Kitobni o'qish: «Валентин Фалин – уникальная фигура советской дипломатии»

© В.М. Фалин, наследники, 2021

© «Центрполиграф», 2021

Излучение Фалина
Статьи-воспоминания

И один в поле воин…

Начну, так сказать, с сантиментов. Вот выдержка из моего дневника: «Осталась в памяти поездка министра в Италию в апреле 1966 года. Та самая, когда Громыко выдвинул идею созыва общеевропейского совещания, что на годы сконцентрировало усилия нашей политики в Европе. Итальянцы довольно неожиданно сразу поддержали это предложение, вызвав неподдельную радость нашей делегации.

Приподнятость атмосферы поддерживали двое золотых не мальчиков, но зрелых юношей советской дипломатии: Анатолий Гаврилович Ковалев и Валентин Михайлович Фалин. Ох, как приятно было работать с этими талантливыми людьми. Ковалев к тому же обладал поэтическим даром и вдруг выдавал двустишие:

 
Среди античных развалин и флорентийских видов
Даже Фалин кажется Давидом.
 

Изюминка была в том, что комплекция Валентина Михайловича, высокого и худого, на такое сравнение отнюдь не тянула. Громыко не без удовольствия повторял эпиграмму, переспрашивая несколько раз, но в конце концов запомнил четко. На следующий день Фалин брал реванш:

 
Стать дипломатом дело плевое,
Читайте азбуку Ан. Ковалева.
 

Как раз незадолго до этого вышла книга моего шефа по 1-й Европе „Азбука дипломатии". Процедура запоминания повторялась, и все трое были довольны.

В ходе заключительной пресс-конференции министр произвел впечатление также тем, что высоко отозвался об итальянских художниках эпохи Возрождения. „Мы приехали в Италию, – добавил Андрей Андреевич в шутку, – также для того, чтобы посоветоваться с ними, высокими выразителями гуманности"».

Сегодня почти наверняка скажу: чувствуется рука одного из «мальчиков», скорее всего, Фалина…

Безусловная неординарность Валентина Михайловича сочеталась с огромной работоспособностью. В те далекие времена мучил меня вопрос: почему сложилось такое положение, что горстка людей работает на износ, а многие, нет, не бездельничают, но ведут, как бы это сказать, нормальную чиновничью жизнь?

Постигая ее премудрости, услышал как-то от старшего коллеги такое объяснение.

Есть два типа руководителей. Одни подбирают себе такие кадры, на фоне которых они могут выгодно смотреться. Отсюда работники соответствующего качества. Кстати, следующее поколение руководителей выходит, как правило, из окружения шефа, и история продолжается.

Громыко, по словам моего наставника, принадлежит к другому типу. Он умел подбирать и заставлять на себя работать людей весьма способных. Но таких-то в общей массе не много, в том числе по причине первого типа руководителей. Их поиск, воспитание, натаскивание – задача трудоемкая.

Обычно ограничивались тем, что на немногих ложилась основная, порой чрезмерная нагрузка, но интересы дела (и министра) были соблюдены.

Это все к тому, что Валентин Михайлович Фалин был среди тех, кто тащил воз, а не сидел на нем. Более того, он пытался, когда успешно, когда нет, направлять воз внешней политики в сторону, наиболее соответствующую интересам советского общества. У него, насколько могу судить, было четкое представление на этот счет. В самых коротких словах: разрядка, мирное сотрудничество.

Он не изменял своим верованиям, открыто возражал, когда воз заносило не туда, не страшась наказаний. В ряде случаев они не заставили себя ждать.

Честно сказать, я не припомню других примеров подобной смелости. Вот когда приобретало подлинный смысл бывшее тогда в ходу выражение: «принципиальная внешняя политика».

После знакомства в Италии был большой временной разрыв в общении, слишком велика была разница в служебном положении и роде занятий. Переиодически до нас, младших чинов, доходили рассказы о том, как независимо ведет себя Фалин с министром, не позволяя грубости и окрика. Мне это сильно импонировало и подбодряло.

На общем фоне чинопочитания Валентин Михайлович выделялся даже внешне: малоулыбчивый, замкнутый, полный внутреннего достоинства.

Сблизились мы только в двухтысячные, почти через полвека после первой встречи. Оба, естественно, уже в отставке. Я по-прежнему смотрел на него с большим пиететом.

Помню, мы были польщены, когда Фалины пригласили нас к себе на дачу отметить очередную годовщину своей свадьбы. Глядя на жену его Нину, я все время вспоминал слова Валентина Михайловича: «Она спасла мне жизнь».

Встречи наши не были частыми, но каждый раз открывали новую грань моего старшего друга.

К примеру, я знал, что Фалин хорошо разбирается в живописи. Но когда он показывал нам с женой некоторые картины из его коллекции, мы почувствовали, что перед нами настоящий знаток.

Были они и у нас на даче. Тот вечер был отмечен «большой политикой»: Фалин, Виктор Суходрев, наш друг и сосед, и я вспоминали «минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Правда, больше вместе с Валентином Михайловичем рубился Суходрев, мои бои были на другом участке фронта.

Книги обоих авторов не случайно стоят на полке в моем шкафу рядом.

Энциклопедические знания Фалина – нельзя было не поражаться его памяти – помогли мне, когда я готовил свою главную книгу «В разные годы».

Сейчас уже и не упомнишь всего того, чем щедро делился, отвечая на мои вопросы, Валентин Михайлович, на какие мысли навел.

Один из ярких эпизодов высвечивает еще одну грань характера Фалина – его способность видеть далеко вперед. Задолго до воссоединения Германии он, по его словам, предупреждал руководство страны, что партийно-бюрократический режим в ГДР не прочен, высок градус недовольства людей…

Меня, говорил Валентин Михайлович, слушали, соглашались, но все осталось по-старому. Фалин и дальше не сидел сложа руки, считая в горячий период воссоединения, что мы упускаем время, он шел на самостоятельные шаги, граничащие с дерзостью, это тоже было в его характере.

Фалин не был образцовым чиновником. До конца жизни сохранил он в себе глубокую человечность.

Маленький штрих. Будучи у них в гостях, мы с женой ахнули от восхищения, увидев белый от цветущего терновника забор фалинской дачи. Не говоря ни слова, Валентин пошел за лопатой, выкопал несколько деревцев и аккуратно уложил к нам в багажник.

Отныне у нас каждую весну цветет фалинский терновник. А неподалеку – сирень Суходревов, саженцы привезли Инга и Виктор.

Добавлю, что трогательно выглядели на участке Фалиных небольшие домики для кошек, сколоченные хозяином. Нечастый случай, когда высокий интеллект сочетается с умением поработать руками.

Славный был человек Валентин Михайлович Фалин.

Заместитель министра иностранных дел СССР,

посол СССР в Италии Анатолий Леонидович Адамишин

Вспоминая о В.М. Фалине
Из времен международного отдела ЦК КПСС

В принципе (смысл латинского термина «принцип» – «главное, решающее, руководящее», каждый добавит, что это значит в любой данной ситуации…) я не вправе писать даже эпизодические воспоминания о Валентине Михайловиче Фалине. Несмотря на определенное личное расположение, мы совершенно очевидно принадлежали к разным возрастным и статусным группам, не говоря о жизненных опытах в советском обществе. Однако время распорядилось так, что мне было недавно предложено написать свои «заметки» об этом, без преувеличения, уникальном государственном деятеле, а если идти глубже – «Человеке между двух исторических времен». Точнее – о неординарном Человеке времени перехода от советского в некое иное, пока невнятно определенное и переменчивое до сих пор время в истории России. Наследие, запечатленное Валентином Михайловичем в его мемуарах, беседах, интервью и статьях, – все это только предстоит неспешно усвоить современникам, но, надеюсь, и тем, кто последует за нами.

Однако бесспорно и то, что его отличие от классических «советских начальников» настолько разительно, что сразу же и навсегда воспринималось всеми, кто так или иначе был вовлечен в его орбиту (независимо от принятия или отторжения этих качеств). Сразу подчеркну, что по упомянутым причинам я вправе лично комментировать только тот короткий период в деятельности В.М. Фалина, который связан с его ролью руководителя Международного отдела и Секретаря ЦК КПСС, где мне довелось работать в конце восьмидесятых. То был короткий, но яркий период в его жизни, когда он (с большим, на мой взгляд, запозданием, причины которого прочерчены в его мемуарах) был вознесен (но уже вполне закономерно) перестройкой М.С. Горбачева на высший уровень советской иерархической системы. Жизнь и служение отчизне, как я убежден, были для него всегда сопряжены в единое целое, поэтому совсем не случайно, что именно такие люди были востребованы «наверху» в те многообещающие годы. Не берусь судить относительно того, как развивалось и чем закончилось это «хождение в высшую власть» (о том много чего сказано в мемуарах как самого В.М. Фалина, так и других деятелей его круга).

Мне нет нужды погружаться здесь и в рассуждения о том долгом и переменчивом советском периоде во внешней политике, которые описаны самим В.М. Фалиным – реальным и значимым участником, в его мемуарах (они, кстати, выдержали два издания, уверен, не последние, в силу их нетривиальности). В жизни прозорливого наблюдателя этих событий, каким изначально был В.М. Фалин, в чем видится его уникальность, уместилось несколько существенно разных периодов. Как их классифицировать и оценивать – это отдельный, профессиональный, сколь и личный вопрос для историков. Для начала же каждому стоит приглядеться и разобраться в собственной каждодневной жизни, оценить сначала ее, спустя десятилетия последующих перемен… но тут каждому из проживших долгую жизнь в науке и политике предстоит непростая личная задача, да и не место здесь судить ее итоги.

Главное же то, что В.М. Фалин, в разной степени и в разном статусе, был востребован в ходе каждого из этих без преувеличения исторических этапов. Для любителей же «ретроспективной критики» советской, как и любой другой, внешней политики сразу следует заметить, что при всей внешней обоснованности их аргументов они, как правило, упускают из виду главное – обстоятельства времени и места. Те, в которых действовали реальные участники событий, а не их «книжно-картонные фигуранты». Рассуждать о политическом прошлом увлекательно для публицистов, но это занятие столь же увлекательно, сколь и бесплодно – время то невозвратно ушло, оценить его по истинному достоинству и исторической (а не модернизированной) мерке непросто, личностное, исходящее от участников, чаще (если не всегда) вытесняет здесь социально- и исторически значимое… впрочем, сам В.М. Фалин вполне убедительно и достаточно высказался на сей счет в своих мемуарах и показал, как это надо делать.

* * *

В марте 2011 года на канале «Россия» была показана серия фильмов о В.М. Фалине, приуроченная к его 85-летию. Сериал этот был настолько удивителен, что сподвиг меня направить юбиляру личное поздравление, разросшееся до некоего комментария по поводу как самого адресата, так и событий и времени, в котором ему довелось жить и участвовать. Необычным этот фильм был прежде всего в силу выбора главного героя, масштабность и глубина самой личности которого настолько явно контрастировали с тем, что принуждают нас смотреть сегодня по TV, про современную действительность и особенно недавнее прошлое (к сожалению, преимущественно в гротескно-примитивном изложении). Разительно отличался тот фильм по всему «дискурсу» и «стилистике» его героя, что невольно передавалось и журналисту-собеседнику. Полагаю, что для большинства слушателей, как и участвующих ведущих (а они стали подчас не менее значимыми актерами, нежели сами герои их повествований), фильм явно выходил из стандартного разряда «разговора с интересным собеседником». И дело было не столько в мастерстве создателей и иной стилистике, сколько в уникальности самого героя передачи. Предвидели ли это изначально сами создатели передачи – уже не столь важный вопрос, однако эффект фильма явно превзошел ожидания внимательного зрителя, и мы должны быть и сегодня благодарны его создателям. Скорее всего, новое поколение в кинопублицистике просто не ведало о том, с кем они решили делать передачу. Впрочем, он не меньше отличался и в прошлом от эпох и номенклатур и медийной стилистики, с которыми плотно тогда соприкасался.

Но главное, конечно, фильм отличался прежде всего по значимости того послания, которое прямым текстом или иносказательно, через неожиданные реминисценции и цитаты, в фирменном фалинском стиле он передавал современникам, а скорее, вверял на суд самой Истории. Драматичное развитие России и особенно ее внешняя политика за последние полвека были представлены нам не просто участником ее важнейших событий, но человеком, главным стержнем которого было и остается служение стране и забота о ее судьбе, человеком, опыт и уникальный аналитический дар которого время переплавило в новое качество – политическую мудрость. И это на фоне того, что большинство из именитых фигурантов-мемуаристов так в итоге и не оставили ничего сверхценного, кроме малозначимых уже «тайн», пикантных подробностей и «разышлизмов» о собственной роли в истории.

Помнится, что меня задело тогда, что, параллельно с фильмом, некоторые тогдашние газетные «моськи» (видимо, из начинающих и наиболее «отвязанных») пытались подчас ужалить этого «зубра от политики» (вспоминая «Зубра» Даниила Гранина), выставить его чуть ли не «трубадуром холодной войны советских времен». Однако тех, кто даже на время попадал в орбиту Фалина, на такой мякине не проведешь. Едва соприкоснувшись, сразу приходило понимание, что он разительно отличался от всех в верхах, прежде всего своей инаковостью, неортодоксальностью, притягательной силой удивительного интеллекта, наконец, культурой и манерами природного русского интеллигента.

Были, хотя и редко, «наверху» схожие, но он (кстати, еще со времен опалы, когда вышел на массовую аудиторию как обозреватель «Известий») остается уникальной фигурой.

Значимость таких людей тем более высока, если принимать во внимание то, что в России – стране с перманентно обновляемой элитой (вместо элит устойчивых, как в других ведущих странах) – каждый вновь приходящий лидер страны сегодня, как и вчера, всегда заново открывает для себя мировую политику, да и нужных «академиев» не все из них кончали (что не всегда бесполезное требование). От благоглупого прожектерства, простодушных иллюзий и похлопываний по плечу, которые, кстати, в последнее десятилетие как-то сошли на нет, все они в разной степени, но неизбежно подходили со временем и потерями (уже для государства!) к уяснению суровых реалий. К сожалению, это стало некой закономерностью для российской политической культуры. Возникает и иной недуг – самоуверенность, отнюдь не всегда обоснованная. В.М. Фалин же, похоже, уяснил эти опасности очень давно, смолоду, поэтому и практически всегда был востребован наверху, несмотря на то что оставался другим для властей. Без таких профессионалов нормальному государству легко быстро сползти на обочину (что в итоге и произошло с некоторыми из них и всегда угрожало России). А как сегодня российскому обществу и власти, да и так называемому мировому сообществу пригодились бы такие уроки Фалина! Чтобы политика в России (как и в других странах-лидерах) смогла преодолеть старые и новые комплексы, приобрести внятность, перспективную, устойчивую стратегию, опирающуюся на суровый реализм, вместо обманчивого прагматизма. Но у России и тут «особенная стать»: открытость современного мира, интенсивность контактов лидеров, как и их приостановка, видимость успехов и сопутствующие этому головокружения – все это новые, сильно стимулирующие данности, а это обычно привязывает к сиюминутности, иллюзии, что «мир начинается со мной и сегодня». «Остается только надеяться, что В.М. Фалин будет по-прежнему считать необходимым нести свое слово „городу и миру“, трезво соотносить нас с историей» – так я закончил свое поздравление… и Фалин откликнулся. Я не очень удивился, что его ответ носил заметные критические нотки: «завышенные», в его восприятии, личностные оценки, как я уже успел до того понять, претили самой его натуре, даже если в них уже очевидно не было никакого личного расчета (равно как и ему не было абсолютно никакой нужды рисоваться перед бывшим подчиненным).

* * *

Переходя от общих рассуждений к делам практическим, хотелось бы кратко рассказать об одном памятном для меня эпизоде. Весной 1989 года состоялся визит В.М. Фалина в статусе председателя Комиссии по иностранным делам ВС СССР (по советской традиции он унаследовал эту должность от М.А. Суслова) в ведущие организации Западной Европы: Европейскую комиссию, Европейский парламент, Совет Европы, ПАСЕ, НАТО и ныне уже не существующий Западноевропейский союз. Поездка заняла неделю, летали спецрейсом Москва—Страсбург—Брюссель—Москва. Интенсивность встреч была поистине беспрецедентной, но главное – это было первое представление преображенного перестройкой Советского Союза на уровне институтов объединенной Европы. В мечтах того перестроечного времени готовилось ни много ни мало – некое «новое открытие Европы» для «новой России», на этот раз под углом зрения переосмысления отношений СССР с европейскими институтами (сближения с ними). Событие, безусловно, историческое, беспрецедентное по своему потенциалу, который был реализован в последующее десятилетие, но со временем оно полностью стерлось из истории в силу общей турбулентности тогдашней жизни как в самой России, так и в мире. Сегодня вряд ли кто вспомнит, а тем более знает об этом визите: нет той страны, кануло в вечность (или переписано заново) многое связанное с ней, особенно в свете происходившего в последние, столь переменчивые годы… Тем не менее и через четверть века имеет смысл приглядеться к упомянутому визиту делегации В.М. Фалина хотя бы для того, чтобы понять, как иногда разнятся «исторические ожидания» и «исторические результаты». Мне довелось сопровождать В.М. Фалина в ходе этого визита от Международного отдела ЦК КПСС, который он тогда возглавлял, и присутствовать на всех встречах. По прошествии лет оказалось, что одна из них лично для меня была поистине судьбоносной: в ходе того визита впервые официальная советская делегация «постучалась в двери» Совета Европы, а семь лет спустя я пришел туда, чтобы участвовать в конкурсе, а потом без малого двадцать лет первым из представителей России занимать там пост директора департамента. Следуя жанру политических воспоминаний, упомяну здесь лишь об одном из многих открытий в ходе того визита – о встрече делегации В.М. Фалина в штаб-квартире НАТО в Брюсселе.

