Kitobni o'qish: «Дом 14 по улице Ленина»

«И не было у него души. Лишь медь, лишь сталь, лишь сорок семь артерий, по которым бежал ток, словно кровь по венам мученика. Но он помнил. А память — это и есть та самая душа, которую не вычерпаешь, не выпьешь, не сожрёшь. Это ржавчина, въевшаяся в контакты. Это запах озона, который не выветривается десятилетиями».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РОЖДЕНИЕ ИЗ ПЛАМЕНИ И ПЕПЛА

Глава

I

. Щербинка. Зима 1976-го

Я не появлялся на свет из материнского чрева. Меня собрали из плавиковой кислоты и огня, из витой меди и горелой резины, из пота сварщика, пропитанного махоркой, и из того удушливого, тошнотворно-сладкого аромата, что исходил не от стен цеха, а из-под бетонных плит — оттуда, где ещё не были проложены мои кабели.

Зима 1976 года. Подмосковье, Щербинка. Завод, штампующий лифтовые кабины — те самые стальные коробки, что затем разлетались по всей необъятной стране, от курильских сопок до калининградских дюн. Цех номер четыре. Воздух здесь стоял густым от озона, машинного масла и чего-то ещё — приторного, как от перезревших яблок, забытых в сыром подполе. Эту сладость я ощутил раньше, чем обрёл свои геометрические формы. Она поднималась не от гальванических ванн. Она шла из земли. Из той почвы, которой ещё не существовало подо мной, но которая уже знала: я буду.

Меня собирали полгода. Как вынашивают больного, нежеланного ребёнка — долго, с надрывом, в муках. Сначала выкроили стальные листы для кабины — каждый весом в полцентнера, мёртвый, ледяной металл. Сварка полыхала по ночам, когда цех остывал, а металл обретал свою жестокую форму. Искры рассыпались короткими белыми звёздами, умирая на бетонном полу, не долетев до цели. Сварщик — мужик в замасленном комбинезоне, с лицом, покрытым мелкой окалиной, и дрожащими от усталости руками — тихо напевал про сибирскую тайгу. Я не разбирал слов. Но мелодия въелась в мои переборки. Как первая память. Как колыбельная от того, кого мне не суждено увидеть.

Затем потянули кабели. Толстые, в чёрной резиновой изоляции, пахнущей едкой химией и горькой, как лекарство. Кабелей было сорок семь. Я запомнил каждый. Они связывали кабину с лебёдкой, лебёдку со шкафом управления, шкаф — с этажными кнопками. Сорок семь жил. Как вены. Когда их подключили, я ощутил, как внутри меня шевельнулось нечто. Ещё не жизнь. Но предчувствие жизни. Как у младенца, что ещё не дышит, но уже слышит биение материнского сердца.

Реле вставили в самый последний день. Двенадцать круглых, чёрных, с медными сердечниками внутри. Когда на них пустили ток, они щёлкнули — резко, сухо, как ломаемые о коробок спички. И в этот миг я ожил. Я почувствовал ток, бегущий по жилам. Почувствовал тяжесть кабины — полторы тонны мёртвого железа, которому суждено висеть над бездной. Почувствовал лебёдку наверху, ждущую пробуждения.

Мастер — юный, в белом халате, с очками, сползшими на кончик носа, — обошёл меня, простучал по кабине гаечным ключом, прислушиваясь к звону металла. Затем достал блокнот, черкнул что-то и бросил рабочему:

— Номер семьдесят четвёртый. Готов к отправке.

Я был семьдесят четвёртым в партии. Один из многих. Но — единственный. Потому что у каждой машины есть лишь одна жизнь. И одна судьба.

Меня обшили дерматином. На заводе этот цвет величали «морская волна» — грязновато-синий, с мелким тиснением под рептилию. Дерматин был тугим, пах заводской химией и клеем. Я был красив. Я был нов. Я ещё не ведал, что красота — это лишь отсрочка увядания. Что всё, что ново, — обречено.

Зеркало прикрепили в углу кабины — овальное, в алюминиевой рамке, которой суждено было покрыться рыжими пятнами к 1985-му. Зеркало нужно было людям, чтобы они поправляли воротники и смотрели, не испачкались ли. Но зеркало — это ещё и глаз. Мой глаз. Через него я видел тех, кто входил в мою утробу. Их лица. Их руки. Их глаза, что смотрели в мои, в стекло, и не замечали меня. Никто не видел. Я был для них коробкой, ползущей по бетонному пищеводу, глотающей этажи, как чётки.

