка“ (имеется в виду подпольная ячейка типа той, которая называлась в романе „наши“. – В. К.) пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам.»

Российская интеллигенция в штыки встретила роман «Бесы». Достоевского обличали в искажении правды, преувеличениях и даже клевете. При жизни писателя роман не получил должного признания в среде образованной части населения, которая увлекалась новомодными теориями, особенно марксизмом. О пророческих (точнее провидческих) словах писателя из романа «Бесы» вспомнили лишь в бурные годы первых двух десятилетий ХХ века, когда Россию накрыли массовые беснования в виде трех «русских» революций и гражданской войны. И тогда некоторые интеллигенты пришли в себя и бросились перечитывать роман Достоевского. Так, в разгар революций известный русский философ Николай Бердяев, не избежавший в начале своей творческой карьеры некоторых искушений либерализмом, издал сборник своих статей о революции под названием «Из глубины» (1918). Одна из наиболее интересных статей сборника имеет название «Духи русской революции». Она представляет собой размышления философа по поводу романа «Бесы»: «Достоевский открыл одержимость, бесноватость в русских революционерах. Он почуял, что в революционной стихии активен не сам человек, но что им владеют нечеловеческие духи. Когда в дни осуществляющейся революции перечитываешь „Бесы“, то охватывает жуткое чувство. Почти невероятно, как можно было все так предвидеть и предсказать».

В конце прошлого и начале нынешнего века Россию накрыла новая волна массовых беснований, которая началась с «реформ» Горбачева, а затем продолжилась и усилилась при Ельцине. Я рассчитываю, что читателю не надо разжевывать, что слова писателя о «раскачке», о «беспорядке», о «понижении уровня образования, наук и талантов», о «равенстве в рабстве», о «разврате неслыханном и подленьком», о «реформах нынешнего царства», о «пьянстве, сплетнях и доносах» и т. п. – все это о нашей сегодняшней России и ее гражданах.

Если проводить параллели, то мы и сегодня видим Верховенских, причем они уже не тайные руководители каких-то подпольных «кучек», они сегодня во власти. Они ненавидят русский народ, они не скрывают и своей ненависти к Достоевскому, который вскрыл планы революционеров, показал их бесовскую природу. Наверное, почти ни у кого не возникает сомнений по поводу того, что господин Чубайс — из разряда тех «бесов», о которых писал Достоевский. А вот отношение самого Чубайса к Достоевскому: «Вы знаете, я перечитывал Достоевского в последние три месяца. И я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски». – Типичная реакция одержимого бесами!

Но есть бесноватые, в которых бес вселяется по попущению Бога и которые потом могут от этого беса избавиться (исцелиться). В христианской литературе описаны тысячи случаев подобного рода. Но вот есть другая категория людей. Святитель Николай Сербский не раз говорил, что всех людей можно разделить на три категории: богоподобные, звероподобные и бесоподобные. Последних не стоит путать с обычными бесноватыми. Последние – бесы в человеческом обличье. Святой праведный Иоанн Кронштадтский по-своему объяснял этот феномен бесоподобия. Он говорил, что в последние десятилетия XIX века в России появляется все больше бесноватых среди интеллигенции. Это новый вид бесноватых. Если у «классических» бесноватых бес вселяется в тело, то у российской безбожной и богоборческой интеллигенции бес вселяется в ум. А это намного страшнее. И верховенские, и чубайсы – именно такой новый тип бесноватых, это уже бесоподобные.

Достоевский дает понять читателю, что нигилисты и революционеры типа Верховенского – «бесы» не в переносном смысле, а в буквальном. Ибо высшими «идеями» настоящих бесов являются ложь, убийства и разрушения. Об этом прямо написано в Евангелии от Иоанна (слова Иисуса Христа): «Ваш отец – диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Верховенский и Ко – «бесы», принявшие человеческое обличие. Бес главной целью имеет довести человека до убийства и самоубийства – чтобы он повесился, утопился, застрелился, отравился. Но перед этим – как можно больше других отправил на тот свет. Говорят, что философия суицида появилась во Франции в ХХ веке, авторами соответствующей теории, подталкивающей человека к суициду, являются Жан-Поль Сартр и Альбер Камю. На самом деле вся эта дьявольская «философия» еще за несколько десятков лет до французов была озвучена героем романа Достоевского Алексеем Кирилловым.

Федор Михайлович совершенно не случайно ставит в качестве эпиграфа к своему роману выдержку из Евангелия, посвященную истории исцеления гадаринского бесноватого: «Тут на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся, и пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме; и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся» (Лк. 8:32–36).

Эта история была воспринята писателем как надежда на исцеление ставшей бесноватой России. Федор Михайлович верит, что в Россию придет Спаситель и избавит ее от легиона бесов, мучавших и терзавших народ. Что все эти бесы переселятся в стадо свиней. Что свиньи бросятся в море с обрыва. И после этого в России наступит мир и покой. А она, как сказано в Евангелии, подобно исцеленному бесноватому, опять будет «сидеть у ног Иисусовых», «одета» и «в здравом уме».

В конце своей жизни главный герой романа, Степан Трофимович Верховенский, начинает прозревать, причем, что удивительно, он неожиданно вспоминает известную ему еще с детства историю о гадаринском бесноватом. И уже на краю могилы до Верховенского доходит, наконец, глубинный смысл этого евангельского сюжета: «Друг мой, – произнес Степан Трофимович в большом волнении, – savez-vous, это чудесное и. необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения. dans ce livre. [вы знаете. в этой книге. – фр.] так что я это место еще с детства упомнил. Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. [одно сравнение. – фр.] Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j’aimais toujo-urs. [Да, Россия, которую я любил всегда. – фр.] Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности. и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша et les autres avec lui [и другие вместе с ним. – фр.], и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и „сядет у ног Иисусовых"… и будут все глядеть с изумлением.»

Многие считают «Бесов» одним из самых мрачных произведений Достоевского. И я так же думал. Но вот перечитал его еще раз и понял: роман помогает нам глубже осмыслить евангельскую историю о бесах гадаринской страны и вселяет надежду, что Россия вновь «сядет у ног Иисусовых, одетой и в здравом уме».

Наука вместо Бога?

Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их.

И еще: Господь знает умствования мудрецов, что они суетны.

1 Кор. 3:19–20

Ученость, предоставленная самой себе, есть самообольщение, есть бесовский обман, есть знание, преисполненное лжи и ставящее ученого в ложное отношение и к себе, и ко всему. Ученость есть мерзость и безумие перед Богом; она – беснование.

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о человеке

Роман «Бесы» о «мудрости мира сего» (речь Ивана Шатова)

Роман «Бесы» был написан Достоевским почти полтора столетия назад (1871–1872). Это произведение Федора Михайловича называют одним из самых пророческих. В «Бесах» писатель предвидел трагические события трех так называемых «русских» революций (1905–1907, февральской и октябрьской 1917 года). Однако актуальность романа ничуть не померкла за истекшие полтора столетия. Если внимательно вчитываться в «Бесов», то многое из того, что в них описано, можно увидеть в сегодняшней жизни России. В нашем Отечестве народилось новое поколение «бесов», которые, подобно героям романа Петру Верховенскому и Шигалеву, вынашивают планы посеять в стране великую смуту и пролить большую кровь.

Одним из героев романа является Иван Павлович Шатов. Он даже не относится к группе главных героев, его обычно включают во второй ряд. Прообразом его послужил И. И. Иванов, убитый «Народной расправой» (собственно, это убийство и дало толчок к написанию романа). Иван Павлович Шатов – сын камердинера Варвары Петровны Ставрогиной, также относящейся к группе главных героев. В молодости был исключен из университета, немало путешествовал по Европе и был даже в Америке.

Вокруг Шатова в романе закручивается интрига, которая кончается тем, что Ивана убивают «бесы» (кучка заговорщиков под предводительством Петра Верховенского). И по этой причине все читавшие роман, конечно, хорошо помнят Шатова. Заговорщическая интрига вокруг Шатова захватывающа и интересна, но, наверное, интереснее сам Иван с его мыслями и словами. Некоторые высказывания Ивана Шатова очень глубоки, порой весьма неожиданны и надолго остаются в памяти читателя. Они превратились почти в афоризмы:

«Атеист не может быть русским», «Не православный не может быть русским», «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить», «Нельзя любить то, чего не знаешь!», «Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становится общими», «Добудьте Бога трудом!»

А кто, например, не знает характеристику русского народа как «народа-богоносца»? – А ведь это выражение из речи Ивана Шатова, который горячо дискутировал с Николаем Ставрогиным, одним из главных героев романа. Кстати, разговор между Шатовым и Ставрогиным (вторая часть, главы 6 и 7 романа) является одним из важнейших мест произведения. В этом разговоре в основном говорит Иван, а Николай больше слушает, ограничиваясь короткими ответами на вопросы Шатова, а также отдельными репликами и комментариями.

Очень рекомендую прочитать (или перечитать) эти две главы романа. Как отмечают исследователи творчества Достоевского, писатель вложил в уста Шатова собственные мысли. Шатов, как и сам Достоевский, всю жизнь проходил через «горнило сомнений». Шатов, как и Достоевский, был членом революционной подпольной группы, но разочаровался в идеях нигилистов и решил порвать с «бесами». На вопрос Ставрогина, верует ли сам Шатов в Бога, тот отвечает: «Я… я буду веровать в Бога…»

Из того, что Иван Шатов говорил Ставрогину, я особо хочу выделить ту часть, которая касается его рассуждений о науке и разуме. Слова, заслуживающие того, чтобы над ними поразмыслить:

«Ни один народ, – начал [Шатов], как бы читая по строкам и в то же время продолжая грозно смотреть на Ставрогина, – ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков».

Наука становится богом

Как эти слова режут ухо современного человека, которому с младых ногтей внушают, что разум и наука – главный фактор, определяющий вектор развития человеческого общества! Впрочем, они уже резали ухо многим современникам Достоевского, особенно представителям «образованных» сословий. Наверняка, эти слова были необычны и для Николая Ставрогина, к которому обращался Шатов.

Представления о доминирующей роли науки и сопряженной с ней техники стали складываться в период перехода человечества от Средних веков к Новому времени. До этого, по мнению «просвещенных» умов времен Достоевского (особенно таких, как Герцен, Белинский, Добролюбов, Чернышевский и др.), на протяжении многих веков человечество находилось в состоянии «дикости», «предрассудков», «мрачного средневековья». Мол, это был период «застоя», «потерянного времени», «вычеркнутых страниц истории». И вот на арену европейской общественной жизни выходят философы и прочие мыслители, которые призывают активно заниматься выявлением тайн природы, открытием законов живой и неживой материи, применением этих законов для установления господства над силами природы, создания более совершенного общества и сотворения «счастливого» человека.

Английский философ, историк и политический деятель Фрэнсис Бэкон (1561–1626) провозгласил знаменитый лозунг «Знание – сила». Был подхвачен афоризм французского философа, механика, математика и физика Рене Декарта (15961650): «Мало иметь хороший ум, главное – хорошо его применять». Английский философ Томас Гоббс (1588–1679) говорил: «В науках мы ищем причины не столько того, что было, сколько того, что могло бы быть».