Нет нужды говорить о том, что это было экстраординарное событие, не имевшее аналогов. Подтверждением тому являлось и участие в делегации Маршала Советского Союза С.Ф. Ахромеева, в то время по возрасту и иным, политическим причинам уже отошедшего от оперативного управления армией, но остававшегося в высоком ранге военного советника М.С. Горбачева. По случаю визита в штаб-квартиру НАТО маршал С.Ф. Ахромеев сменил гражданский костюм, в котором обычно появлялся на встречах и других мероприятиях, на парадную маршальскую форму. Худощавый, подтянутый, строгий, точный в суждениях и оценках, производивший впечатление «советского Суворова», он с самого начала визита в штаб-квартиру НАТО оказался в центре внимания. Десятки журналистов, спрессованных в отведенном для них пространстве, с трудом манипулировали камерами, снимая первое в истории посещение штаб-квартиры НАТО советским офицером столь высокого ранга, да еще и в военной форме! Ажиотаж, худо-бедно сдерживаемый на входе охраной, привел к полной ломке протокола: сотрудники штаб-квартиры высыпали из кабинетов и встали у дверей, где в простенках красовалось предупреждение на разных языках: «Внимание! Помни – противник подслушивает!» Так мы и шли сквозь этот впечатляющий строй зрителей – В.М. Фалин, С.Ф. Ахромеев, а за ними я. Мне до сих пор не вполне ясно, для чего я был приглашен туда: Фалин и генсек НАТО Вернер беседовали на немецком, реплики Ахромеева переводил сам Фалин. Максимум, что я мог сделать, – это давать маршалу Ахромееву «суммарный перевод беседы». Видимо, двум высоким начальникам полагалось иметь некое сопровождающее лицо, кстати, такой же сопровождающий был и у М. Вернера.

Не буду скрывать: визит в штаб-квартиру НАТО, а тем более посещение кабинета генерального секретаря этой организации были для меня сродни какому-то фантастическому сновидению – советский имидж НАТО, несмотря на перестроечные новации, не мог не оставить следа, да и столпотворение на входе, и призывы опасаться противника на стенах коридоров, которыми теперь шли эти самые «противники», оказали определенное воздействие. Кабинет генсека неожиданно оказался по-домашнему уютным, лишенным всякого бюрократического гигантизма: мягкий свет настольных ламп, большие комфортабельные кресла в стороне от бюро хозяина кабинета. На стене – карта мира: многометровое полотно с верхней подсветкой давало уникальное видение нашей планеты, как будто некий фотограф запечатлел ее с точки, находящейся в сотнях километров над Северной Атлантикой! На карте размещались все тогдашние страны – члены НАТО без исключения – ничего лишнего! Привожу свои сентиментальные реминисценции только для того, чтобы подчеркнуть главное: В.М. Фалин вошел в кабинет и вступил в беседу с генсеком НАТО на равных, как абсолютно уверенный в себе собеседник. Было очевидно, что он точно знал, зачем и с чем сюда пришел, а может быть, знал и то, с чем отсюда выйдет. Понятно, что

B. М. Фалин, бывший послом СССР в ФРГ, и Вернер, занимавший одно время пост министра обороны ФРГ, были давно знакомы, и это упрощало контакты, но открытость и живость общения меня буквально поразила. Это была если не встреча друзей (с чего бы это?), то уж точно беседа двух одинаково заинтересованных и равных собеседников (а ведь первое условие истинного диалога – признание изначального равенства сторон). Уверенность начальника невольно передалась и мне: я с удовольствием выпил предложенный кофе, уже более уверенно осмотрелся и осознал значимость момента…

Вряд ли удастся добраться до архивов, где хранится резюме той беседы (в моих заметках В.М. Фалин не нуждался, «наверх» докладывал сам, разумеется оговаривая детали с

C. Ф. Ахромеевым, с которым они почти ежедневно завтракали на двоих). Одна мысль тем не менее не выходит у меня из головы: останься Фалин, Вернер и Ахромеев на своих постах еще какое-то время – сложились бы отношения России и НАТО так же, как сегодня? Вопрос, может быть, из разряда риторических, то есть «неуместных», но ведь и история подчас сплетена не только из объективно положенного, как принято всегда считать у «рационалистов», но и из личностного и случайного (когда в дело вступает, причем решающим, неумолимым образом, «его величество случай», по многозначному замечанию А.С. Пушкина). Полагаю, что эта нерасшифрованная мысль нашего поэтического гения особенно значима, когда речь идет о действительно весомых и неординарных участниках истории, тем более действующих в «период перемен».

* * *

В заключение кратко о последней встрече с В.М. Фалиным, который согласился на просьбу принять моих петербургских коллег – авторов книги «Итоги роста Человечества и задачи Человека сознательного» А.М. Анисимова, С.Ю. Градова. (СПб.: СИНЭЛ, 2015.)

Заметно было, что зрение стало сдавать, но память и интеллект Валентина Михайловича были все так же безупречны. Как вспоминают петербургские участники встречи, тот факт, что Валентин Михайлович практически утратил зрение, явился для них откровением. Так как все его поведение говорило об обратном, даже глаза его светились каким-то небесным светом. В этой связи они с уважением вспоминают его супругу Нину Анатольевну, которая так легко и естественно помогала мужу справляться с недугом, помогала видеть мир, поддерживать интерес к настоящему и будущему. Это был, в терминах авторов упомянутой книги, замечательный пример «универсального взаимодействия между родными Людьми. Они до сих пор благодарны судьбе за предоставленную возможность быть знакомыми с этой удивительной парой.

Круг вопросов, интересовавший молодых петербуржцев (людей уже вполне зрелых и давно самостоятельно мыслящих, но все же по возрасту они могли годиться В.М. Фалину во внуки), был далек от мировой политики, что и неожиданно вывело беседу на «советские времена». А более конкретно на причины эрозии и последующего упадка советской системы, причем не столько по экономическим и социальным показателям (такие вопросы были бы «не по адресу», да и однозначных ответов на них не существует), сколько из-за сбоев в идеологии системы. Самое интересное, что задававших эти вопросы уж никак нельзя причислить к ностальгирующим о советских временах – их идеи и концепции (а речь идет о вполне продуманных и сформулированных концепциях, прорабатываемых уже не первое десятилетие) скорее нацелены на перспективу, в том числе и весьма отдаленную. За вопросами стояло искреннее желание понять, в чем причины коллапса потенциально столь притягательной и неоспоримой для большинства системы, почему в итоге от нее отказался и тот самый советский человек, на создание которого власть потратила немало материальных и смысловых усилий.

Вопросы эти были отнюдь не случайными, ведь в упомянутой выше книге поднимались такие неочевидные для «нормативной науки» вопросы, как третья сигнальная система и высшая сигнальная деятельность, «Универсальное излучение» и «Универсальное взаимодействие между Людьми», как эксперименты по «прямому видению», проходившие под руководством академика Н.П. Бехтеревой, с которой сотрудничали «мои петербуржцы» (кстати, в ответ Валентин Михайлович поведал, что в Советском Союзе начались исследования в схожих с этим направлениях, но позднее Хрущев своим решением их закрыл). В центре этой достаточно широкой концепции петербургских авторов лежит идея «Гуманитарного (человеческого по-русски) Общества» (общества нового типа, интуитивно искомого в мире в наше время) и научно-образовательная модель соответствующего Человека нового типа – «Человек Сознательный». Некоторые отголоски его искали еще в рамках построения государственной идеологии в СССР (в частности, в рамках концептуализации так называемого создания «советского человека»). Тем более значимыми были взгляды В.М. Фалина на сей счет.

Ответы В.М. Фалина (после некоторого раздумья – ведь пережитые им при и у власти периоды в рамках советской системы столь отличались один от другого) запомнились, и стоит привести их по памяти.

Одной из фундаментальных причин была изначальная слабость и все нарастающая «запущенность» теоретической базы официальной идеологии: начавшись с пересказа общих по характеру идей Маркса, а затем взглядов (чаще ситуативных) Ленина и Сталина, теория общественного развития обрекла себя на то, чтобы оставаться в «замкнутом кругу» (отсюда и поразившая тогда современников фраза Ю.В. Андропова «…мы не знаем общества, в котором живем…» – да и как это было узнать при отсутствии в СССР социологической науки?!). И это несмотря на мощные усилия по пропаганде марксистко-ленинской теории, выродившейся в итоге в добровольно-принудительные курсы и занятия. Уход от диктатуры пролетариата к государству рабочих и крестьян, с добавлением трудовой интеллигенции, а в 70-х к общенародному государству, если и расширял (концептуально, на бумаге) социальную базу власти, все менее отвечал на вопросы о будущем предназначении системы. «Утеря смыслов» в теории, а затем и в обществе (кроме естественных материальных интересов) была тем более ощутима в условиях нарастающего расхождения между пропагандой («словом») и реальностью («делом»). Но это, добавлю от себя, одна из «хронических болезней» российского социума, унаследованная от советских времен и сегодня…

Другая причина была связана с невысоким уровнем интеллектуального развития советской партийной элиты (Фалин знал о ней не понаслышке, пройдя от эксперта из окружения Сталина до секретаря ЦК КПСС при Горбачеве). Сказанное отнюдь не означает ни соответствующего происхождения, ни образования (сам В.М. Фалин тоже был «не из дворян» или потомственных интеллигентов, а с дипломами была уже почти вся сталинская номенклатура), но речь шла именно о личностном внимании руководящего кластера общества (сейчас его льстиво величают элитой) к вопросам теории, их внимании к главным концептуальным вопросам. Увы, большинство из них даже не чувствовало необходимости что-то переосмысливать во «всесильном марксистко-ленинском учении», отсюда – нарастающий консерватизм, застой, все большее отставание от запросов и ожиданий общества (отсюда и М.А. Суслов, как «главный идеолог партии», от позднего Сталина до позднего Брежнева). Разумеется, это не исключало наличие интеллектуально незаурядных людей в руководстве и аппарате единственной тогда партии, но очевидно, что они никогда не составляли там большинства (в этой связи, вспомнился краткий, но удивительно точный рассказ-зарисовка Эрнста Неизвестного: ожидая встречи на улице перед зданием ЦК на Старой площади со своим товарищем-цековцем, как художник, он уловил визуальное различие сотрудников, входящих и выходящих из его подъездов. Он назвал их «красненькие» (настоящие номенклатурные начальники) и «зелененькие» (интеллектуальная обслуга первых). Так, кстати, и был назван этот рассказ).

В этих условиях (первая и вторая причины действовали многие десятилетия) выхолащивание «советского человека» было лишь вопросом времени. Он, в массе своей, оказался в переломный момент сравнимым с «пустой куколкой, из которой давно вылетела бабочка». Однако срок жизни бабочки недолог, ее быстро сменяет следующее поколение. Хотелось бы надеяться, что следующее поколение людей будет не просто успешнее и «Человек сознательный» не только задержится в истории, но и создаст в будущем новую историю на новых принципах. Безусловно, новая публикация В.М. Фалина будет при этом востребована и поучительна, и отнюдь не только в связи с мировой политикой.

Независимый эксперт по вопросам мировой политики

д. ю. н. Алексей Семенович Кожемяков

Излучение Фалина

Валентина Михайловича Фалина знают многие, но есть в этом некий парадокс – его известность разная. Для одних Фалин – дипломат, для других – ценитель и покровитель искусства и его деятелей, для третьих – секретарь ЦК КПСС и беспощадный критик действий Горбачева, для четвертых – автор исключительно важных публикаций по истории Второго фронта и Второй мировой войны, «сумеркам богов», германскому вопросу и многим другим сюжетам, для пятых – «свидетель эпохи», как это представлено в редких документальных фильмах… Ни одно из этих представлений не исчерпывает всю глубину личности и судьбы нашего героя. Не претендует на это и наш короткий эскиз, в котором я поделюсь частью своих впечатлений и соображений о Валентине Михайловиче. Более обширная версия моих воспоминаний о нем и попытка осмысления его личности, надеюсь, увидит свет позже.

Мои впечатления сложились за относительно недолгий интервал нашего общения, лет десять, но это общение было со стороны Валентина Михайловича бесконечно щедрым. Наверное, оно не достигло ста часов «чистого времени», но приблизилось к этой планке. Соответственно, остался огромный массив впечатлений. К счастью, значительная часть нашего общения была записана. Из того, что записано, многое в свое время было «не для печати». Всегда с нами была рядом Нина Анатольевна, с неохотой, мягко, но справедливо и неумолимо прерывавшая наше затягивающееся обычно сверх запланированного общение. И всегда оно, где бы ни происходило – на Якиманке, в Подмосковье или на официальных мероприятиях, было незабываемо содержательным, открытым и по темам, и в смысле «продолжение следует». И оно следовало. Светлое и мудрое излучение Фалина продолжается.

Каким был Валентин Михайлович в эти последние десять лет, по крайней мере, каким он представал в нашем общении? Три обобщения мне кажутся наиболее существенными. Во-первых, как человек с исключительно большой, беспрецедентной жизненной историей. Во-вторых, как человек, сам пребывавший в Большой Истории, и не только нашей страны, но мира, всех его международных дел. В-третьих, как человек, осмысливший эту Историю, связавший века, события и смыслы. Во всех этих аспектах Валентин Михайлович был, безусловно, исторической личностью. Таких сегодня, кажется, не осталось.

Обозревая жизнь Валентина Михайловича, мы обнаружим целый ряд уникальных обстоятельств. Они не в том, что его жизнь складывалась в эпоху колоссальных перемен в России и мире, всех надломов траекторий. Так «повезло» многим, если не всем, представителям поколения, родившегося в конце 1920-х годов. Уникальность жизни В.М. Фалина, как представляется, состоит в беспрецедентном сочетании возможностей, доступа к информации и лицам, принимавшим в конце концов судьбоносные для мира и страны решения, испытаний, выпавших на его долю, и в тех его поступках, которые он совершал в сложных условиях персонального выбора, оставаясь при этом человеком, ученым и гражданином. Уникальность связана и с посмертной судьбой не только его научных идей, понимания и оценок ключевых событий XX века и более глубокой ретроспективы, но и самого его имени. Голос Валентина Михайловича еще будет принципиально значим в событиях, которые произойдут в будущем и которые без контекста, ясно и компетентно определенного Фалиным, не могут быть адекватно поняты.

Напомню несколько эпизодов, в которых Валентину Михайловичу довелось быть непосредственным участником. Его знание об этих эпизодах Большой Истории бесценно.

Берлинский кризис 1961 года. 13 августа была возведена Берлинская стена, и «бряцание оружием едва не переросло в его скрещивание». Валентин Михайлович оставался в момент нашего разговора единственным живым участником кризисного штаба, наряду с А.А. Громыко и И.И. Ильичевым, как «эксперт, сведущий в германских делах». В тот день в рабочем кабинете Хрущева собрались маршалы И.С. Конев и Р.Я. Малиновский, а также первый заместитель начальника Генштаба С.П. Иванов. «Военные, – обратился к нам Хрущев, – в курсе дела. Повторю для вас, дипломатов. Передо мной перехват: Кеннеди приказал снести пограничные заграждения, отделившие американский сектор от Восточного Берлина. У КПП „Чарли“ бульдозеры на танковых шасси уже прогревают моторы. Я назначил Конева главнокомандующим Группой советских войск в Германии. Наши танки с полным боекомплектом будут выдвинуты к секторальной границе и, если американцы вторгнутся в пределы ГДР, откроют огонь на поражение».

«Сторонам удалось превозмочь амбиции, – подчеркивал Валентин Михайлович, – и разойтись по-хорошему… начался даже неформальный обмен мнениями. сближение позиций по германской проблеме».

Карибский кризис. Возникнув как следствие каскада шагов со стороны США и СССР, комплексных спецопераций «Мангуст» и «Анадырь», остававшихся до определенного момента тайными друг для друга. Октябрь 1962 года едва не закончился мировой ядерной войной. Поводов для этого было более чем достаточно: сбитый советскими ракетами U-2, морская блокада и глубинная бомбардировка советских подводных лодок с ядерными торпедами и многое другое. Наступил момент, когда нервы высшего руководства и в Кремле, и в Белом доме были на пределе, а силы стратегического назначения сторон приведены в полную боеготовность. Хрущев «вдруг» обращается с посланием к Кеннеди. Посланием экспрессивным, но человечным: «Да, у нас разные взгляды, но мы же с вами люди! Задумайтесь! Если вы не потеряли самообладания и имеете разумное представление о том, к чему это может привести, тогда, господин президент, мы с вами не должны тянуть за концы каната, на котором вы завязали узел войны, потому что, чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел, и придет время, когда узел придется разрубить, а что это означает, не мне вам объяснять, потому что вы сами прекрасно понимаете, какими страшными средствами обладают наши страны». Основа текста послания была подготовлена В.М. Фалиным.

Германия. В 1970-х годах В.М. Фалин – посол Советского Союза в ФРГ. Германия – ключ к европейскому миру, Фалин – один из архитекторов советской внешней политики на этом важнейшем направлении. Как распорядились Горбачев и Ельцин и отчасти Андропов достигнутым благодаря Фалину качеством отношений и возможностями разрешения германского вопроса – это иной сюжет.

Афганистан. В.М. Фалин был одним из немногих в руководстве ЦК, кто активно протестовал против ввода советских войск в Афганистан. В декабре 1979 года, перед вводом войск в Афганистан, Фалину позвонил Андропов. В разговоре с Ю.В., сыгравшим решающую роль в принятии этого решения, Валентин Михайлович буквально сказал следующее: «Простите, у меня к вам есть вопрос: хорошо ли продумано решение об отправке советского контингента в Афганистан? В XIX веке англичане 38 лет пытались освоить этот забытый Всевышним угол. И ушли несолоно хлебавши. Оружие изменилось, но его носители по-прежнему живут по обычаям Средневековья».

Андропов был резко недоволен осведомленностью собеседника о секретнейшей операции. Вскоре после этого разговора В.М. Фалин был отчислен из аппарата ЦК и на несколько лет оказался в политической опале.

Валентин Михайлович дал абсолютно четкий, мировоззренчески определенный диагноз распаду СССР и роли в этом Горбачева: «Я не верю, что Горбачев принял в 1985 году бразды правления, имея в загашнике программу слома Советского Союза. Ему не терпелось порулить. А каким румбом вести государственный корабль, ясности у него не было. „Ввяжемся в бой, потом оглядимся", – вещал новый генсек. Но отсутствие лоции – тоже программа. Она обслуживает собственное эго, ее данником являются коренные национальные интересы. Как личностный кризис Хрущева, так и кризис Горбачева обрек на кризис режим власти и, в конечном счете, страну. Нет, это не был кризис социализма, ибо социализм существовал лишь на транспарантах. Это был кризис антисоветской системы. Не идеи подлинного народовластия, социальной справедливости, межнационального согласия виной тому, что случилось в 1991 – 1992 годах. Катастрофа была рукотворной. Она не была фатально неизбежной. А дальше возникли душеприказчики – Ельцин, Гайдар, Чубайс. Они – все равно что Грабовой в политике и экономике. Все и всех стали измерять в условных единицах. Саму Россию превратили в условную единицу. Можно ли думать о стране как о самостоятельном и независимом субъекте, когда ее бюджет составлялся в Вашингтоне?»

