Kitobni o'qish: «Который час»

Не ограниченная пространством и временем фантасмагория с произвольным изображением возможных событий тысячелетнего прошлого, протекающих, однако, параллельно с сегодняшним днем и мало чем от него отличающихся. Ибо технологии меняются, научно-технический прогресс ускоряется, общественные отношения совершенствуются, а вот сами люди…

Они были, есть и всегда будут – люди!

Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным.

Франц Кафка

Пролог

Врата, наконец, открылись, и Модулятор человеческого сознания с прижизненным дипломом журналиста вежливым поклоном одетого в белые одежды привратника-апостола был приглашен внутрь:

– Идите, идите, уважаемый… Пока что уважаемый.

Модулятор от этих слов привратника даже затрясся:

– Эт-то поч-чему же «пока»?!

– Так суд ведь будет. Судебное следствие. Оно и решит – окончательный вердикт вынесет, можно ли уважаемым вас называть. Мы ведь тоже созданья маленькие, подневольные. Нам как начальство наше божественное скажет, и как оно со своими конкурентами, слугами Сатаны договорится, так мы и поступаем. Скажут уважать – будем уважать. Скажут проклясть – проклянем…

– А п-причем тут начальство? Присяжные ведь решать должны…

– Ну-у, уважаемый… Присяжные апостолы, конечно, вердикт вынесут, – привратник перешел на конспиративный шепот. – Но если профессиональных судей, – апостольский указательный палец ткнулся вверх, – он не устроит, то будет новое заседание суда с дублирующим составом присяжных апостолов, – палец вниз. – Если же и те не так, как нужно, решат, то есть еще резервный состав присяжных заседателей. Они, вообще, ручные… Так что руководство знает, как своего добиться. Фактически, оно и решит, уважать вас или нет.

– А поч-чему же сейчас, без вердикта суда я – уважаемый?

– Ну, уважаемый!.. Не можем же мы, не владея официальной информацией, предоставленной небесной пресс-службой и агентством по связям с общественностью преисподней, не получив команды сверху, изначально подвергать раба божьего недоверию и подозревать его в намеренных и злых умыслах и поступках. Мы ж цивилизованные духовные созданья. Не варвары, не язычники какие-нибудь, ей-богу!.. Любим ближнего своего. По крайней мере, до окончательного решения руководства – любим. Так что вы пока уважаемый… Идите, вас ждут.

Модулятор вошел во врата и сразу же уткнулся в столб с большим количеством разноцветных знаков, на которых, подобно вокзальным или спортивным, были трафаретно отбиты схематические изображения сущностей указанных пунктов назначения. К примеру, солнечно-голубой с зелеными листиками указатель движения в «Райские кущи» был украшен стилизованными изображениями райской птицы и одухотворенно улыбающейся, подобно компьютерному «смайлику», рожицей. Отыскав ярко-красный, заранее вводящий в беспокойство указатель, Модулятор человеческого сознания увидел на нем две картинки с разных сторон надписи «Страшный суд»: спокойное бородатое лицо доброго, но строгого дедушки с нимбом и зловеще улыбающуюся, мрачную рогатую морду со свиным пятаком вместо носа и острой, кинжальной бородкой.

Как только Модулятор вышел на заданное направление, сама собой, словно ковровая дорожка, быстро размоталась тропинка и скрылась за холмом. Странник двинулся в путь и вскоре подошел к зданию с колоннами и охраняемой двумя статуями широкой лестницей, ведущей к массивным входным дверям. Черно-мраморное изваяние слева изображало какое-то адски злое существо со свирепым оскалом, огромными клыками в пасти и когтями на лапах. Лев не лев, сфинкс не сфинкс?… Одно было только понятно, что страшно будет к такому прокурору-обвинителю или, не дай бог, исполнителю-палачу попасть в зубы. Статуя справа – чистый ангел с крыльями из белого мрамора. Лицо ангела символизировало смиренное страдание, вытянутые вперед руки держали крест, и слезливые каменные глаза смотрели куда-то ввысь, несмотря на то, что здание Страшного суда и так уже было на небе. Вроде как выше некуда, подумал было у врат при разговоре с привратником-апостолом Модулятор человеческого сознания, но теперь понял, что ошибался. Он еще только в начале пути – так сказать, на старте, с которого можно уйти не только глубоко вниз, но и вверх, где уже заканчивается голубое небо, и начинается вечность минут и бесконечность километров. В каком направлении он двинется дальше, зависит теперь от решения суда.

В зале его усадили на отдельно стоящую лавку, настолько твердую и неудобную, что практически сразу у подсудимого заболела поясница. Он даже привстал, но двенадцать присяжных апостолов, среди которых Модулятор узнал и давешнего привратника, совершенно синхронно, как по команде, и по-судейски безапелляционно гаркнули в его сторону «Сесть!» и одновременно с командой махнули своей правой рукой. Несчастный подсудимый мгновенно повиновался.

«Как на многочасовой проповеди в православной церкви, – подумал он, – только наоборот. Даже если ноги болят, все равно там садиться нельзя. Да и некуда! Стой и переминайся. Страдай и мучайся. В муках, дескать, душа совершенствуется. Человеконенавистничество какое-то!.. Ну почему у нас всегда считается, что человеку должно быть плохо? Дескать, когда хорошо – тогда стыдно. Странно!..»

Но самым удивительным для него стало то, что оригиналы черта и ангела, мраморные копии которых встречали вступающих на лестницу Страшного суда, оказались как раз прокурором и адвокатом, но с совершенно неожиданным распределением юридических обязанностей: тот жуткий бесенок был защитником, а щемяще жалостливый ангел – обвинителем. Причем выражение морды первого и лица второго оставалось точно таким же, каким было исполнено в небесных скульптурах при входе во Дворец правосудия. С защитой и обвинением подсудимого познакомил старшина двенадцати присяжных апостолов.

– А судьи кто? – спросил его Модулятор человеческого сознания, указывая на два пустующих трона за огромным тысячелетним дубовым столом на подиуме во главе зала.

– Не обращайте внимания на их отсутствие в зале судебных заседаний, уважаемый пока подсудимый. Мы ведь не чужды новинок технологии, усиленной к тому же нашей исконной мистической составляющей… По залу развешаны веб-камеры и микрофоны, так что главные участники процесса, председательствующие на Страшном суде, все видят и слышат. А вопросы по ходу дела будут транслировать в реальном времени прямо на нужные ноутбуки: обвинения, защиты и мой – старшины присяжных заседателей. Ну что?… Приступим, пожалуй.

– Как скажите, – упавшим от переживания голосом едва проговорил Модулятор.

Старшина присяжных заседателей громко объявил о начале судебного следствия:

– Итак, господа присяжные заседатели, на сегодняшнем заседании Страшного суда по профессии слушается дело о квалификационной состоятельности, компетентности и порядочности раба божьего Журналиста, тире, вернее, дефис, Модулятора человеческого сознания. Прошу встать, Страшный суд на всех смотрит!

Присутствующие в зале встали и, приложив правую руку к левой стороне груди, по-консерваторски, с совершеннейшим академизмом пропели поразившую Журналиста своей длиной осанну суду и самим себе. Замолчали. Сели. Обвинитель изменил выражение лица со смиренного страдания на лукавую строгость и поднялся. Откуда-то из-под белых одежд достал листок бумаги, развернул и с выражением громко зачитал для всего зала:

– Клянусь всегда говорить и писать правду, только правду, одну лишь правду! Клянусь применять свое главное оружие – слово – только во благо людей! Клянусь не идти против совести, не идти на сговор, не предаваться конформизму под любым предлогом мнимой и реальной целесообразности! Клянусь игнорировать реальную или возможную цензуру и самоцензуру! Клянусь никого не предавать, не пресмыкаться перед сильными мира сего, не продаваться им, не предаваться раболепию и чинопочитанию, не подстраиваться под конъюнктуру, не бояться угроз и шантажа, во избежание которого клянусь вести образ жизни добропорядочного и высокоморального человека! Клянусь положить все свои силы и даже жизнь для продвижения общества к более справедливому состоянию! Если же я нарушу эту клятву, то пусть пронзит меня в самое сердце всенародное презрение, и пусть огненный стыд в золу испепелит мою душу! – Обвинитель торжествующим взглядом обвел зал и остановил его на Модуляторе. – Ответьте, подсудимый, вам знаком этот текст?

– Да. Это Клятва Журналиста. Только после ее принятия университетские выпускники получают дипломы и лицензии для работы по специальности.

– И вы поставили подпись под этими словами?

– Разумеется.

– В таком случае, подсудимый, давайте в судебном следствии пройдемся прямо по порядку, по пунктам вашей профессиональной клятвы. Начнем с обязательства говорить и писать одну только правду…

Обвинителя перебил подскочивший как ошпаренный защитник:

– Протестую. Категорически протестую! Правда, в отличие от истины. – довольно расплывчатая философская категория, которую нельзя считать объективной, так как у каждого человека своя правда. Стало быть, правда – категория, скорее, субъективная. А мой подзащитный работал исключительно правдиво с его точки зрения.

– Ну допустим, – легко согласился с таким возражением ангел-обвинитель. – Но скажите, подсудимый, неужели за все время вашей журналистской практики, вы никогда не наступали «на горло своей правдивой песне» в сугубо объективном желании достичь мнимых или реальных личных материальных удобств? У обвинения есть неопровержимые доказательства (вы ведь в курсе, что Бог все видит!) того, что вы неоднократно шли на сделку со своей совестью при полном осознании греховности этого деяния в погоне за физическим комфортом.

– Протестую, – опять вскочил было бес-защитник но, взглянув в монитор ноутбука, сразу же протест снял.

– Ответьте, подсудимый, – обвинитель вцепился намертво. – Что вы чувствовали в момент совершения бессовестного поступка? Вам было все равно, вы испытывали душевные муки, а может вы радовались успеху в манипулировании людским сознанием и восхищались собственной находчивостью?

Журналист-Модулятор плаксиво захныкал:

– М-мне-е было с-стыдно!.. Но мне нужны были деньги. Я учился… Потом женился… Потом квартиру покупал… П-потом м-машину… Ы-ы-ы-ы-а-а, – подсудимый рукавом размазал сопли под носом. – П-потом ребенок… Ы-ы-ы-а-а-а…

– Ага. Стыдно, стало быть, – обвинитель удовлетворенно смотрел на раскисшего Модулятора человеческого сознания. – Мне бы не хотелось, чтобы к моменту вынесения вердикта присяжными оказалось, что вы опять лжете про свой стыд при совершении профессиональных гнусностей. Ей-богу, не хотелось бы…

– Протестую! – снова возник защитник. – Такого рода сомнения обвинителя – это заведомое и не оправданное никакими фактами искажение презумпции невиновности.

Обвинитель вежливо согласился с защитником и продолжил допрос подсудимого:

– Расскажите теперь о ваших взаимоотношениях с официальными цензорами и о желании и способности обуздать цензора внутри себя самого. Удавалось ли вам обходить расставленные рогатки на пути к читателю-зрителю-слушателю? Удавалось ли обуздать собственного подсознательного ограничителя, который где-то там в мозгу, исходя из жизненной целесообразности и внешних обстоятельств, нудил и подзуживал: «Не надо говорить все, что знаешь. Опасно. С работы выгонят или, вообще, убьют. Не хочешь врать, тогда просто не договаривай… А здесь как раз наоборот все перевернуть можно, факты подтасовать. Выгодно будет. Не стоит начальство плохими новостями огорчать» и так далее и тому подобное?

– Протестую! – традиционно воскликнул бес-защитник. – Самоограничитель в попытках высказать объективную правду есть у всех журналистов в той стране. Они с молоком матери впитывают страх и раболепие по отношению к действующей власти, вознесение которой на царство абсолютно не зависит от них, как и от всего другого народонаселения. Самоцензура у них – на генном уровне. А с такого рода заразой человек осознанно бороться не в силах. Для преодоления этого недуга нужны годы… десятилетия… века! Желание и возможность. Желание сейчас может и есть, а вот возможность их светское правосудие жестко ограничивает. Они все просто боятся попасть за правду в тюрьму!