Научное познание существовало и в Древнем мире, и во времена так называемого «мрачного средневековья». Но со времени, когда в Европе началась Реформация, стал складываться автономный институт под названием «наука», который не ограничивался пассивным постижением законов природы, но стал пытаться оказывать активное воздействие на эту самую природу, а также общество и человека. Поначалу наука не порывала с религией и Церковью. Но стала все более заметно добиваться сначала «автономии» от Церкви, а потом и претендовать на то, что может не хуже религии отвечать на любые вопросы человеческого бытия. В том числе на «вечные вопросы» о происхождении Вселенной, человека, о его душе, о судьбе человека после смерти, о том, что есть добро и зло, и т. д.

Наступил момент, когда наука заявила, что может вполне обходиться без религии и Церкви. Так, французский математик, физик и астроном Пьер-Симон Лаплас (1749–1827) в ответ на вопрос Наполеона Бонапарта, почему в трудах этого ученого не упоминается Бог, высокомерно ответил императору: «Я в этой гипотезе не нуждаюсь». А еще позднее наука стала заявлять о том, что обладает монополией на истину, а Церковь и религия – пережиток прошлого. На такую позицию встали, в частности, французские философы эпохи «Просвещения» (XVIII век).

Так, Дени Дидро (1713–1784) заявил: «Человек никогда не станет свободным, пока он не изгонит Бога из своего разума». В связи с подобными «откровениями» ученых и философов-атеистов французский математик, физик и философ Блез Паскаль (1623–1662), сохранявший веру в Бога, не без иронии заметил: «Атеизм свидетельствует о силе ума, но силе весьма ограниченной». Да, возводившееся в Новое время грандиозное здание науки создавало впечатление роста ума, укреплявшейся знанием силы человечества; однако ум и знание «просвещенных» ученых становились все более ограниченными, ибо они научились обходиться без Бога.

Наиболее завершенное «научное обоснование» атеизма было положено Карлом Марксом (1818–1883), которого еще при жизни восславили как «ученого», основателя «научного» коммунизма. Вот некоторые его высказывания о религии: «…Религия есть самосознание и самочувствование человека, который или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял»². «.Религия сама по себе лишена содержания, ее истоки находятся не на небе, а на земле, и с уничтожением той извращенной реальности, теоретическим выражением которой она является, она гибнет сама собой»³. «Чем больше человек вкладывает в Бога, тем меньше остается в нем самом»⁴.

В XIX веке подобные заявления казались многим обывателям в Европе и «образованной» публике в России уже почти «аксиомами», которые никто не дерзал оспаривать. Наука заменила «образованным» людям Бога. В христианской Европе (до Реформации) почти все полагали, что ход истории определяется промыслом Божиим. А в Новое время Бога заменила наука и техника⁵.

Часть философов и ученых говорили, что направление развития общества может определять сам человек, используя для этого такой инструмент, как наука и техника. Мол, человек повзрослел, «вышел из пеленок» и сам стал богом. И этот человекобог с помощью науки и техники строит себе по своему проекту царство на земле. Мол, лучше «синица в руке» (рай земной), чем «журавль в небе» (Царство Божие на небе).

Тот проект рая земного, который захватил ум «прогрессивного» человечества на момент написания «Бесов», назывался «социализмом». Сам Достоевский в молодости увлекался идеями французского социалиста Шарля Фурье (1772–1837), но позднее разочаровался в них. В своих произведениях Федор Михайлович сравнивал социалистический проект с построением Вавилонской башни. По ходу отмечу, что другой социалист – француз Анри Сен-Симон (1760–1825) – отводил существенно большую роль науке и технике в деле построения будущего социалистического общества, чем Фурье. В 1808 году им была написана специальная работа «Введение в научные труды XIX века». В 1823 году им была опубликована работа «Катехизис индустриалов», в которой он особое внимание уделяет прикладному использованию науки в промышленности.

Другие апологеты говорили, что все-таки у науки и техники есть свои внутренние законы, которые человек должен постигать и учитывать в своей жизни. Т. е. настаивали на том, что богом все-таки является «наука и техника», а не человек. Тот же Маркс утверждал, что развитие общества всецело зависит от развития производительных сил (техники). Но от ответа на вопрос, чем определяется развитие самих производительных сил, он ушел.

Третьи акцентировали внимание на новых открытиях естественных наук, доказывавших, что все в этом мире детерминировано, в том числе поведение человека. Человек низводился до физического объекта, атома с заранее заданной и просчитываемой траекторией движения. У него, мол, нет выбора, все предопределено. Наиболее последовательными сторонниками детерминизма были Ф. Бэкон, Декарт, Лаплас, Галилей, а позднее – некоторые французские просветители. Детерминизм неизбежно приводит к выводу: свобода, якобы данная человеку Богом, – фикция. Дело довершила «теория» Чарльза Дарвина, которая возвещала, что человек – не творение Бога, наделенное свободой, а продукт «случайных стечений обстоятельств», получивших «умное» название «эволюция»⁶.

В любом случае Бог, Которому христиане следовали на протяжении многих веков, оказался забытым. «Просвещенные люди» стали воспринимать Бога лишь как «предрассудок» или «атрибут традиционной культуры». А человек либо сам, на основе своего «суверенного» разума определяет, что есть добро и зло, и прокладывает свою жизненную траекторию на основе таких «суверенных» представлений. Либо (согласно другим представлениям) он «атом» во вселенной, двигающийся по законам физики, механики и биологии, и тогда вопрос о добре и зле вообще снимается с повестки дня. «Атом» не может влиять на свою траекторию, у «атома» не может быть никаких нравственных мучений.

Многие современники Достоевского были буквально заворожены научными открытиями и техническими нововведениями в XIX веке (электричество, телеграф и телефон, железнодорожный транспорт, фотография, электролиз, открытия в области органической химии, бессемеровский метод выплавки черных металлов, открытие клетки, зарождение микробиологии, первые опыты в области генетики и т. д.). Возникала иллюзия, что научно-технический прогресс становится решающим, чуть ли не единственным фактором, влияющим на жизнь общества и отдельного человека. Фридрих Энгельс под впечатлением достижений науки и техники поспешил сделать вывод: «… Наука движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения, следовательно, при самых обыкновенных условиях она. растет в геометрической прогрессии»⁷.

Переиначивая слова Шатова, «просвещенные» люди века Достоевского рассуждали примерно так: «Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли должность первостепенную и важнейшую; так и будут исполнять до конца веков». Так думали в Европе и еще более в России. В нашем Отечестве, как неоднократно подчеркивал Федор Михайлович в «Дневнике писателя» и других работах, европейские заблуждения приобретали гипертрофированный вид. «На западе Дарвинова теория – гениальная гипотеза, а у нас давно уже аксиома», – писал он в 1876 году.

Целый ряд героев Достоевского выражают мысль писателя о том, что наука и техника без нравственного начала не в состоянии сделать человечество более сытым и счастливым. Вот, например, в романе «Идиот» есть герой, которого зовут Лукьян Тимофеевич Лебедев. Далеко не положительный герой. Часто бывает пьяненьким. Но его рассуждения (чаще всего в моменты, когда бывает пьяненьким) удивительно интересны. Особенно с учетом того, что этот герой значится как знаток книги Апокалипсиса. Вот в одном из разговоров с участием Лукьяна Тимофеевича затрагивается вопрос о железных дорогах (события романа происходят в 60-е годы XIX века, когда и в России, и во всем мире начинается бурное развитие железнодорожного транспорта).

Железные дороги Лебедев называет олицетворением, «картиной, выражением художественным» человеческих надежд на то, что наука и техника накормят человечество и сделают его счастливым. Как говорит Лебедев, железные дороги «спешат, гремят, стучат и торопятся для счастия, говорят, человечества! „Слишком шумно и промышленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного", жалуется один удалившийся мыслитель. „Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного", отвечает тому победительно другой, разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием. Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было…» И далее продолжение разговора: «„Эти телеги-то могут прехладнокровно исключить?" – подхватил кто-то. „Что уже и было", – подтвердил Лебедев». Уже после выхода в свет романа «Идиот» было бесчисленное количество случаев, когда «телеги переставали подвозить хлеб человечеству».

«Телеги с хлебом» и сегодня доходят далеко не до всех. И это следует понимать не аллегорически, а буквально. Значительная часть населения Земли, несмотря на впечатляющие достижения науки и техники, продолжает голодать, как она голодала во времена Достоевского. Вот, летом 2019 года вышел очередной доклад ООН «Состояние продовольственной безопасности». Из него мы узнаем, что число голодающих последние три года росло и составило 821 миллион человек. Это более 10 % общей численности населения на Земле. Плюс к этому 2 миллиарда человек едят некачественную пищу или недоедают. Это еще более четверти всего населения планеты.

На началах науки и разума народ устроиться не может

Очевидно, что Достоевский был против подобных воззрений (о первостепенной и важнейшей роли разума и науки в жизни народов). Этим его протестом наполнены все произведения писателя. Вот что, например, писал Достоевский в «Дневнике писателя» за 1873 год: «Все эти европейские высшие учители наши, свет и надежда наша, все эти Милли, Дарвины и Штраусы преудивительно смотрят иногда на нравственные обязанности современного человека.

Дай всем этим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что все здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено. Одна из современных фальшей»⁸.

И вот заявление Ивана Шатова о том, что «ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума», прозвучало как гром среди ясного неба. Это был вызов «образованной» публике России, которая в романе «Бесы» была представлена Степаном Трофимовичем Верховенским, Варварой Петровной Ставрогиной, семейством фон Лембке (губернатор и его жена), Семеном Егоровичем Кармазиновым. Не лишены некоторых упований на науку и разум также некоторые из тех героев романа, которые относятся к «бесам».

И вот Шатов как бы встряхивает Николая Верховенского, напоминает ему азбучную истину: «Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит писание, „реки воды живой“, иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. „Искание Бога“, как называю я всего проще».

Да, конечно, Шатов не богослов и даже не церковный человек, он ищущий, мятущийся, пока еще агностик. Но сердце ему подсказывает, что надо «искать Бога» и что наука и разум не могут заменить человеку Бога. Он рассуждает «от обратного», говорит, где Бога не надо искать.

Очень жестко о науке говорит в романе «Братья Карамазовы» Великий инквизитор. Он считает, что слабое и слепое человечество, не умеющее пользоваться свободой, будет пытаться полагаться на свой разум и науку. И они (разум и наука) заведут слепое человечество в окончательный тупик: «Свобода, свободный ум и наука заведут их (людей. – В. К.) в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешенными тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные и несчастные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: „Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его (Духа, искушавшего Христа в пустыне. – В. К.), и мы возвращаемся к вам: спасите нас от себя самих"».