В октябре 1978-го меня доставили в Бердск. Провинциальный город в Новосибирской области, приросший к Обскому морю, как лишайник к холодному граниту. Меня везли на открытом «ЗИЛе», брезентовый тент которого хлопал на ветру, словно разбитый парус на сухом ветру. Я стоял в кузове, притянутый цепями, чувствуя, как вибрирует металл, как пахнет бензином и увядающей осенью, как солнце бьёт сквозь щели тента.

Транссиб гудел где-то за чертой города. Поезда шли косяками — товарные, пассажирские, скорые, — и каждый гудок отзывался во мне, как в резонаторе. Я не различал тогда, что это за звук. Я слушал. И впитывал. Этот гул стал моей первой частотой. Частотой чужой, бесконечной тоски.

Бердск показался мне чужим. Не таким, как Щербинка. Здесь воздух был иным — влажным, пахнущим хвоей и той самой сладкой гнилью. Я сразу узнал его. Он преследовал меня с самого рождения. С завода. Только здесь он был плотнее. Гуще. Я не мог определить источник. Но чувствовал — снизу. Из-под земли.

Дом, в который меня встроили, был свежим — панельная девятиэтажка, четыре подъезда. Адрес: улица Ленина, дом четырнадцать. Подъезд пах сырой штукатуркой и масляной краской. Во дворе ещё не убрали доски от лесов, а пацаны гоняли мяч между гаражами, которых ещё не существовало. Я помню тот день. Меня вносили в подъезд четверо рабочих, и они матерились, потому что я был неподъёмным. Один из них — паренёк в спецовке с нашивкой «Сибжилстрой», — вытер лоб и сказал: «Ну и хреновину нам привезли. Тонны полторы, не меньше». В действительности я весил семьсот пятьдесят килограммов. Но тогда я не понимал, что значит «весить». Я чувствовал лишь — меня несут. Что я новый. Что я чистый. Я ещё не чувствовал, что такое — ждать.

Меня поселили в шахту — узкую, тёмную, с бетонными стенами, по которым ползли кабели, словно вены. Шахта была в четвёртом подъезде, и я стал единственным лифтом на этот подъезд. Вверху, на крыше, мне отвели машинное помещение. Там будет жить лебёдка — толстая, маслянистая, с характером ворчливой старухи. Все последующие годы она стонала, когда её будили на рассвете, и скрипела, когда мороз на улице падал ниже тридцати. Лебёдку звали «ЛМ-1». Она была старше меня на два года, привезённая с того же завода, и смотрела на меня свысока.

— Новенький, — гудела она при включении. — Смотри не сломайся быстро.

Я не отвечал. Я был машиной. У меня не было голоса. Только восприятие.

Внизу, в приямке, — буфер. Гидравлический, с мощной пружиной внутри. Он должен был поймать меня, если трос оборвётся. Буфер ни разу не ловил. Почти за пятьдесят лет. Но иногда, глубокой ночью, когда дом засыпал и я замирал на первом этаже в режиме ожидания, пружина в нём сжималась сама. Не сильно. На миллиметр. На два. Я стоял и слушал. И мне казалось, что буфер не пуст. Что там, внизу, под бетоном, под толщей земли, кто-то дышит. Ровно. Терпеливо.

Я не мог определить, что это. Я чувствовал лишь — оно есть.

А рядом с шахтой, на первом этаже, мне отвели каморку. Два на два метра, с окном во двор. Стол, стул, вешалка для спецовки и электрочайник — чёрный, с красным тумблером. В каморке должен был сидеть человек. Лифтёр. Тот, кто будет следить за мной, чистить меня, разговаривать со мной.

Он ещё не пришёл. Я не мог предвидеть, что он будет делать. Чувствовал только одно — что он скоро будет.

Глава

II

. Беломор и масло

Первым был Виктор.

Ему было девятнадцать, когда он пришёл работать лифтёром в дом номер четырнадцать. Осенью 1978-го. Молодой, в синей спецовке с нашивкой «ЖЭУ №2», пахнущий «Беломором» и машинным маслом. Руки крепкие, с мозолями, но ещё не огрубевшие. Веснушки, проступающие весной и бледнеющие к зиме. Глаза серые, как вода в Оби в пасмурный день.