– Ну, допустим…

– Не допустим, уважаемый обвинитель, а так и есть! И вы это не хуже меня знаете, ибо Бог все видит. Зачем же огульно обвинять человека и делать из него «стрелочника»!

– Хорошо, уважаемый защитник. Убедили… Но пусть подсудимый расскажет, насколько высокоморальным человеком и добропорядочным гражданином он был в земной жизни?

– Протестую! В безнравственном и даже преступном государстве невозможно быть его добропорядочным гражданином, ибо такое государство разжевывает, выплевывает, а иногда и проглатывает высокую мораль и нравственность как угрозу существованию самого такого государства.

– Тогда почему подсудимый не эмигрировал?! – взвился от собственной находчивости ангел-обвинитель. – Ответьте…

Журналист опять разнюнился:

– Как же я уехал бы? А семья? А мама-пенсионерка? А там куда?… Ведь никто не звал и не ждет… Стра-а-ашно было-о-о… Ы-ы-ы-а-а-а…

– Конечно, никто не звал и не ждет. Вы ведь, с позволения сказать, далеко не гений. Нельзя назвать вас ни кумиром, ни идолом, ни властителем человеческих дум. А все потому, что правда для вас, я имею в виду настоящую правду, – это то, чем вы манипулировали. А людские сознания и души для вас – объекты модуляций. Грех это, подсудимый! Вы дошли уже до такой степени разложения, что при начальственном заказе на журналистский материал о ком-то или о чем-то уточняли, мол, как преподносить надо: хорошо или плохо. Не журналистика это, а самый что ни на есть низкопробный агитпроп. Да и в личной жизни вы были далеко не эталоном. Пили, курили, наркотиками баловались, в азартные игры играли. А уж в бытность свою телезвездой супружеская измена для вас стала чем-то само собой разумеющимся. И ведь не только ваша жена страдала… Скольких порядочных женщин, чужих жен, вы во грех ввели и соблазнили! Сколько крепких семейных союзов разрушили! А-а-а! Молчите! Хнычете! Вам сказать нечего!

– Протестую! Мой подзащитный – мужчина и поэтому полигамен. А то, что женщины падки на знаменитостей, в том числе популярных телеведущих, так это нельзя ставить ему в вину. Тем более что он, как правило, никогда не был инициатором адюльтера. Женщины, в том числе, как вы говорите, уважаемый ангел-обвинитель, и порядочные жены-матери сами его хотели. Они сами на него вешались. А нормальному молодому, здоровому мужчине, к тому же, не прошедшему монашеский постриг, в таких случаях довольно трудно сохранять целомудрие и верность единственной жене. Верность, к тому же, по моему бесовскому мнению, – это глубоко надуманная условность и пережиток давнишнего матриархата…

– Протестую! – возопил теперь уже обвинитель. – Я категорически протестую против навязывания присяжным дьявольского взгляда на мироустройство и оправдания таким способом грехов обвиняемого!

– Да ладно вам, – вполне миролюбиво отмахнулся бес-защитник. – Кто теперь без греха? Да и потом в профессиональном плане мой подзащитный был совсем даже неплох. Возможно, что он не гений и не властитель человеческих дум… Но бабы-то на него вешались! Сами его в профессиональном блуде обвиняете.

Ангел-обвинитель с гордым видом встал и возвысил голос:

– Я не утверждал и не утверждаю, что на него вешались ба… простите, его домогались женщины!

В этот момент поднялся старшина присяжных апостолов, получивший сигнал от судей на свой монитор:

– Пора, по мнению Высокого Суда, заканчивать следствие по делу и переходить к прениям сторон. Ведь защита итак достаточно высказалась в своих протестах и, надо полагать, не претендует на свой допрос подсудимого?

Защитник кивнул:

– Согласен.

– Тогда начнем. Обвинение, вам предоставляется слово.

– Я буду краток, ибо в процессе допроса своими ответами подсудимый, что называется, нараспашку раскрыл присяжным свою гнилую душу. Он наплевал на профессиональную Клятву Журналиста и растер этот Святой Документ ногой по асфальту. Он игнорировал… Скажу больше, изощренно насиловал все пункты сей Торжественной Присяги. Подсудимый обманывал людей, пользуясь полученными в университете профессиональными знаниями и навыками! Подсудимый превратил свое востребованное людьми ремесло в источник преступного личного благополучия. Причем благополучия извращенного, ибо грех был возведен подсудимым на икону. Греху он стал поклоняться и молиться на грех. Нет у него никаких оправданий и смягчающих обстоятельств. Я считаю, что присяжные заседатели должны признать его виновным по всем пунктам обвинения, а суд отправить его в соответствующий круг ада, лишив всяческого уважения. В преисподнюю его! В преисподнюю!.. Я кончил.

Обвинитель раскраснелся, сел, но продолжал тяжело, возмущенно дышать. Встал защитник.

– А за что, собственно, мы судим этого преставившегося человека?… Он что, делал что-то не так, как другие? Ах, он обязан был соблюдать все пункты своей Клятвы Журналиста!.. Но скажите на милость, соблюдая по полной программе хоть один пункт этого документа, можно ли в их земных условиях долго проработать по специальности журналиста? Ответ очевиден: нет! Уважаемый обвинитель предъявил моему подзащитному обвинение в искажении правды… Да попросту – во лжи!.. А подсудимый что, самостоятельный был журналист, писавший для самодостаточных и прибыльных изданий и вещавший с неподконтрольных службам безопасности телеканалов и радиостанций? Так не бывает! Так никогда не было и не будет! По крайней мере, пока существует сегодняшняя система вхождения во власть и сегодняшние способы реализации в миру властных полномочий. Да у них в Конституции записано в отдельной статье, что запрещена любая цензура!!! А на практике что?! Мой подзащитный конечно не святой… И свою долю вины он не только несет, он ее осознает. Посмотрите на него – он же плачет! Так неужели ж эти слезы – не святые слезы раскаяния?! Уважаемые присяжные заседатели, мой подзащитный – обычный земной человек. Давно известно, что «слаб человеце»… Нельзя его судить за его природу. Он сам себя достаточно ею наказал. Вернее сказать, сама совесть его наказала своими угрызениями. В рай его за его душевные муки от жизненных противоречий! С подтвержденным титулом «уважаемого человека». Все. Я кончил.

Сегодняшний час – точка отсчета

Глава 1
Оптимизм и энтузиазм

– Победителем в этой номинации… – Руки приглашенной «звезды» нервно дергаются, распечатывая обычный почтовый конверт. Зал притих в ожидании. Наконец, конверт разодран, заветная бумажка с фамилией счастливца извлечена и развернута. – Победителем в номинации «Самое нестандартное решение стандартного пиар-задания» становится… – Театральная пауза. – Денис Первухин!

Гром аплодисментов, словно взрыв вакуумной бомбы, проникает в каждый уголочек зала, в каждую щелочку в стенах здания, с трудом выдерживающих этот жизнеутверждающий, оптимистичный натиск молодого энтузиазма без пяти минут дипломированных выпускников лучшего в стране ВУЗа. Они искренне радуются жизни. Они уверены в том, что все будет хорошо. Нет! Все будет просто отлично!

Университетский диплом открывает… Обязан открывать!.. все дороги, все пути и направления. Страна ждет их с нетерпением. Ей нужны их знания и умения, полученные с таким трудом в студенческой бессоннице и недоедании. В зубрежке и исследовании уже сделанных безусловных достижений земной цивилизации и в попытках сделать собственные, пусть даже порой пока наивные открытия на научных семинарах и коллоквиумах.

Завтрашние выпускники и сегодняшние студенты старших курсов в перехватывающем дыхание приступе любви и уважения друг к другу, в едином порыве безотчетного восторга приветствуют и поздравляют очередного победителя профессионального конкурса – Дениса Первухина. Вся молодежь в зале верит… Нет!.. она убеждена, что этот симпатичный, стройный парень найдет – уже нашел! – новые, никем еще не проторенные тропы в журналистике, пиаре, политтехнологии и простой рекламе, ведущие к самым сокровенным, потаенным закоулкам человеческого сознания и подсознания и способные заставить человека реагировать должным, запланированным заранее, заказанным образом. Этот Первухин – уже настоящий профессионал! «По сеньке должна быть и шапка». Премию ему! Вакансию! Карьерный рост! Да здравствует поиск и внедрение новых нестандартных технологий! Даешь!!! Долой косность мышления и замыленность глаза! Ура!!!

Господи! Как жить-то хорошо! Какие приятные люди вокруг!

Актовый зал университета тонет в водопадных струях аплодисментов, пока победитель идет через весь зал на сцену за наградой и официальными поздравлениями старших товарищей. За славой и перспективой.

– Вот он! Вот наш новый гений пиара, – радостно орет в микрофон «звезда» телеэфира – известный всей стране, обласканный властью журналист-магнат и, профессионально улыбаясь, делает несколько шагов навстречу Первухину, улыбающемуся совершенно искренне.

Для него победа желанна и ожидаема. Денис еще в процессе первых практических занятий не раз слышал от молодого преподавателя, что «сам Бог его в темечко поцеловал» и надо, мол, этот дар всячески развивать и совершенствовать. Нельзя сказать, что Денис именно так, целенаправленно и прилежно, и учился. Но получаться-то все же получалось, доказательством чему его сегодняшний триумф. Он – лучший пиарщик университета! Это вам не хрен огородный. Ведь не однокурсники-собутыльники выбирали, а самое настоящее профессиональное жюри из числа профессорско-преподавательского состава и действующих, самых авторитетных и влиятельных копирайтеров современности, в том числе, и не наших. Более того, в конкурсе «Лучший по профессии» могли участвовать не «образцово-выставочные» материалы «ручной сборки», а только «серийные» из числа уже опубликованных на страницах популярных изданий, причем именно в первоначальной редакции, безо всякой дополнительной «предпродажной подготовки». Их отбирал специальный ареопаг при жюри, самым младшим по званию в котором был кандидат наук, а по должности – доцент.

– Подавляющим большинством голосов жюри Денис Первухин назван победителем в этой самой нужной, самой востребованной, самой высокооплачиваемой (а это, согласитесь, очень важно!) профессиональной номинации, – телезвезда умело подстраивалась под аудиторию и привычно тарахтела на потребу толпы – сама пиарилась. Но развернуться на полную катушку и подменить собой целое мероприятие телезвезде не дал ректор университета, не так давно выпускавший ее из стен своей альма-матер и знавший о заурядности, бездарности и искусственной (пиаровской!) раздутости этой персоны, ежедневно радовавшей своей передачей безмозглых домохозяек и считавшей сумму гонорара главным мерилом профессиональной состоятельности, причем вне зависимости от статуса заказчика и концепции продукта.

Ректор на правах руководителя с лучезарной улыбкой шепнул говорливому телеведущему:

– Не превращай молитву в фарс. Отдай микрофон и отойди в сторонку. – И тут же громко, в расчете на всех своих студентов и коллег. – Денис! Подходи поближе, дорогой. Поздравляю! От имени всех членов судейской коллегии. От имени всех здесь присутствующих.

Ректор обнял смущенного такой непривычной торжественностью Первухина, чмокнул того в выбритую щеку и вручил ему сверкающую статуэтку – символ достигнутого профессионального мастерства. Затем взял Дениса за руку и поднял ее вверх по боксерскому примеру. Зал снова взорвался аплодисментами. Дабы сохранить лицо, аплодировал в сторонке и грубо, хотя и почти незаметно для других (спасибо ректорской воспитанности!), отставленный популярный телеведущий. Его рот по телевизионной привычке был растянут в улыбке, но глаза оставались злыми и обиженными, даже когда оператор брал его крупный план. Давненько его так, как только что ректор, не унижали. Он уже совсем было привык, что он – это аудитория, это рейтинг, это цена рекламной минуты… С него все должны пыль сдувать и на цыпочках перед ним ходить. А тут!.. Этот старый пень – ректор! Он, сука, никогда его не любил и не ценил… Впрочем, народ оценил! А народ по определению всегда прав! Так-то, папаша!..