О полунауке и полуинтеллигентах

Наука, как правильно замечает Шатов, не может определить, где добро, а где зло. Особо он обрушивается на так называемую «полунауку», которая может увести человека окончательно в болото и уничтожить: «Никогда разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до нынешнего столетия. Полунаука – это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему». Итак, полунаука стала богом «просвещенного» человечества, причем деспотическим. Этот бог дает такие способы разрешения человеческих проблем, которые герой Достоевского назвал «кулачными». Он также обратил внимание на то, что даже настоящая наука стала пасовать перед полунаукой. Как пример: наука второй половины XIX века не смогла дать должного отпора дарвинизму (который можно назвать не только полунаукой, но даже лженаукой) и в ХХ веке он захватил все так называемые «храмы науки» (университеты, с кафедр которых стала преподаваться теория эволюции и учение о происхождении человека от обезьяны).

На мысль Достоевского о полунауке в романе «Бесы» обратил внимание русский философ Иван Ильин. Представителем такой полунауки, как отмечает Ильин, является полуинтеллигент, который посмеивается над религией и слепо верит в науку и технику: «Полуинтеллигент есть человек весьма типичный для нашего времени. Он не имеет законченного образования, но наслушался и начитался достаточно, чтобы импонировать другим „умственною словесностью". В сущности, он не знает и не имеет ничего, но отнюдь не знает, где кончаются его знание и умение. Он не имеет своих мыслей, но застращивает себя и других чужими штампованными формулами; а когда он пытается высказать что-нибудь самостоятельное, то сразу обнаруживает свое убожество. Сложность и утонченность мира, как Предмета, совершенно недоступна ему: для него все просто, все доступно, все решается сплеча и с апломбом. Главный орган его – это чувственное восприятие, обработанное плоским рассудком. Духа он не ведает; над религией посмеивается; в совесть не верит; честность есть для него „понятие относительное". Зато он верит в технику, в силу лжи и интриги, в позволенность порока»⁹.

Еще до Ильина понятие «полуинтеллигенты» использовал писатель А. В. Амфитеатров, который об этой публике писал следующее: «Во-первых, подавляющий процент ее состава, – то, что вы называете – полуинтеллигенты: люди не с образованием, но и не без образования; дикари, хватившие верхушки культуры, и – увы, как всегда почти бывает, верхушки не добродетелей ее, но пороков¹⁰.

Полуинтеллигенты Достоевского

Если применить понятие «полуинтеллигента» в определении Ильина к романам Достоевского, то, наверное, половину их героев можно отнести к разряду полуинтеллигентов. Многие исследователи творчества Достоевского обращают внимание на то, что основные герои романов писателя имеют свои «теории». Например, Раскольников из «Преступления и наказания», Лебедев и Ипполит из «Идиота», Аркадий Долгорукий из «Подростка», Шигалев из «Бесов», Иван Карамазов из «Братьев Карамазовых» и другие. «Теории» эти, как правило, не придуманы самими героями, не «высосаны из пальца». Чаще всего, они заимствованные, причем первоисточниками оказываются теории, которые были созданы в Европе. Сами герои неоднократно в своих разговорах упоминают имена этих «авторитетов»: Фурье, Вольтера, Руссо, Платона, Мальтуса, Милля и других. Есть основания полагать, что лишь немногие из героев Достоевского действительно серьезно изучали работы «авторитетов». Чаще всего идеи «авторитетов» воспринимались из газет, журналов, переводных романов и особенно из разговоров с более информированными людьми. Таким образом, этих «идейных» героев можно записать в разряд полуинтеллигентов. В их головах собраны обрывки разных теорий и учений (почти исключительно тех, что пришли в Россию из Европы). Но все это не переваренная умом мешанина.

Полуинтеллигентов много и среди не самых главных героев. Так, например, все основные герои «Бесов» из группы заговорщиков вполне могут претендовать на звание полуинтеллигентов: Петр Верховенский, Шигалев, Виргинский, Липутин, Лямшин, Толкаченко, Кириллов.

Так, главным идеологом и «умственно подготовленным» членом группы заговорщиков считается Шигалев. Достоевский рисует портрет этого героя, который выглядит карикатурно. Петр Верховенский с восторгом говорит Николаю Верховенскому: «Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений вроде Фурье; но смелее Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал „равенство"!»

И вот на заседании «У наших» (заговорщиков) Шигалев собирается читать «толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь». Он создатель новой системы «устройства мира» – шигалевщины. Вот заявление Шигалева перед собранием: «Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому все изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги. (Послышался смех.) Кроме того, объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех опять.) Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого».

Шигалев в своем докладе предлагает для построения рая на земле разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Естественно, что первая часть – образованные граждане, приобщенные к науке; остальные – темная масса. Слушатели в недоумении: что же это за рай, если в нем будут такое вопиющее неравенство и несправедливость? Действительно, Шигалев приходит к неожиданному для него и слушателей выводу о «безграничном деспотизме». Но тут выход из этого противоречий предлагает один из «бесов» Лямшин: «А я бы вместо рая… взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому»¹¹. Естественно, Лямшин исходит из того, что в оставшуюся кучку людей войдет и он как «образованный». Все «бесы» из подпольной группы считают себя «образованными»!

Петр Верховенский, самый главный «бес» романа, полагает, что, когда они («бесы») захватят власть и установят диктатуру, то им надо будет в самом срочном порядке понижать образовательный уровень народа, всех выровнять по нижней планке. Ибо образованный народ опасен для власти: «Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. Жажда образования есть уже жажда аристократическая… мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство!»

Некоторые из героев, «заряженных» идеями европейских «авторитетов», при любом удобном случае начинают «просвещать» окружающих и порой напоминают не вполне здоровых на голову людей. Примером такого героя может служить Ипполит из романа «Идиот». Впрочем, Ипполит еще очень молод, ему лет 17, ему простительно. Но вот герой из романа «Преступление и наказание» Андрей Семенович Лебезятников постарше, чем Ипполит. Он очень любит рассуждать о науке, политике и правильном социальном устройстве. Систематических знаний не имеет, всего нахватался по верхам. В квартире, где проживает Лебезятников, к нему подселяется Лужин. И Андрей Семенович начинает с упоением пересказывать своему новому соседу учение Фурье и теорию Дарвина. Достоевский представляет этого героя в карикатурном виде. Про Лебезятникова можно сказать: «Слышал звон, да не знает, где он».

Есть категория героев, которые не погружаются в суть идей, а просто демонстрируют перед окружающими свой «интеллект». Тут невольно вспоминается коронная фраза из водевиля А. П. Чехова «Свадьба»: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном». Диагноз вполне применимый к некоторым героям Достоевского. К таким, например, можно отнести напыщенного и довольного собой писателя Кармазинова из романа «Бесы».

Целый ряд героев использует разные теории для оправдания своих не очень нравственных (или даже совсем безнравственных) поступков. Например, Петр Петрович Лужин из романа «Преступление и наказание». Лужин – человек очень жадный, нацеленный на богатство, прагматичный и беспринципный. Конечно, Петр Петрович книг не читает, но стремится выглядеть «современным», «прогрессивным», «просвещенным». «Передовые» идеи эти он заимствует «через уши» от других (может быть, отчасти и от Лебезятникова, с котором соседствует в одной квартире). В разговоре с Разумихиным Лужин демонстрирует свои «прогрессивные» взгляды. Он приветствует начавшееся в последние годы распространение в русском обществе идей европейской науки, которые, по его мнению, постепенно освобождают молодежь от «предрассудков» традиционной культуры: «По моему же личному взгляду, если хотите, даже нечто и сделано: распространены новые, полезные мысли, распространены некоторые новые, полезные сочинения, вместо прежних мечтательных и романических; литература принимает более зрелый оттенок; искоренено и осмеяно много вредных предубеждений… Одним словом, мы безвозвратно отрезали себя от прошедшего, а это, по-моему, уж дело-с.»

И в оправдание своего прагматичного поведения проповедует теорию разумного эгоизма: «Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано». Идея эта пришла в Россию из Европы, она заимствована у английского экономиста и философа Иеремии Бентама (1748–1832) и последователя Бентама – Джона Стюарта Милля (1806–1873)¹².

Что касается людей, которые профессионально занимаются наукой, то большинство из них также слепы и глухи к вопросам духовным. Вот, например, в романе «Идиот» князь Мышкин беседует с Рогожиным. И рассказывает ему историю своего случайного общения с одним «настоящим ученым»: «Утром ехал по одной новой железной дороге и часа четыре с одним С-м в вагоне проговорил, тут же и познакомился. Я еще прежде о нем много слыхивал, и между прочим, как об атеисте. Он человек действительно очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил совершенно как с ровным себе, по познаниям и по понятиям. В Бога он не верует. Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не про то говорил, во все время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, все мне казалось, что и говорят они, и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду и кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказал, но, должно быть, неясно, или не умел выразить, потому что он ничего не понял…» Подобные «ученые» также с полным основанием могут быть отнесены к полуинтеллигентам.

В целом ряде произведений Достоевского герои рассуждают по поводу того, что наука в конце концов сумеет снять с человека ответственность за его поступки. Мол, поведение человека не определяется его свободной волей, а детерминировано «объективными причинами». Просто человечество еще не научилось выявлять в полной мере эти самые «объективные причины» и просчитывать их влияние на поступки каждого человека. Этакая «социальная механика», в рамках которой человек воспринимается как некий «атом» с заданной траекторией движения. Задача науки – вычислить эту траекторию. Тогда у человека будет, образно выражаясь, научно обоснованное алиби». Если, скажем, человек кого-то ограбил или даже убил, то это не вина человека, а результат действия «объективных причин». Рано или поздно наука, по мнению некоторых героев Достоевского, должна до всего докопаться, выступить бесстрастным адвокатом человека и в конечном счете объявить мораль и нравственность «анахронизмом», следствием недостаточной развитости науки. Ярким примером героя, рассуждающего в подобном ключе рационализма и детерминизма, можно назвать вымышленного Достоевским автора «Записок из подполья». Вот фрагмент рассуждений этого героя: «…сама наука научит человека (хоть это уж и роскошь, по-моему), что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепианной клавиши или органного штифтика; и что сверх того – на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следственно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет, и жить ему будет чрезвычайно легко. Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, до 100 000-й доли и занесены в календарь; или, еще лучше, появятся некоторые благонамеренные издания, вроде теперешних энциклопедических лексиконов, в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений».

Наука не может заменить Бога

В «Дневнике писателя» Достоевский продолжает развивать мысль, что наука не может различать добро и зло, что претензии ее на то, что она может заместить Бога, являющегося «компасом» в мире добра и зла, есть шарлатанство и духовная слепота: «Наука не в силах решить проблему личности. Она атомизирует личность, сводит ее до безличного; она неспособна быть созидательной силой личности. Она не в состоянии также решить общественные проблемы, ей недостает творческой сущности, динамиса. Поэтому в качестве созидательной силы не может выступать ни личная, ни общественная научная нравственность. Законы духа человеческого науке не известны; не известен ей и корень зла»¹³. Еще: «Наука станет бессмысленной, если пожелает стать смыслом жизни человеческой, его этикой и верой. Последнее слово такой науки есть самоубийство…»¹⁴

О том, что наука призвана заменить этику, рассуждает и Великий инквизитор в романе «Братья Карамазовы»: «Знаешь ли Ты, – говорит инквизитор своему Христу, – что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные». «„Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!" – вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой», – заключает свою мысль инквизитор.