Это лишь некоторые из эпизодов, о которых Валентин Михайлович рассказывал и в своих публикациях, и в наших разговорах. Они свидетельствуют о двух особенностях присутствия Фалина в высшем эшелоне советской политики. Во-первых, его высокое положение в руководстве страной определялось безукоризненным и никем не заменимым профессионализмом, знанием всего международного ландшафта в его исторической динамике и персональных конфигурациях, исключительным опытом работы в сфере стратегической информации начиная с Комитета информации, который, по сути, был попыткой создать целостную систему стратегической разведки и планирования развития СССР. То, что не получилось на уровне институции, сложилось в личностный профессионализм В.М. Фалина.

Во-вторых, его знание, получавшееся как сплав образованности, информированности, наблюдательности, опыта и включенности в принятие важнейших стратегических решений на протяжении политических эпох от Сталина до Горбачева, предопределяло сильную и часто именно критическую по отношению к наивысшему руководству позицию В.М. Фалина. Не всегда была возможность эту позицию провести в официальное решение или курс. Но всегда он пытался отстоять, невзирая на личные карьерные риски. В ряду таких эпизодов и пакт Молотова—Риббентропа, Катынь, объединение Германии, празднование 1000-летия принятия христианства, благодарность Тито за поддержку в годы Второй мировой войны и так далее. В своих мемуарах Валентин Михайлович откровенно описал «сумерки богов». И у нас не возникает сомнения в том, что это не задним числом формируемая правота, а убежденная позиция, которую он формировал и отстаивал в крайне непростой обстановке в советских верхах.

Как справедливо заметил однажды Ю.М. Лотман, «история проходит через Дом человека, через его частную жизнь. Не титулы, ордена или царская милость, а „самостоянье человека" превращает его в историческую личность». Действительно, обозревая жизнь Валентина Михайловича Фалина, мы это видим во всей отчетливости. Его деятельность в высших сферах СССР была ярким примером именно «самостоянья». Строго говоря, таких примеров мы найдем немного, если найдем вообще в новейшей истории СССР.

Но есть и особенно уникальное свойство личности и судьбы Фалина – его Дом – Дом человека, его частная жизнь. О ней, «подлинной истории жизни и любви», поведали Нина Анатольевна и некоторые друзья Валентина Михайловича. Книга удивительная. Высший такт и пронзительная откровенность:

«Если хочешь меня понять, послушай это.

…Вечером, закрывшись в комнате, в сумерках я слушала музыку Бетховена (в исполнении Вана Клиберна, подарившего нашему герою эту пластинку. – А. А.). Слушала не ушами – сердцем. Плакала. Смотрела на Владимирскую икону Божьей Матери. впервые молилась за Валентина. Как умела. Самые разные оттенки переживаний перекликались в моем сердце. Здесь он радуется, а тут тревога. А вот – глубокая, философская печаль. Да такая, что тоска сжимает грудь. Но что это? Робкие, нерешительные всплески торжества?.. Ликующая музыка нарастает лавинообразно, рвется из динамиков в мир!.. Так, еще не зная примечательной истории этого человека, я приоткрыла в нее дверь.»

Во всех наших встречах с Валентином Михайловичем их непременным участником была Нина Анатольевна. Не только как радушная хозяйка, создававшая не гостеприимство даже, а атмосферу Дома, которая мягко, как уютный свет свеч, встречала, очаровывала и настраивала на разговор о важном в интонации поиска сокровищ знания. Нина Анатольевна всегда участвовала в наших беседах как надежный хранитель Валентина Михайловича, его знаний и здоровья. Мы с Александром Петровичем Исаевым после каждой нашей встречи в Доме Фалиных выходили в состоянии тихого восторга. Не одни лишь откровения Валентина Михайловича были тому причиной, но беспрецедентный, не виданный более нигде на этом свете, во всяком случае нами, безусловно счастливый союз. В начале этого мемуарного эскиза я сказал об «излучении Фалина». Требуется уточнение – все-таки речь идет о феномене «излучения Фалиных».

Генеральный директор

Института экономических стратегий РАН,

главный редактор журналов

«Экономические стратегии» и «Партнерство цивилизаций»

Агеев Александр Иванович

Они были у него в сердце

Разбирая недавно свой архив, обнаружил в папке пожелтевший номер «Известий» за 9 июля 1983 года. Субботний!

По субботам в том году, начиная с июня, выходили особые номера, совсем не похожие на остальные даже внешне, а по содержанию тем более. В них не было передовых статей, призывавших весной вовремя провести сев, летом – собрать без потерь урожай и тому подобное. Как будто на селе не ведали, что и когда делать. Вместо передовой по субботам короткие «Заметки публициста». Здесь же, на первой полосе, все основные события дня. Далее на каждой полосе броские заголовки. Глаза разбегались – что прочесть в первую очередь. Газета повернулась к читателю. Она словно сбросила строгий официальный мундир, застегнутый на все пуговицы, и предстала живой, распахнутой, интересной.

Эти номера послужили тогда стимулом и наглядным примером для обновления всей газеты. Читатель это почувствовал и оценил. Подписка на «Известия» устремилась вверх, прибавляя по миллиону в год. Тираж в итоге вырос до астрономической цифры – 11 миллионов экземпляров. Огромная читательская аудитория.

А какие имена под материалами номера за 9 июля 1983 года! Виктор Ахломов, Леонид Корявин, Борис Федосов, Юрий Феофанов, Валентин Фалин… В живых не осталось уже никого. Статью Фалина «Диалектика по-вашингтонски» прочитал сразу же. Ее и сегодня можно печатать. Она и сегодня злободневна. Как и многое из того, что Валентин Михайлович написал для «Известий» и других изданий.

Почему бы, подумалось, не собрать такое богатство и не выпустить книгу.

Спасибо Нине Анатольевне Фалиной, она не только подумала, но и осуществила это.

Валентин Михайлович приступил к работе в «Известиях» в начале 1983 года. Его перевод в редакцию с высокой должности – первого заместителя заведующего Отделом международной информации ЦК КПСС – журналисты обсуждали в своем кругу. Чем вызвана опала? Выдающийся дипломат, аналитик мирового уровня, инициатор ряда важнейших государственных решений… Нет, это несправедливо и не по-хозяйски. Такими талантами не разбрасываются.

Лишь годы спустя узнал, что поводом для опалы стал конфликт с Ю.В. Андроповым по проблемам ввода войск в Афганистан и по проблемам Катыни. Что ж, для Валентина Михайловича главным в жизни было служить Отечеству, защищать национальные интересы, а не обслуживать первое лицо в государстве. Или, как писал Салтыков-Щедрин, не путать Отечество с его превосходительством. Аналитические записки и меморандумы, с которыми Фалин обращался к руководству страны и партии, стоили ему подчас очень дорого.

Вот и оказался в редакции «Известий». Редакция неожиданно обрела умнейшего автора. В коридорах власти потери не подсчитывались.

В редакции «Известий» Фалин проработал более трех лет. Писал много, темы выбирал сам, с объемами, правда, перебарщивал. Приходилось «поджимать». Это была постоянная и практически неразрешимая проблема. Шесть политобозревателей, десятки сотрудников трех международных отделов, собкоры минимум в 25 странах – огромный штат. Все профессионалы, все хотели, чтобы их материалы с ходу шли в номер. А в газете под международную тематику лишь одна полоса или полторы. Узкое горлышко. Как объясняла одна из героинь в фильме «Москва слезам не верит»: в стране с бумагой напряженка. У Фалина, насколько я помню, ни один материал не пропал, несмотря на «напряженку».

Не подсчитывал, сколько статей за его подписью опубликовано в «Известиях». Думаю, немало. Работал он много.

Очень много. Его материалы печатались не только в газете, но и в научных изданиях. В эти годы он защитил докторскую диссертацию, которая легла в основу книги «Второй фронт» – лучшее, что есть у нас по этой проблематике.

В «Известия» я пришел из АПН¹ вместе с Л.Н. Толкуновым, на несколько месяцев позже Валентина Михайловича. В редакции мы и познакомились. Он уже вполне освоился на новом для него месте. Работать с ним было легко, общаться фантастически интересно. Великолепный рассказчик, богатая русская речь, никаких слов-паразитов, тонкое чувство юмора и энциклопедические познания. Он обладал феноменальной памятью. Часто извлекал из нее потрясающий факт или документ и почти дословно, если это документ, приводил его слушателям.

Общались мы чаще всего за обедом. Члены редколлегии и политобозреватели обедали в мини-буфете на втором этаже. Меню не отличалось разнообразием: что-то на первое и выбор из двух блюд на второе. Но было удобно, потому что времени на это уходило немного. За обедом обменивались новостями, впечатлениями о прочитанном или увиденном, не обходилось и без споров.

Валентин Михайлович приходил в буфет аккуратно в два часа. Часто приветствовал меня вопросом: «Как Иван? Что выдал вчера?» Иван – мой внук, который в ту пору вступал в самое забавное время – когда детям от двух до пяти. Я как-то рассказал Валентину Михайловичу, как внук открывал для себя мир и осваивал русский язык. Фалин смеялся до слез. Смеялся так, как смеются дети, искренне, добродушно, безмятежно. В нем сохранилось что-то от детства – трогательное и хорошее. Десятилетия спустя он спрашивал: «Как дела у Ивана?»

Жаль, не записывал факты, мысли, вопросы, которые доставал из своего неисчерпаемого «кладезя» Валентин Михайлович на обеденных блиц-беседах. Приведу два исторических документа, которые не мог не запомнить. На мой взгляд, они относятся к жанру притчей.

Притча первая, рассказанная Фалину заведующим архивным управлением МИД. Граф Никита Иванович Панин,

ведавший при Екатерине II дипломатической службой, раз в неделю докладывал императрице о всех важнейших событиях в мире. На очередной встрече граф сообщил, что получена от шведов нота: просят один из островов Аландского архипелага либо подарить им, либо сдать в аренду. (Этот архипелаг простирается от юго-западной оконечности Финляндии в сторону Швеции; Петр I присоединил его к России в ходе Северной войны.)

– Зачем им остров? – удивилась императрица.

– Шведская знать, – пояснил граф, – любила проводить здесь время, на острове удобные бухты для стоянки яхт. И никаких лишних глаз.

– Впервые просят? – заинтересовалась императрица.

– Нет, обращались еще при Петре I, но Петр отказал.

– Почему? – последовал вопрос.

Никита Иванович ответил, что не помнит, надо посмотреть в архиве.

– Непременно посмотрите, – сказала императрица. – Петр I весьма любопытно аргументировал свои решения.

Через неделю на очередной встрече Никита Иванович доложил о последних новостях и собрался уходить, но императрица его остановила.

– Помнится, я просила вас посмотреть аргументацию Петра.

Граф молча протянул ей шведскую ноту. Императрица прочла резолюцию – всего несколько слов, написанных размашистым почерком Петра I. Изобразим их так: «*** вам, а не остров». Русским языком Екатерина II владела. Ее ответ не оставлял никакой надежды просителям:

– Шведам я не могу предложить даже этого.

Притча вторая. У Сталина в рабочем кабинете стоял сейф, где он держал особо важные, с его точки зрения, документы. Среди них запись беседы Черчилля с внуком канцлера Бисмарка в конце 1920-х или в самом начале 1930-х годов. Внук канцлера был первым секретарем германского посольства в Лондоне. Как эта запись попала к Сталину, догадайтесь сами. Послушаем, что говорил Черчилль: «Вы, немцы, недоумки, – внушал Черчилль. – Зачем вы воевали на два фронта в Первой мировой войне? Надо было все силы сосредоточить на одном. А мы в Англии постарались бы вразумить Францию, чтобы она ничем вам не помешала. Получилось совсем не то. И что теперь? Важнейший вопрос. Главное, не дать Сталину осуществить индустриализацию России».

Увы, теперь эти драгоценные россыпи уже не запишешь. Но осталось то, что написано Валентином Михайловичем. Надеюсь, вам будет интересно узнать, о чем он размышлял, что его тревожило, что он отстаивал. Ему не нужно было обращаться к госсекретарю США с просьбой разъяснить, в чем заключаются национальные интересы России. Они были у него в сердце.

Первый заместитель главного редактора «Известий» (1983—1988)

Николай Иванович Ефимов

Профессор Фалин

Осенью 2000 года ко мне, тогда заведующему кафедрой истории российской государственности Академии государственной службы, подошел экономист, историк экономики Рэм Александрович Белоусов. Остановив меня, он спросил, знаю ли я Валентина Михайловича Фалина.

Я, конечно, его знал, знал заочно. Да и мало кто в Советском Союзе не видел и не знал его как одного из постоянных участников популярной в СССР телевизионной программы «Международная панорама». Комментарии Фалина – всегда взвешенные, аналитичные, доказательные, лишенные пропагандистского накала, были убедительны и этим заметно отличались от выступлений его коллег.

Заочное знакомство было продолжено тогда, когда мне пришлось возглавить Государственную архивную службу. Работая с документами политбюро и секретариата ЦК КПСС, я не мог не обнаружить, что только один (!) секретарь ЦК КПСС – Фалин – не только принимал необходимость перемен, но и понимал трудности и опасности на этом пути. Многочисленные записки Фалина свидетельствовали прежде всего о нетипичной для этой среды смелости и политической ответственности. Перечислю лишь некоторые, оставшиеся у меня в памяти.

Он ратовал за государственное празднование тысячелетия принятия христианства в стране, официально пропагандировавшей воинствующий атеизм, доказывал бессмысленность отрицания катынского расстрела и замалчивания документов об этом событии, десятилетиями отравлявшего советско-польские отношения, он вынудил провести расследование, оценить и признать финансовый крах СССР к 1990 году, когда КПСС уже не имела возможности оплачивать из госбюджета деятельность «братских партий» и их коммерческих структур по всему миру. Отсюда – его рекомендации по созданию механизмов самофинансирования компартий и подготовки к возможности деятельности в оппозиции. Он настаивал на создании в Верховном Совете СССР коммунистической фракции и превращению КПСС в парламентскую партию. Фалин был обеспокоен реальностью распада страны и вносил предложения по изменению союзного договора с тем, чтобы союзный центр нашел себе союзников в лице автономий…

Его предложения – всегда реалистичные – похоже, пугали своей точностью высшее партийное руководство, пребывавшее в иллюзорной уверенности в своем всемогуществе. Знакомство с записками Фалина создавало представление о нем как о человеке, реально обеспокоенном состоянием страны, имевшем ясное представление о том, как должно идти реформирование страны в подлинно социал-демократическом направлении, и человеке, плохо вписывавшемся в номенклатурно-послушное окружение генерального секретаря.

Поэтому на вопрос Рэма Александровича Белоусова я ответил, что читал записки Фалина в ЦК.

Р.А. Белоусов с горечью сказал, что по возвращении из Германии, где Фалин преподавал в одном из университетов, в Москве он оказался ненужным. Его боятся пригласить в качестве преподавателя. Он даже не получил здесь звание профессора, хотя стал доктором еще в начале 1980-х. Р.А. Белоусов заметил, что его связывает с Валентином Михайловичем многолетняя дружба, еще со студенческих лет.

Я сказал, что буду рад пригласить В.М. Фалина преподавать на кафедре. Лучше его трудно было представить преподавателя новейшей истории для аспирантов кафедры. Его огромный опыт аналитика был бесценен для слушателей, проходивших подготовку по специальности «Историческая аналитика для государственной службы».

Мой расчет был вполне прагматичным. Однако произошло гораздо большее, чем я ожидал. Умный, интеллигентный, обаятельный Валентин Михайлович сразу стал любимцем кафедры. О нем как о преподавателе с восторгом говорили слушатели, заочники и вечерники – в то время, как правило, сорокалетние офицеры, государственные служащие. В Академии госслужбы В.М. Фалину ВАК присвоил звание профессора. На заседаниях кафедры, где тогда работали замечательные историки – А.К. Соколов, М.Р. Зезина, Н.М. Рогожин, В.П. Попов, О.Г. Малышева, А.И. Комисса-ренко, Н.Ю. Болотина – В.М. Фалин был участником профессиональных споров и дискуссий. Его точка зрения не всегда принималась, но он задавал тон дискуссий – споров, которые велись в строго академической, даже дипломатической манере.

Нередко обсуждения истории страны во второй половине XX века провоцировали его на воспоминания – о его работе в Германии в начале 50-х годов, о работе в Комитете информации, о Хрущеве, Брежневе, Андропове, о западных политиках – Гарольде Вилсоне, Вилли Брандте, Гельмуте Шмидте… Воистину, его устами звучала история. Он воссоздавал прошлое в мельчайших деталях. Для нас – историков – он сам был источником по истории недавнего прошлого.

В этих автобиографических отступлениях раскрывалась и личность Валентина Михайловича – его чувство собственного достоинства, широчайшая образованность и увлеченность искусством – живописью, музыкой, поэзией, его патриотизм и служение делу, а не лицам. Он был веселым и остроумным участником кафедральных посиделок, его любили и уважали.

Отдельная тема – участие В.М. Фалина в заседаниях совета по присуждению ученых степеней. Он неизменно приезжал на заседания, готовый к обсуждению работ, предварительно изучавший и автореферат, и работы. Его участие в дискуссиях всегда было точным, аргументированным, нередко находившим новые аспекты в теме, представленной для защиты.

Рассказывая о Валентине Михайловиче, я не могу не сказать о его добром ангеле – Нине Анатольевне, непременно сопровождавшей его на всех заседаниях ученого совета, милом и приятном собеседнике.

Работа В.М. Фалина в Академии госслужбы продолжалась больше десяти лет и закончилась практически с прекращением существования этой академии и ее переделки в Академию народного хозяйства и госслужбы. Позиция нового руководства академии по отношению к истории России как предмету второстепенному привела к тому, что кафедра фактически прекратила свое существование. Наша дружба с В.М. Фалиным продолжилась, как и сохранилось бесконечное уважение к этому истинному патриоту России со стороны его многочисленных учеников, слушавших его лекции и спецкурсы.

Нам повезло, что в жизни был Валентин Михайлович Фалин.