А «папаша», меж тем, снова заговорил в микрофон, обращаясь к успокоившемуся залу:

– Я, дорогие мои, решился открыть вам один секрет, – ректор снова взял Дениса за руку. – Я недавно ознакомился с дипломной работой этого молодого человека… Вы ведь все прекрасно знаете о моей личной старинной дружбе с его деканом… – Одобрительный смех и гул в зале. – Руководителем его дипломной работы… Так вот… Основная в ней, как вы говорите, господа студенты и дипломники, «фишка»… – Снова одобрительные приветствия аудитории. – Это все тот же, празднуемый сегодня нестандартный подход. Можно сказать, первухинское ноу-хау! Если в деталях… Вы позволите, Денис? В общем, это реальный пиар действующей крупнейшей компании. Скелетом всей конструкции является доказательство моральной чистоплотности, высокой надежности, бескорыстия и порядочности персонала компании. В основе доказательства лежит, вернее, висит на стенке, ха-ха, заправленное в рамку «Благодарственное письмо» директору компании из райотдела внутренних дел, цитирую, «за бескорыстную помощь в задержании уличного грабителя, напавшего на пожилую женщину-инвалида и вырвавшего у нее из рук сумку с остатками пенсии». Вот так! Блестящая находка! Учитесь, коллеги! Еще раз поздравляю, Денис! Успехов тебе, дорогой!

И ректор теперь уже не стал обниматься, а ограничился простым рукопожатием – довольно крепким и искренним. Первухин даже грешным делом подумал о том, что стал ректорским протеже в предстоящем выгодном (хотелось бы!) трудоустройстве…

Других-то «толкачей» в жизни у Первухина не было. Но зря он так подумал. Ректор был просто увлекающийся собственным благодушием человек. К тому же таких как Первухин, у него целый университет.

Глава 2
Раскрытие талантов

– Ни черта ты не шаришь, Первуха! Тебя эти клоуны из глянцевого журнала захвалили, вот ты и повелся. Ну что ты там будешь делать? Статейки кропать? А дальше что? Где перспектива? Где «светлое будущее»?

– Там гонорары высокие. И кстати, насчет перспективы тоже все окей – начальница молодежного отдела скоро на пенсию свалит.

– С таких мест только на кладбище уходят.

– Посмотрим. А у тебя что? С «Экономической газетой» склеилось?

– Эге, хлопчик, бери выше! Папашик пропихнул меня в одну фирму. На чем они «капусту рубят», я пока не в курсе, но с нефтью связано. Так вот, буду у них пресс-секретарем.

– Ну и в чем прикол?

– Епыть! Ты че, дядя?! Нефть!

– Так ты же не нефтемагнатом будешь, а всего лишь его… пресс-секретарем.

Денис чуть было не назвал товарища лакеем, но, слава богу, удержался. Но тот, похоже, что-то оскорбительное все же уловил.

– По фигу! Мне мал-мал тоже достанется…

Собеседники докурили сигареты и вошли в банкетный зал кафе, расположенного в одном из переулков центра Москвы. Здесь четвертая группа факультета журналистики после официальной части отмечала получение дипломов. Были приглашены и трое наиболее любимых преподавателей. Вчерашние студенты, только-только ощутившие вкус взрослой жизни, веселились с необычайным азартом. Было выпито много водки и первоначальное стеснение перед педагогами ушло. Официанты снисходительно поглядывали на гуляющую молодежь, но свои обязанности выполняли исправно.

Двое вошедших сели на свои места. К ним подошел хорошо поддатый богатырского сложения рыжий парень. Его нос-картошка от спиртного приобрел бурый цвет, а меленькие мышиные глазки слезились от наплыва чувств.

– Ребята! Все, пропала наша четвертая группа! Разъедемся завтра и может быть потом и не увидимся, – пьяно кричал здоровяк. – Эх, пацаны! Пять лет! Пять лет! Денис, Паша, давайте выпьем! За вас, за меня, за всех нас!

Он чокнулся с одногруппниками и лихо опрокинул содержимое стопки в рот.

– Ух! Хороша!.. Я слышал, Паша, ты в «Экономическую газету» идешь. Рад за тебя.

– Ваня, ни в какую газету, а тем более «Экономическую», я не иду. Работать буду в коммерческой фирме.

– Как?! А для чего же пять лет? А… а призвание?

– Вот тебе и «а», – сказал Паша и засмеялся. – Сам-то где пристроился?

– В «Таежном рабочем».

– Вот это тебя торкнуло! – воскликнул Денис. – Это где ж такое выпускают? Где-то рядом с Северным полюсом?

– Иркутская область, город Таежинск, – хмуро ответил Иван.

– А газета, наверное, рукописная? Ха-ха-ха, – засмеялся Паша.

– Почему это «рукописная»? – обиженно спросил Иван.

– Туда же электричество еще не дотянули. Ха-ха-ха!

– Да ну вас! – верзила махнул рукой и, слегка покачиваясь, отошел.

– Вот дебил! – сказал Паша и налил себе еще водки.

– Зря ты. Он парень хороший, – возразил Денис, – армию отслужил, на подготовительном отделении год мучился. Ему все в жизни тяжело достается, а он все равно прет! Молодец!

– Так чего ж он все, что тяжело ему достается, так низко ценит?! На кой хрен ему та Сибирь? Специалист с университетским образованием мог бы и в столице пристроиться. На крайняк, в Питере. Дебил!

– А помнишь, мы практику в Тамбовской области в многотиражке проходили?

– Помню. Ну и что?

– Когда с местными драка была?

– Ну?…

– Так именно Ваня нас тогда и спас – разогнал этих уродов «синих»!

– Родился здоровым, силу же надо куда-то девать, – неуверенно ответил Паша.

В зале убавили музыку. Разговоры утихли. Со своего места поднялся семидесятилетний профессор кафедры теории журналистики Александр Иванович Прошин. Этого доброго старика любили все студенты. Он не заискивал перед ними, но и строгостью особой не отличался. Его спокойная уравновешенная речь на лекциях и семинарах урезонивала даже самых строптивых студентов.

Александр Иванович, слегка откашлявшись, заговорил, заметно стараясь, чтобы его речь не звучала, как на лекции:

– Дорогие мои ребята! Можно много говорить о том важнейшем этапе вашей жизни, который вы только что завершили… Возможно, уместным было бы поразглагольствовать о тех перспективах, которые перед вами открываются… Но я не буду этого делать. Я хотел бы сказать другое… Много на Земле хороших профессий и нужных ремесел, но вы выбрали именно журналистику. Люди сторонние думают, что она увлекательна, романтична, порой авантюрна и дает безграничные возможности для творчества. Но это только сладкая оболочка горькой пилюли. Конечно же, очень хорошо уметь находить в своем деле перечисленные выше качества и получать от них удовольствие. Но во много раз важнее чистым взглядом наблюдать за окружающим миром, за разными людьми. Умение понять насущные вопросы общества и попытаться повлиять на правильность их решений – вот основа журналистского дела. Вам даны умение и возможность вмешиваться в общественное сознание. Но с вас и спрос большой – вы ответственны перед своим народом, перед его будущим! Именно вы должны вести людей к более гармоничному устройству их взаимоотношений, к повышению социальной ответственности и духовному совершенству. Вам наверняка мои слова покажутся чрезмерно пафосными. Может быть… Может быть… Но кто, если не вы?!

Паша склонил голову к Денису и тихо сказал:

– Опять Проша погнал. Старый, ведь, уже. Пора бы и к реальности приспособиться.

– Пусть выговорится. Ему всю жизнь голову «светлым будущим» морочили, а он так и живет в «хрущобе». Взяток не берет… И даже подарков.

На ребят цыкнули соседи, и они замолчали.

– Бейтесь, дорогие мои ребята, за независимость! За независимость средств массовой информации. Только в том случае, если пресса будет свободной, возможно согласие в обществе, возможна справедливость и мирное сосуществование различных групп людей. Ни на секунду не забывайте о своей великой миссии. И да поможет вам бог! Давайте выпьем за вас, за ваше будущее, за ваш светлый жизненный путь!

Вчерашние студенты весело зазвенели рюмками, задвигали стульями, недружно крикнули «Ура!» и подались все к Александру Ивановичу, чтобы короткими фразами сказать, как они его любят. Старик от нахлынувших чувств прослезился. Его заставили выпить еще рюмку водки, и он слегка успокоился.

Банкет медленно, но уверенно катился к своему завершению. Уже отправили на такси домой сильно захмелевших товарищей. Староста группы Олег Семенов, плохо переносивший алкоголь, оккупировал туалетную комнату и громко кричал через дверь, чтобы завтра не опаздывали на лекции. Рыжий здоровяк Ваня, вызывая на поединок по армрестлингу грузина Дато, сбил со стола два бокала и блюдо с салатом. В зале стоял обычный шум окончания вечера – говоривших было гораздо больше, чем слушавших.

Денис Первухин, почувствовав себя скверно, поднялся со своего места и вышел из кафе. Его уход никто не заметил. На улице его встретила теплая июльская ночь. В голове шумело, и он решил немного пройтись. Мысли бессвязно крутились в голове.

«Гудит-то как башка! Зачем я столько выпил? Это все Пашка. Подливал, гад, постоянно… Ленка танцевать со мной не пошла. Ты, говорит, с Зоей встречаешься, я, типа, знаю. Ну и что тут такого? А как мы с ней после третьего курса в Анапу ездили! Ух! После третьего?! А сейчас – уже после пятого! Да… Кончилась, что ли, молодость?»

– Ни фига! Не кончилась! Все только на-чи-на-ет-ся!

Стоящая возле дороги кучка таксистов, услышав шум, прервала свой оживленный разговор. К Денису подошел носатый кавказец и сказал:

– Давай, парэн, дамой атвэзу. Крычишь – полиция забэрет.

– Домой?… Давай домой.

Он сел в машину и сказал адрес.

«Ну так, вообще, нехило отдохнули… Чего только Проша с проповедями полез? «Социальная ответственность», «влияние на общественное сознание». Дичь это! Все гораздо проще. Я купил знания… Не-не, не так… Мне предки купили знания, и теперь я хочу их продать. Точнее, продать свой труд, умственный труд, основанный на купленных знаниях… Или… Тьфу ты! Запутался. Зачем я столько выпил?

– Музыка нэ мешает? – спросил шофер.

Из динамиков неслась зажигательная лезгинка.

– Сделай потише. А то я домой точно не попаду, – сказал Денис, наблюдая за огнями ночной Москвы.

«Сегодня никаких ночных клубов. И это… О чем я? А, Проша… Короче… Главная задача – как можно дороже продать свой труд. Стандартная ситуация. А что конкретно мне делать, знают хозяева журнала и редактор. Вот так оно все просто получается, Александр Иванович».

Войдя домой, Денис обнаружил, что родители уже спят.

«Можно было бы и в «ночное» съездить… Ладно, пойду спать. Зачем же я столько выпил?»

Глава 3
Практика оценок

Солнечные лучи легко проникали сквозь оконные стекла и нещадно жарили не оборудованную сплит-системой квартиру Первухиных. Денис спал в своей комнате. Он лежал в кровати на спине, широко раскинув в стороны руки. Рядом на полу валялась его одежда. В углу комнаты стоял стол. Он весь, кроме мест для клавиатуры, мышки и монитора, была завален модными глянцевыми журналами. Эти издания весьма настойчиво и достаточно успешно внедряли в неокрепшие сознания молодых людей простую теорию мужского жизненного успеха – «бабки» и бабы. Надо заработать-выиграть-украсть как можно больше «бабок», чтобы с их помощью поиметь как можно больше баб. Впитав всю незатейливость этой философской конструкции, Первухин пронзительно понял, что он на этом пути пока форменный лишенец. Но те же журналы скоро его успокоили: все – решаемо!