Итак, наука, по инквизитору, с одной стороны, оправдает дурные поступки людей отсутствием «хлеба» (т. е. внешними условиями жизни). С другой стороны, она способна обеспечить их этим самым «хлебом» (устроить комфортные условия жизни). И тогда дурные поступки людей исчезнут сами собой. Нетрудно вспомнить, что в советское время, когда в вузах преподавался так называемый «исторический материализм», молодежи внушали, что надо изменить «экономический базис» общества – перейти от капитализма с частной формой собственности на средства производства к социализму с общественной формой собственности, и тогда все встанет на свои места. Люди будут сыты, люди будут счастливы, а, следовательно, станут образцово-показательными. А если кто-то допустит какой-то асоциальный поступок, то это будет исключением, которое лишь подтвердит общее правило: сытый человек не может поступать дурно. А самое главное – наука позволит создать такой общественный порядок, при котором Бог людям не понадобится. Они отвергнут Христа.

Позволю себе отступление от произведения Достоевского, сделав экскурс в наше недалекое прошлое. Безумную идеологию Великого инквизитора пытались воплотить в жизнь в Советском Союзе. Я прекрасно помню XXII съезд КПСС (осень 1961 года), на котором в торжественной обстановке была принята третья программа партии. Эта программа предусматривала построение коммунизма и обещала, что уже в 1980 году люди окажутся в «светлом коммунистическом будущем». Было обещано, что будет достаточно «хлеба» и все будут «накормлены». Для достижения коммунизма были определены три следующие задачи: 1) в области экономической – построить материально-техническую базу коммунизма (т. е. выйти на первое место в мире по производству продукции на душу населения; достигнуть наивысшей в мире производительности труда; обеспечить самый высокий в мире жизненный уровень народа); 2) в области социально-политической – перейти к коммунистическому самоуправлению и бесклассовому обществу; 3) в области духовно-идеологической – воспитать нового, всесторонне развитого человека.

Я прекрасно помню те два десятилетия между 1961 и 1980 годами. Все было брошено на решение первой, экономической задачи. Основные надежды возлагались на научно-технический прогресс, который позволит создать качественно новые производительные силы.

Что касается третьей задачи, то о ней не часто вспоминали. Толком никто не понимал, что значит «новый, всесторонне развитый человек». Третья задача решалась по «остаточному принципу». Не только в силу слабого ее понимания партийно-государственным руководством страны, но и потому, что партийные идеологи наивно полагали: «новый человек» сам возникнет чудесным образом на базе новых производительных сил. Главное – «накормить» человека, и он станет «новым», «всесторонне развитым», «нравственным». Понятно, что разработчики и исполнители третьей программы партии были далеки от понимания того, что хотел сказать Достоевский в «Великом инквизиторе» (впрочем, скорее всего, они просто не были знакомы с этим произведением писателя, который в СССР квалифицировался как «реакционный»). Понятное дело, что коммунизм так и не появился. А что касается человека, то за прошедшие почти шесть десятилетий с момента принятия той «коммунистической» программы он действительно стал «новым». В том смысле, что он еще больше одичал, находясь в токсичной атмосфере материализма – сначала социалистического, а позднее капиталистического.

Анализируя философию Достоевского, известный сербский православный мыслитель преподобный Иустин (Попович) обращает внимание на то, что человек осознанно или неосознанно пытается с помощью науки избавить себя от той свободы, которая ему становится невыносимой. Наука должна избавить человека от мук совести, постоянной головоломки различения добра и зла. Именно так смотрят на науку некоторые герои романов Федора Михайловича: «Причина всех несчастий и страданий заключается в свободе, с которой человек рождается. Психологически вполне оправданно видеть в свободе человеческой личности причину всех несчастий и страданий. На самом деле современная наука представляет систематически организованное восстание против свободы, против той наиболее роковой привилегии, которую имеет человек. Сводя всю многообразную жизнь существ, твари к необходимости, наука подводит под нее и самого человека, чтобы избежать мук в связи с решением кошмарной проблемы свободы. Тем самым она опосредованно бунтует против таким образом устроенного человека: реальность свободы в мире необходимости невозможна; а если и возможна, то настолько ужасна, что ее следует уничтожить и объявить ненужной. Это наука и делает: необходимость управляет всем механизмом мира, а человек является деталью этого механизма»¹⁵.

А если в мире царит необходимость и только необходимость, то тогда остается сделать еще один шаг и признать: «свобода немыслима и не нужна, необходимость – все и вся. Выраженное этической терминологией это звучит: нет преступления, нет греха, зло является необходимостью. А если так, то современная наука представляет не что иное, как непрестанное утверждение, что вся жизнь является неоправданным и невыносимым ужасом, абсолютно неоправданным, ибо все происходит по необходимости. В таком случае научный оптимизм – абсолютная невозможность»¹⁶. Нам уже несколько веков твердят о том, что наука и техника несут спасение и освобождение человечеству, а вот герои романов Достоевского и сам Федор Михайлович в «Дневнике писателя» развенчивают ставший уже к середине XIX века привычным «научный оптимизм».

Не надо, конечно, думать, что Федор Михайлович был уж совсем одинок в своем скептицизме по поводу общепринятых в «образованном» обществе упований на науку. Было на Руси немало православных людей, которые прекрасно понимали, что ни один народ (и уж тем более русский) не сумеет устроиться на началах науки и разума. Устраиваться люди должны на началах веры в Бога, соблюдении Его заповедей и уповании на Его промысл о человеке.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) подтверждает слова Шатова

В качестве примера такой позиции позволю привести высказывание святителя Игнатия (Брянчанинова):

«Человек, лишившись падением своим Божественного Света – Святаго Духа, должен был довольствоваться своим собственным, скудным светом – разумом. Но этот естественный свет привел весьма немногих человеков к познанию истинного Бога: он устремился наиболее к доставлению всевозможных удобств для земной жизни, изобрел различные науки и искусства, которые точно способствовали и способствуют к умножению и развитию этих вещественных удобств, но вместе способствуют и к сильнейшему развитию греховной жизни, к запечатлению и утверждению падения украшением падения многоразличными призраками благосостояния и торжества. Науки человеческие, будучи плодом падения, удовлетворяя человека, представляя ему Божию благодать и Самого Бога ненужными, хуля, отвергая, уничижая Свята-го Духа, соделались сильнейшим орудием и средством греха и диавола для поддержания и укрепления падения. Свет человеков соединился со светом демонов и образовал человеческую ученость (премудрость), враждебную Богу, растлевающую человека диаволоподобною гордынею (1 Кор. 3:17–18). Объятый недугом учености, мудрец мира сего подчиняет все своему разуму и служит сам для себя кумиром, осуществляя собою предложение сатаны: будете яко бози, ведяще доброе и лукавое. Ученость, предоставленная самой себе, есть самообольщение, есть бесовский обман, есть знание, преисполненное лжи и поставляющее в ложное отношение ученого и к себе, и ко всему. Ученость есть мерзость и безумие пред Богом; она – беснование. Слепоту свою она провозглашает удовлетворительнейшим ведением и видением, и таким образом соделывает слепоту неисцельною, а хранимое ею падение неотъемлемым достоянием злосчастного книжника и фарисея (Ин. 9:41). Мудрование плотское – вражда на Бога: закону бо Божию не покоряется, ниже бо может. Мудрование плотское – смерть (Рим. 8:7–6). Святый Дух заповедует отвержение мудрости земной для того, кто хочет приступить к Богу и соделаться причастником духовной мудрости (1 Кор. 3:18). Апостол Павел замечает, что немногие из ученых приняли веру христианскую (1 Кор. 1:26); напротив того, для этих мнимых и напыщенных мудрецов показалась безумием духовная мудрость, всеобильно и всесовершенно заключающаяся во Христе (1 Кор. 1:23). Философы и художники были величайшими поборниками идолопоклонства и врагами истинного Богопознания. По водворении веры христианской в мире ученость родила бесчисленные ереси и ими старалась ниспровергнуть Святую Веру. Величайшее злодеяние – убийство Богочеловека – совершено учеными во имя мудрости их и во имя закона их (Ин. 11:49–50). В наше время ученость возвращает язычников, принявших христианство, к язычеству и, отвергая христианство, вводит снова идолопоклонство и служение сатане, изменив формы для удобнейшего обольщения человечества. Редкий, весьма редкий книжник научается Царствию Небесному и износит новое учение Духа пред общество собратий своих, облекая это учение в ветхие рубища учености человеческой для того, чтоб оно было удобнее принято любящими более ветхое, нежели новое (Мф. 13:52; Лк. 5:39)»¹⁷.

Итак, из приведенного отрывка можно резюмировать: 1) науки – плод падения человеческого; 2) науки превращаются в сильнейшее орудие дьявола, направленное на вовлечение человека в сети греха, способствуют дальнейшему его падению; 3) ученая премудрость растлевает человека гордынею; 4) объятый недугом учености, «мудрец» сам себе становится кумиром и даже богом; 5) ученость есть мерзость пред Богом, беснование; 6) ученость родила бесчисленные ереси и ими старалась ниспровергнуть христианскую веру в мире; 7) научная ученость становится современной формой идолопоклонства, удобнейшей для обольщения человечества; 8) редкий носитель учености человеческой принимает учение Духа и передает его другим.

Как видим, откровения святителя Игнатия (Брянчанинова) относительно человеческой учености и науки еще более жесткие и шокирующие, чем у Достоевского и героев его романов. И Достоевский, и святитель Игнатий, и многие другие русские православные мыслители понимали, что «научный оптимизм» – ловушка, в которую враг рода человеческого заманивал Святую Русь.

Достоевский о капитализме вообще и российском в особенности

 
Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролетки,
Пятиэтажные растут громады
В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.
Везде танцклассы, вывески менял,
А рядом: «Henriette», «Basile», «Andre»
И пышные гроба: «Шумилов-старший».
[…]
Все разночинно, наспех, как-нибудь.
Отцы и деды непонятны. Земли
Заложены. И в Бадене – рулетка.
 

Анна Ахматова. Предыстория (1945)

Творчество Достоевского: от «метафизики» до капиталистического «реализма» и «натурализма»

Основные романы Федора Михайловича Достоевского принято называть «Пятикнижием Достоевского». В него входят: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Все они (впрочем, как и многие другие произведения писателя) посвящены «вечным», или «метафизическим» вопросам, которые герои задают друг другу и самим себе: Есть ли Бог? Бессмертна ли душа? Откуда берется зло? Чего в мире больше: добра или зла? Коли Бог есть, то откуда в мире несправедливость? Можно ли совершать преступления во благо человечества? Что такое идеальный человек? Спасет ли красота мир? И т. д.