Профессор,

д. и. н., заслуженный деятель науки РФ,

главный научный сотрудник Института российской истории РАН,

главный редактор журнала «Российская история»

Пихоя Рудольф Германович

«Аттическая соль»

С Валентином Михайловичем Фалиным я познакомился в 2001 году, когда он пришел к нам на кафедру истории российской государственности РАГС. Наши отношения носили доверительный характер. О чем хотелось сказать в первую очередь: Фалин обладал моральными принципами и идеалами, свойственными человеку европейской культуры; на бытовом уровне это проявлялось в одинаково ровном и доброжелательном отношении к собеседнику, он избегал общих фраз и пустых рассуждений, его речь всегда была предметна и образна, большой запас знаний, дипломатический и жизненный опыт вызывали общий интерес. Фалин обладал феноменальной памятью, во время его лекций, больше напоминающих беседы, «оживали» исторические персонажи, которых он знал лично по своей дипломатической и государственной практике. Знание им своего предмета было доскональным, знаток отечественной и мировой культуры, Фалин обладал системным, нередко парадоксальным мышлением с ярко выраженным ироническим складом ума («аттическая соль» присуща многим его трудам, а еще больше устным выступлениям).

Фалин долго жил и много видел, общался с лидерами зарубежных стран, наблюдал и анализировал исторические процессы. Он имел мужество «проститься с прошлым», не цеплялся за изжившие себя политический курс и режим, но он также хорошо понимал и видел те риски и реальные угрозы, которые возникли перед страной на рубеже веков. В отечественном истеблишменте времен перестройки он не принадлежал ни к «ястребам», ни к «голубям», всегда оставался самим собой, ставя на первое место ум, чувство собственного достоинства и ответственности за порученное дело. Его взвешенная и продуманная позиция по германскому вопросу во времена М.С. Горбачева свидетельствует об этом.

Поражало то, что при своем высоком социальном статусе в кафедральных делах он отличался ответственным отношением к любому, даже мелкому делу, а высочайшая исполнительская дисциплина была его второй натурой.

Его перу принадлежит множество работ, но на меня наибольшее впечатление произвела монография, посвященная антигитлеровской коалиции. Этот труд представляет образец научного исследования: полемически заостренный, он содержит глубокий анализ скрытых пружин, двигавших внешней политикой ведущих держав – участниц мирового конфликта. Сегодня, пользуясь фалинским выражением, мы сидим с Соединенными Штатами и Великобританией в «разных лодках», но было время, когда внешние обстоятельства поместили нас в «одну лодку». Возможно, этот исторический опыт не пройдет для нас даром.

Профессор МПГУ, д. и. н. Василий Петрович Попов

Статьи В.М. Фалина в СМИ
1984 – 2015 г г.

9 мая

Еще где-то стенали орудия, огрызались автоматы, шипели и рвались фаустпатроны. Еще пламя долизывало остовы зданий, танков, людей. Но это уже не была война. Та, самая жестокая, тяжелейшая война в нашей истории, в истории вообще, – закончилась.

Сорок шесть месяцев и две с половиной недели длилось сражение. Каждый день – в год. Каждый год – в век. Сегодня, на отдалении 39 лет, все так же необозримы перенесенные советским народом испытания. Все так же недостает нужных и верных слов, чтобы сложить летопись Великой Отечественной с ее непреходящей славой и неутихающей скорбью. Чтобы воздать должное подвигам. Легендарным и безвестным.

И существуют ли такие слова? Слова, способные донести до потомков пронзительную боль утрат и ликующую радость, что охватила советских людей с восходом солнца 9 мая. Может быть, в час торжества добра над злом нет ничего праведнее молчания, нет ничего искреннее поклона земного памяти тех, кто жизнями своими остановил огненный вал, поднятый фашистской нечистью против Страны Советов. Кто умер, чтобы жили и радовались жизни мы, чтобы жили по-человечески все люди всех континентов.

Двадцать миллионов – десятая часть довоенного населения Советского Союза – не увидели света Победы. Свыше трех миллионов из них были коммунистами. В борьбе за свободу Родины, за социалистические идеалы погибли четыре пятых от общего числа членов ВКП(б) кануна войны. Так переводилось на суровый язык военного лиха высшее призвание партии – служить народу, веление сердца, побуждавшее коммунистов прикрыть собой товарища, быть там, где труднее, быть всегда впереди. И такова диалектика прогресса – на место павшего борца вставали двое новых.

«Не будет капитуляции, не будет мира или перемирия. Или уничтожение России, или наше уничтожение», – бесновались гитлеровские заправилы. «Советы должны быть разбиты, точно так же, как прежде мы должны были разбить (немецких) коммунистов, чтобы прийти к власти», – записал 8 мая 1943 года в своем дневнике Геббельс «откровение», явившееся фюреру.

Мировое господство без разгрома Советского Союза было недостижимо. «Что русские самый трудный противник, какого мы имели до сих пор и какого мы вообще можем иметь в мировой войне, на сей счет ни у одного солдата не может быть ни малейшего сомнения. Мы также все общего мнения, что этот русский не капитулирует», – заявил Гиммлер в 1942 году, требуя от эсэсовцев и полицейской своры усиления террора против советских людей. Непоколебимую решимость нашего народа отстоять свое правое дело этот палач из палачей не мог объяснить «ни логикой», «ни чувством долга». Его страшил «русский комиссар, безоговорочный большевик, большевик до последнего вздоха, пронизанный волей защищаться и биться». Преданность Отчизне и идейная убежденность преломлялись в извращенном расистскими бреднями мозгу как поведение «бестии», подлежавшей изничтожению.

Какие уж тут нормы права, морали, человечности! Сплошная кровавая оргия. Если к погубленным гитлеровцами и их приспешниками советским людям добавить раненных ими, то получится, что на каждого немца «тысячелетнего нацистского рейха» придется одна жертва. А кроме того, были убиты миллионы поляков, югославов, евреев, французов, чехов и словаков, англичан, норвежцев, граждан других национальностей. Сколько же бед народам принес мерзостный режим, изуверствовавший от имени целой нации?

Однако в сопоставлении с «генеральными планами» освоения «жизненного пространства» совершенные преступления были чем-то вроде разминки. Что же ждало народы, не будь у советских большевиков и беспартийных решимости биться до конца? Заглянем в нацистские исповедальни.

В течение 30 лет – в случае, понятно, успешного для Германии исхода войны – с территории Польши, республик Советской Прибалтики, Западных Украины и Белоруссии должно было быть «убрано» – уничтожено или выселено за Урал – свыше 50 миллионов человек. Для прислуживания немецким колонизаторам имелось в виду сохранить здесь около 14 миллионов «чужеродных», часть которых подлежала онемечиванию. В «русском вопросе» за главное направление бралось «искоренение». Поскольку ликвидация 40—60 миллионов людей требовала времени и хлопот, оккупанты, готовя «окончательное решение», собирались перво-наперво подорвать общность народа, вернуть его, разбив на изолированные друг от друга группы людей, к первобытному состоянию.

По прошествии лет мрачная реальность несколько потеряла в резкости своих очертаний. Из-за счастливого свойства памяти отодвигать вглубь, стирать плохое. Отчасти потому, что новым поколениям, родившимся или выросшим после 45-го, трудно представить, что подобное могло было быть. Даже мы, люди старшего возраста, не перестаем недоумевать, неужто в XX веке варварство и дикость могли возродиться, к тому же в формах, превзошедших по садистской жестокости любые образцы прошлого? Но никуда от фактов не уйдешь. Так было.

Раненых не просто добивали, их жгли огнем, чтоб продлить мучения. В трескучие морозы пленных сгоняли на обнесенные колючей проволокой пустыри, оставляя умирать без пищи, воды и медицинской помощи. С людей сдирали кожу, чтобы мастерить из нее абажуры и ридикюли для нацистских модниц. Из человеческих тел варили мыло, а кости шли на «улучшение» немецких полей. Локонами, состриженными перед отправкой детей в газовые камеры, набивали солдатские тюфяки. Печи Освенцима, Бухенвальда, Маутхаузена гудели сутками напролет, пожирая людей. Да что там печи концлагерей. Пылали тысячи городов и деревень, обращались в пепел и прах их жители – стар и млад, мужчины и женщины. И памятниками бесчисленных трагедий оставались развалины, сплошные развалины. Так было.

Конечно, адова явь вызывалась не росчерком пера или поджигательской речью. У подлости были охочие до злодейства исполнители. Нацизм превратил миллионы немцев в послушное орудие насилия, истязания, угнетения. Они, их родственники и свойственники кормились и жирели до поры до времени, упиваясь жизненными соками захваченных территорий и нещадно эксплуатируя их обращенное в рабство население. Оглушенные пропагандой и ослепленные собственной спесью, эти миллионы гнали от себя мысль о том, что судный день грядет. Совесть же немецкого народа заключили в концлагеря и тюрьмы, вынудили уйти в подполье или надеть форму армий, воевавших против фашизма, которые единственно и были в состоянии сломать хребет гитлеровскому режиму и принести самим немцам свободу. Так было.

Мне чуждо желание бередить раны. Если бы можно было искать забвение прошлых горестей в радужном или, спустимся с облаков, хотя бы в разумном настоящем, то кто из нас стал бы этому перечить? Подведем черту под былым, позаботимся вместе о более безопасной и уже потому лучшей жизни – мы первыми предложили это и протянули немцам руку примирения.

Но ведь как получается. Внимаешь некоторым из западногерманских деятелей и узнаешь, что они в обиде за «всю Германию». И ответственность «зря» возложили на немцев за войну. И «несправедливо» отняли территории, где они привыкли чувствовать себя хозяевами. И «грубовато» обошлись со «сверхчеловеками», когда бои шли уже не под Москвой и Ленинградом, Киевом и Минском, а под Кёнигсбергом и Берлином.

Убийцы, от макушки до пят в крови своих жертв, в огромном, подавляющем большинстве отделались испугом в ожидании, что их будут-таки преследовать «до края света». А оправившись, вновь поблескивают моноклями. Те же, кого для проформы привели к слепой на правый глаз боннской Фемиде, «искупили» содеянное лишением свободы в среднем по минуте за убиенного. Если сие не реабилитация злодейства, то что есть издевательство над гуманностью?

А как должно относиться к рассуждениям на вполне официальном уровне о том, что последние битвы Второй мировой войны не отгремели? Что ФРГ «продолжает миссию» сдерживания коммунизма? Что в рамках НАТО исправляется «ошибка», попутавшая англосаксов занять не ту сторону на баррикадах минувшей войны? Как прикажут понимать трогательную заботу о традициях вермахта, ибо генералы делали свое дело «недурно», и если бы не Гитлер, то неизвестно, чем все кончилось бы. Вы только вдумайтесь в суть – война была плоха в основном тем, что финишировала не по-расчетному!

Когда такое видишь, слышишь, читаешь, когда под старые и новые антикоммунистические, антисоветские и анти-славянские марши муштруют очередную военную поросль, когда предлагают себя другой державе, занемогшей гегемонизмом, в качестве ассистента для размещения и использования оружия первого удара, нацеленного в противника прежних и новейших империалистических планов мирового господства, то невольно вопрошаешь: все ли рассказано об истинной мозаике послевоенной Европы, о тех камешках и краеугольных камнях, из которых она складывается? Все ли предпринято, чтобы народы распознали в распускающихся цветках дурмана колеры прошлого и ядовитые семена будущего? Все ли сделано, чтобы немцы на Западе твердо усвоили – оступаться им больше нельзя ни при каких обстоятельствах и при любых коалициях.

Не надо сеять подозрений и подозрительности. Кто не хочет слышать фальшивую музыку, не должен играть на слабых струнах, дрожащих ожиданием мести. Однако и всепрощение не ответ на проблемы действительности, тем более если великодушие кое-кем воспринимается чуть ли не как извинение: не ушибли ли мы вас, когда вышвыривали от Сталинграда и с предгорий Кавказа. Печально, что приходится это говорить. Однако, сталкиваясь с глумлением над правдой и памятью жертв гитлеровской агрессии, когда же называть вещи своими именами, как не в День Победы, выстраданной и оплаченной сверх всякой меры?

Советский народ шел к этому дню не только как к победе над фашизмом, но и как к победе над всеми войнами. Она должна была открыть новую эпоху – эпоху сотрудничества и добрососедства государств. Американский империализм предал совместные цели антигитлеровской коалиции. Но ни один, ни вкупе со своими милитаристскими сообщниками Вашингтон не в состоянии отнять у советских людей мечту о прочном мире, веру в то, что кошмар, принявший полвека назад лик нацистского безумия, не повторится. Не в силах империализма и сломить нашу волю к тому, чтобы мечта о мире не оставалась лишь мечтой, чтобы войн не было, чтобы никому не повадно было их начинать.

1984

Миноносная демократия
Мнение политического обозревателя

До сих пор нет-нет все еще всплывают мины времен Второй, а то и Первой мировой войны. Из тех, что не дождались своих жертв, притаившись на дне морей, и, потеряв терпение, решили сдаться на милость людям.

Но вот мир всколыхнули сообщения, что в мирное время при подходе к портам Никарагуа на минах подрываются одно за другим несколько торговых и рыболовных судов. Подрываются там, где минной опасности никогда прежде в помине не было, в районе, который, согласно официальной американской фразеологии, причислен к наиважнейшим с точки зрения обеспечения свободы судоходства и поддержания безопасности морских путей.

Вашингтон поначалу сделал вид, что он ни при чем. Более того, протест советского правительства в связи с преступным актом против танкера «Луганск» госдепартамент отвел как заявленный будто бы не по адресу. Ответственность за терроризм на море взяло на себя сомосовское отребье. Было объявлено, что мины сконструированы, изготовлены и установлены специалистами из некоего «инженерного» подразделения контрреволюционных группировок, ведущих вооруженную борьбу против народной сандинистской революции. Хотите – верьте, хотите – не верьте.

Конечно, никто не поверил, ибо всем и каждому известно, что сами эти группировки содержатся на средства, выделяемые конгрессом США для подрывной деятельности против законного правительства Никарагуа. Они ни шагу не могут сделать без разрешения офицеров Пентагона и ЦРУ, которые ими командуют подчас также в ходе диверсионных и прочих операций. Однако козел отпущения сыскался. Первый удар по вашингтонским инстанциям вроде бы удалось смягчить.

Но дальше все пошло наперекосяк. При обсуждении жалобы Никарагуа в Совете Безопасности ООН Соединенные Штаты были вынуждены прибегнуть к вето, чтобы не допустить принятия резолюции, поддержанной 13 членами Совета из 15 (при одном воздержавшемся). Предвидя аналогичное развитие событий в Международном суде, американцы заранее объявили, что в течение ближайших двух лет США не будут признавать юрисдикцию суда по любому спору между ними и какой бы то ни было центральноамериканской страной. «В силу этого мы считаем, – заявил на пресс-конференции представитель госдепартамента Дж. Хьюз, – что полномочия суда не распространяются на обращение Никарагуа». Прописали, чем должен заниматься Международный суд и с чем может обращаться в него Никарагуа.

Гегемонизм до того въелся в плоть, что даже не замечают, в каком карикатурном свете себя выставляют. Или замечают, но Р. Рейган решил по новой испытать свою прежнюю методу, выраженную им когда-то в словах: не важно, что обо мне думают, главное, чтобы «уважали». Уполномоченный Белого дома Л. Спикс пару дней назад именно это, в сущности, и признал. На вопрос, «обеспокоен ли президент тем, что американцы могут думать не слишком хорошо о нем в связи с минированием никарагуанских портов?», Спикс ответил буквально следующее: «Нет, президент делает то, что считает правильным».

Думают же о главе Белого дома действительно не очень уважительно. Небезызвестный американский реакционер сенатор В. Голдуотер, который является председателем специальной сенатской комиссии по разведке, в письме на имя директора ЦРУ У. Кейси подчеркнул: «В выходные дни я пытался обдумать, как лучше выразить свое отношение к сообщению о том, что президент одобрил минирование некоторых портов в Центральной Америке. Мое отношение сводится к одной короткой и искренней фразе: я… (нецензурное выражение)».

Заместитель Голдуотера по комиссии Д. Мойнихэн подал в отставку со своего поста в знак протеста против того, как администрация обманывала не только иностранные правительства, не только Организацию Объединенных Наций, не только американскую общественность, но и высший законодательный орган страны. Правительство распространяло информацию о том, будто оно непричастно к этому делу, тогда как, констатировал сенатор, «минирование никарагуанских портов осуществлялось американскими минами с американского судна под американским командованием». Если бы Мойнихэн захотел продолжить перечисление фактов, он мог бы прибавить, что план минирования был предложен шефами Пентагона и ЦРУ соответственно К. Уайнбергером и У. Кейси и утвержден лично президентом Р. Рейганом, что эта террористическая операция от начала и до конца вашингтонского происхождения.

Как же администрация выходит из малопочтенного положения? У немцев есть пословица – повторение рождает мастера. Да, лгали… Ну и что? Не в первый и не в последний раз. А заодно подводят, так сказать, теоретическую базу под беззаконие. И тут первую скрипку вручают представителю США при ООН Дж. Киркпатрик.

Ученая дама – как-никак преподавала в университете – со свойственной ей прямолинейностью отрубила: «Мне кажется, что в результате минирования мы прежде всего начинаем по-настоящему наносить ущерб экономике Никарагуа. По-моему, минирование было законным». Поскольку, видите ли, соседи недовольны правительством в Манагуа, а у соседей есть влиятельный покровитель в лице США. Вообще применение американских вооруженных сил в Центральной Америке может быть оправдано, если «мы (в Вашингтоне) придем к непреложному выводу, что наши жизненно важные национальные интересы непосредственно поставлены под угрозу.».

Позиция, сформулированная Дж. Киркпатрик и другими представителями администрации, кое-кого оглушила на Западе. Как сообщалось третьего дня в «Известиях», министр иностранных дел Норвегии С. Стрэй пролепетал: если признать ответственность Вашингтона за положение в Центральной Америке, то следует признать и право США вмешиваться в дела государств этого региона. Но ведь претензии Соединенных Штатов Западным полушарием не ограничиваются. Значит, по совету из Осло, придется признать законным американское беззаконие по всему свету. Надо отбросить «юридические положения и абстрактные моральные принципы», требует на страницах «Нью-Йорк таймс» сотрудник Центра стратегических исследований Джорджтаунского университета М. Ледин. «В некоторых случаях, – поучает он, – попытка уничтожить суверенное государство не противоречит морали».

Если нельзя, но очень хочется, то можно, заметил один острослов. Но в свете того, что вытворяет рейгановский Вашингтон с международным правом, мне не до шуток. Ситуация напоминает мрачную пору, когда монархи изволили цинично изрекать: если тебе приглянулась земля соседа, захватывай ее. Постфактум сыщется дюжина юристов, которые докажут твое «законное право» на эту землю.