Денис принял к сведению и руководству сладкоголосые песни современных искусителей, и у его родителей наступили тяжелые дни.

– Об учебе лучше бы думал, а не о тряпках! – вполне обоснованно заявлял отец.

– Мы в Москве живем, а не в Дальне-Грязинске каком-нибудь! Как мальчику по городу ходить, если у него современной одежды нет? – возражала мать.

Отец, что-то бурча под нос, уходил в свой кабинет. Он был ученым и отстаивал свою точку зрения только в научных спорах.

Когда большие напольные часы в зале пробили десять раз, Валентина Игоревна, мать Дениса, зашла в его комнату.

Она слегка потрепала сына по плечу. Тот недовольно крякнул и повернулся на бок. Мать вновь толкнула его – на этот раз сильнее.

– Вставай, сынок. У меня для тебя приятный сюрприз.

Денис слегка приоткрыл глаза и повернулся к матери.

– Е-мое! Хоть бы выспаться дали.

– Сынок…

– Ну что, ма-ам?! Мне на лекции не надо уже, а на работу не надо еще!.. Сейчас как следует поспать – в самый раз, – сказал Денис и, широко зевнув и потянувшись, встал с постели.

– Так время уже десять, я думала, ты выспался.

– Выспался бы, сам бы встал!.. Ладно… Давай свой сюрприз, – недовольно пробурчал Денис, лениво натягивая брюки.

– Сейчас, сейчас! – засуетилась мать. – Я только отца позову.

Она торопливо вышла из комнаты и через пару минут вернулась с Дмитрием Прокофьевичем, отцом Дениса.

– Во-от!.. Дима, может быть ты скажешь? – смущенно проговорила Валентина Игоревна.

– Кхе-кхе… Денис, мы с мамой очень рады тому, что ты окончил университет и получил диплом. Теперь, сын, перед тобой открыты все двери…

«Проша, и тот про «двери» промолчал… Говорить отец будет долго. Упарит! И в конце подарит мне какой-нибудь галстук. Хорошо, если просто новый. А то может и тот, который носил один из моих знаменитых предков. Тогда уж точно пипец – придется его показательно на шею наматывать хоть иногда… Та-ак… Надо бы эту семейную «обязательную программу» как-нибудь побыстрее закруглять».

– …Честно трудиться на благо народа – это счастье для каждого гражданина нашей великой страны…

– «Честно трудиться»? Что ты под этим подразумеваешь, папа?

– Как что?!

– Вот именно – что? Ты, например, всю свою жизнь двигал теоретическую физику. Одними дипломами «за выдающиеся достижения» можно не только сортир, но и весь дом обклеить. А что толку? Кроме квартиры, которая и то от деда досталась, и нет-то ничего. Машина-старушка и только…

– Да как ты можешь?!

– А вот Леша-сосед, для которого «тюрьма – дом родной», сейчас «в шоколаде». Как перестройка началась, он в разные газеты объявления поместил: мать-одиночка, мол, имеющая пятерых детей, умирает с голоду. Пришлите, кто сколько сможет по адресу: Москва, до востребования, Крюкову. Через два месяца у него уже был капитал, на который он открыл видеосалон. Далее…

– Твой Крюков – жулик!

– Так вот этот жулик имеет сейчас три квартиры в центре, дом на Рублевке…

– Ну и что?! Совесть его нечиста, жизнь свою он искалечил…

– Плевать он хотел на совесть.

– А ты? Ты тоже хотел плевать?! – у Дмитрия Прокофьевича на щеках появились красные пятна.

– Дима!.. Дима, не нервничай! У тебя давление… Я схожу за лекарством, – озаботилась Валентина Игоревна и вышла из комнаты.

– Да успокойся ты, папа. Барыгой я быть не собираюсь. Торгашеская вся эта фигня мне самому не нравится. Но и без «бабок» на свете как-то невесело…

– О чем ты думаешь! Ты же окончил факультет журналистики!!! Можно же многое сделать для людей…

– О, это я вчера уже слышал.

В комнату неспешной походкой вошел черный, как уголь, кот. Его, еще маленького и беззащитного, три года назад подобрал на улице Денис. Кот громко мяукнул, возвещая о своем приходе, и по-хозяйски запрыгнул на кровать. Там он деловито разлегся и вопросительно посмотрел на Дениса: в чем дело, дескать?

Появление кота несколько разрядило обстановку.

– Деньги придут со временем… Москва не сразу строилась, – уже спокойным тоном сказал Дмитрий Прокофьевич.

Вошла Валентина Игоревна. Она заставила мужа выпить лекарство и обратилась к Денису:

– Сынок, вы спорить начали, и до главного-то мы не дошли… За успешное окончание университета мы с отцом дарим тебе туристическую путевку!

Денис погладил кота и с иронией спросил:

– В Питер, небось? Петродворец я уже видел.

– Нет. В Индию!

– Опа! Серьезно?! Ну вы даете!.. Спасибо, родители.

Денис обнял отца и мать.

– Но почему именно в Индию? – Индия – древнейшая цивилизация…

– Она так, по-моему, ею и осталась… Но Индия так Индия! С чего-то же надо начинать…

Глава 4
Беспокойное сердце

Денис поднял трубку телефона, одолеваемый восторженным желанием похвастаться. На другом конце провода ответить должна была его «официальная» девушка Зоя. Та самая, на которую кивала на банкете злюка Ленка, отказывая ему в коротком, галопом – на бегу, сеансе телесной радости где-нибудь в ресторанном закутке или туалете. Денис однако совершенно не разозлился на свою несостоявшуюся партнершу по экстремальному «общепитовскому» сексу, он вообще о ней скоро забыл, словно ее и не было вовсе ни до, ни во время, ни после. Она ему была безразлична, и спонтанно возникшее желание было мелким, одноразовым и объяснялось просто: юный возраст плюс соответствующий гормональный взрыв, простимулированный общим позитивным пьяным подъемом.

Совсем другое дело – Зоя. Она, в некотором роде, была подвигом Дениса, который «полез в воду, совершенно не зная брода». Зоя была студенткой вечернего отделения философского факультета, что само по себе уже интересно, ибо философия как первое высшее, базовое образование для девушки – это редкость. Особенно если девушка красивая. Факт ее привлекательности был настоящей аксиомой и не то что не оспаривался, а даже и не обсуждался в мужской среде. Барышня была высокой, стройной, длинноногой брюнеткой. Смуглая, почти как у мулатки, кожа; черные брови вразлет, словно распахнутые крылья гордой хищной птицы; густые волнистые, темно-каштановые, даже черные при слабом свете волосы, не знавшие ни капли искусственной краски; едва и только в тесной любовной близи различимый, сексуальный пушок над краями верхней губы. Кстати, рот совершенно не был чувственно-порочным, губы были скорее узкие, чем полные. Но при одном только взгляде на них становилось понятно, что Создатель, кем бы он ни был – Богом или Дьяволом, – это самый лучший стилист, визажист, дизайнер и еще кто угодно в современной терминологии. Именно такие, узковатые и злые, губы должны были быть на этом лице с точки зрения классической эстетики. А эстетика – она потоньше и поизощренней, чем тупая и прямолинейная сексуальность, насильно внедряемая в читательское либидо глянцевыми журналами, кои пользовались успехом у Дениса Первухина. Правда, пользовались-то пользовались, но, похоже, не на сто процентов! Молодой человек, будучи под всепроникающим влиянием университетской интеллектуальной среды, все-таки мог отличить индивидуальность от стандарта, давно принятого неким импотентом-гомосексуалистом, и с тех пор почему-то почитаемого многими нормальными людьми. Денис прямо-таки на животном уровне видел, слышал, понимал и чувствовал, что Зоя – не кукла безмозглая, с которой и поговорить-то не о чем. Она – настоящая, живая, умная, красивая и сильная. Вероятно, даже сильнее, чем он. Но главное – то, что она его любит, хоть и не говорит никогда этих слов, даже в минуты их самого страстного пикового общения. И когда он, тяжело дыша, пристает к ней с расспросами, прямо-таки вытаскивая из нее желанное признание, она всегда смеется, трогательно морщит свой игрушечный носик и отворачивается, стараясь не смотреть ему в глаза, даже если вокруг сплошная темнота. Но парню очень хотелось верить в ее к нему любовь! Он уже понимал, что ему будет очень больно, если вдруг ее любовь окажется химерой, а он сам – игрушкой. И дело даже не в мужском самолюбии, когда женщина может служить игрушкой, но наоборот – ни в коем случае!.. Не в этом была суть переживаний. Становилось ясно, что мальчик по-настоящему влюбился. Прикипел всей душой, всем сердцем, словно она его приворожила, привязала его к себе незримыми нитями, прочность которых крепчает с каждым днем. Это состояние начинало пугать Дениса. Он даже несколько раз изменял своей Зое с разными девками, чтобы облегчить эту роковую привязанность. Но!.. Не отпускало. Первухин впал в полную зависимость от нее – от ее настроения, ее голоса, смеха, жестов, стонов, истерик. Он понимал: она ему нужна! Без нее никак. Он все чаще говорил ей про свою любовь и просил (даже уже требовал!) ее признания. А она по-прежнему смешно морщила свой немного картофельный носик и отворачивалась, мол, чего тебе не хватает, дурачок, я же с тобой.

От такого ее отношения Денис все больше и больше нервничал, злился на весь белый свет и пару раз устроил ей по пьяни настоящий скандал на тему беспричинной, но осознанной ревности, чем довел Зою до слез, а потом, протрезвев, долго и сопливо извинялся. Кроме того, когда ему под руку подворачивалась случайная партнерша, то он с ней не любовью занимался – он ту фактически насиловал, бедную. И, главное, в это момент со злорадством представлял Зоины глаза и думал: «Вот тебе! Вот так! Так! Так!..» Удивительно было то, что глаза любовницы ему толком представить не удалось ни разу. Это при том, что глаза Зои – это самая яркая и незабываемая деталь ее внешности (хотя разве можно их называть деталью!). Миндалевидные, расположенные под крыльями летящих бровей, влажные, с поволокой, грустные и озорные, веселые и хитрые. Но главное, безупречно зеленого цвета! Ей-ей, чистый изумруд… Редчайший случай. В эти глаза можно смотреть бесконечно, тем более, что они имеют обыкновение редко моргать. Во всяком случае, когда смотрят в глаза кому-то другому. Денис сразу обратил на это внимание и не переставал удивляться.

Короче говоря, роковая женщина – классический вариант. Тем удивительнее, что она согласилась с его ухаживаниями и с радостью их принимала, будучи женщиной одного из бывших бандитов, теперь водочного купца районного масштаба. Этот кусок мяса возил ее обедать по ресторанам, купил ей «Лексус», регулярно дарил цветы и, вообще, считал ее своей «гражданской женой». Он, узнав ее как следует, стал бояться и всерьез подумывал о венчании. Именно о венчании, хотя сам носил нательный крестик, точнее, крест – крестище с бриллиантами, только лишь по привычке, отдавая дань тупой бандитско-купеческой моде. Он понимал, что она его не боится и не будет бояться, даже когда он в приступе звериной своей сути начнет, не дай бог, рвать ее на куски. Он подсознательно понимал, что не он ее, а она его бросит рано или поздно. И никакими деньгами, никакой властью этого не изменить, ибо нет у него власти над ней. Над другими есть, а над ней – нет. Нету! Кошка гуляет сама по себе… И когда Зоя у себя дома выбросила из вазы его дорогущий букет и вместо него поставила другой, первухинский, а потом спокойно объявила ему об этом, добавив, что он ей надоел своей тупостью и разговорами о «бабках», пусть забирает свою машину и зубную щетку – она другого любит, бывший бандит закатал и закусил в обиде губу и уехал домой, где начал в ярости бить посуду и аппаратуру, ломать мебель, палить в окна из пистолета, устроил истерику и пытался резать вены. Он даже не подумал о мести сопернику. Он, как зверь, чувствовал, что не коварный соблазнитель виноват, а простой ее каприз, желание.