Над этими «вечными» вопросами вселенского масштаба надстраиваются вопросы, касающиеся понимания природы русского человека («антропологические» и «психологические» вопросы): Чем русский человек отличается от немца, поляка или иного иностранца? Каким образом в русском человеке могут уживаться святость и глубокие духовно-нравственные падения? Может ли русский человек быть атеистом? Почему элита и интеллигенция не понимают народа, а народ не понимает элиту? Почему элита и интеллигенция так тяготеют к Западу? В чем причина возникновения в середине XIX века неожиданной пропасти между поколениями? И т. д.

Из вышеперечисленных вопросов рождаются новые, касающиеся судьбы и миссии России (их условно можно назвать «политическими» вопросами): Откуда на Руси стали появляться нигилисты и революционеры? Каковы цели и методы их деятельности? Есть ли в России реальные силы, способные противостоять разрушителям? Насколько крепкими являются в России устои монархии? Должна ли Россия помогать братьям-славянам и не является ли идея панславизма ложной? Может ли Россия стать примером для всех народов и спасти мир? А, с другой стороны, не грозит ли России полное уничтожение, «растворение» в мировой истории? И т. д.

Наконец, имеется четвертый пласт вопросов, который касается социально-экономических проблем. Причем тех конкретных проблем, которые писатель наблюдал своими глазами в России со второй половины 1850-х годов и вплоть до своей кончины в феврале 1881 года. После смерти Николая I и восшествия в 1855 году на царский престол Александра II Россия вошла в фазу так называемых «реформ», которые на глазах стали менять привычную жизнь русского человека. Увы, и в период правления Александра II, и позднее (даже в наше время) ломку традиционных устоев русского общества ошибочно называли «реформами». На самом деле это была революция, подобная тем, какие происходили ранее в Англии (XVII век), Франции (конец XVIII века) и других европейских государствах. Т. е. революция буржуазная, развернувшая Россию на путь капитализма.

Удивительно, но период активной творческой деятельности писателя точно совпал с периодом реформ. Они закончились через месяц после смерти писателя, когда был убит император Александр II и на престол взошел Александр III, «заморозивший» все реформы. Возникает такое ощущение, что Бог послал писателя для того, чтобы тот выполнил миссию: составить хронику трагических событий 1855–1881 годов.

Большинство исследователей творчества Достоевского (а число таковых к сегодняшнему дню исчисляется многими десятками, если не сотнями) акцентируют внимание преимущественно на тех аспектах произведений писателя, которые относятся к первым трем вышеназванным пластам (блокам) вопросов (метафизическим, антропологическим, политическим). Я же постараюсь показать, что вопросы социально-экономические в творчестве Достоевского занимали не меньшее место. Собственно, они и были отправной точкой для рассуждений и размышлений его героев о «более высоких материях».

Романы и другие произведения Достоевского представляют собой неповторимое сочетание высокой «метафизики» («вечных вопросов») и написанных «с натуры» картин социально-экономической действительности. Такие картины можно было бы назвать «капиталистическим реализмом» (по аналогии с существовавшим в советской литературе «социалистическим реализмом»). Или даже «капиталистическим натурализмом».

Антикапиталистический пафос Достоевского

Достоевский, обладая особым зрением, одним из первых увидел в «реформах» роковой для России перелом. Многие по глупости продолжали выражать радость по поводу «освобождения» крестьян (Манифест от 19 февраля 1861 года об отмене крепостного права), а Достоевский уже понял, что начинается еще более жестокое закабаление – капиталистическое: «Протекло время с освобождения крестьян – и что же: безобразие волостных управлений и нравов, водка безбрежная, начинающийся пауперизм и кулачество, то есть европейское пролетарство и буржуазия, и проч. и проч.» (письмо Ф. М. Достоевского Л. В. Григорьеву)¹⁸. Писатель постоянно подчеркивал, что капитализм космополитичен, он начал и продолжит размывать национально-культурные устои России: «Промышленность и капитал действуют развратительно, отторгнувшись от земли, стало быть от родины и от своих» (Достоевский, Записи литературно-критического и публицистического характера из записных тетрадей 1872–1875 гг.¹⁹).

Более того, чуткий писатель одним из первых понял, какой трагедией в конце концов может закончиться этот социально-экономический и культурно-цивилизационный перелом. Так оно и получилось: первый акт трагедии произошел в 1905–1907 годах, а второй и третий – в феврале и октябре 1917 года. О грядущей катастрофе также говорили и писали Константин Леонтьев, Константин Победоносцев, Лев Тихомиров, праведный Иоанн Кронштадтский и другие. Но первым в набат стал бить именно Федор Михайлович Достоевский. Не будет преувеличением утверждение, что все творчество Достоевского так или иначе носило антикапиталистическую направленность. Это не отменяет, а дополняет те характеристики, которыми исследователи обычно награждают писателя: «почвенник», «консерватор», «традиционалист», «охранитель», «православный», «монархист» и т. п.

Советский литературовед В. Ермилов в своей книге о Достоевском справедливо заметил, что писатель был буквально «болен капитализмом, видя в нем только ужас». Развитие капитализма Федор Михайлович воспринимал «катастрофически, как распространение неизвестной эпидемической болезни или обвал, наводнение, бесовское наваждение, дьявольский кошмар»; «он ненавидит и презирает буржуа как смертельного личного врага»²⁰.

Достоевский, как мне представляется, не погружался в изучение каких-то фундаментальных академических трудов, в которых «научно» описывался капитализм. Так, в 1872 году в России вышел перевод первого тома «Капитала» Карла Маркса на русский язык (в переводе Николая Даниельсона), но, по моим сведениям, Федор Михайлович не был знаком с этой книгой. Может быть, единственным исключением являлись труды социалиста-утописта Шарля Фурье, которые Достоевский изучал еще в молодые годы, примкнув к петрашевцам (у Фурье имеется достаточно обстоятельная критика капитализма).

Как бы там ни было, наблюдательный писатель достаточно точно уловил основные свойства зарождавшегося в России капитализма (наемное рабство, погоня за прибылью как высшая цель жизни, сосредоточение средств производства в руках узкой группы лиц, расцвет ростовщичества, биржевые спекуляции, социальная поляризация общества, а главное – диктаторская власть денег над жизнью всех и каждого). И он отражал их во всех своих произведениях.

Исследователи творчества Достоевского почти не обращают внимание на антикапиталистическую направленность творчества писателя по той простой причине, что тот не использует слов «капитализм», «капиталист», «капиталистический». Тогда эти слова были еще редкостью в России. В Европе они только-только стали вводиться в оборот. Первое использование термина «капитализм» в его современном смысле связывают с французским социалистом Луи Бланом и датируют 1850 годом. В 1851 году другой французский социалист Пьер-Жозеф Прудон использовал словосочетание «крепость капитализма»; в 1867 году французский словарь, ссылаясь на Прудона, включил слово как неологизм, обозначающий «власть капитала или капиталистов». В английском языке, если верить Оксфордскому словарю, слово «капитализм» впервые появилось в 1854 году у писателя Уильяма Теккерея в романе «Новички» (The Newcomes). В немецком языке слово «капитализм» появилось в 1869 году: в книге по вопросам кредита известного экономиста Карла Родбертуса присутствует фраза: «капитализм стал социальной системой». Как это ни удивительно, но даже автор «Капитала» Карл Маркс (1818–1883), который писал свои труды примерно в то же время, что и Достоевский, не использовал слова «капитализм». Введение термина в оборот в легальной печати России началось с опубликованной в №№ 1 и 2 «Русского богатства» в 1880 году статьи народовольца Н. С. Русанова «Проявления капитализма в России», в ответ на которую в девятом номере «Отечественных записок» в том же году была опубликована статья В. П. Воронцова «Развитие капитализма в России». После этого понятие «капитализм» в среде народников, социалистов и марксистов приобрело широкое употребление и стало объектом политических дебатов. Но это было уже после смерти Федора Михайловича.

У писателя было много других слов, с помощью которых он очень глубоко и выразительно описывал суть произошедшего в России переворота. В первую очередь, с помощью слов «буржуа», «буржуазия», «буржуазный». Во времена Достоевского эквивалентом термина «капитализм» были словосочетания «буржуазный строй», «буржуазное общество», «буржуазная идея». Ими тогда начинали пользоваться зародившиеся в 1860-е годы в России «народники» и «социалисты». Ими пользовался сам «классик» марксизма (см., например: «Манифест коммунистической партии» 1848). Достоевский неоднократно разъясняет, что он имеет в виду под буржуазным строем и идеей буржуазии: это «матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспечения, жажда личного накопления денег всеми средствами – вот все, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу…» («Дневник писателя», 1877).

Романы Достоевского: образ города и дух капитализма

Примечательно, что слова «буржуа», «буржуазия», «буржуазный» происходят от французского слова bourg и немецкого Burg, что означает «город». Кстати, первый город в истории человечества был построен в допотопные времена потомком Каина и получил название Енох. Как отмечает святитель Филарет Московский (Дроздов), название первому городу дал Каин, который на тот момент еще был жив. Он не захотел давать городу своего имени из-за запятнанной братоубийством репутации, город получил название по имени сына Каина²¹. Святитель Иоанн Златоуст отмечает, что называние города именем сына было подменой утраченного в раю бессмертия и явилось лишь «памятником грехов» (Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия. Беседа XX). Итак, капитализм – это городская цивилизация. Достоевский хорошо чувствовал духовную природу города, у него во всех романах и других произведениях он выступает в качестве «памятника грехов», отсюда такая мрачность почти всех без исключения городских картин.

Почти во всех романах Достоевского события разворачиваются на фоне городской среды. Это ранее писатели-романтики создавали свои романы со сценами из сельской жизни, на фоне природы или в усадьбах помещиков. А Достоевский рисует картины в духе капиталистического реализма: урбанистическая среда, человеческий муравейник, контрасты роскоши и бедности, но бедность преобладает, накрывает большую часть городского пространства. Это пространство с мрачными домами и мрачными обитателями, с грязными улицами и вонью, с дрянными трактирами и пьяными, с нищими и уличными воришками, с публичными домами и проститутками, с дымящимися фабриками и заводами, с извозчиками и уличными собаками, с визгами и истерическими криками…

Доминирование урбанистической среды в романах Достоевского не случайно, ибо город – воплощение, символ, плод развития капитализма. Особое место в романах и повестях Достоевского занимает Петербург. Достоевский хорошо знал столицу. Он здесь жил с начала 1840-х годов, изучил все уголки города. Особенно хорошо прописан Петербург в первом и последнем романах «Пятикнижия» – «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых». Город у писателя получился мрачным, серым, давящим. Художественное произведение не должно быть фотографией. И Достоевский не жалел для своих картин черных и серых красок. Таков был авторский замысел. Мать Раскольникова, приехавшая из провинции в столицу, говорит: «Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек». Атмосферу мрачной урбанистической среды города на Неве по романам Достоевского очень точно передал в своих картинах наш известный художник Илья Сергеевич Глазунов²².

Дух капитализма из Европы через «окно», прорубленное Петром I, т. е. через Петербург, проникал во всю Россию. Чтобы очистить Россию от смрада капитализма, надо было закрыть петербургское «окно». Вот что по этому поводу писал Юрий Лотман: «В итоговом произведении – „Братьях Карамазовых" – Петербург воплощает в себе… болезнь России, ее „страхи и ужасы" (выражение Гоголя), – соответственно „выздоровление" мыслится как преодоление Россией в себе петербургского начала»²³.