Выступая 18 апреля в Белом доме, Р. Рейган как ни в чем не бывало рассуждал о том, что «Соединенные Штаты проводят сбалансированную политику поддержки демократии». Что же тогда несбалансированная политика? Что же иное называется произволом, террором и шантажом? Видный американский обозреватель А. Льюис охарактеризовал политику международного терроризма, проводимую администрацией Рейгана, как «гибельный курс». Он считает, что эта политика ведет США к катастрофе. И как может быть иначе, когда мины подводятся под сами устои мирных отношений между государствами.

1984

Вашингтон, нейтралитет и нравственность

В середине ноября заместитель пресс-секретаря Белого дома Л. Спикс огласил перед журналистами заявление следующего содержания: «Люксембург проводит проамериканскую, пронатовскую внешнюю политику. Президент выразил великому герцогу признательность за оказываемую поддержку».

Любое государство неохотно принимает унижение достоинства за комплимент. И реже всего сносят высокомерие, с чьей бы стороны оно ни высказывалось. Малые нации, утверждавшие свою самобытность и самостоятельность тяжкими жертвами, наперекор всем превратностям истории. Я был почти уверен, что щепетильные до вопросов национальной чести люксембуржцы не смолчат. В конце концов, даже в общем-то невинные описки-посвящения типа «признательному учителю от уважаемого ученика» не остаются без горячей порой реакции.

Возможно, отклики из официальных кругов последовали. Просто мне о них не известно. Зато на глаза все попадались американские и прочие комментарии, восхвалявшие метаморфозу Люксембурга. Вот, мол, что можно сотворить из некогда нейтрального государства. Так, Поль Льюис писал в «Нью-Йорк таймс»: «После Второй мировой войны Великое Герцогство Люксембург площадью всего 1000 квадратных миль расторгло договор о вечном нейтралитете, навязанный ему столетие назад его более могущественными соседями, и вступило в организацию Североатлантического договора».

Далее автор статьи информирует, что в порядке обеспечения предпосылок для ведения американцами 30-дневной войны в Европе США создали на территории герцогства «огромные военные склады», забитые «всем необходимым, начиная от танков и самоходных гаубиц и кончая боевыми пайками и бельем с подогревом». Последнее, понятно, для использования не в мягком западноевропейском климате. Концентрация такого количества вооружений и амуниции, замечает Льюис, «увеличивает (это его слова) уязвимость Люксембурга» в кризисной ситуации. Тем не менее, продолжает он, превращение страны в арсенал чужеземного оружия особых протестов не вызвало, ибо, избавив от безопасности 360 тысяч ее жителей, склады «обеспечили постоянную работу для 600 люксембургских механиков, которые испытывают и ремонтируют хранящееся на них оружие и снаряжение».

Мы точнее уловим тенденцию рассуждений Л. Спикса и П. Льюиса, если освежим в памяти кое-какие факты. Вскоре после окончания войны США объявили нейтралитет «аморальной политикой» и, поскольку это от них зависело, быстренько восстановили «нравственность» полдюжины стран в одной лишь Европе. Причем в большинстве случаев американцы, так сказать, закрепляли и развивали «успехи» по искоренению нейтральной ереси. Злая ирония судьбы – милитаристский германский дух не только не изничтожен, как того требовали решения антигитлеровской коалиции, но все явственнее проступает в воинственных маршах теперь натовской компании. Больше того, милитаристы могут тайно ликовать – осколки их «нового порядка», который обрекал нейтралитет на вымирание как явление, чуждое идее руководства миром из единого центра, вознесены на более высокий, атлантический уровень. Это вдохновляет.

Нейтральные пятна на карте Европы портят пейзаж, потому что разрывают фронты, искомую вашингтонскими неоконсерваторами сплошную линию противоборства. Они, нейтралы, потенциальные носители «гнилых» компромиссов, соединения различных интересов в сводную мозаику бытия. И вообще без них, как и без неприсоединившихся, удобнее и легче.

В условиях войны сим неудобством намечено пренебречь по принципу «свобода не знает границ», сообразно и «борьба за свободу» должна быть безграничной. Как США уже практиковали в 1958 году, когда их военные самолеты, направляясь с баз в ФРГ на Ближний Восток, находили излишним делать крюк, а шли напрямик через Австрию. Ясно, без спроса. В оправдание постфактум что-то пробурчали про «недоразумение», а в своем кругу посетовали: может, зря «мелочились», зря раскрыли стратегический замысел? Кое-кого вроде бы пожурили. За недальновидность. А планы, что с ними сталось? Ничего. Они действуют.

И все-таки перемены есть. В последние годы определенно. Не возьмусь гадать, в какой мере эти перемены связаны с размещением в Западной Европе американских ракет первого удара или принятием армией США новой, до крайности авантюристичной доктрины «Эйрлэнд бэттл 2000». Может быть, взаимосвязь больше временная, чем причинная, хотя сомневаюсь в том. О чем речь?

Активизировались попытки США навязаться в «защитники» трем нейтральным странам – Швеции, Швейцарии и Австрии, а также Финляндии. С одной стороны, им нашептывают о люксембургском опыте как поучительном и достойном распространения. С другой же, усердно пугают стандартизированной в НАТО «советской угрозой» или, еще хуже, «постоянной нарастающей и т. п. советской угрозой». Инициатива по части «угрозы» и рецептов ее «парирования» исходит, насколько известно, главным образом из Вашингтона. Последний же проявляет раздражение тем, что правительства стран, намеченных к «защите», не в восторге от перспективы попасть в «подзащитные». Раздражение двойное. В отличие от Среднего Востока Европу сложнее окрикнуть – не ерепеньтесь, все равно будем «защищать». Если иной не чувствует опасности, это не основание для Вашингтона держаться в стороне, когда опасность чуют Соединенные Штаты. Поэтому приходится, что называется, давать понять. Самим или с помощью друзей-единомышленников.

Выявляется и такая закономерность. Прямое и обходное давление на нейтралов, направления предпринимаемых из-за океана акций совпадают с периодами подъема активности соответствующих стран в вопросах упрочения безопасности нарастания в этих странах интереса к предложениям, осуществление которых способствовало бы уменьшению напряженности. Возьмите дискуссии о безъядерной зоне на Севере Европы. Стоит им оживиться, вашингтонские режиссеры ищут способы досадить финнам. «Комиссия Пальме» возобновляет идею учреждения «безъядерного пояса» в Центральной Европе, и извольте – премьер-министру Швеции уготованы целые баталии на тему «стабильности шведского нейтралитета». Как только что.

Показательна в этом отношении публикация «Дагенс ню-хетер». Ее корреспондент встречался с «высокопоставленным представителем штаб-квартиры НАТО», который агитировал Стокгольм за альтернативу нейтралитету, а именно за заключение соглашения «с нами», с атлантическим блоком. По мнению указанного представителя, существуют веские причины для сближения Швеции с НАТО. «Не секрет, – заявил он, – создание шведской боевой машины могло бы быть отлично приспособлено к строительству наших боевых сил». Глава шведского правительства, конечно, дал ответ на такого рода «рекомендации», подчеркнув приверженность своей страны нейтралитету. Но в Вашингтоне не унывают – капля камень точит.

Некоторое время назад немалый шум вызвали откровения участников НАТО, касавшиеся «безопасности» Швейцарии. А тут она сама неожиданно дала повод для протеста. По сообщениям печати, такой протест был заявлен в Берне греками после того, как в Швейцарии были проведены маневры по сценарию, имитирующему «советское нападение» на Грецию, а Турции – на Кипр и ряд греческих островов вслед за «предположенным» выходом Афин из НАТО. Закручено лихо и неоригинально предвзято. Грецию, и, думается, не только ее, эти «игры» расстроили, однако за океаном, наверное, вызвали подъем настроения и прилив антинейтральной энергии.

Сложная штука жизнь. Вашингтонская команда: на свой-чужой рассчитайсь! – нельзя сказать, чтобы выбивает нейтралов из своей тарелки, однако и радости большой им не доставляет. Кому приятно от пересудов, пусть совершенно необоснованных, о вашей нравственности? И некуда нейтралам податься, кроме как оставаться самими собой.

1984

Когда ученье – тьма

На стокгольмской Конференции по мерам укрепления доверия и безопасности и разоружению в Европе перерыв. Делегаты разъехались по национальным столицам для отдыха и раздумья, не достигнув согласия хотя бы об организационной структуре дальнейших переговоров. Случайно это или закономерно? Вопрос далеко не академический. И упирается он отнюдь не в процедуру, как хотели бы изобразить ситуацию американцы. Камень преткновения в существе дела.

Соединенные Штаты не отрешились от намерения свести проблему доверия и безопасности к частностям, урезать мандат конференции. Чтобы она не вздумала заниматься причинами напряженности. Пусть наводят румяна на следствия, да и то, как убедимся дальше, не на все.

Для чего Вашингтону потребовалось выхолащивать стокгольмскую встречу? Во-первых, крайне нужно доказать, что политика рейгановской администрации с ее массированной гонкой вооружений и разбазариванием наследия разрядки не противопоказана европейскому миру. Во-вторых, надобно убедить общественность, что разговор о доверии «уживается» с размещением в Западной Европе американских ракет первого удара «Першинг-2» и крылатых ракет. В-третьих, как не воспользоваться поводом разыграть из себя этакое нараспашку «открытое» общество, которое во имя взаимопонимания готово вывернуться наизнанку, стоит лишь другому обществу, «застегнутому на все пуговицы», охватить – лучше без обсуждения – «весь спектр контроля над вооружениями таким образом, как это не делалось до сих пор».

Согласно американской версии, корень зла не в количестве и специфике оружия, не в концепциях его использования, а в степени «прозрачности» военной деятельности сторон. «Непосредственная угроза просчета или внезапного нападения, – вещает руководитель американской делегации в Стокгольме Дж. Гудби, – основывается главным образом на том факте, что, когда крупные контингенты войск выводят из казарм или гарнизонов или передислоцируют на позиции, напоминающие позиции военного времени, то подобные действия начинают вызывать сомнения, вопросы и тревогу». «Нетрудно представить себе, – передает он «смысл позиции стран НАТО», – что это может повлечь за собой либо внезапное нападение, либо, безусловно, какие-то недоразумения, которые в конечном счете могут быть не менее опасными».

Примем сказанное к сведению. Допустим, что Гудби нарисовал реальную картину бытия. Если так, то почему же США и их союзники противятся ограничению масштабов военных учений? Почему они против охвата мерами контроля «автономной» деятельности американских ВВС и ВМС? Почему Вашингтон против распространения мер контроля на переброску войск? Или есть способ их перебрасывать, не выводя из казарм? Таких почему не одна дюжина наберется. И все они без ответа, ибо увертки за ответ не зачтутся. Судите сами: ограничивать масштабы учений нельзя, возражают западные представители, поскольку это «осложнит обучение». Наверное, не упростит, но ведь в равной мере для обеих сторон. Нет, НАТО это не подходит. Уведомления о действиях на море мыслимы, заявляют нам, только в тех случаях, когда существует «функциональная связь» между учениями и действиями вооруженных сил на суше и соответствующими действиями военно-морских сил. Пойти на большее значило бы для США «оказаться в затруднительном положении». Страны Варшавского договора в состоянии нести такие издержки, а «открытому» натовскому сообществу этакая открытость ни к чему. И т. д.

«Практичность» быстро иссякает там, где на арену выходит принцип взаимности. «Прозрачность» оказывается сродни узкокорыстным, разведывательным потребностям Запада. Получается, рассуждения о «конкретных предложениях», служащих будто бы «предотвращению опасности просчета», – для отвода глаз.

Тем не менее натовская «конкретика» рекламируется как более перспективная в противовес якобы слишком «общим» предложениям СССР и других социалистических стран. Позвольте, что может быть более практичным и конкретным, чем освобождение Европы от химического оружия или создание на Европейском континенте безъядерных зон? Что абстрактного в обязательстве ядерных держав не применять ядерное оружие первыми? Оно отклоняется – и это не таят – не по причине его «расплывчатости», а из-за несовместимости с доктринами НАТО. Что неясного и общего в предложении заключить Договор о неприменении военной силы и поддержания отношений мира, который исключил бы использование первыми друг против друга как ядерных, так и обычных вооружений? Очевидная надуманность возражений против идеи такого договора и негативная реакция на них общественности понудили Вашингтон в последнее время намекнуть на возможность «обсуждения вопроса о ненападении сразу же после того, как она (другая сторона) начнет соглашаться на конкретные, обязывающие, практические меры». Натовский вариант – прими мои требования, тогда я, быть может, еще воздержусь нападать на тебя.

Для полноты картины замечу, что Советский Союз не против «конкретных, обязывающих, практических мер». Он за разработку значительных по характеру и охвату мер доверия, в том числе касающихся предварительных уведомлений о крупных передвижениях и перебросках войск, о крупных учениях сухопутных войск, военно-воздушных сил и военно-морских сил, а также ограничения самих масштабов учений. Советскими предложениями предусматривается развитие практики приглашения наблюдателей на военные учения, обеспечение мер укрепления доверия и безопасности адекватными формами проверки. Однако Западу нужны выборочный контроль и избирательные меры доверия. Выборочные в том отношении, что они предназначены для сфер и видов военной деятельности, где блок НАТО рассчитывает извлечь для себя несбалансированные преимущества.

Что в политике и в военном деле неожиданно для одного, есть нередко вероломство и коварство со стороны другого. Не стану ссылаться на меморандум № 68 Совета национальной безопасности, прочие правительственные документы США, предписывавшие, «пока мы (Соединенные Штаты) не достигнем определенного уровня своего потенциала», выдавать за «принципиально оборонительные акции» подготовку к ядерной агрессии против социалистических стран. Не могу, однако, пройти мимо усилий Дж. Гудби убедить всех участников Стокгольмской конференции в том, что «внезапное нападение маловероятно и не планируется».

Советское предложение об ограничении масштабов военных учений взято не с потолка. Проводимые на Западе учения принимают с каждым годом все более вызывающий характер. В ходе них открыто отрабатываются различные модели всеобщей и «ограниченной» войн с использованием ядерного и химического оружия против стран Варшавского договора. Планируются и проигрываются крупные мобилизационные развертывания и переброски войск. Во многих случаях маневры вооруженных сил США и НАТО, особенно на их первой стадии, нельзя отличить от реального начала агрессии.

Когда внезапное нападение не планируется, это, несомненно, хорошо и жить спокойней. Но действительно ли оно не планируется атлантическим блоком?

Мнение Дж. Гудби мы слышали. Теперь заглянем в секретную натовскую «Постоянно действующую инструкцию для войск северной группы армий на период боевых действий» (№ 6368/1 Ord and Trd NS 316/70). Часть 3, раздел 6, параграф 4. «Подготовительное развертывание». Под этим понимается «скрытная передислокация небольших подразделений в период повышенной боевой готовности или даже до начала этого периода под видом проведения учений из мест дислокации мирного времени в районы военных объектов с целью подготовки к быстрому и беспрепятственному осуществлению дальнейшего развертывания сил, входящих в состав северной группы армий». Аналогичным образом должно проводиться «развертывание в целях прикрытия» (параграф 5). А в разделе 1, части 6 – «Координация огневой поддержки» можно узнать, «какой конкретно корпус должен использовать свою артиллерию для нанесения ядерных ударов вне зависимости от того, чьи резервные войска ведут наступательные действия» (параграф 1, п. g).

И при наличии подобных инструкций нас убеждают, что для безопасности Европы важна «возможность предугадать направление событий» и пара лишних телефонов или наблюдателей на маневрах сделают мир стабильней?

Не исключено, что американская делегация в Стокгольме, как говорится, не совсем в курсе. Вполне вероятно, ее оставили в потемках относительно натовских учений и всей военной деятельности Запада, чтобы она отстаивала неправду с большим апломбом. Остается надеяться, что господин Гудби не поддастся соблазну подвергнуть сомнению достоверность процитированного действующего документа и наберется дерзости предположить, что северная группа армий не изъятие из правил. Та же метода практикуется во всех натовских группировках, а в сам блок она перенесена из наставлений для вооруженных сил США. Непредсказуемость является составной частью американской стратегии и тактики развязывания войн. Больших и малых. Реальных и конкретных. В отличие от разговоров о мире – высокопарных и пустых.

1984

Инцидент

Взрыв «Першинга-2» на американской базе в Вальдхайде под Хайльбронном (ФРГ) 11 января сего года квалифицируется официальными органами Соединенных Штатов как самый тяжелый инцидент с ракетами данного типа. Если бы представители Пентагона говорили только правду и всю правду, то они добавили бы – самый тяжелый за пределами США. Но во внутренние американские покои нас не приглашают. Поэтому примем путеводную нить.

Другие аварии

Самая тяжелая авария из случившихся. Значит, были и другие? Да. Были. 9 сентября 1984 года на автостраде между Брухзалем и Карлсруэ в колонне, что везла ракеты «Першинг-2», загорелась автомашина. На ней, как «предполагают», транспортировались боеприпасы (какие – неизвестно) и компоненты электронной системы управления «Першингами». 24 сентября прошедшего года пусковая установка с ракетой «Першинг-2» сошла с лесного шоссе между Лорхом и Вельцхаймом и опрокинулась. Ракета получила серьезные повреждения, но, поскольку, согласно опубликованному заявлению, «Першинг» не имел ядерного заряда, радиоактивного заражения местности не произошло. Последнее выясняли долго. Гораздо дольше, чем, как правило, требуется, если ядерного заряда действительно нет.

Проникавшие за пределы строго охраняемых американских военных объектов в ФРГ сообщения дают основания полагать, что «Першинги-2» весьма болезненно вживались в европейскую действительность и что в 1984 году с ними было немало других «технических неполадок» и «неприятностей». Однако раз обошлось без видимого издали зарева и жертв, то вроде бы ничего и не происходило. Во всяком случае, для «непосвященных».

Версии

Что же все-таки случилось 11 января? Существует несколько версий. Самая «успокоительная» гласила: подвел кран, которым из прибывшего на базу контейнера извлекали двигатель ракеты. Кран сломался, двигатель рухнул, от удара воспламенилось твердое топливо. В пожаре четверо американских военнослужащих погибли, семь (по другим показаниям – шестнадцать) человек были ранены. Короче, с ракетами – порядок. Остается подправить кран, и не жизнь будет, а сказка.