Справедливости ради надо сказать, что Денис о бандитской истории ничего не знал, потому и полез с цветами, стихами и ухаживаниями, когда рот у него не закрывался, и его болтовня была умной, веселой и интересной. Это потом уже ему сказали друзья, что «у этой телки мужик – бандит, куда ты лезешь, дурак». Но к тому времени Первухин уже «влез», и бандит получил отставку. Зоя явно была рада новому знакомству, ей осточертела уголовная романтика, ей захотелось студенческой, тем более, что она, подчеркивая всем свою независимость, работала здесь же, в университете делопроизводителем на кафедре истории журналистики, где ее и увидел Денис и куда отправил с нарочным свой первый букет и вложенные в него стихи для нее на наодеколоненной записке. Девушка покорилась бесстрашию (как ей тогда казалось) нового ухажера, а когда узнала, что тот про бандита ни сном, ни духом не ведал, то только развеселилась, решив, что так предначертано провидением. Их роман развивался стремительно и красиво. Денису откровенно завидовали друзья, не знавшие всех его, связанных с этой страстью, переживаний.

А они только усилились, когда Денис узнал, что Зоя состоит в какой-то то ли религиозной, то ли мистической, то ли вообще – сатанинской, организации или даже секте, преследуемой по закону государством и отвергаемой всеми принятыми в стране конфессиями. Хотя может и не отвергаемой… А может и не секты… Но что-то такое было, и Зоя этого не отрицала, но на детальные расспросы не отвечала, а только смеялась по своему обыкновению, целовала Дениса в нос и просила «не грузиться». Мол, это ее членство только помогает в учебе на философском факультете – позволяет шире и глубже познавать мироустройство. Дескать, освобождает от рамок общепринятых норм, которые на самом деле и нормами-то считать нельзя. И вообще, «норма – это идиотизм, к которому привыкли». Не согласиться с этой здравой мыслью Денис не мог. Но смутное беспокойство оставалось.

– Здравствуй, милый, – спокойно проговорила трубка после изрядного числа гудков, разбудивших в похмельной душе любовника приглушенное вчера водкой беспокойство. Ответ был долгожданным, но оказался неожиданным. Как всегда.

– Привет, – голос дрогнул и заставил Дениса нервничать еще больше. Ему было стыдно показывать слабость перед своим чувством к ней. Мужские журналы внушали ему, что он должен быть непробиваемым мачо со щетиной на морде и «мальбориной» в зубах. Но их не было. Не было бесстрашия и бесстрастности. Любимый голос в трубке сжал грудную клетку, спрессовал до твердого состояния первухинские легкие и парализовал дыхание. Но молодость и настроение все-таки позволили ему быстро взять себя в руки. – Как дела? У меня новость…

– Ты лучше сначала расскажи, как вчера погулял в ресторане?

– Нормально. Ничего особенного.

– Здорово, поди, набрался? – и очень ласково, у Первухина опять защемило в груди. – Я тебя, шалопая, знаю…

– Ну Зоя, – Денис взял слегка развязный тон матерого плэйбоя. – Прощальный банкет по особому случаю… Сам бог велел… Выпил конечно… Но без экстремизма.

– У мальчика, значит, головка бо-бо, – хрипловато и сексуально засмеялась Зоя. – А новость какая?

– Мне папики на окончание университета подарок сделали – турпутевку в Индию. Здорово, правда! А главное, неожиданно… Настоящий сюрприз.

Трубка молча засопела. Денис опять заволновался. Неужели он снова невзначай огорчил Зою. Он-то думал, что она обрадуется вместе с ним. Ведь не каждый день университеты люди заканчивают и в Индию – страну тысячелетней культуры и традиций – ездят! Оказалось, что Зоя действительно обрадовалась за него, но очень серьезным, почти менторским тоном добавила:

– В поездке ты обязательно должен побывать на настоящем индийском базаре.

– Почему обязательно?

– Если не побываешь, то можешь считать, что Индии не видел. Восточный базар – это как образец сути человеческой жизни… Понятно?

– Обижаешь… Я все-таки дипломированный журналист! – И сразу без паузы, с придыханием: – Зоя, я соскучился!.. Я хочу к тебе…

– Приезжай. Буду ждать… Только недолго! Ха-ха-ха…

Ее жестокие шутки доводили Дениса до невроза. Он вскочил и начал собираться.

Глава 5
Шопинг-йога

– Сейчас мы подошли к одному из самых знаменитых индийских базаров. Это очень значимое для индусов место. Оно, словно губка, впитало в себя весь своеобразный быт древнего народа. Наша сегодняшняя прогулка по городу закончилась. Завтра собираемся в девять утра на стоянке автобусов за гостиницей.

Молодая женщина-экскурсовод сняла солнцезащитные очки и дежурно улыбнулась.

– А на базар можно сходить? – спросил полный мужчина, энергично вытиравший пот с лица и шеи.

– Посетить его даже необходимо! Это же целый пласт местной жизни. Но не сейчас. Ближе к вечеру, когда спадет жара, базар начнет свою активную работу. Сходите обязательно, не пожалеете. Удачи! До завтра…

Денис, особо ни с кем не сдружившийся за три дня, проведенных в Индии, в одиночестве побрел по грязноватой улице. Мимо него проскакивали чем-то озабоченные смуглые и вертлявые индусы. По проезжей части еле-еле двигалась транспортная масса, состоявшая в большинстве своем из старых легковых автомобилей и пассажирских повозок с мускульно-педальной силовой установкой. Непрестанно крича, рикши и их вело-собратья прокладывали себе путь. На улице было суетно и беспокойно.

«Шесть часов уже… Прохладней будет только ночью… Пойду на базар, скоро, наверное, заработает».

На торжище было все еще пустынно и тихо. Между рядами бродила беспризорная корова. Услышав шаги, откинул полог своей палатки заспанный торговец. Он сразу приободрился, как увидел Дениса, но русский турист жестом показал, что покупать ничего не будет. Индус скис и скрылся в своем убежище.

Наконец, солнце стало все сильнее заваливаться на запад. Закатная духота сменила пекло, и картина базарной площади стала резко меняться. Покупатели жиденькими, но устойчивыми ручейками полились через множество входов, сгущаясь в оживленную толпу. Мгновенно возле своего товара появились продавцы с приклеенными, синтетическими улыбками на лицах. Зазвучали первые голоса. Над базаром воспарились ароматы специй и фруктов – торговля пошла. Продавцы, подобно спортивным болельщикам, начали методично горланить свои кричалки-заманухи. Прилавки начали заполняться мясом, рыбой, чаем, кофе, виноградом, арбузами, бананами, ананасами, кокосами, папайей и еще черт знает чем, совершенно неизвестным Денису. От этого ему стало даже весело. «Карнавал какой-то!» – подумал он.

Накал торговли возрастал ежесекундно. Крики слились в однообразный гул. Приставания продавцов стали навязчивее – товар не должен залеживаться, а то на него упадет цена, либо и вовсе придется выбрасывать испорченный продукт. Дениса дергают за руки, кричат в самое ухо, но это его не раздражает.

– Рюски! Ошенна нада! Купи!

«Как они определяют, что я русский?!»

– Не надо. Потом.

– Харашо! Завтра? Завтра купи!

Первухин перешел в вещевую часть рынка. Здесь прилавки были завалены километровыми рулонами разноцветных тканей. На палках висели связки декоративных кинжалов и сабель. На небольших прилавках переливались всеми цветами радуги женские браслеты. Все, что можно изготовить из бронзы, дерева, фарфора, глины, шелка и хлопка, было здесь!

Происходящее вокруг него действо, основанное на перераспределении товарной и денежной массы, полностью захватило Дениса, как ураган. На базарной площади, будто в открытом котле, кипела оглушительная жизненная сила. Продавцы делали несколько дел одновременно. Они и расхваливали свой товар, и отпускали его, и обменивались новостями с покупателями, и успевали при этом прикрикивать на своих неразворотливых мальчиков-помощников.

С таким разнообразием запахов, цветов, звуков Денис столкнулся впервые. «Это не рынок. Это цирк, огромный цирк!»

Возбужденный стихией купли-продажи, Первухин все-таки тоже решил приобрести что-нибудь, хотя в его первоначальные планы входил только осмотр базара. «Отцу, матери, Зое сувениры надо купить», – твердо решил он и, протискиваясь сквозь толпу, направился к рядам, где продавали всякие безделушки.

Здесь он попал в цепкие руки смуглых мошенников. Те предлагали ему за смехотворную цену «золотые» украшения:

– Голд! Голд! Бест голд!

– Да что ты мне тут!.. Где проба?!

Один из торговцев даже расплакался – так сильно его обидело недоверие русского туриста.

– Да пошли вы все!.. – нервно крикнул Первухин, отцепляя от себя смуглые пальцы.

Вневременное

В далеких глубинах Мироздания, за много световых лет от Земли, на огромной по человеческим меркам скорости, когда перестают существовать понятия начала и конца, словно космический мустанг, пришпоренный Вселенским Духом Пространства и Времени, резко свернув с привычного всем – материальным и нематериальным обитателям бесконечности – маршрута, в сторону Солнечной системы устремился астероид, сорвавшийся с тысячелетней орбиты, увлеченный притяжением близко пролетевшей планеты.

Теперь по причинам, известным только Создателю, оседлавший астероид Философский Дух Сущего выбрал Землю в качестве своей цели и помчался к ней с бешеной стремительностью, не отвлекаясь на другие, рядом летающие, небесные тела самых разных размеров и орбит, словно их в пространстве и времени вовсе не было.

Мудрые астрономы и астрофизики уже обратили внимание на опасно изменивший орбиту астероид, стали с подобающим ракетному веку и их космическому статусу важным и уверенным видом рассуждать о причинах перемены орбиты астероида, по сути, гадая по звездам так же, как во времена Царя-Гороха. Их разнообразные объяснения и споры, основанные только на тупом и суетном желании лишний раз показать себя, благо есть хороший информационный повод, сводились, в общем-то, к одной простой «научной» мысли: «Непонятно, но здорово». Они в расчете на положительный общественный отклик даже дали довольно точное и игривое имя блудливому космическому телу – Иноходец, подчеркивая тем самым его хулиганистую и непредсказуемую натуру.

Самые передовые умники стали вести непрерывное наблюдение за движением Иноходца, постоянно высчитывая и корректируя на звездной карте траекторию его полета. Интуитивно они уже понимали бессмысленность этих действий и чувствовали смутное беспокойство и даже тревогу, так как астероид вел себя совершенно против всех, известных им, астрофизических и космогонических правил и законов – только лишь как ему самому заблагорассудится. Вернее бы сказать, как заблагорассудится его Всаднику. Но сущность Духа – Божьего посланца для людской науки в ее первобытном, запертом примитивными догмами состоянии была вообще непостижима, а отвлеченные разговоры на тему непознанного и непознаваемого были даже отвергаемы как лженаука. И только интуиция некоторых, «поцелованных Богом в темечко», позволяла догадываться, что при всей сложности новой орбиты в перекрестии прицела Иноходца четко просматривается Земля. Самые передовые и не зашоренные в научном поиске головы начали уже высчитывать силу удара при столкновении и масштаб разрушительных последствий, по всем формулам и раскладкам выходивший катастрофическим для планеты и человечества. Академики-атеисты враз становились верующими и истово молились своим богам в своих храмах. Самые прогрессивные из них, понимая, что Бог един во всех его проявлениях и со всеми его именами, возносили ему молитвы собственного сочинения, не ограниченные в мировосприятии традиционными религиозными рамками.

Астероид, набирая скорость, летел в сторону Земли!