Европейский капитализм – предупреждение России

Достоевский проявляет большой интерес к европейскому капитализму, к «буржуазной» Европе. Еще задолго до немецкого социолога и философа Освальда Шпенглера, написавшего «Закат Европы» (1918), Федор Михайлович в своих романах и особенно в «Дневниках писателя» говорил, что после буржуазных революций христианская Европа стала медленно, но верно умирать. Писатель предвидел, что капиталистическая Европа, внешне благополучная и богатая (особенно на фоне более бедной России), лишившаяся христианских скреп, может не просто умереть, она подвергнется жесточайшим катаклизмам.

В 1880 году в «Дневнике писателя» Достоевский писал: «Да, она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного. Муравейник, давно уже созидавшийся в ней без Церкви и без Христа (ибо Церковь, замутив идеал свой, давно уже и повсеместно перевоплотилась там в государство), с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим все, все общее и все абсолютное, – этот созидавшийся муравейник, говорю я, весь подкопан. Грядет четвертое сословие, стучится и ломится в дверь и, если ему не отворят, сломает дверь. Не хочет оно прежних идеалов, отвергает всяк доселе бывший закон. На компромисс, на уступочки не пойдет, подпорочками не спасете здания. Уступочки только разжигают, а оно хочет всего. Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, все исповедоваемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды – все это рухнет в один миг и бесследно… Всё это „близко, при дверях". Вы смеетесь? Блаженны смеющиеся. Дай Бог вам веку, сами увидите. Удивитесь тогда. Вы скажете мне, смеясь: „Хорошо же вы любите Европу, коли так ей пророчите". А я разве радуюсь? Я только предчувствую, что подведен итог. Окончательный же расчет, уплата по итогу может произойти даже гораздо скорее, чем самая сильная фантазия могла бы предположить. Симптомы ужасны. Уж одно только стародавнене-естественное политическое положение европейских государств может послужить началом всему. Да и как бы оно могло быть естественным, когда неестественность заложена в основании их и накоплялась веками? Не может одна малая часть человечества владеть всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой единственно цели и слагались до сих пор все гражданские (уже давно не христианские) учреждения Европы, теперь совершенно языческой. Эта неестественность и эти „неразрешимые" политические вопросы (всем известные, впрочем) непременно должны привести к огромной, окончательной, разделочной политической войне, в которой все будут замешаны и которая разразится в нынешнем еще столетии, может, даже в наступающем десятилетии. Как вы думаете: выдержит там теперь длинную политическую войну общество? Фабрикант труслив и пуглив, жид тоже, фабрики и банки закроются все, чуть-чуть лишь война затянется или погрозит затянуться, и миллионы голодных ртов, отверженных пролетариев, брошены будут на улицу. Уж не надеетесь ли вы на благоразумие политических мужей и на то, что они не затеят войну? Да когда же на это благоразумие можно было надеяться? Уж не надеетесь ли вы на палаты, что они не дадут денег на войну, предвидя последствия? Да когда же там палаты предвидели последствия и отказывали в деньгах чуть-чуть настойчивому руководящему человеку?» («Дневник писателя», 1880, август).

Какая прозорливость! Я не знаю никого, кто бы с таким упреждением предсказал Первую мировую войну, эпицентром которой станет та самая Европа, с которой российские капиталистические «реформаторы» пытались брать пример. Да, Достоевский несколько ошибся, сказав, что война «разразится в нынешнем еще столетии, может, даже в наступающем десятилетии». Божественным промыслом в предсказание писателя были внесены коррективы. Через месяц после смерти писателя на царский престол взошел Александр III, заслуженно получивший звание Миротворец. Он не только помог сберечь от войн Россию, но также благодаря его политике удалось оттянуть (именно оттянуть, а не отменить) начало общеевропейской войны. Предсказание Достоевского сбылось лишь через 34 года.

А вот еще предсказание о катаклизмах, ждущих богатую капиталистическую Европу: «…в Европе, в этой Европе, где накоплено столько богатств, все гражданское основание всех европейских наций – все подкопано и, может быть, завтра же рухнет бесследно на веки веков, а взамен наступит нечто неслыханно новое, ни на что прежнее не похожее. И все богатства, накопленные Европой, не спасут ее от падения, ибо „в один миг исчезнет и богатство"»²⁴.

И далее следуют очень важные слова писателя: «…неужели все-таки мы и тут должны рабски скопировать это европейское устройство (которое завтра же в Европе рухнет)? Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно обезличенно, лакейски подражая Европе?»²⁵Писатель во многих местах повторял ту мысль, что лакейское подражание капиталистической Европе опасно, оно может привести Россию к таким же катаклизмам, которые испытывала и еще испытает Европа.

«Русский» капитализм – детище «русского» либерализма

В большом ходу у Федора Михайловича были слова «либерал», «либеральный», «либерализм». Именно они, либералы, по мнению писателя, лакейски подражают капиталистическому Западу, именно они толкали и толкают Россию на путь буржуазных реформ. Впрочем, большинство отечественных либералов даже до конца не понимают, что такое капитализм. Максимум, на что они способны, – повторять какие-то «догматы» привнесенных из-за границы теорий и учений (о «полезности» капитала, конкуренции, банков, биржи, свободного рынка, экономического либерализма и др.). По мнению Достоевского, доморощенные либералы действуют инстинктивно, а весь их инстинкт строится, с одной стороны, на заискивании перед Западом, а с другой стороны, на ненависти к России. Разрушая Россию, ее традиционные устои, они, даже не отдавая себе в том отчет, расчищают почву для капитализма. А еще точнее – для тех, кто с Запада принесет свой капитал, с тем чтобы уже окончательно поработить и уничтожить Россию.

Вот, например, мы читаем в «Бесах» о заискивании либералов перед Европой: «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить».

А вот из того же романа об их патологической ненависти к России: «Они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся…»

Достоевскому режет ухо словосочетание «русский либерализм», правильнее его называть антирусским: «Русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм… Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова „любовь к отечеству" стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное. Факт этот верный, которого нигде и никогда, спокон веку и ни в одном народе, не бывало и не случалось. Такого не может быть либерала нигде, который бы самое отечество свое ненавидел. Чем же это все объяснить у нас? Тем самым, что и прежде, – тем, что русский либерал есть покамест, еще не русский либерал; больше ничем, по-моему».

Действительно, до каких пор можно называть этих ненавистников и разрушителей России «русскими либералами»? Увы, привычка сохранилась и сегодня. Вот, господин Чубайс, которого СМИ услужливо величают «российским либералом». Он проводил в 90-е годы приватизацию, расчищал «площадку» для строительства капитализма. При этом он ведь понимал, что это строительство будет происходить на костях миллионов наших сограждан. Мы все прекрасно помним его «откровение»: «Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом – новые вырастут»²⁶. Совсем не удивительно, что у либералов не только XIX века, но и нынешних Достоевский вызывает самые настоящие приступы ярости. Вот признание того же Чубайса: «Вы знаете, я перечитывал Достоевского в последние три месяца. И я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски». Здесь уже Чубайс выступает даже не как «либерал», а как один из тех бесноватых героев, которые описаны в романе Федора Михайловича «Бесы».

Примечательно, что слова «либеральный», «либерализм», «либерализация» и т. п. были во времена Достоевского в ходу, они звучали и в официальных документах, и в газетах, и в лекциях университетских профессоров. Проводившиеся в стране в 60-70-е годы позапрошлого века реформы величались «либеральными». Потому, что якобы они давали всем «свободу». Мол, начали с «освобождения» крепостных крестьян, а далее надо «развивать и углублять» «свободы» всех граждан. Прямо в духе французской буржуазной революции: «Свобода, равенство, братство» (liberte, едаШё, fraternite). В этой связи Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) пишет: «Провозгласили… liberte, еда1^е, fraternite. Очень хорошо-с. Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно, в пределах закона. Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все, что угодно, а тот, с которым делают что угодно».

Прошло полтора века, и нам опять внушают, что либерализм и либеральные реформы сделают русского человека «свободным». Чтобы не искушаться этими обманами, читайте Достоевского.

«Подросток» Достоевского: опять о «бесах». История искушения бесом богатства

«Подросток» – один из романов, составляющих «Пятикнижие» Федора Михайловича Достоевского. «Подросток» был начат в феврале 1874 и закончен в ноябре 1875 года, а впервые опубликован в 1875 году в журнале «Отечественные записки».

Вместе с тем замысел романа родился еще в конце 1860-х годов. В черновиках он назывался «Житие великого грешника» и должен был состоять из пяти повестей. В черновиках писателя мы находим эту преемственность с первоначальным замыслом: «Полное заглавие романа „Подросток". Исповедь великого грешника, писанная для себя». Отдельные наброски «Жития» входят в новый роман «Подросток». Напомню, что написание романа «Житие великого грешника» писатель отложил, поскольку неожиданно загорелся идеей написания «Бесов» (указанный роман Достоевский писал в 1870–1872 годах). Полагаю, что «Подросток» вобрал в себя не только фрагменты «Жития», но и мысли, которые родились у писателя при создании «Бесов».

«Бесы» – самый политизированный роман Достоевского. Там выведены образы одержимых нигилистов и террористов, в которых вселились бесы разрушения и убийств. Но, наверное, еще больше русский человек оказался пораженным бесами сребролюбия и любостяжания. Особенно подверженными искушениям таких бесов оказались молодые люди с неокрепшим духовным иммунитетом.

Еще в плане «Жития» писатель делает отметку: «накопление богатства». «Великий грешник», жаждущий власти и могущества, наконец, «устанавливается на деньгах», ибо «страшно уверен, что все само придет: деньги разрешают все вопросы». Но «великий грешник», слава Богу, еще понимает, что он грешник, и чувствует что-то неладное в своем увлечении деньгами. В набросках «Жития» мы читаем о нравственных сомнениях и метаниях героя: «Хотя деньги и страшно его устанавливают на известной твердой точке и решают все вопросы, но иногда точка колеблется (поэзия и много другого), и он не может найти выхода. Это-то состояние колебания и составляет роман».

Наверное, на формирование замысла романа «Подросток» повлияла и критическая статья литературного критика и публициста Николая Константиновича Михайловского о романе «Бесы» в журнале «Отечественные записки» (1873, № 2). «Как! Россия, этот бесноватый больной, вами изображаемый, перепоясывается железными дорогами, – писал Михайловский, – усыпается фабриками и банками, – и в вашем романе нет ни одной черты из этого мира! Вы сосредоточиваете свое внимание на ничтожной горсти безумцев и негодяев! В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространенного и менее всякого другого знающего границы добра и зла… Вы не за тех бесов ухватились… Рисуйте действительно нераскаянных грешников, рисуйте фанатиков собственной персоны. богатства для богатства».