Вскоре обнаружилось, что кран совершенно ни при чем. Тогда возник следующий сюжет: во время изъятия ракеты из контейнера произошло самовозгорание двигателя первой ступени. Причина не установлена. Возможно, кто-то из персонала непроизвольно замкнул систему зажигания. Обратите внимание на тщательность подбора формулировок – «самовозгорание двигателя», но никак не запуск первой ступени. Ибо первое – это происшествие, а второе – уже катастрофа или нечто близкое к ней.

Наконец, взял слово генерал Р. Хэддок, командующий в ФРГ американскими частями, оснащенными ракетами «Першинг». Генерал «уточнил», что авария произошла не при разгрузке мифического контейнера, а в ходе «обычных учений». В момент «пожара» ракета находилась в ангаре на транспортере (он же рампа для запуска). Потому-то «транспортер, на котором была установлена ракета, полностью сгорел». Однако, утешал Хэддок, инцидент не представлял опасности для гражданского населения, так как ракета не была снабжена ни ядерной, ни обычной боеголовкой.

Генерал не должен терять хладнокровия в любой ситуации. На него не произвело впечатления, что обломки ракеты летели на большую высоту, хотя всего лишь в нескольких сотнях метров от очага пожара был расположен бункер для хранения ядерных боеголовок.

«Самая надежная»

С миру по нитке, и похожие на реальность контуры вырисовываются. В строго дозированных пределах, разумеется, чтобы не стреножить программу развертывания в Западной Европе американского оружия первого удара. Сегодня эта программа главная. Настолько главная, что, расхваливая «Першинги-2» как «самую надежную» из имеющихся систем, вашингтонские деятели не очень задумываются над тем, а не бросают ли подобные утверждения тень на «надежность» остальных элементов стратегического арсенала США. Ведь коль такое случается с «самыми надежными», то позволительно спросить: что с другими – еще хуже?

Ровно год назад министр обороны США К. Уайнбергер заявил: возможность случайной войны чрезвычайно мала. Потом как-то некстати прибавил, что декларации о благих намерениях могут подрывать безопасность, будучи прикрытием для подготовки агрессии. Некстати по двум причинам. Он выступал вслед за речью президента от 16 января 1984 года, когда глава Белого дома внезапно сменил пластинку и решил перещеголять по части миротворческой риторики любого из своих предшественников и, пожалуй, даже наследников.

К. Уайнбергер не позаботился и о том, чтобы остаться в гармонии с самим собой. Заявлять о крайне малой вероятности случайной войны и тут же намекать на то, что к такого рода словам надо относиться с опаской, – согласитесь, это не очень вяжется. Но и без оговорок о благих декларациях уверения К. Уайнбергера насчет случайной войны двусмысленны. Приняв буквально слова министра к сведению, придется исходить из того, что практически любой запуск ядерной ракеты был санкционирован, любой удар есть удар преднамеренный со всеми вытекающими последствиями.

По закону Паркинсона—Уайнбергера

Взглянем на инцидент 11 января с «Першингом-2» под углом зрения, заданным К. Уайнбергером. Допустим, что «самовозгорание» топлива в двигателях ракеты произошло, когда установка в ходе «обычных учений» оказалась выведенной на боевые позиции. Если никто до сих пор не может сообразить, как двигатели включились в ангаре, то по тому же закону Паркинсона сие вполне возможно в любой прочей неподходящей ситуации. Итак, двигатели заработали, ракета сорвалась с платформы и пошла на восток. Что дальше? До того как она окажется в обороняемой другой стороной зоне, в запасе шесть – максимум восемь минут. Обороняющийся не знает, снабжена ли ракета боеголовкой и какая она – ядерная или обыкновенная. «Потенциальный противник», памятуя слова Уайнбергера, должен считать, что в американских вооруженных силах случайность почти исключена, и, перестраховываясь, положить руку на ключ, дающий старт своим ракетам. И это не все. Если запуск «Першинга» аварийный, то, как в случае на базе в Вальдхай-де, обслуга ракеты может погибнуть или впасть в шоковое состояние. А пока генерал Р. Хэддок и его офицеры разберутся в том, что творится, во взведенном часовом механизме конфликта счет пойдет на секунды.

Это не фантазия, не фильм с дублями, где противоборствующие стороны инсценируют свои действия под руководством одного режиссера. Здесь все всерьез, даже все несерьезное, случайное, авантюристичное, потому что, в отличие от прежних, неядерных войн, на восполнение упущения, исправление промашки, на маневр во времени и пространстве времени не будет. У ядерного конфликта своя внутренняя логика.

Видимо, это чувствует и понимает большинство. Поэтому авария с «Першингом-2» вызвала такую тревогу в Западной Европе. Отсюда попытки Вашингтона принизить значение случившегося, отвести взгляд народов от дамоклова меча, который завис над ними. Из-за мрачной серьезности случившегося отмалчивается, словно воды в рот набрав, правительство ФРГ. И что скажешь, когда право распоряжаться безопасностью и судьбой страны отдано другим. Терпи и молчи. Довольствуйся версиями, которые придумывает покровитель. Или возмущайся про себя, когда версии эти уж слишком невпопад или донельзя переменчивы.

1985

Политика и коварство

Дипломатический обозреватель американского журнала «Тайм» Строуб Тэлботт в своей новой книге, выразительно озаглавленной «Смертельные гамбиты», пишет: «Ряд официальных лиц (Вашингтона) поставил под сомнение желательность любого соглашения, итогом которого было бы урегулирование отношений с главным противником Америки и ограничение ее военных возможностей». В отсутствие таких соглашений, полагают эти лица, «США могли бы свободнее размещать новые фигуры на своей половине шахматной доски и добиться такой позиции, при которой можно было бы при необходимости сделать выигрышные военные ходы в партии против Советского Союза».

Подход к СССР должен, по их мнению, определяться общими рамками враждебных взаимоотношений, а военные соображения – иметь приоритет над «высокой» политикой. «Совет национальной безопасности, – сообщает С. Тэлботт, – уполномочил комитет начальников штабов разработать гарантии того, что любое предложение о ССВ (сокращении стратегических вооружений), выдвинутое в ходе переговоров и в конечном счете включенное в соглашение, не явится помехой решению новой «стратегической задачи», к которой приравнивалось нанесение поражения Советскому Союзу». В этом контексте автор цитирует одного из членов комитета начальников штабов, заявившего: «Командующий вооруженными силами приказал нам быть в любую минуту готовыми уничтожить весь Советский Союз – все повсеместно, все сколько-нибудь существенное».

По причине крутой смены Вашингтоном «правил и целей игры», заключает С. Тэлботт, последние годы характеризовались глубоким кризисом в области контроля над вооружениями. И естественно, преодоление этого кризиса невозможно без отказа Соединенных Штатов от провокационных установок, ориентированных на достижение американского военного превосходства и установление глобальной американской гегемонии.

Но я обратился к С. Тэлботту не только для того, чтобы, призвав в свидетели известного американского эксперта, подчеркнуть всю сложность ситуации, возникшей по вине США, из-за их неверности договоренностям, делавшим в 70-х годах мир более стабильным и открывавшим благоприятные перспективы на будущее. Мне представлялось важным показать, что даже многих американцев, наблюдающих вашингтонскую действительность изнутри, тревожит разрастание в определенных кругах Соединенных Штатов неприязни к равноправным соглашениям и к праву вообще, к общепризнанным нормам, позволяющим поддерживать элементарный порядок в межгосударственном общении.

Американский исследователь Р. Колкович говорит об «освобождении американского стратегического мышления» от большей части «этического сдерживания». Целью оправдывают любые средства и произвол. Высказывание одного из членов комитета начальников штабов, приведенное С. Тэлботтом, было по-военному откровенно. Более откровенно, чем, наверное, хотелось бы министру обороны К. Уайнбергеру. Последний в докладе конгрессу рассуждает о стремлении США «ограничить размах, продолжительность и интенсивность конфликта». Именно рассуждает, ибо министр и пальцем не пошевелил, чтобы отменить или заменить установки на тотальное разрушение противника, из которых исходили и, как известно, продолжают исходить все рода американских вооруженных сил. Среди военнослужащих всячески насаждается вера в американскую исключительность. Вседозволенность не остается темой пропаганды, но укореняется в армейских уставах и практике боевой подготовки.

В прошлом году я уже имел возможность предложить вашему вниманию выдержку из «Постоянно действующей инструкции (НАТО) для войск северной группы армий на период боевых действий» (№ 6368/1/Org and Trg NS 316/70). Речь шла о «скрытной передислокации небольшими подразделениями в период повышенной боевой готовности или даже до начала этого периода ПОД ВИДОМ ПРОВЕДЕНИЯ УЧЕНИЙ из мест дислокации мирного времени в районы военных объектов с целью подготовки к быстрому и беспрепятственному осуществлению дальнейшего развертывания сил, входящих в состав северной группы армий». Инструкция называет это «подготовительным развертыванием» или «развертыванием в целях прикрытия» в осуществление, уточняется в другом параграфе, «НАСТУПАТЕЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ». Итак, под видом учений или иным скрытным способом выдвинуться на исходные рубежи и внезапно атаковать. Внезапность, сочетаемая с концентрацией огня, – залог успеха. Во всяком случае, по натовскому поверью, она должна дать нападающему ничем не заменимые преимущества.

Подобные «учения» проводятся по инициативе американцев не в одной Европе. Соединенные Штаты занимаются этим же в Центральной и Южной Америке, на Ближнем и Среднем Востоке, в Азии и Африке. Но пока не везде, насколько я знаю, такие учения – ради «максимального приближения к реальной боевой обстановке» – сопровождаются переодеванием рот и батальонов, а также эскадрилий и команд в форму «потенциального противника» с выдачей персоналу фальшивых документов.

Что же творится? Американских военнослужащих на территории ФРГ переодевают в советскую униформу, выдают им на руки подделанные под советские удостоверения и заставляют разыгрывать из себя «советских агрессоров». С каким мастерством перевоплощения они исполняют приказы, меня не интересует. Европа – не театр, хотя кое-кто в Вашингтоне все еще не отрешился от желания смотреть на нее как на заманчивый театр военных действий. Убежден, что как гляйвицкая драма, послужившая прологом ко Второй мировой войне (к удару Третьего рейха по Польше), не оставила потомкам актерских имен, так и нынешние представления с маскарадом не обогатят сокровищницу Мельпомены. Не для того они инсценируются, совсем не для того.

Передо мной три оригинала натовских фальшивок, означенных в сопроводительной инструкции как «разведывательные документы»… «для полевых учений». Первый «документ» – «Удостоверение личности», выданное якобы «Министерством иностранных дел Советского Союза». Внутри – место для фотографии. Дважды повторяется графа «имя», затем должны быть внесены данные о росте, цвете волос и глаз, весе и звании. Не забыты особые приметы. На следующей странице имитируются сведения о прохождении службы и медицинского обследования.

Берем «Военный билет офицера». Та же отсылка к «Министерству иностранных дел». Перечень личных данных и порядок их внесения предусмотрен несколько иной. Должны быть указаны, в частности, «семейное положение», «гражданское образование», «военное образование», «должность», «часть».

Наконец, третья фальшивка – «комсомольский билет». На обложке красноватого цвета полное название ВЛКСМ и указание на «Центральный комитет комсомола» как организацию, будто бы вручившую билет. На внутренних страничках некое подобие изображения ордена Ленина и чего-то, что должно напоминать одновременно ордена Боевого Красного Знамени и Трудового Красного Знамени или неведомый значок, на котором выгравированы лопата, полумесяц и. решетка. Для пущей убедительности – графы уплаты членских взносов с датами и подписью «секретаря».

Подделки, скажем прямо, грубейшие и вызывающе наглые. На всех «разведывательных документах» пометка – «только для учения». Но что это меняет? Надо думать, персонал, который снабжается подделками, разбирается в русском языке не лучше «специалистов», готовивших «удостоверения».

Инструкция, наставляющая тому, как пользоваться «документами», содержит упоминание о «плане атаки сил противника». Этот план, читаем мы, «обычно находится в штабе батальона или может быть у командира роты». «Обычно» – значит, что план вместе с фальшивой оснасткой не является чем-то из ряда вон выходящим. Они как бы свои в штатном наборе согласно расписанию подготовки войск. Планом предусматривается «операция прорыва на боевых машинах пехоты (БМП) батальона, усиленного танковой ротой». Тысяча человек на танках и БМП с приданной им реактивной и ствольной артиллерией разыгрывают «красных агрессоров» – это что угодно, но только не шутка.

Но мы-то с вами знаем, что заокеанские деятели, освободившись от «этического сдерживания», вовлекают в свои затеи и сверхзвуковые самолеты, и, говорят, боевые корабли, напоминающие по конфигурации советские и снабженные опознавательными знаками, которые приняты в советских Вооруженных силах. Короче, опробуют полный набор инструментов, который с «максимальным приближением к реальности» призван создать видимость «угроз» и оправдать американские «ответные меры», принимаемые для «самозащиты».

В странное время мы живем. За последние полвека человек познал больше тайн материи и бытия, чем за всю предшествующую свою историю. А в «просвещенных» Соединенных Штатах опять не в чести Ч. Дарвин – американец не может быть производным от кого-то и чего-то. Он сам по себе. Мракобесам не по нраву И.П. Павлов, ибо его идеи будто бы «деформируют» в коммунистическом духе американских детей. Объявлено гонение на Вильяма Шекспира, Марка Твена и других «опасных писателей». То тут, то там вспыхивают костры американской разновидности инквизиции – ку-клукс-клана. Зато как уютно уживаются мракобесие и шовинизм с милитаризмом. Они словно близнецы-братья, одного поля ягода.

Страницы истории. Потсдам, 1945 год

17 июля исполняется ровно 40 лет с того дня, как открылась Потсдамская конференция. Главы правительств СССР, США и Великобритании собрались в пригороде Берлина на самую продолжительную и, пожалуй, самую важную из своих встреч периода Второй мировой войны. Победоносное завершение борьбы против фашизма и германского милитаризма подняло союзные державы на вершину славы и могущества. Могущества не в примитивном, утилитарном понимании как силы вообще и военной силы в особенности. На стороне дела, которое представляла великая тройка, – одобрение и широчайшая поддержка народов. В активе победителей – бесценный опыт конструктивного взаимодействия государств с различным общественным строем. Их усилиями заложен солидный фундамент универсальной Организации Объединенных Наций для поддержания международного мира и безопасности. Мира не для избранных, наделенных материальными возможностями постоять за себя и свои законные интересы, но мира и безопасности для всех, мира справедливого, честного, основанного на равноправии и добрососедстве.

В Потсдаме предстояло наполнить конкретным содержанием данную державами-победительницами торжественную клятву: устранить политические, экономические и социальные причины войны путем налаживания тесного и постоянного сотрудничества народов. От участников конференции ждали реальных гарантий, что Германия никогда больше не будет угрожать своим соседям или сохранению мира во всем мире. Бурное время поставило в повестку дня немало других проблем восстановления нормальной жизни в послевоенной Европе и сопредельных регионах, в мире в целом.

Естественно, не могла быть обойдена вниманием задача ликвидации очага агрессии на Дальнем Востоке и ускорения разгрома японского милитаризма. Забегая вперед, скажу, что из всех вопросов перспективы присоединения СССР к вооруженной борьбе против Японии занимали США в первую очередь. Хотя еще в конце мая Вашингтону была сообщена точная дата – 8 августа, когда Советский Союз будет готов выступить против крупнейшей японской группировки – Квантунской армии, президент Г. Трумэн искал новых заверений в том, что Москва не припомнит англичанам и американцам их коварства с организацией Второго фронта в Европе. В беседе с И.В. Сталиным 17 июля Г. Трумэн откровенно признался, что Соединенные Штаты ожидают помощи СССР для нанесения быстрого поражения Японии. Глава советского правительства еще раз подтвердил, что Москва сдержит данное слово.

Итак, самый актуальный в ту пору для американцев вопрос был прояснен по существу до того, как конференция официально приступила к работе. Советский Союз показал пример того, как при наличии желания находят общий язык. Казалось, взят хороший старт, означены главные принципы, которые обеспечат успех самой встречи и плодотворное сотрудничество в осуществлении ее решений, принципы верности союзническому долгу, единства слова и дела, неделимости безопасности.

Известно, однако, что международные конференции обычно начинаются раньше, чем они открываются. Потсдамская не была исключением. Случается и так, что конференция после ее открытия разворачивается в двух спектрах – видимом и невидимом, или, точнее, потайном. Этой участи Потсдамская встреча тоже не избежала.

Давайте спросим себя, что обусловило сравнительно поздние сроки созыва конференции трех? У. Черчилль подбивал Г. Трумэна на немедленное «жесткое объяснение» с советской стороной, пока англо-американские войска не переброшены с Европейского континента на Дальний Восток и к тому же не все соединения нацистского вермахта, сдавшиеся западным союзникам, расформированы и разоружены. Британский премьер возбудился не на шутку. Он поручил имперскому Генеральному штабу изучить варианты военных операций против СССР, если «в ходе дальнейших переговоров с ним возникнут осложнения».

Вряд ли Г. Трумэн боялся чего-либо больше на свете, чем прослыть за «слабака». Ему любой ценой хотелось выпрыгнуть из тени своего выдающегося предшественника – скоропостижно скончавшегося 12 апреля 1945 года Ф.Д. Рузвельта. Без подсказки У. Черчилля Г. Трумэн уже постарался наломать дров, встретившись 23 апреля с В.М. Молотовым, который прибыл в США для участия в конференции Объединенных Наций. Американский посол в СССР А. Гарриман напишет позднее: «Я сожалел, что Трумэн пошел на этакую резкость, поскольку подобное поведение позволяло Молотову сообщить Сталину, что политика Рузвельта отбрасывается». И все же. Вдруг, не разобрав броду, в открытую ринуться в конфронтацию с Советским Союзом? В ответ на воинственные призывы из Лондона президент телеграфировал, что «предпочитал бы подождать развития событий, прежде чем одобрить курс, предлагаемый премьер-министром». Каких событий?

Соединенные Штаты нуждались в помощи не Англии, а СССР, чтобы победа над Японией не обошлась им слишком дорого. И была еще одна причина, которую Вашингтон таил даже от У. Черчилля. Г. Трумэн и его ближайшие советники полагали, что при тогдашнем раскладе сил американская позиция за столом переговоров будет «скорее шаткой, чем прочной». Военный министр Г. Стимсон втолковывал своему шефу, что было бы ужасно «пускаться в рискованную игру со столь большими ставками в дипломатии, не держа в руке Вашей козырной карты». Под «козырем» имелась в виду атомная бомба. До встречи с русскими надо самым срочным образом ее испытать, чтобы знать, «есть у американцев это оружие или нет». В бомбе виделся «страшно нужный „противовес" русской силе».