Сегодняшний час (продолжение)

Денис уже было развернулся, чтобы покинуть этот чертов базар, полный таких липучих приставал, но тут справа от себя на расстоянии десятка метров увидел… Зою! Не совсем, конечно, Зою… Но девушку, поразительно на нее похожую.

«Вот как бывает!» – изумился Денис и подошел к индианке. Та как будто его ждала. Ее удивительного зеленого цвета глаза – такие же, как у Зои – неотрывно и, судя по всему, давно следили за ним.

– Hello!.. – неуверенно начал Денис.

Девушка не ответила, а только молча протянула ему старинные часы.

– It's for me?

Индианка улыбнулась в ответ.

Первухин взял в руку антикварную вещь и принялся ее рассматривать. Корпус, формой и размерами напоминавший обычные наручные, однако с неуловимой разницей, был весь усеян небольшими выпуклыми изображениями странных полуживотных-полулюдей. Он был выполнен из какого-то сплава, имевшего бронзовый отлив. Денис нажал на маленькую пипку-кнопочку. Крышка открылась. Удивление Первухина возросло: кроме циферблата у антикварной вещицы было еще и электронное табло.

– Сколько стоит? How much?

Девушка отрицательно замотала головой.

«Как на Зою похожа!.. Жаль телефон в гостинице оставил… Так бы сфоткал ее, показал бы Зое. Смотри, мол, есть у тебя двойник в Индии».

– Чего головой машешь? How much?

Денис достал двадцать долларов и протянул индианке. Та продолжала мотать головой.

– Что, мало? На еще…

Он добавил двадцать долларов. Реакция девушки была прежней.

– No money, – тихо сказала она.

«Бляха-муха! И голос как у Зои…»

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Денис. – Как тебя зовут? What is your name?

– Зара.

– Спасибо тебе, Зара. Но как-то странно… Тут из-за копеек до неврастении торгуются, а ты так отдаешь!.. Как знаешь…

Первухин отошел от прилавка и обернулся. Зара по-прежнему на него смотрела немигающими глазами. Рот слегка растянулся в лукаво-загадочной улыбке.

«Понравился я ей, что ли? Может «замутить» на выезде? Так-то она ничего!.. Ой, хлопотно это! С одной стороны – экзотика, камасутра, ха-ха!.. Но с другой-то – СПИД, не дай бог! – рассуждая подобным образом, Денис продвигался к выходу. – Ладно… Резина же есть! Хотя бы на вечер забью с ней стрелку. А там уж по обстоятельствам…»

Он резко развернулся, решившись на поступок, и пошел обратно. Но девушки не оказалось. Денис спросил о ней у ближайших торговцев, но те лишь пожали плечами и скривили рты, словно вообще не понимали, о ком идет речь.

Глава 6
Сигналы точного времени

По правде говоря, встреча с индианкой Зарой оставила у Дениса самое яркое впечатление от всей поездки. Он и сам не мог понять, почему? Ни древняя, непривычная для него, культура, ни диковинная даже для русского человека бытовая неустроенность и нищета – ничто так не запомнилось молодому человеку, как Зоина двойняшка, подарившая ему диковинные часы, что уже само по себе было сродни чуду.

Первухин даже сам себе удивился, когда не испытал радости от присутствия в аэропорту специально приехавшей встречать его Зои. И поразился еще больше тому, что Зоя как раз совершенно не удивлена отсутствием на его лице тупого выражения «телячьего» восторга, когда они встретились глазами. Она словно бы была озабочена другим – не человеком, нет, а обстоятельством!

Впрочем, Денис решил, что все ему кажется, и списал это на собственные эмоциональные перегрузки, испытанные им за короткий срок и деформировавшие его способность адекватно воспринимать действительность. Шутка ли: госэкзамены, защита диплома, признание «лучшим по профессии», выпускной банкет, первый в жизни долгий перелет за границу, индийские пейзажи… Вполне естественно, что организм включил, в конце концов, защитное поле от переизбытка воздействий на нервную систему «парникового мальчика».

«Хорошо, что включил! – даже подумал мальчик. – Значит психологическое здоровье в норме!.. Надо немного расслабиться и отдохнуть от всех впечатлений. Хотя… Еще одно мне нужно!»

И Первухин недвусмысленно взглянул на Зою. У той лицо не показывало ничего: ни любви, ни страсти, ни скуки, ни безразличия. Денису показалась всего лишь тень – даже оттенок! – ожидания. И это опять стало воздействовать, причем, как всегда, самым раздражительным образом на его нервы. Тогда, чтобы отвлечься, Денис достал часы и с надеждой на ее интерес показал подруге.

– Ух ты! – к радости Дениса искренне впечатлилась Зоя, и этот непонятный оттенок ожидания сошел у нее с лица. – Смотри-ка: на дисплее время и число указаны точно, а вместо года – четыре нуля.

Первухин улыбнулся:

– Начнем с конца…

Он поставил справа «1», потом выставил слева от единицы еще «1», потом – нуль. Занялся первой в летоисчислении цифрой – появилась единица… Вдруг Зоя слегка дернула его за рукав:

– Смотри, какой забавный старик! Ха-ха. Давно не видела таких бородатых…

Совершенно сказочного вида дед в отличном, с иголочки дорогом костюме, мягких кожаных штиблетах и с окладистой, не вяжущейся с его нарядом, густой и длинной бородой, увидев, что на него радостно смотрят и смеются двое молодых людей, ответил им тоже смехом, который Денису отнюдь не показался ни веселым, ни добрым. Денис снова, в который уже раз за последние минуты, так удивился происходящему, что даже забыл про часы, на которых застыла надпись: «1011 год».

Часть первая
Минус восемь миллионов семьсот шестьдесят тысяч часов

Глава 1
Ролевые игры

Смолкли, наконец, зловредный хохот бородатого старикашки и разбуженный им невероятной силы грозовой гром, казалось, всю вселенную осветивший до электросварочной рези в глазах молниевыми сполохами, но не омывший ее дождевыми струями и оставивший в ней прежнюю парную духоту.

Первухин отнял руки от ушей и открыл глаза. Он обнаружил себя стоящим на лесной поляне. Причем лес был по всем признакам девственно диким. Было ясно, что здесь не бродят тихие и скромные грибники, ворошащие палками-посохами старую облетевшую листву в поисках своей безответной добычи, здесь не разводят костры до неба и не пугают зверей в округе диким пьяным ором блатных песен под гитару городские туристы – «любители природы и здорового образа жизни». На поляне никого и никогда еще не было. Потому что на ней не было следов разнузданных пикников с выжженным от костра гектаром земли, сложенными в квадрат, обугленными бревнами и разбросанными банками из-под консервов, бутылками из-под спиртного, окурками и пустыми пачками из-под сигарет. И вообще, трава на поляне росла сплошным покровом и была высокой, тугой и крепкой. Ей никто и никогда не мешал расти в свое удовольствие. Казалось даже, что она была непривычно зеленее обычного, как и листва на деревьях. Те тоже были… здоровее, что ли… Не больше обычного, нет! Именно здоровее: ярче по цвету, плотнее листвой и тверже стволами. А хвойными иглами, казалось, можно брезент сшивать.

Денис с силой зажмурил глаза и интенсивно потер виски.

«Что за черт!.. Где я?! Видения какие-то… Зоя!.. Зоя, где ты?»

Ничего не изменилось. Тогда Первухин в отчаянии и с остатками надежды хоть на какие-то изменения антуража загребающим движением руки схватил в нее несколько травяных стеблей и рванул. Ладонь со скрипом и болью проползла вверх, в ней остался вырванный с корнем пучок травы, сквозь сжатые пальцы выступила кровь.

– А-а-а! – в сердцах прокричал Первухин, с силой отбрасывая пучок. Прижимая кровоточащую ладонь ко рту и начиная с ужасом понимать невозможность происходящего, Денис невольно пустил слезу. У него начиналась явная паника. Мысли в голове роились и жужжали, как мухи: «Параллельное пространство… Провал во времени… Похищение инопланетянами… Биологические и психологические эксперименты… Очистка памяти… Амнезия… Перезагрузка сознания… – И почему-то?! – Экстракорпоральное оплодотворение инопланетянки… Смешение галактического ДНК…» Первухин, отвлекаясь от истерики, заметил, что последние пролетевшие в сознании мысли стали наиболее интересными. «Живой, значит!» Он даже с увлечением стал придумывать образ красавицы-инопланетянки, с которой он в разных позах ДНК смешивает. Что поделаешь – молодость. Желание физической жизни осушило его панические слезы, отцентровало его качающуюся из стороны в сторону голову и заставило Дениса мечтательно улыбнуться наяву виртуальной незнакомке, затянутой в его представлениях в обтягивающий космический наряд, наподобие привычного порнографического розового латекса.

В реальность он вернулся, когда почувствовал ногами воду. Виртуальная космическая незнакомка улетучилась из сознания обратно на свою планету, даже не успев расчехлиться из своего сексуального комбинезона. Первухин с еще большим неврозом обнаружил себя стоящим по щиколотку в речной воде, в которую он забрел, пребывая в мечтах и не замечая, куда и как он шел. «Какая чистая река!.. – заметил Денис. – Никаких радужных разводов… И запах такой свежий… Господи!.. Где я?! Одно точно – вдалеке от цивилизации. Там таких чистых водоемов давно уже нет».

В подтверждение его мыслей недалеко от берега раздались несколько громких и тяжелых всплесков – это большие и абсолютно здоровые рыбы разыгрались. Мало того, с ветки стоявшего поблизости дерева с мощным хлопаньем внушительных крыльев вспорхнул большой, как индюк, тетерев. Его явно спугнул не Первухин. Птица, похоже, его вообще за опасность не принимала. Дремлющего на ветке тетерева спугнули своим баловством рыбы. А вот он могучим взлетом заставил человека вздрогнуть и расширить зрачки в его сторону. У Первухина от неожиданности упало сердце, снова после мечтательного успокоения растревожилась нервная система, и опять началась истерика.

«Боже! Где я?! Кой черт меня занес в эти дебри?! Господи, где же родимая цивилизация? Где загаженная городская река?! Где неповторимо пахнущий, отравленный горючим воздух?! Где разматываемая из рулонов на палисадниках трава?! Куда пропала моя жизнь?! Куда я попал?!»

Чтобы окончательно не впасть в панику, Денис присел на корточки и начал ополаскивать лицо водой, одновременно глотая и не переставая удивляться ее непривычной и отвратительной чистоте и свежести: «Совсем без химии, гадость!»

Еще раз и гораздо сильнее вздрогнуть его заставил громкий шлепок. Поднялся змееобразный, высокий фонтан брызг. Длинное жало кожаного кнута затем резко выпрыгнуло из воды, поднялось, извиваясь, в воздух и с нарастающим свистом, закончившимся громким щелчком прямо над втянутой в плечи, испуганной головой Первухина, сшибло с нее бейсболку. Та, вертолетно кружась, отлетела прямо в свободную руку бородатого всадника, пожалевшего своего коня и оставившего его на сухом берегу. Сам он ловко, как в цирке, играл правой рукой ритуальным, с дорогой отделкой кнутом палача.

Испуганный Денис Первухин, выпускник журфака из компьютерно-космического XXI века, повернулся и увидел группу средневековых (а может даже еще более ранних!) верховых наездников при мечах, луках со стрелами, копьях, шлемах, щитах и кольчугах. Старший из них, судя по золотой отделке оружия и конской сбруи (а еще по суровой значительности во взгляде), жестом подозвал парня к себе.

– Ты чей?

Подошедшего Дениса два спешившихся всадника грубо схватили за руки, подвели к «командиру» и встряхнули так, что чуть не хрястнула юношеская шея. «Атаман» (или кто он там?), не слезая с коня, острием копья поднял первухинский подбородок:

– Ведун? Боян? Кудесник? Кощун? Кто ты есмь? Молви, отрок! – Легкий тычок копья в горло Дениса вызвал небольшое кровотечение и послужил доказательством серьезности допроса. Острастка на Первухина подействовала самым деморализующим образом. Ноги его подкосились, он заплакал в голос, падая на колени, захлебываясь слезами и пытаясь сказать:

– Я… Я… Йа-а-а. Нь-нь-не… Йе-йе-йе… П-п-па-а-а… Ни-ни-ма-а… А-а-йу-йу-у… У-у-у! А-а-гха-гха!!!