И действительно, мы видим, что в романе «Подросток» на первый план выходит бес богатства, а главный герой выставляется как фанатик идеи «богатства для богатства». Хотя, как мы покажем ниже, подобные фанатики (как и герой романа) всегда находят обоснование своего фанатизма и пытаются его оправдывать какими-то «высшими целями».

В черновиках романа «Подросток» мы находим еще одну версию названия произведения – «Беспорядок». И это не случайно. Одним из замыслов писателя было показать, что порабощение людей бесом богатства (денег) неизбежно порождает хаос, беспорядок, энтропию (распад), разложение. Прежде всего, распад нравственных устоев человека, за которым следует распад и разложение семейных отношений, а в конечном счете и всего общества. «Разложение – главная видимая мысль романа», – формулировал Достоевский свою задачу в одном из набросков к «Подростку».

Время активного творчества Достоевского как раз пришлось на период так называемых «реформ» Александра II, которые на самом деле были самой настоящей буржуазной революцией. Безусловно, предпосылки этой революции формировались и накапливались еще раньше. Они были невидимы, поскольку прятались в глубине человеческого сердца. И лишь некоторые пытливые поэты и писатели (А. С. Пушкин в «Скупом рыцаре», Н. В. Гоголь в «Ревизоре» и «Мертвых душах») усматривали в душах людей едва прорастающие зерна будущих общественных беспорядков.

Роман «Подросток» состоит из трех частей. Основная часть событий происходит в Петербурге. Главный герой романа «Подросток» – Аркадий Макарович Долгорукий, ему 20 лет. Роман построен на «Записках» Аркадия, которые отражают его жизнь в течение нескольких месяцев в возрасте 19 лет (хотя отдельные фрагменты «Записок» представляют воспоминания более ранних событий и детства героя). Вроде бы по возрасту Аркадия правильнее назвать юношей или молодым человеком. Но Достоевский зовет его подростком и объясняет название следующим образом: «Дитя уже вышло из детства и появилось неготовым человеком». В Аркадии просматривается то, что сегодня мы видим в современной молодежи и называем «инфантилизмом». В Аркадии совмещаются добро и зло. Он еще очень слабо их различает. Но все-таки на протяжении нескольких месяцев его жизни, отображенных в романе, наблюдается некоторая «динамика». Видимо, у героя это возраст «переломный». Герой меняет свои идеалы, цели, представления о добре и зле. Начинает уже различать контуры добра и зла, пытается бороться с искушениями и злом. В целом «динамика» позитивная, в сторону добра. Наверняка изменения продолжатся и за «кадром» романа, но нам остается только гадать, каково будет направление этой «динамики». Ибо героя ждут непростые испытания. В письме-комментарии Николая Семеновича (не самый главный герой, муж хозяйки, у которой Аркадий снимал квартиру) дано важное определение сути Подростка (выделенное курсивом), что он – «подросток смутного времени» и что из таких подростков «созидаются поколения».

Не менее главным героем является дворянин-помещик Андрей Петрович Версилов, отец Аркадия. Тем более что писатель показывает, что Версилов оказывает сильное влияние на сына. Вглядываясь в Версилова, мы понимаем отчасти метания и сомнения Аркадия: он их воспринял и продолжал воспринимать от своего отца. Отец являет удивительную двойственность во всем. И, наверное, первоисточником беспорядка, который творится в семье Версилова и в его окружении, является сам Андрей Петрович.

Важным героем является также Макар Иванович Долгорукий. Он был дворовым, садовником в имении Версилова. Аркадий – его юридический, но не фактический сын. Макар Иванович – один из наиболее положительных героев романа. В черновиках Достоевского в разделе, связанном с образом Макара Ивановича, есть отметка – «Древняя святая Русь». Он – воплощение лучших качеств русского народа. И «как народ, – писал Достоевский, – принадлежит к дворянству». Не случайна и княжеская фамилия Макара – Долгорукий. Макар был отпущен на свободу и стал «странником», ходящим по монастырям и святым местам.

Аркадий Долгорукий – плод близости помещика с молодой женой Макара – Софьей Андреевной. Последняя – законная жена Макара Ивановича Долгорукого, выданная барином Версиловым замуж в 18 лет за пятидесятилетнего Макара Долгорукого. После рождения Аркадия она становится гражданской женой Андрея Петровича Версилова. У Аркадия есть еще сестра Елизавета Долгорукая. Среди женских героев – также Анна Андреевна Версилова, которая приходится дочерью Андрею Петровичу, но от другой женщины. Также не последнее место среди героев занимает Катерина Николаевна Ахмакова, с которой Андрей Петрович Версилов находится в каких-то загадочных для окружающих отношениях. Впрочем, вокруг Катерины Николаевны много и других загадочных связей. Она – вдова генерала Ахмакова, невеста барона Бьоринга, в нее тайно влюблен Аркадий Долгорукий.

Рисуемый Достоевским в романе общественный «беспорядок» есть результат не только порабощения людей бесами богатства, но также семейной неупорядоченности. В черновиках Федор Михайлович называл роман «хроникой случайного семейства». А в самом романе упомянутый выше Николай Семенович пишет в письме-комментарии, что Аркадий – «член случайного семейства».

Вернемся к главному герою – Аркадию Долгорукому. Повествование ведется от его имени. В каком-то смысле это исповедь главного героя по поводу его поступков и мыслей, когда ему было на год меньше (19 лет) и когда, по мнению рассказчика, он еще действительно был подростком, не все понимавшим в жизни. Аркадий рассказывает о себе с детских лет. Учился он в пансионе некоего француза Бушара. Его товарищи по пансиону смотрели на него сверху вниз, да и француз Тушар также не жаловал Аркадия (в силу его сравнительно низкого социального статуса и незаконного происхождения). Аркадий стал довольно закрытым мальчиком, искал уединения. Любил предаваться потаенным мыслям. С высоты своего 20-летнего возраста Аркадий называет их мечтами и мечтаниями: «Особенно счастлив я был, когда, ложась спать и закрываясь одеялом, начинал уже один, в самом полном уединении, без ходящих кругом людей и без единого от них звука, пересоздавать жизнь на иной лад».

Но вот в какой-то момент состояние мечтательности исчезает, а на его место приходит конкретная «идея», с помощью которой Аркадий практически рассчитывает воплотить то, что раньше было лишь мечтами: «Самая яростная мечтательность сопровождала меня вплоть до открытия „идеи“, когда все мечты из глупых разом стали разумными и из мечтательной формы романа перешли в рассудочную форму действительности… Все слилось в одну цель. Они (мечты. – В. К.), впрочем, и прежде были не так уж очень глупы, хотя их была тьма тем и тысяча тысяч. Но были любимые. Впрочем, не приводить же их здесь.»

Эту «идею» Аркадий выражает в одном слове – «могущество». Вот его «идея» в более развернутом виде: «Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б узнали, что такая „дрянь“ бьет на могущество. Но я еще более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор. При этом замечу, что я прощения не прошу».

Итак, могущество нашему герою нужно, чтобы быть всегда и при любых обстоятельствах первым. Своеобразная реакция героя на возникший у него комплекс неполноценности (называет себя «дрянью»)? Или неуемная гордыня? Но могущество бывает разным. Может быть могущество физическое, умственное, военное, политическое. Слово «могущество» слишком многогранно. И наш герой расшифровывает, как под могуществом он понимает деньги и богатство. И далее излагает свою «философию денег»:

«В том-то и „идея“ моя, в том-то и сила ее, что деньги – это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество. Я, может быть, и не ничтожество, но я, например, знаю, по зеркалу, что моя наружность мне вредит, потому что лицо мое ординарно. Но будь я богат, как Ротшильд, – кто будет справляться с лицом моим и не тысячи ли женщин, только свистни, налетят ко мне с своими красотами? Я даже уверен, что они сами, совершенно искренно, станут считать меня под конец красавцем. Я, может быть, и умен. Но будь я семи пядей во лбу, непременно тут же найдется в обществе человек в восемь пядей во лбу – и я погиб. Между тем, будь я Ротшильдом, разве этот умник в восемь пядей будет что-нибудь подле меня значить? Да ему и говорить не дадут подле меня! Я, может быть, остроумен; но вот подле меня Талейран, Пирон – и я затемнен, а чуть я Ротшильд – где Пирон, да может быть, где и Талейран? Деньги, конечно, есть деспотическое могущество, но в то же время и высочайшее равенство, и в этом вся главная их сила. Деньги сравнивают все неравенства».

Деньги, согласно философии Аркадия Долгорукого, не просто позволяют купить их обладателю все, что он пожелает. Деньги, оказывается, могут «творить», «созидать» и «преобразовывать» (это уже даже не философия, а религия денег). Так, они обычного человека могут сделать красивым и даже красавцем. Точно так же деньги обладают магической силой, позволяющей даже ординарному человеку затмить таких гениев, как Пирон (вероятно, речь идет об Алексисе Пироне — французском драматурге, поэте и юристе; 1689–1773) или Талейран (Шарль Морис де Талейран – французский политик и дипломат; 1754–1838).

Аркадий говорит о том, что «деньги сравнивают все неравенства», но, конечно же, ему встать вровень с «великими» мало. Он хочет быть выше «великих». В нашем

подростке чувствуется неуемное желание славы, всепоглощающая страсть честолюбия (не исключено, что питательной почвой для такой страсти стал возникший у молодого человека комплекс неполноценности). Аркадий мысленно представляет себя, заурядного и даже бездарного (к тому же незаконнорожденного), на фоне других «великих», когда он станет богатым как Ротшильд: «Мне нравилось ужасно представлять себе существо, именно бесталанное и серединное, стоящее перед миром и говорящее ему с улыбкой: вы Галилеи и Коперники, Карлы Великие и Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры, вы фельдмаршалы и гофмаршалы, а вот я – бездарность и незаконность, и все-таки выше вас, потому что вы сами этому подчинились».

Подросток смутно и интуитивно понимает, что и страсть сребролюбия, и страсть честолюбия греховны и опасны. Поэтому он пытается оправдать их какими-то «благородными» побуждениями. А также сам себя убеждает, что деньги никогда его не поработят, он будет властвовать ими, а не они им:

«Вы в этой мысли увидите, конечно, одно нахальство, насилие, торжество ничтожества над талантами. Согласен, что мысль эта дерзка (а потому сладостна). Но пусть, пусть: вы думаете, я желал тогда могущества, чтоб непременно давить, мстить? В том-то и дело, что так непременно поступила бы ординарность. Мало того, я уверен, что тысячи талантов и умников, столь возвышающихся, если б вдруг навалить на них ротшильдские миллионы, тут же не выдержали бы и поступили бы как самая пошлая ординарность и давили бы пуще всех. Моя идея не та. Я денег не боюсь; они меня не придавят и давить не заставят».

Наш герой чувствует что-то греховное и недостойное в такой «идее», как «могущество» и «деньги». Он ищет более возвышенное слово, которое бы облагородило «идею».