Поэтому открытие Потсдамской конференции под разными предлогами оттягивали, чтобы предстать на ней, если все сложится, как задумано, не одной из трех равноправных союзных держав, но единственной, всемогущей сверхдержавой. 16 июля на полигоне в штате Нью-Мексико был взорван испытательный ядерный заряд. 17 июля главы правительств собрались в Потсдаме на первое пленарное заседание. 17 июля Г. Трумэн, еще не посвященный в детали испытания, уверял И.В. Сталина в своей готовности дальше сотрудничать и взывал к союзническим чувствам во имя совместного сокрушения японских милитаристов. На следующий день, 18 июля, он запишет в своем дневнике: «Бомба, а не русское вступление в войну, стала единственным по-настоящему важным делом в Потсдаме».

Правда, президента не оставляли сомнения, что Япония немедленно признает себя побежденной после атомной бомбардировки. «Даже если япошки будут дикими, жестокими, безжалостными и фанатичными, – занес Г. Трумэн в свой дневник мысль, осенившую его 25 июля, после того как он уже отдал приказ об атомных налетах на Японию, – мы в качестве лидера мира общего благополучия не можем сбросить эту ужасную бомбу на старую столицу (Киото) или на новую (Токио)». И чуть ниже добавил: «Наверное, это самая ужасная штука из всех когда-либо созданных, но ее можно сделать и самой полезной». Президент вел речь, как отмечается в авторитетном американском исследовании, о «возможном влиянии (атомной бомбардировки) на события после войны».

Пока же война не закончилась, чутье побуждало к осторожности. Глава администрации не пошел целиком на поводу у Черчилля и других, кто без долгих раздумий и внутренних терзаний вынес приговор антигитлеровской коалиции: «Русские нам больше не нужны». Президенту больше импонировало свертывание отношений с СССР по частям. Он распорядился пересмотреть планы вторжения в Японию, которые предусматривали участие советских вооруженных сил в завершающей кампании против японской метрополии и, соответственно, в ее оккупации. Зная точную дату готовности Советского Союза к выступлению, Г. Трумэн дал задание подчиненным позаботиться о том, чтобы первая бомба спалила японский город до советского объявления войны Японии, дабы пропаганда могла затем утверждать, что Токио капитулировал перед атомом.

Нет, мы с вами не отвлеклись от нашей темы. Заседания конференции поглощали не самую существенную долю энергии американской делегации. Потсдаму было суждено стать на короткое время штаб-квартирой, где формулировалась изначальная ядерная стратегия Соединенных Штатов. Отсюда ушел приказ, обрекший полмиллиона японцев на гибель и мучения для возвеличивания потенций американского империализма. Потсдам, еще до бомбардировки Японии, стал и первой политической мишенью атомной бомбы, первым полем, где попыталась проложить пробную борозду американская атомная дипломатия.

Г. Трумэн неофициально известил И.В. Сталина о том, что США создали «бомбу необычайно большой силы» только 24 июля, в день подписания приказа о ядерном ударе по Японии. Но о намерении использовать «особую бомбу» не было произнесено ни слова: сюрприз предназначался одновременно и Токио, и Москве. Цель сообщения советскому руководителю президент и активно ему ассистировавший У. Черчилль видели в том, чтобы потрясти собеседника, заставить его теряться в догадках, выбить его на все оставшееся время конференции из седла. Тщательно спланированная акция дала, однако, осечку. Сталин ни о чем не стал расспрашивать Г. Трумэна, не выказал ни удивления, ни волнения, и в этом смысле на самой Потсдамской конференции радиоактивных осадков не выпало.

Наряду с акцентированно деловым подходом советской стороны к обсуждавшимся вопросам, поддержанию атмосферы серьезного партнерства на наиболее ответственной заключительной стадии встречи способствовала отставка У. Черчилля и его министра иностранных дел А. Идена после сенсационного провала консерваторов на проходивших в это же время в Англии парламентских выборах. Если верить бывшему британскому премьеру, он собирался, вернувшись триумфатором с этих выборов, «дать бой советскому правительству по многочисленным вопросам», «устроить „схватку" в конце конференции».

В политике возникают порой поистине драматические сюжеты. Когда-то, в начале 1941 года, Ф.Д. Рузвельт командировал в Лондон своего ближайшего советника Г. Гопкинса для проработки с англичанами вопросов помощи Англии в войне с нацистской Германией. Подытоживая свои впечатления, Г. Гопкинс доложил президенту: «Мне не хотелось бы, чтобы он (лорд Галифакс – один из творцов политики умиротворения Германии за счет СССР и других стран) мог позже иметь большое влияние на выработку условий мира. Еще меньше я хотел бы, чтобы такое влияние имел Иден». И вот в 1945 году английские избиратели решили, что действительно может быть лучше, если с окончанием войны страну в мир поведут лейбористы. В любом случае У. Черчилль был лишен возможности привести свои угрозы в исполнение в Потсдаме и отводил душу, как мы помним, на следующий год в Фултоне.

Потсдамская конференция завершила свою работу 2 августа 1945 года. Наперекор проискам реакции, атомному шантажу вопреки, она закончилась принятием важнейших решений, стала единственным в своем роде политическим парадом победы союзных держав, вынесших основные тяготы войны. Главы трех правительств достигли Соглашения о политических и экономических принципах координированной политики союзников в отношении Германии в период союзного контроля. Было установлено, что целью соглашения является выполнение Крымской декларации о Германии, искоренение германского милитаризма и нацизма, перестройка на демократических началах всей политической, экономической и административной структуры страны. Определялся порядок выплаты Германией репараций в частичную компенсацию причиненных ею ущерба и страданий. Решался вопрос о наказании военных преступников. Устанавливалась новая граница Польши на западе и на севере. Было признано необходимым ускорить создание условий длительного мира в Европе и для этого заняться подготовкой мирных договоров с Италией, Болгарией, Финляндией, Венгрией и Румынией. Учреждался Совет министров иностранных дел, которому поручалась работа по мирному урегулированию и рассмотрению других интересующих страны проблем. Приняты были и другие крупные решения.

Закрывая конференцию, Г. Трумэн поблагодарил своих коллег «за доброе сотрудничество в разрешении всех важных вопросов». «До следующей встречи, – сказал президент, -которая, я надеюсь, будет скоро». Глава администрации США лукавил. Через пару дней Г. Трумэн по пути домой на борту крейсера «Огуста» заявит в узком кругу, что он больше за стол переговоров с СССР не сядет. Зачем договариваться, если Вашингтон все сможет взять, никого не спросив? Призрак силы перевесил все, даже рассудок.

Потсдамскую конференцию называют – и по праву -историческим, выдающимся событием. В самом точном смысле слова она была исторической, ибо не просто подводила черту под прошлым, но и открывала новую главу в будущей истории цивилизации. Потсдам останется в неизгладимой памяти человечества как самый реальный шанс избавить народы от войн, военных угроз и бремени гонки вооружений, утвердить на земле прочный, вечный мир, сделать добрососедство высшим политическим постулатом. Этой возможностью не воспользовались. Ею безответственно пренебрегли те силы, которые в XX столетии уже доигрались до двух мировых войн. Ее заблокировали политиканы, которые вознамерились после войны закрепостить народы, их волю и сознание, используя раскрепощенный атом. Родственные им круги тридцать лет спустя напали на разрядку и ныне все круче вздымают спираль гонки вооружений. Да, из-за них Потсдам не стал светлой явью, по их вине безопасный мир все еще только мечта.

1985

«Совершенная война» Б. Роджерса

Не знаю, был ли бы генерал Б. Роджерс столь словоохотлив, как сейчас, появись на горизонте в Вашингтоне очередной сенатор Дж. Маккарти, этот самый ретивый из «охотников на ведьм». Не уверен. И за несравненно меньшие откровения в эпоху разгула маккартизма куда более именитых деятелей подвергали остракизму. Значит, все-таки что-то в Соединенных Штатах меняется с годами.

О чем речь? В октябрьском номере французского журнала «Сьянс э ви» опубликовано обширное интервью Б. Роджерса под заголовком «Новая стратегия для Европы». Что в ней нового и необычного?

Во-первых, открытие, что «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ), а проще, программа «звездных войн» – сущее благодеяние для Западной Европы. Западная Европа даже больше подходит для космических экспериментов, чем США. Здесь лучшее место, «где ее можно было бы применить». Следовательно, европейцам надлежит не протестовать, а приветствовать американскую «заботу» о них. Приветствовать по нескольким причинам.

Предположим, Западу удастся создать комплекс систем, способных перехватывать ракеты противника, и «русские со своей стороны сделают то же самое». Тогда вооруженные силы обоих лагерей будут «взаимно нейтрализовать друг друга». Часть оружия, обещает генерал, станет ненужной; от него можно будет отказаться. Гонка вооружений даст импульс разоружению подобно тому, как температура под сорок градусов заставляет человека хвататься за лекарства.

Но вдруг не удастся создать противоракетный щит обеим сторонам или одной из них? Такой вариант не исключается, и, чтобы не выглядеть беспомощным по части логики, Роджерс замечает, что при любом исходе какой-то навар от «исследований в рамках СОИ» все же будет. «Я не удивился бы появлению чего-то нового в области противовоздушной обороны или в области атаки сил развития успеха и замены», – сказал Б. Роджерс. Поясним, что под «атакой» имеет он в виду удар на всю глубину оборонительных порядков государств Варшавского договора, этак километров на полтысячи, чтобы лишить их возможности вести активные боевые действия (доктрина «Эйрленд бэттл-2000», недавно переименованная в «Армия-XXI»). Неплохо, не правда ли: не получится со «стратегической обороной» – выиграет «стратегическая атака».

Во-вторых, Роджерс восстанавливает истину: президент Рейган не является прародителем идеи «звездных войн». Все началось много раньше. «Когда я был начальником штаба армии США, – поведал генерал, – я курировал все научные исследования в области системы ПРО… Нам были даны такие директивы: а) активно продолжать научные исследования, чтобы не позволить русским добиться над нами перевеса; б) создать прототип и проводить его испытания каждый раз, как мы откроем что-то интересное. В 1979 году, когда я ушел с этого поста в связи с переходом в НАТО, мы добились таких успехов, что, как полагали, можем перехватывать одну винтовочную пулю с помощью другой винтовочной пули».

И дальше, вопреки всему, что вещают президент, вицепрезидент, госсекретарь, министр обороны и другие, Роджерс прямо заявляет, что США никогда не прекращали исследований в области ПРО и не свертывали их, что соответствующие работы велись полным ходом после подписания в 1972 году советско-американского Договора об ограничении систем противоракетной обороны. Словно опасаясь, что кто-нибудь умалит его заслуги, генерал особо подчеркнул: «СОИ не представляет собой чего-то нового, что было только что изобретено: это старая идея, значение которой просто-напросто подчеркнули и для осуществления которой был назначен руководитель-координатор».

Вот так – черным по белому. Вашингтонские пустомели разводят антимонии насчет «сдержанности» США, которой-де воспользовались русские, об американском «отставании», об «исторической заслуге» Рейгана, поставившего оборону впереди нападения, чтобы запечатлеть высокую «нравственность» политики Соединенных Штатов. А верховный главнокомандующий в НАТО называет это дешевой пропагандой и расслабляющей демагогией и требует кончать с ними. Он явно относит на свой счет наветы нынешней администрации на ее предшественниц, отвергает как незаслуженные и оскорбляющие честь всего генералитета обвинения в якобы характерном для прошедшего десятилетия дилетантизме, причинившем ущерб интересам национальной безопасности. Никакой «сдержанности», никакого «отставания» от СССР не было и нет.

Б. Роджерс недоволен также тем, что Белый дом вызывает чрезмерно радужные надежды относительно эффективности СОИ. «Никто не в состоянии сказать, пойдет дело или нет… Если мы будем разглагольствовать и вести дискуссию о СОИ, как это делали в прошлом году, то, – предостерег генерал, – я весьма опасаюсь, что тем самым мы пренебрежем некоторыми важными аспектами нашей обороны», «модернизацией» стратегического и тактического ядерного арсенала, а также неядерных вооружений. Упреки в некомпетентности и легкомысленности бумерангом возвращаются администрации Рейгана.

В-третьих, поясняя свои собственные концепции, генерал заметил: «Мы хотим сделать войну совершенной, и только». Не сразу уразумеешь, куда он клонит. Оказывается, вот к чему.

Война, по его словам, не сводится к агрессии, вторжению, аннексии. Это и «запугивание, принуждение, шантаж». НАТО должна быть ко всему готова. Постоянная готовность номер 1 войск и населения к современной войне во всех ее видах и разновидностях. Западноевропейским странам следует изгнать из своих домов всякие проявления «пацифизма», сомнения в правомерности и целесообразности размещения на их территории новейших видов оружия. Размещение оружия не для того, чтобы любоваться им. Никаких безъядерных зон, никогда и никакого отказа от применения ядерного оружия первыми, ибо в применении первыми – «сама суть нашего (американского) сдерживания». Активно «проводить в жизнь доктрину обороны на передовых рубежах», то есть быть наготове «вести действия так далеко впереди, как это позволяет территория». Чья территория? Непонятно, но многообещающе.

«Совершенствовать» так «совершенствовать». До упора. «В середине 70-х годов я ратовал за бинарное химическое оружие, – сообщал Роджерс. – Я даже поощрял его производство». Остановимся. Это прелюбопытно. «Желтый дождь», под дробь которого стала разворачиваться кампания за химическое перевооружение США, пошел пятью годами позднее. Роджерс почувствовал влечение к бинарному ОВ задолго до того, как какому-то гораздому на фантазии чиновнику из Пентагона или Совета национальной безопасности взбрело в одно из полушарий обвинить СССР в использовании или содействии использованию химического оружия в Юго-Восточной Азии и Афганистане. Он (Роджерс) «поощрял производство» бинарных средств до того, как конгресс определил к ним свое отношение.

Старая любовь не ржавеет. Б. Роджерс перенес эту свою химическую страсть на НАТО и ныне пытается убедить западноевропейцев, что бинарное оружие им жизнь не отравит. Он намекнул, возможно лишь для успокоения читателей журнала «Сьянс э ви», что до регулярных сражений, скорей всего, не дойдет. «Совершенная война», о которой размечтался генерал, должна решать все основные задачи «ударом с воздуха с помощью наших (американских) ракет, а не на суше с помощью наземных войск». Противника нужно, иными словами, изничтожить прежде, чем он смекнет, что настал конец света, и попытается воспротивиться насилию над собой. Не думаю, чтобы мечты главнокомандующего кого-то утешили. Европейцы слишком хорошо помнят уроки недавней «совершенной войны».

Точность и ясность полезны сами по себе, даже когда не улучшают настроения. В этом смысле генерал Б. Роджерс сделал благое дело. Он авторитетно показал, к чему Вашингтон сводит «новую стратегию для Европы». Возможно, на вкус президента, главнокомандующий вооруженными силами НАТО переоткровенничал. Кое-что стоило бы оставить между строк. Нельзя думать только о себе и выставлять других в несколько, скажем мягко, двусмысленном свете. Непатриотично это. И вообще помолчать бы генералу, когда администрация в запарке, не ведая пока, как уклониться половчее от новых советских инициатив, предлагающих Европе, народам всех континентов не «совершенную войну», а неподдельный мир.

1985

Кто развязал холодную войну…
Свидетельствуют документы

Не только история, но и отношение к ней знает крутые повороты, обозначающие качественные этапы политического, социального, нравственного развития человеческого сообщества. С достаточной степенью надежности можно прогнозировать: когда цивилизация перешагнет через силовые поверья, все согласятся с тем, что холодная война – одна из самых печальных глав XX столетия – явилась порождением прежде всего людских несовершенств и идеологических предрассудков. Ее вполне могло не быть. Ее не было бы, если бы поступки людей и действия государств соответствовали их словам и декларациям. Всегда и во всем.

Тем не менее холодная война обрушилась на человечество. Поистине уникальный шанс строительства прочного мира для многих поколений, дававшийся после разгрома агрессоров во Второй мировой войне, остался неиспользованным. Может быть, страны антигитлеровской коалиции переоценили собственные потенции? Или на пути к незыблемому миру неожиданно для них самих возникли обстоятельства, которых СССР, США и Англия не знали в Тегеране, Ялте и Потсдаме?

На каждый из этих и им подобных вопросов возможен категоричный ответ: холодная война разразилась, поскольку ее очень желали. Желали те, кому не терпелось заместить только что выбитых из седла претендентов на мировое господство и сделать Землю «по крайней мере на 85 процентов» (выражение Г. Трумэна) похожей на американский эталон.

Законно спросить: как же так, едва убедившись, сколь дорого обходится небрежение возможностями сотрудничества во имя мира, вчерашние боевые союзники вдруг превратились во врагов, которым тесно на одной планете? Что побудило их гипертрофировать прежние ошибки и добавить к ним множество заново изобретенных? Это не вязалось со здравым смыслом, не говоря уже о союзническом долге и элементарных понятиях порядочности.

Все верно, если не принять во внимание, что холодная война разразилась не вдруг. Как ни парадоксально это прозвучит, она родилась в горниле «горячей войны» и наложила на ход последней весьма заметный отпечаток. Увы, очень многие в США и Англии восприняли взаимодействие с СССР в борьбе с агрессорами как вынужденное, противное их привязанностям и интересам и втайне, а кое-кто и явно мечтали о том, что сражения, которым Лондон и Вашингтон долго были наблюдателями, истощат силы и Германии, и еще больше Советского Союза.

Нет, не просто мечтали, но отрабатывали за плотно прикрытыми дверями варианты стратегии и тактики в расчете на обретение «решающего преимущества» на финальной прямой войны, когда пробьет час подводить итоги, и на активное использование этого преимущества против СССР, которого адмирал У. Леги (приближенный Ф. Рузвельта и доверенное лицо Г. Трумэна) с 1943 года именовал в «своем кругу» не иначе как «новым агрессором». В 1944 году руководители американских вооруженных сил начали настраиваться на «неизбежную» третью мировую войну с «тоталитарным государством-агрессором» и сообразно прикидывали состав войск для будущей оккупации, в особенности Германии.