Один из всадников уже достал было стрелу с серебряным наконечником из колчана, натянул тетиву и навел оружие на бедолагу, как раздался призывный возглас давешнего кнутоборца, размахивавшего теперь первухинской кепкой:

– Добрыня! Добрыня!..

Воевода обратил внимание на призыв своего дружинника и тут же поймал брошенную тем бейсболку. Он начал вертеть ее в руке, вопросительно глядя на брата по оружию. Тот хлопал себя ладонью по лбу и возбужденно кивал головой. Добрыня перестал мусолить кепку и уставился на эмблему над ее козырьком. Его глаза мгновенно выразили первобытный ужас, одухотворенность и раболепие. Он убрал от горла жертвы копье, кивком головы приказал подчиненным оставить юношу и с почтением теперь посмотрел на несчастного Первухина:

– Слава тебе, брат мой во Христе!

Добрыня поднял копье, подняли свое оружие все его дружинники и громко и радостно заорали. Денис даже опешил от новой неожиданности и начал глупо раскланиваться, постепенно привыкая к острому приступу ужаса, отчего тот переставал кинжально резать его душу и сознание. Он понемногу начинал понимать, что причиной столь крутой перемены в их к нему отношении стала рекламная вышивка на лобовой стороне кепки, посвященная юбилею выхода в свет рок-оперы Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса «Иисус Христос – Суперзвезда», с довольно условным, стилизованным и трудно узнаваемым ликом Христа вместо кокарды. Впрочем, лик для ясности был обрамлен нимбом, который вкупе с совершенно простым и понятным крестом снимал все возможные вопросы об обладателе вышитого лика. Стало ясно, что воители – убежденные христиане.

«Слава Богу! – совершенно искренне подумал Денис. – Но только бы не крестоносцы! А то ведь я – законченный грешник… И не исповедовался ни разу. Расколят, ведь, сразу!.. И сожгут к чертям собачьим!!! Тьфу, тьфу, тьфу… Чур меня!»

Глава 2
Братство по вере и оружию

«Брата во Христе» почтительно, но настоятельно, ввиду испуганных отказов, посадили верхом на коня, освобожденного по такому случаю одним из младших дружинников. Тот, видя неподдельный ужас в глазах странного на вид человека и объясняя эту необычность его тесной близостью к Богу – «Слава тебе, Господи! Слава! Слава! Ныне и присно и во веки веков! Аминь!» – стал предельно осторожно вести коня. Салага так внимательно выбирал дорогу, что чуть ли не рукой ощупывал почву перед тем, как конь поставит туда копыто. Отряд за исключением двоих всадников, ускакавших в передовой дозор, вынужден был двигаться так же медленно, как и вновь прибывший. Конь под ним, будучи лихим, боевым и далеким от человеческих религиозных предубеждений и субординаций, все время пытался сменить этот тягомотный и непривычно для него осторожный шаг на хотя бы рысь. А еще лучше – громко, устрашающе заржав, встать на дыбы и помчаться любимым, яростным галопом в сторону неприятеля, чтобы сбить его с ног могучей грудью и размозжить ему голову копытом, превращая его шлем в жестяную лепешку. Но любимый юный хозяин был на удивление строг и сразу же пресекал все спонтанно рождающиеся лошадиные шалости и резвости. Шагом! Строго медленным шагом! Первухину от такого подобострастного внимания непонятных, диких и вооруженных людей к его мелкой и никчемной – «В общем-то, по правде самому себе говоря!» – персоне стало еще страшнее.

«Господи! Куда я попал?! Кто эти люди?! За кого они меня принимают? Этого не может быть!.. Они же давно умерли!.. А что будет, когда они поймут, как ошиблись на мой счет?! Кошмар!!!» – пульсировало в первухинской голове, и он невольно от нервов шмыгал носом, потел и, с дрожью отпуская седло, вытирал о брюки свои влажные ладони.

Постепенно Денис успокоился, приноровился к езде верхом и стал рассматривать ближайших своих теперь то ли хозяев, то ли слуг – непонятно.

Немного позади и слева гордо и спокойно вышагивал черный, как смоль, конь «командира отряда» Добрыни. Отлично выделанная и богато украшенная золотом и камнями сбруя, седло, отличавшееся от других не только качеством и выделкой кожи, совершенно другим по звуку – почти музыкальным скрипом, но и формой, напоминавшей чем-то сиденье гоночного мотоцикла, разве что с бахромой и драгоценностями. Добрыня от медленного, умиротворяющего темпа движения тоже начинал кемарить, его голова время от времени низко склонялась вперед, и всадник чуть не падал грудью на конскую гриву. При этом он резко просыпался и сразу же хватался за едва не падающий с головы сверкающий остроконечный шлем, который и послужил спустя многие века образцом для революционного модельера в его дизайне красноармейской «буденновки». Но в отличие от своей поздней шерстяной и массовой копии шлем Добрыни был штучным произведением искусства: кузнеца, придавшего ему идеально правильную форму, ювелира, богато облепившего его драгоценностями и чеканкой по меди и золоту, кожевенника, чей прочный и мягкий сафьяновый ремешок был в эту минуту расстегнут. С могучих плеч воеводы мягко струился и переливался тихими волнами под шаг коня дорогой красный плащ-корзно с красивой медной бляхой-застежкой. Под плащом то и дело в движении мелькали тончайшей кузнечной работы дорогая кольчуга и прилаженные к телу поверх нее металлические и кожаные щитки и доспехи. В специальное гнездо на седле было вставлено длинное, искусно выполненное, красивое, как всякая смертоносная вещь, копье. На кожаном поясе всадника висели дорогие ножны с вставленным в них прямым русским мечом с рукоятью и перекрестьем, до безвкусицы богато усыпанными драгоценными камнями. В стременах с плоским основанием сидели инкрустированные красные сапоги из хоза – очень дорогого, недоступного простолюдинам, сафьяна. Даже не особо искушенному в исторической науке Денису Первухину при одном только взгляде на Добрыню и в сравнении с его бойцами сразу становилось ясно, что именно Добрыня – главный. «Смотрящий, законник, пахан». Почему-то именно эти, блатные лидерские определения шли Первухину в голову.

Он повернулся в другую сторону, чтобы рассмотреть другого ратника, но в этот момент впереди отряда раздался приближающийся топот. Это оказалась тревога – возбужденно прискакал отрядный разведочный авангард.

– Добрыня! Там у излучины язычники-собаки, то ли ведуны, то ли кощуны свои обряды греховные ведут. Не то свадьба у них, не то случка, не то собор их племенной – не понятно. Не успели мы разобрать. Обратно коней направили. Поскачем туда, Добрыня, обратим заблудших в истинную веру…

Подняв руку, воевода остановил и отряд и возбужденную речь дозорного дружинника. Сняв перчатки и протерев пальцами слипающиеся глаза, Добрыня надел маску строгой мужественности на лицо и поставленным голосом профессионального оратора провозгласил:

– Душа грешника незряча, други мои! И вы, мои верные ратники это добре усвоили от святых отцов наших, Киевских, и от князя нашего славного Володимера. И не было ни одного противящегося благочестивому его повелению, а если кто и не с любовью, но со страхом принужден креститься, потому что благоверие княжеское с властью сопряжено. Давайте же яко соколы налетим на волхвов поганых, держащих силой в неведении, яко взаперти, братов и сестер наших заблудших, которым не в мочь вырваться от ведунов и прочих поганцев, ибо не ведают, что творят… Тех же, кто добром не примет веру истинную, силой в нее обратим ради потомков их. Или голову грешника непримиримого на копье князю нашему, Володимеру, представим. Вперед, братья мои во Христе! А-айда-а! Ги-и-ить!

Немилосердно пришпорив верного конягу, Добрыня, как истинный полководец, рванул вперед, выхватил меч из ножен и, размахивая им, помчался во главе своего отряда проповедовать глупым безоружным варварам настоящую веру. А если кто из нечестивцев против нее восстанет, так и голова его с плеч тогда слетит и покатится по лесной траве на потеху дружине, любящей покатать что-нибудь верхом, лошадиными копытами, как в заморской игре в поло, которой князя и дружину его аглицкий посланник обучал после пьяного пира в княжеской гриднице.

Глава 3
Забава для Забавы

Конь под Денисом тоже возбудился и, громко заржав, встал на дыбы. Сбросил тем самым с себя не успевшего даже испугаться седока и сразу же получил за эти проявления нетерпения и жажду галопа хлыстом по ребрам от своего хозяина. Жеребец возмущенно и обиженно заржал еще громче и, подпрыгнув и приземлившись на передние ноги, резко и мощно выбросил задние. Наверное, конь никого конкретно не хотел зашибить, а просто от перевозбуждения и невозможности его привычно реализовать в лихой атаке, лягнул пустоту. Но в ней под кованное копыто попала грудь вскочившего с земли на ноги нового, неумелого наездника, и он с хриплым вскриком от перебитого дыхания отлетел на несколько метров, упал навзничь и притих без движения.

– Матерь божья! – воскликнул в ужасе лошадиный хозяин – возница богоизбранного странника. Он опять хлестнул коня по ребрам и бросился к нокаутированному, бессознательному телу. Конь, надо сказать, теперь совершенно не обиделся на своего хозяина за последний, самый сильный и злой удар плеткой по боку, так как успел перед этим увидеть искаженные от ужаса его глаза и понял, что своими копытами он не просто случайно лягнул новенького, но и подставил под топор палача голову своего молодого, любимого хозяина.

А тот со слезами на глазах от испуга пытался привести в чувство Божьего посланника и про себя благодарил Бога, что отряд во главе со строгим и свирепым Добрыней ускакал вперед, не успев увидеть его упущения в охранных обязанностях. Если бы Добрыня, не дай Боже, смог узреть сей промах по службе юного ратника!.. Страшно представить, но скорее всего тот уже извергал бы изо рта потоки крови, вися на вонзенных в его юное тело копьях всех дружинников. Юноша, стоя на коленях, поднял тело пришельца себе на грудь, раскачивался из стороны в сторону и музыкально мычал старинную колыбельную песню, которую, убаюкивая, пела ему еще не очень давно его мать. Языческую песню, кстати, чью религиозную суть он в эту минуту напрочь забыл, а то еще больше ужаснулся бы возможной над ним христианской расправе своих товарищей по княжеской дружине, узнай они о его варварских песнопениях прямо в ухо беспомощному брату их во Христе. Убедившись, что у того от объятий не вминаются внутрь переломанные ударом копыта грудные кости, а дыхание не хрипит и не булькает предсмертно, служивый взгромоздил тело животом на седло присмиревшего коня и, наметив по нараставшему на стволах деревьев мху обратный маршрут, обливаясь слезами ужаса и мыча себе под нос старинные языческие причитания, повел процессию обратно в родное городище.

Еще до ворот в бревенчатом частоколе, ограждавшем окраинные «жилые массивы» древнерусских «спальных районов» от набегов разного рода басурманов, любопытной процессией с перекинутым через седло безжизненным телом в странной одежде заинтересовалась маленькая киевлянка, без разрешения мамы собиравшая за городской стеной лютики-цветочки. Суть ее непослушания заключалась в том, что за запретной чертой, то бишь стеной, лютики-цветочки были, конечно же, ярче, больше и пахли гораздо сильнее и дольше тех, что росли в пределах бревенчатого городского забора. Только загородными цветами можно было удивить подружек и заставить их завидовать, а мальчишек – восхищаться. Но любопытство маленькой шалуньи, жившее в ней само по себе, заставило ее позабыть про букет и подбежать к вышедшим из леса дядькам.