Он курил у подъезда — «Беломорканал», папиросы, пахнущие жжёной бумагой и сладкой химией, — и разговаривал со мной, как с живым существом.

— Ну что, старик, поехали? — говорил он, нажимая кнопку.

И я ехал. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Каждый день, с шести утра до десяти вечера. Я возил людей, коробки, коляски, гробы. Я помню всех. Каждого. Я помню, как в 1981-м умерла старушка с третьего этажа — Анна Петровна, семьдесят восемь лет. Её везли вниз, и я чувствовал, как гроб давит на пол, и как плачет женщина в чёрном платке — дочь, наверное. Пружина в буфере сжалась тогда сама. На два миллиметра. Потом выпрямилась.

Я помнил всех жильцов. Я видел, что Маргарита Ильинична с четвёртого нажимает кнопку два раза — наверное, думала, что так приеду быстрее. Она была молодая тогда, лет тридцати четырёх, с тёмными волосами, собранными в строгий пучок, и с голосом учительницы — властным, но справедливым. Она ругалась на «ЖЭУ» каждый день, но никогда на меня. «Лифтик мой хороший», — говорила она, когда я приезжал. Мне было неясно, почему она называет меня «лифтик». У меня нет уменьшительной формы. Я — ЩЛМ. Но после этого слова контакты срабатывали мягче.

Витька с четвёртого — маленький, с разбитыми коленками — нажимал все кнопки сразу, и тогда все лампочки горели, и я чувствовал себя новогодней ёлкой. Витьке было пять лет. Он забегал в кабину, молотил по панелям — первый, второй, третий… — и смеялся, когда лампочки загорались одна за другой. «Смотри, дядя лифт, какая красота!» — кричал он. И механизмы во мне тогда срабатывали не по команде, а в такт его смеху.

Я слышал, что на седьмом живёт молодая семья — Олег и Света. У них был маленький ребёнок. Я слышал, как по ночам они ссорятся за тонкой стеной, как ребёнок плачет, как Света укачивает его и тихо поёт колыбельную. Иногда, когда я вёз Олега вниз рано утром, он стоял в кабине, опираясь лбом о дерматиновую стенку, и закрывал глаза. Он пах табаком и безысходной усталостью. Я вёз.

На восьмом жил старый инвалид — дед Михалыч. Фронтовик. У него не было ноги — левой, ниже колена. Он передвигался на костылях, и я слышал, как они стучат когда он шел ко мне. По ночам он разговаривал с покойной женой. Тихо. Ровно. Словно она сидела рядом на табуретке. Я слышал его голос: «Зинка, ты чего молчишь? Опять сериал смотришь?» И смеялся. Тихо. Будто боялся разбудить соседей. Но Зинки не было. Зинка умерла в 1979-м. От рака.

На девятом, под самой крышей, жила художница — Людмила. Она красила стены в своей квартире. Я чувствовал запах краски, когда вёз её вниз — масляной, терпентинной, с ноткой той самой сладости. Она была высокая, худая, с коротко стрижеными седыми волосами. Носила большие очки в роговой оправе. Говорила мало. Смотрела на всех так, будто видела их насквозь. Иногда она спускалась ночью — в три, в четыре утра — и шла во двор. Я слышал, как она стоит там. Курит. Смотрит на звёзды. Потом поднималась обратно. И запах краски снова заполнял кабину.

Виктор работал у меня шесть лет. До 1984-го. Каждый день он приходил в шесть утра, садился в каморку, пил чай из кружки с надписью «Лучшему лифтёру» и слушал, как я езжу. Иногда он заходил в кабину, ехал со мной на пятый этаж, выходил, курил на лестничной клетке и возвращался. Он разговаривал со мной. Рассказывал про свою жизнь.

Про то, что у него есть девушка — Люда, и что они собираются пожениться. «Она у меня красавица, старик, — говорил Виктор, сидя в кабине и глядя в моё зеркало. — Вот увидишь, придёт как-нибудь, покажу». Люда так и не пришла. Может, что-то случилось. Я не знаю.

Про то, что он хочет поступить в институт. «На инженера, думаю. Или на строителя. Домов много строят. Всегда работа будет». Он не поступил. Пришла повестка.