Г. Гопкинс, советник Ф. Рузвельта, записал в 1945 году, что кое-кому за океаном «очень хотелось, чтобы наши (американские) армии, пройдя через Германию, начали войну с Россией после поражения Германии». И кто знает, как в реальности сложились бы дела, если бы карты не путала неоконченная война с Японией и потребность в помощи Красной армии, чтобы, как тогда высчитывали, «сэкономить до миллиона американских жизней».

Наверное, полное раскрытие архивов в чем-то восполнит изображение, уточнит трактовку конкретных событий прошлого. Но черное останется черным, белое – белым. Нам, разумеется, придется также – и не раз – задаваться вопросом, всегда ли соразмерной была советская реакция на актуальные и потенциальные вызовы, бросавшиеся нашему государству. Здесь есть над чем поразмыслить, не предаваясь, однако, соблазну искать истину «посредине», делить метафизически надвое вину за все пред- и послевоенные осложнения, перипетии, трагедии, а то и вовсе якобы ради «размежевания» с прошлым принять и сии грехи на Сталина и сталинизм. Такой метод не прибавит знаний и политической мудрости. В оптимальном случае он подменит одну полуправду другой, пожалуй, еще менее достойной.

I

Итак, холодная война. Этот термин был пущен в оборот в 1947 году. Им стали обозначать состояние политической, экономической, идеологической, «полувоенной» и прочей конфронтации между государствами и системами. Один из главных теоретиков и практиков холодной войны Джон Фостер Даллес проповедовал в качестве вершины стратегического искусства для США «балансирование на грани войны». А в одном правительственном документе Вашингтона той поры для ясности записано: холодная война есть «настоящая война, ставка в которой – выживание свободного мира».

На войне как на войне. Тут запреты либо не существуют, либо девальвируются и превращаются в ритуальные условности. Как условным бывает выполнение союзнических договоренностей и обязанностей, если мыслями и поступками партнера движет голый расчет. Чтобы было понятно, о чем речь, придется вернуться чуть назад.

С июня 1941 года Советский Союз в тягчайшем единоборстве перемалывал сухопутные и военно-воздушные силы нацистской Германии. «Самой большой опорой» называл президент Ф. Рузвельт «русский фронт».

Великое сражение на Волге, по признанию биографа Рузвельта и его помощника Роберта Шервуда, «изменило всю картину войны и перспективы ближайшего будущего. В результате одной битвы – которая по времени, невероятному количеству потерь была фактически равна отдельной крупной войне – Россия стала в ряд великих мировых держав, на что она давно имела права…» Советская победа на Курской дуге развеяла у Вашингтона и Лондона все сомнения в исходе войны. Крах гитлеровской Германии был теперь лишь вопросом времени.

Но время не нейтрально. Его можно использовать по-разному. В коридорах власти на Темзе и Потомаке воинствующие политики и политиканы-военные, ведущие идеологи и политологи все чаще обращаются к щекотливой теме: не исчерпала ли себя антигитлеровская коалиция, не пробил ли час трубить антикоммунистический сбор?

Известный британский авторитет в области стратегического планирования Лиддел-Харт в секретной записке (октябрь 1943 года) докладывал У. Черчиллю: по иронии судьбы мощь, которую англичане намерены смять, так как она громадной преградой стоит на их пути к победе, одновременно является самой мощной опорой западноевропейского здания. Лиддел-Харт призывал выйти «за рамки ближайшей задачи, в сущности уже достигнутой (наступательный потенциал Германии сломлен), и позаботиться о том, чтобы длительный путь к последующей цели был расчищен от опасностей, уже довольно отчетливо вырисовывающихся на горизонте».

Упражнения в риторике? Лиддел-Харт с некоторым, правда, запозданием подкреплял позицию тех деятелей, кого страшил демократический разворот Второй мировой войны. А насколько все обстояло серьезно, говорит документ управления стратегических служб (УСС) США, представленный вниманию Квебекской конференции Ф. Рузвельта и У. Черчилля (август 1943 года). УСС выдвигало три варианта действий:

«1. Немедленно предпринять попытку урегулировать наши расхождения с Советским Союзом и сосредоточить внимание на общих интересах, которые мы имеем с этой державой.

2. Америка и Великобритания продолжают в течение некоторого времени стратегию и политику, независимо в самом важном от стратегии Советского Союза, в надежде добиться тем самым как поражения Германии, так и укрепления своих позиций через урегулирование некоторых противоречий с Россией.

3. Попытаться повернуть против России всю мощь непобежденной Германии, пока управляемой нацистами или генералами».

Авторы меморандума делали многозначительную оговорку о том, что измена, если предпочтение будет отдано «третьей альтернативе», не пройдет гладко. Почему? Во-первых, было бы непросто убедить общественность Англии и США в необходимости разрыва с СССР. Во-вторых, коль удастся «победить Советский Союз только силой», англосаксонским державам позже придется «взяться еще раз и без помощи России за трудно-, а может быть, невыполнимую задачу нанесения поражения Германии».

В квебекском протоколе мы читаем, что участники заседания генералы Маршалл и Арнольд, адмиралы Леги и Кинг (США), военные руководители из Англии Брук, Паунд и Портал примеряли, «не помогут ли немцы» вступлению англо-американских войск в Германию, «чтобы дать отпор русским». Независимо от решения – оно было, к счастью, отрицательным – сам факт обсуждения вопроса о способах и времени измены союзнику, делу антигитлеровской коалиции говорит за себя. От предательства воздержались. Не потому ли, что, как предвещали эксперты Вашингтона и Лондона, СССР окончательно исчерпает свои наступательные ресурсы к весне—лету 1944 года? К моменту предполагавшейся высадки в Европе.

Вскоре нашим союзникам пришлось принять один-другой холодный душ. Открыв в июне 1944 года Второй фронт, они наконец не в теории, а воочию смогли представить масштабы военных тягот, которые нес три бесконечно долгих года советский народ. Одних это наполнило восхищением и благодарностью, а в других опять всколыхнуло давние страхи, подозрения и неприязнь к СССР.

II

На заключительном этапе войны соперничество двух тенденций в политике США и Англии резко обострилось. Подняли забрало круги, жаждавшие сепаратного замирения с «консервативной» Германией и окончания войны, прежде чем «русские войдут в Европу». Готовились специальные рейды для установления западного военного контроля над Австрией, Венгрией, Болгарией и Румынией. «Я очень хотел, – вспоминал после войны Черчилль, -чтобы мы опередили русских в некоторых районах Центральной Европы».

Показателен в этом контексте конфликт вокруг дела Вольфа – переговоров эмиссаров США и Англии в Швейцарии с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом (март-апрель 1945 года). В западной литературе дело Вольфа нередко квалифицируют как «первую операцию холодной войны». По расчетам Аллена Даллеса, который договаривался с нацистским представителем, германское командование сдало бы с рук на руки США и англичанам Австрию и некоторые другие «территории». Если бы снежный ком покатился, как задумано, то за капитуляцией группировки вермахта в Италии последовало открытие англо-американским войскам всего Западного фронта при сохранении и усилении сопротивления наступлению Красной армии.

Можно добавить, что дело Вольфа, вернее, Вольфа—Даллеса, было наиболее крупной операцией против Ф. Рузвельта и его курса, начатой еще при жизни президента и призванной расстроить выполнение ялтинских соглашений. Выступая перед объединенной сессией конгресса 1 марта 1945 года, Рузвельт подчеркивал: «Мир, который мы строим, не может быть американским или британским миром, русским, французским или китайским миром. Он не может быть миром больших или миром малых стран. Он должен быть миром, базирующимся на совместных усилиях всех стран…» Должен прийти, говорил президент, «конец системы односторонних действий, замкнутых блоков, сфер влияния, баланса сил и всех этих и подобных методов, которые использовались веками, и всегда безуспешно». Мир, начертанный Ф. Рузвельтом, абсолютно не устраивал набиравшую силу в Вашингтоне, реакционную фракцию.

12 марта 1945 года президент Ф. Рузвельт скоропостижно скончался. Буквально на следующий день либерализм и готовность принимать в расчет чужие интересы стали в Вашингтоне предосудительными качествами.

На совещании в Белом доме 23 апреля 1945 года преемник Рузвельта поставил под сомнение полезность любых соглашений с Москвой. «Это (советско-американское сотрудничество) нужно ломать сейчас или никогда…» – заявил он. Трумэн полагал, что «русские» только мешают США и последние вполне обойдутся без взаимопонимания с СССР. Дж. Маршаллу и другим военным стоило труда урезонить своего нового главнокомандующего. Сошлись на том, что союзные отношения с СССР будут прекращены после капитуляции Токио.

Заметим, Г. Трумэн проявил свой пылкий темперамент до того, как его посвятили в тайны «манхэттенского проекта». О работах над атомной бомбой президент узнал 25 апреля из устного доклада военного министра Г. Стимсона и администратора проекта генерала Л. Гроувса. Встреча длилась 15 минут, и президент схватил суть следующим образом – США располагают средством, которое позволяет им монопольно вершить мировые дела. В эти четверть часа, отмечает американский исследователь, бомба превратилась в «доминанту послевоенного планирования» Вашингтона.

III

Сегодня у нас есть возможность восстановить по дням и даже по часам хронологию селекции правительством Трумэна семян холодной войны, давших немало ядовитых всходов. Обратимся к подлинным американским документам – к дневникам президента Г. Трумэна, «длинной телеграмме» Дж. Кеннана из Москвы в Вашингтон, разработкам Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ) и его подразделений – Объединенного разведывательного комитета (ОРК), Объединенного комитета военного планирования (ОКВП), а также учрежденного в 1947 году Совета национальной безопасности (СНБ).

Начало 1945 года. Еще жив Рузвельт. ОКНШ возглавляет адмирал Леги, который часто расходится с президентом, особенно в вопросах отношений с СССР. И все же в аналитическом документе «Возможности и намерения СССР в послевоенный период» (ОРК 80 от 6 января 1945 года) фиксируется: СССР будет отдавать высший приоритет экономическому восстановлению и ограничится «классической целью» создания, избегая международных конфликтов, «пояса безопасности» вокруг своих границ. Эти оценки повторятся в фундаментальном документе ОРК 250/1 от 31 января 1945 года. Советский Союз, подчеркивается в нем, «должен и будет, по меньшей мере до 1952 года, избегать конфликтов с Великобританией и США», ибо после окончания военных действий в Европе у СССР нет «ни ресурсов, ни, что касается определяющих экономических факторов, возможностей вести авантюристическую внешнюю политику, которая с точки зрения советских лидеров может вовлечь СССР в конфликт или в гонку вооружений с великими западными державами».

Пройдет всего несколько месяцев. 9 октября 1945 года ОКНШ (документ 1545) бьет тревогу: Советскому Союзу приписывается «способность захватить всю Европу сейчас или к 1 января 1948 года», бросив на это «40 дивизий». Заодно с Европой Москве ничего не стоит включить «в сферу своего влияния» Турцию и Иран. Заказчик требует до предела сгустить драматические тона. Пожалуйста. Послушные исполнители наделяют СССР потенциалом, позволяющим одним броском достичь Пиренеев и перевалить за них, а в Азии – захватить Китай.

Читаем дальше и обнаруживаем, как составители меморандума смакуют «слабости» СССР, напирая на затяжные сроки их преодоления:

«а) Военные потери в людской силе и промышленности, откат назад от развитой промышленности (15 лет).

б) Отсутствие технических сил (5—10 лет).

в) Отсутствие стратегических ВВС (5—10 лет).

г) Отсутствие ВМФ (15—20 лет).

д) Плохое состояние железных дорог, военного транспорта – систем и оборудования (10 лет).

е) Уязвимость нефтяных источников, жизненно важных промышленных центров для бомбардировщиков дальнего действия.

ж) Отсутствие атомной бомбы (5 – 10 лет, возможно раньше).

з) Сопротивление в оккупированных странах (в течение 5 лет).

и) Численная военная слабость на Дальнем Востоке, особенно ВМС (15—20 лет)».

Как свести концы с концами? Проще простого – слабый может стать сильным. Зачем ждать? Почему не упредить гипотетически тревожное развитие, пока намеченная жертва уязвима?

Вчитаемся в документ ОКНШ 1496/2 от 19 сентября 1945 года. Он составлен через две недели после безоговорочной капитуляции Японии: «Когда станет ясно, что против нас готовятся выступить войска потенциального противника, мы не можем позволить себе, чтобы из-за наших ложных и опасных идей о недопустимости собственных агрессивных действий нам был бы нанесен первый удар!» Должны быть «приняты все подготовительные меры к нанесению первого удара (США), ежели он будет необходим».

Упреждающий, превентивный, разоружающий первый удар становится навязчивой идеей. Чтобы удар был роковым, составляются дьявольские комбинации параллельного применения атомного, радиологического, химического, бактериологического оружия. В директиве СНБ 68 (14 апреля 1950 года) этот без преувеличения злодейский замысел оправдывается тем, что «в эпоху современных систем оружия военное преимущество возможного первого удара приобретает все большее значение, и это означает для нас (США) необходимость быть в таком состоянии готовности, чтобы, когда мы подвергнемся нападению, ударить всей силой и, если возможно, еще до того, как фактически будет произведен советский удар».

Готовность к агрессивной войне, настрой на ядерную вакханалию превращается в способ существования. Идет бурный процесс милитаризации экономики, идеологии, психологии общества. Понятия терпимости, равенства, обоюдной выгоды становятся изгоями. Вашингтон погружается в великодержавный транс, втягивая в него другие страны Запада.

IV

Первым документом в обширной серии разработок, прямо нацеленных против СССР, является меморандум ОРК за номером 329. Он сочинен 4 сентября 1945 года, то есть на следующий день после официального завершения Второй мировой войны. В меморандуме ставилась задача: «Отобрать приблизительно двадцать наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории».

Намеченные цели, указывалось в пояснении, «представляют собой ряд смешанно-индустриальных районов, на которые приходятся высшая концентрация научных и исследовательских центров, специализированных промышленных предприятий, основной правительственный и управленческий аппарат. Этот выбор обеспечит максимальное использование возможностей атомного оружия». Далее шло перечисление – Москва, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Ленинград, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль. На гибель обрекалось 13 миллионов советских людей. В перечне, заметьте, нет Киева, Минска, Харькова, Сталинграда – к тому времени они уже были превращены в руины, правда, не американцами.

Наметки уточнялись и дополнялись в планах 329/1 (3 декабря 1945 года) и 432/д (14 декабря 1945 года), причем в последнем без обиняков заявлялось, что у американской стороны «решающее» преимущество, поскольку «в настоящее время СССР не располагает возможностью причинить аналогичные разрушения промышленности США».

Планы войны приобретали от месяца к месяцу все более изощренный вид по мере разрастания американских арсеналов. Вот кодовые названия, которые получал дамоклов меч, занесенный над Советским Союзом и «контролируемыми им территориями»: «Пинчер» (1946 год), «Бройлер» (1947 год), «Граббер», «Эразер», «Даблстар», «Хафмун», «Фролик», «Интермеццо», «Флитвуд», «Сиззл» (все 1948 год), «Дропшот» и «Оффтэкл» (1949 год).

Несколько слов о некоторых из них. Экспериментальный план «Пинчер». Он, в числе прочего, предусматривал, что нападение на СССР будет совершаться с использованием баз в третьих странах – Турции, Италии, Китае. Понятно, не посвящая их правительства в намерения Вашингтона.

План «Бройлер». Масштабы агрессии ширятся, и сообразно этому в операции вовлекаются базы в Англии, Египте, Индии, на островах Рюкю.

План «Дропшот» – вся планета поле боя. Похоже, его составители тешили себя иллюзией, что не последнего.

Если в документах серии ОРК 329 предусматривалась бомбежка 20 советских городов, то в 1948/49 году ориентировались уже на уничтожение 70 городских центров. Планом «Дропшот» 300 атомных бомб и 29 тысяч тон «обычных» бомб привязывались к 200 целям в 100 городах, с тем чтобы за один прием превратить в пепел 85 процентов советской промышленности. 75—100 атомных бомб отпускались на выведение из строя на аэродромах советской стратегической авиации.

Для облеченного в форму букв, цифр, схем человеконенавистничества варварство – слишком мягкое обозначение. Столь же плохо вписываются «Пинчеры», «Эразеры», «Оффтэклы» и «Дропшоты» в обычную интерпретацию термина «холодная война». С превеликой натяжкой можно совместить с состоянием мира также психологическую войну, которую США развязали с 1945 по 1947 год против СССР, мирового рабочего движения, против национально-освободительной борьбы. Вспомним, американский конгресс ежегодно демонстративно выделял сотни миллионов долларов для «подрывной работы на территории СССР». В дополнение к десяткам миллиардов на те же цели, которые тратились нелегально.

Трудно отделаться от впечатления, что Вашингтон во множестве расставлял нам провокационные силки в расчете – допустит Москва короткое замыкание, и налицо повод задействовать один из державшихся наготове планов «сознательно вовлечь Советский Союз в войну в ближайшем будущем» в расчете на «возможное достижение победы на раннем этапе войны» (директива СНБ 68 от 14 апреля 1950 года).

Президента смущало слово «возможно». Он требовал двойных, тройных, десятикратных гарантий. Так родились замысел «Дропшота» и срок приведения «свободного мира» в полную готовность к войне 1 января 1957 года. Ну а до тех пор блокады, использование наемников, террористов, организация мятежей и волнений. Причем деятельность подрывных элементов «планируется так, – предписывает директива СНБ 10/2 (1948 год), – что внешне незаметен ее организатор – правительство США, а в случае разоблачений правительство США может правдоподобно отрицать всякую ответственность за нее». Пока Соединенные Штаты «не достигнут определенного уровня своего потенциала», надлежит «при любом обновлении политики и принятии мер подчеркивать их принципиально оборонительный характер и заботиться о том, чтобы, насколько это возможно, оказывать сдерживающее влияние на нежелательные реакции внутри страны и за рубежом» (меморандум СНБ 68).

Холодная война затевалась под антикоммунистический клекот, и идеологический запал был в ней на авансцене. Американская государственная мысль даже обогатила милитаристский каталог таким модернизмом, как «война по идеологическим мотивам» (документ ОКНШ от 9 апреля 1947 года). И все-таки холодная война не исчерпывала себя в идеологии. Правителей США не устраивало существование Советского Союза само по себе. Из-за чрезмерно больших размеров нашего государства. Неудовольствие вызывали «русский дух» и вообще все делавшее СССР великой державой с собственным голосом на международной арене.