И делает «открытие»: деньги ему нужны не для того, чтобы с их помощью делать новые деньги, а для того, чтобы получить полную «свободу»:

«Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего никак нельзя приобрести без могущества: это уединенное и спокойное сознание силы! Вот самое полное определение свободы, над которым так бьется мир! Свобода! Я начертал наконец это великое слово…»

И далее автор с упоением излагает свое «кредо»: ему, мол, не нужны ни роскошь, ни даже комфорт, ни дешевая слава. Он себя мысленно ставит даже выше своих кумиров – Ротшильдов, которые зачем-то покупают себе аристократические титулы. Зачем ему, Аркадию, нужны эти титулы, если он будет выше и баронов, и князей? Он, Аркадий, став богатым, как Ротшильд, будет к тому же более великодушным. Т. е. получается, что наш подросток поставил себе задачу сравняться с Ротшильдами по деньгам, но стать выше их по своим нравственным качествам:

«Да, уединенное сознание силы – обаятельно и прекрасно. У меня сила, и я спокоен. <…> Будь только у меня могущество, рассуждал я, мне и не понадобится оно вовсе; уверяю, что сам, по своей воле, займу везде последнее место. Будь я Ротшильд, я бы ходил в стареньком пальто и с зонтиком. Какое мне дело, что меня толкают на улице, что я принужден перебегать вприпрыжку по грязи, чтоб меня не раздавили извозчики. Сознание, что это я сам Ротшильд, даже веселило бы меня в ту минуту. Я знаю, что у меня может быть обед, как ни у кого, и первый в свете повар, с меня довольно, что я это знаю. Я съем кусок хлеба и ветчины и буду сыт моим сознанием. Я даже теперь так думаю.

Не я буду лезть в аристократию, а она полезет ко мне, не я буду гоняться за женщинами, а они набегут как вода, предлагая мне все, что может предложить женщина. «Пошлые» прибегут за деньгами, а умных привлечет любопытство к странному, гордому, закрытому и ко всему равнодушному существу. Я буду ласков и с теми, и с другими и, может быть, дам им денег, но сам от них ничего не возьму. Любопытство рождает страсть, может быть, я и внушу страсть. Они уйдут ни с чем, уверяю вас, только разве с подарками. <.. > Давить и мучить я никого не хочу и не буду; но я знаю, что если б захотел погубить такого-то человека, врага моего, то никто бы мне в том не воспрепятствовал, а все бы подслужились; и опять довольно. Никому бы я даже не отомстил. Я всегда удивлялся, как мог согласиться Джемс Ротшильд стать бароном! Зачем, для чего, когда он и без того всех выше на свете? <…> Я еще в детстве выучил наизусть монолог Скупого рыцаря у Пушкина; выше этого, по идее, Пушкин ничего не производил! Тех же мыслей я и теперь».

Кажется, «идея» нашего подростка опять начинает переходить в фантазии и мечты. Ибо Аркадия неожиданно озаряет мысль, что он не просто должен проявлять знаки великодушия по отношению к простым людям (например, делать им подарки), но должен, в конце концов, отдать им все свое состояние. И лишь тогда он станет действительно выше Ротшильдов, станет недосягаемо «великим»:

«„Но ваш идеал слишком низок, – скажут с презрением, – деньги, богатство! То ли дело общественная польза, гуманные подвиги?" – Но почем кто знает, как бы я употребил мое богатство? Чем безнравственно и чем низко то, что из множества жидовских, вредных и грязных рук эти миллионы стекутся в руки трезвого и твердого схимника, зорко всматривающегося в мир? <…> Да, моя идея – это та крепость, в которую я всегда и во всяком случае могу скрыться от всех людей, хотя бы и нищим, умершим на пароходе. Вот моя поэма! <.> Но прибавлю уже серьезно: если б я дошел, в накоплении богатства, до такой цифры, как у Ротшильда, то действительно могло бы кончиться тем, что я бросил бы их обществу. <…> И не половину бы отдал, потому что тогда вышла бы одна пошлость: я стал бы только вдвое беднее и больше ничего; но именно все, все до копейки, потому что, став нищим, я вдруг стал бы вдвое богаче Ротшильда! Если этого не поймут, то я не виноват; разъяснять не буду!»

Иногда свою «идею» Аркадий называет двумя словами: «стать Ротшильдом». Когда он озвучивает «идею» в такой редакции, то не только для того, чтобы установить количественную планку богатства («не меньше, чем у Ротшильдов»), но и для того, чтобы лучше усвоить опыт этих богатеев (как они сумели накопить свои капиталы):

«Моя идея – это стать Ротшильдом. Я приглашаю читателя к спокойствию и к серьезности. Я повторяю: моя идея – это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд. Для чего, зачем, какие я именно преследую цели – об этом будет после. Сперва лишь докажу, что достижение моей цели обеспечено математически. Дело очень простое, вся тайна в двух словах: упорство и непрерывность.» После пространных рассуждений Аркадий говорит: «.два вывода: первый – упорство в накоплении, даже копеечными суммами, впоследствии дает громадные результаты (время тут ничего не значит), и второй – что самая нехитрая форма наживания, но лишь непрерывная, обеспечена в успехе математически».

Кстати, у Достоевского есть еще один герой, который желает страстно стать Ротшильдом. Точнее, «королем Иудейским». Это Гаврила Ардалионович Иволгин (Ганя) из романа «Идиот». Более того, философия Гани в чем-то схожа со взглядами героя романа «Подросток». Например, он также считает, что деньги заурядного человека (а таковым, судя по всему, был Ганя) могут сделать великим и талантливым: «Нажив деньги, знайте, – я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира». Он, так же как и Подросток, опирается на формулу «упорство и непрерывность». Он рассчитывает выгодно жениться и получить приданое в 75 тысяч рублей. Но деньги он не собирается транжирить: «Вы вот думаете, что я семьдесят пять тысяч получу и сейчас же карету куплю. Нет-с, я тогда третьегодний старый сюртук донашивать стану и все мои клубные знакомства брошу. У нас мало выдерживающих людей, хоть и все ростовщики, а я хочу выдержать. Тут, главное, довести до конца – вся задача!» Но разница между Аркадием Долгоруким и Ганей Иволгиным существенная. Первому еще 19 лет, он действительно «подросток», возраст «переходный», идея «стать Ротшильдом» может оказаться увлечением молодости и смениться другой. А вот второму уже 28 лет. Он уже «затвердел» в своей идее «стать Ротшильдом».

Я привел выдержки из романа для того, чтобы читатель мог понять, с какими мыслями наш герой ехал в Петербург, где он должен был встретиться со своим отцом Петром Версиловым. В Петербурге поначалу он помнит о своей «идее» и пытается претворить ее в жизнь. Он делает первые успехи на почве создания своего капитала, купив на аукционе какой-то старинный альбом за два рубля пять копеек, а затем продав его за десять рублей и заработав на этом почти восемь рублей. Примечателен разговор между Аркадием и покупателем альбома (по записи самого Аркадия):

«– Нате, берите!

Он вынул десять рублей, я отдал альбом.

– А согласитесь, что это нечестно! Два рубля и десять – а?

– Почему нечестно? Рынок!

– Какой тут рынок? (Он сердился.)

– Где спрос, там и рынок; не спроси вы, – за сорок копеек не продал бы.

Я хоть не заливался хохотом и был серьезен, но хохотал внутри, – хохотал не то что от восторга, а сам не знаю отчего, немного задыхался.

– Слушайте, – пробормотал я совершенно неудержимо, но дружески и ужасно любя его, – слушайте: когда Джемс Ротшильд, покойник, парижский, вот что тысячу семьсот миллионов франков оставил (он кивнул головой), еще в молодости, когда случайно узнал, за несколько часов раньше всех, об убийстве герцога Беррийского, то тотчас поскорее дал знать кому следует и одной только этой штукой, в один миг, нажил несколько миллионов, – вот как люди делают!

– Так вы Ротшильд, что ли? – крикнул он мне с негодованием, как дураку».

Да, это была чисто спекулятивная сделка, но при этом все вроде бы «честно», совесть чиста. Не желая добывать деньги явно нечестным путем, Аркадий выбирает путь медленного накопления и аскетизма. Вот, например, какие обеты давал и жесткие упражнения «прописывал» себе будущий «Ротшильд»: «Несмотря на ужасные петербургские цены, я определил раз навсегда, что более пятнадцати копеек на еду не истрачу, и знал, что слово сдержу».

Все чаще Аркадий начинает задумываться над тем, где же грань между честными и «нечистыми» способами делания денег. Подросток в меру своего понимания начинает отказываться не только от «нечистых» способов накопления, но и от случайных. Все эти способы представлены в романе как соблазн для героя: мошенник Стебельков (член шайки подделывателей акций железной дороги), получивший наследство Версилов, выгодный брак старшей дочери Версилова, тайная деятельность князя Сергея Сокольского (князь давно уже попал в шайку уголовных преступников, участвует в подделке акций; Аркадий, не подозревая этого, безумно одалживался у него деньгами), шантаж Ламберта (товарищ Аркадия по пансиону Тушара, «открытый подлец и разбойник»), ростовщичество. Весь роман наполнен разного рода мошенническими историями и операциями, которые можно назвать сделками с совестью.

Между тем столичная жизнь затягивает Аркадия в свой водоворот. Разные события отвлекают Аркадия от его «идеи»: он «разгадывает» Версилова, влюбляется в Катерину Николаевну Ахмакову, участвует во многих интригах, которые завязываются вокруг Ахмаковой. Также посещает кружок Дергачева, играет на рулетке… Встреча с Макаром Ивановичем, беседы этого «странника», его праведная смерть поселяют в душе Подростка жажду покаяния и очищения. И что удивительно: от прежней «идеи» Аркадия (могущество и деньги) ничего не остается. На смену ей приходит другая «идея», которая называется «новая жизнь». В смутное время 60-70-х годов XIX века даже взрослым, бывалым и мудрым людям было сложно сориентироваться в быстро меняющейся жизни. Можно представить себе, насколько трудно будет Аркадию практически претворять идею «новой жизни». Достоевский додумывал ее за своего героя в последнем романе «Пятикнижия» – «Братья Карамазовы».

Уже прошло примерно полтора столетия со времени событий, описанных Аркадием Долгоруким в его «записках». Многое ли изменилось за этот длинный отрезок нашей истории? – Мне кажется, что сегодня таких «подростков» в нашей сегодняшней жизни – тысячи и тысячи (по крайней мере, мне как преподавателю приходится таких «подростков» «вычислять» почти в каждой студенческой аудитории). Аркадий Долгорукий, как видно из романа, начал выздоравливать от своей «идеи» могущества, богатства и «свободы». Но тогда духовный иммунитет русского человека был покрепче, чем сегодня. Сумеют ли нынешние «подростки» благополучно пережить искушение «стать Ротшильдами», – большой вопрос. Впрочем, заведомо неудачные попытки нынешних молодых людей «стать Ротшильдами» могут закончиться тем, что они захотят стать «Бакуниными», «Нечаевыми» и прочими нигилистами. Такая альтернатива прорисована Достоевским в другом его романе – «Бесы». И обе альтернативы представляют собой дорогу в ад. Задача старшего поколения состоит в том, чтобы предложить молодежи, «подросткам» идею «новой жизни».