– Дядь, а дядь, – обратилась она к ведущему коня, заплаканному юноше. – Почему ты плачешь? А это кто? Поганый язычник? И тебе его, нечестивого, жалко? А куда ты его ведешь? К князю на суд? Или сразу на казнь? А он еще живой? Может он спит? Он, верно, вина испил изрядно? А может, ты его опоил? Или уже пьяного поймал?

Она бы так и засыпала вопросами мерно идущего с опущенной головой дружинника, не взгляни он на нее строго-престрого:

– Ты пошто, дитя малое, за стеной без пригляду гуляешь? А ну как бусурмане нагрянут и в мешок тебя, неразумную, сунут? Кто защитит безответную кроху? А вот я мамке твоей скажу! Пусть она тебя заругает за то, что за стену ходишь!

Но малая ничуть не смутилась, начала отставленной ножкой в аккуратной сандалетке-преснице выводить туда-сюда дугу по примятой траве и даже попробовала провести дядю:

– А мне мамка разрешает за стенку гулять, цветочки собирать…

Служивый был верен присяге русскому работному люду до конца и решил увести ребенка из опасных мест:

– А не брешешь, малявка?! Вот мы сейчас с тобой вместе пойдем к князю Володимеру и доставим к нему странника. Князя-то видела сама?

– Видела небось…

– Близко видела?

– Не-а. Издаля…

– А близко увидать хошь?

– Знамо хочу…

– Держись тогда за узду. Пошли вместе.

Отказаться от такой перспективы для любопытной девчонки было немыслимо. Близко увидеть князя, а, даст Бог, и к руке его устами приложиться – это будет круче, чем какой-то букет запретных лютиков-цветочков. Подружки от зависти лопнут, яко рыбьи пузыри на огне.

– Пойдем. Я и цветочки специально для князя собрала…

Лукавая, озорная хулиганка вызвала у расстроенного дружинника добрую улыбку – ну как можно такой народ на поругание поганому басурманину и язычнику отдать? Смерть им лютую, а не жен и детей наших! Смерть! Головы их с плеч! В огонь их, нечестивых!

– Тебя как звать-то, киевлянка?

– Забавой мамка кличет. А тебя?

– Младом прозвали. Княже шутит: «Не страшна тебе, Младу, старость и немощь. Молодым в злой сече с супостатом падешь, яко славный ратник княжеский».

Родившаяся от псовой верности князю, от любви к земле и крови своего народа решительность распрямила спину дружинника, высушила слезы отчаяния на его лице, утвердила его поступь и ускорила шаг. Он взял девочку на руки, поцеловал ее в нежную чумазую щечку и, отбросив остатки рефлексии, направился к воротам в частоколе бревен.

Глава 4
Экстаз слияния

Во дворе княжеских хором выбежавшие няньки, мамки, служки, галдя по-женски, сгрудились у коня с диковинным бесчувственным телом на седле. Бабы не знали пока, как реагировать на сей необычный груз, но самостоятельно спросить решилась только дворцовая шеф-повариха:

– Ты кого это привез, Млад? Язычник – не язычник, странный какой-то…

Решительность продолжала жить в ратнике. Он старался ее искусственно подогревать, чтобы не предстать перед князем расслюнившимся юным хлюпиком. Дружинник ведь как-никак! А эта несчастная кухарка лезет тут!..

– А ну-ка в сторону, глупые бабы! Цыть мне! А то щ-щас… – Млад даже плеткой замахнулся на женщин, впрочем, не сильно их, привычных к такому обращению, напугав.

Услышав шум во дворе, по лестнице терема спустился к людям сам князь Володимер со свитою. Толпа примолкла и расступилась.

– Пошто галдеж бабий? Млад, ратник мой верный, кто это в седле твоем? Иль ты поганца вспоймал? Иль иноземца засланного? Молви…

Млад в приступе полного подобострастия упал на колени и, горящими глазами глядя в лицо правителю, а руками так сжимая сорванный с головы шлем, словно пытаясь его смять и согнуть, заговорил:

– В лесу его нашли, княже. В реке стопами своими стоял…

Князь с этими словами строго помрачнел:

– Что же он, в воде молитву свою поганую творил?

– Нет, княже! – прижав жестянку к груди и подползая к князю на коленях, горячо затараторил Млад. – Не язычник он!.. Шапку его диковинную узри…

Князь взял первухинскую бейсболку, расправил, повертел и увидел святой лик над козырьком. Но не пристало державному правителю в подобострастный ужас впадать и бесконечный почет выказывать шапке, пусть даже со святым ликом – князь сохранил преисполненную достоинства позу и невозмутимое выражение сурового и справедливого лица. И только зрачки его голубых варяжских глаз расширились до предела, да руки чуть дрогнули.

– Брат-во-Хри-сте… – задумчиво, тихо и раздельно по слогам прошептал русский правитель. И тут же резко и громко скомандовал: – Снять!

Все – и Млад, и бояре, и собравшаяся во дворе челядь – отталкивая друг друга, бросились к коню, осторожно, словно стеклянную заморскую вазу, подняли с седла тело и положили его на землю к княжеским ногам. Из пятиглавой Десятинной церкви к собранию подтянулся и святой отец – митрополит Иоан, полный подобающей сану важности. Володимер молча, не глядя, вручил тому первухинскую бейсболку. Митрополит осенил себя крестным знамением:

– Слава те, Г-хосподи, ныне, и присно, и во веки веков! Благодарю тебя, Боже, за посланца твово! Знать, укажет теперь всем, слепцам убогим, верный путь к тебе… – Священник вместе со сгрудившимися вокруг плебеями продолжал истово креститься и бормотать «Отче наш», выдерживая паузу, собирая разбежавшиеся от неожиданности мысли и начиная думать, впрочем, совершенно не о духовном: «Кой черт послал этого бродягу в мои церковные владения?! А ну как паству у меня уведет! Темен ведь народец божий, запросто поверит в его святое предназначение, мать его!.. И тогда – прощай власть и влияние. Никто меня уже слушать не будет! Боже, за что мне это наказание?!»

Меж тем кто-то из слуг принес ведро колодезной воды и окатил «божьего человека». Тот громко, с криком, втянул воздух, вскочил на ноги и начал лихорадочно шарить выпученными глазами по толпе. Он быстро выделил в ней явного лидера и остановил на нем свой взгляд, постепенно под его властным гипнозом верховного правителя, терявший свою истеричность.

На вновь прибывшего на княжеский двор странника, не мигая, смотрел бородатый человек в высокой, мягкой, сферической шапке с меховым околышем. На человеке был длинный, до пят, синий с золотой каймой плащ-корзно, застегнутый на правом плече красной застежкой с золотыми лопастями. Под плащом была надета хорошо облегавшая тело синяя с красной каймой и золотыми поручами рубаха, застегнутая выше пояса на петли. Квадратный глубокий вырез ворота – оплечье – был обшит золотом и драгоценными камнями, рукава оканчивались широким, вышитым обшлагом. Красный пояс, богато украшенный наборами и золотым шитьем, перехватывал рубаху в талии, его концы свободно спускались вниз. Синие, свободные штаны были заправлены в высокие синие сафьяновые сапоги с инкрустацией. Ноги лидера были широко расставлены и по виду очень твердо стояли на земле.

– В-вы кто? – слабым голосом спросил Денис Первухин, обращаясь во множественном числе сразу ко всем странным людям: и к явному богатому лидеру, и к его приближенным, и к публике победнее, одетой в домотканные рубахи, подпоясанные простым шнуром, и обутой в лыковые лапти. Один только человек был понятен Первухину по исполняемой в жизни функции – это явный, хотя и немного старомодный по виду, православный священнослужитель.

– Молви ты сперва, божий человек, – заговорил лидер в синем и слегка, головой только, но с явным почтением поклонился. – Кто ты есмь и откель к нам, на Киев, ходиша?

– Денис Первухин, – представился «божий человек», начиная уже понимать, что наяву переживает какой-то временной сдвиг и по пройденному курсу истории с изумлением обнаруживая себя в древней Киевской Руси. Осознавая, что попал не к каким-то изуверам, а все ж таки к предкам-землякам, добавил на всякий случай: – Российская Федерация.

– Так ты русский! – Это был возглас митрополита Иоана, который следом театрально и громко выдал строго озабоченный по адресу активного слушателя и, на всякий случай, подхалимский по адресу пассивного призыв: – Тогда кланяйся в землю князю нашему Володимеру! Ибо он господин твой есмь! А ты – раб его! И сказано отцами грецкими: «Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти, не в глазах токмо служа им, но в простоте сердца, боясь Бога. И все, что делаете, делайте от души, яко для Господа, а не для человеков, зная, что в воздаяние от господа получите наследие».

Когда Иоан перешел на конкретную проповедь во славу действующей власти, вся аудитория попадала на колени за исключением высокопоставленного Володимера и отлитого водой странника. Митрополит, меж тем, видя его, стоящего по-прежнему на ногах, и ничего поэтому не понимая и всего боясь, с нарастающей яростью продолжал:

– Рабы, повинуйтесь господам по плоти со страхом и трепетом, яко Христу. Не с видимой только услужливостью, яко человекоугодники, но яко рабы Христовы, исполняя волю Божию от души. Служа с усердием, яко Господу, а не человекам. Слуги со всяким страхом да повинуются господам своим, не токмо добрым и кротким, но и суровым.

На последних словах митрополит скосил глаза в сторону князя. Первухин продолжал растерянно стоять. Растерянность появилась и в лице Иоана, который в ужасе не понимал, что за человек к ним, в Киев, пожаловал, и чего от него ждать, если он даже на его строгих словах трепета не чувствует и на колени не падает. Кто это, черт его возьми?!

От пронзившего всех непонимания и растерянности отвлек шум на входе в княжеское подворье. Это с пленниками вернулся отряд воеводы Добрыни.

Глава 5
Не ведают, что творят

Внимание собравшихся, понятное дело, переключилось на дружинников. Вернее даже, – на пленников, изрядно избитых, связанных одной веревкой и гуськом тащившихся за боевым конем княжеского ратника. Конь как будто не меньше своего хозяина гордился удачным рейдом и очередной победой над язычниками. Он без команд всячески старался издеваться над пленниками – спокойно шел, чтобы те расслабились, но как только чувствовал это, сразу же с громким злорадным ржанием вставал на дыбы, дергал тем самым веревку вверх, и первый в череде невольников буквально повисал на ней связанными, растертыми в кровь до мяса руками. Остальным бедолагам было немного легче, но и они в такие мгновения вскрикивали от боли в связанных руках, вызывая довольную улыбку всадника. Когда скорбная процессия подошла к толпе и предстала перед княжескими очами, первый на привязи невольник сначала повис на веревке, потом упал сначала на колени, что было символично для княжеской дворни, потом, вообще, без сил пал ниц. Князь бровью не повел, не изменил выражение глаз, ни один мускул на его волевом бородатом лице не дрогнул ни для брезгливого сострадания, ни для злой улыбки. Остальные пленники остались на ногах, их, похожие на тлеющие угли, глаза злобно смотрели на князя. Все они – и мужчины, и женщины – все десять человек разного возраста были одеты в длинные, изодранные, изрубленные плетью, измазанные речной грязью и людской кровью грубые длинные домотканные льняные рубахи, в которых угадывался изначальный светло-серый цвет.

– Постановь нечестивца, – тихо скомандовал дружинникам князь Владимир, указывая пальцем на потерявшего сознание язычника.

Сейчас же тому обрезали жестокую перевязь на руках, окатили ведром колодезной воды и в четыре руки поставили на ноги, продолжая, впрочем, поддерживать под локти, чтобы Киевский правитель смог его допросить. Язычник тяжело дышал, сопел, то и дело пускал из носа кровавую струю, смотрел на князя исподлобья. Осмысленно смотрел. С его лица и рук обильно капала окрашенная кровью вода. Лапти стояли в розовой луже.

– Имя-то как? – спросил Володимер. В его голосе и интонации не угадывалось никаких эмоций.

«Профи!» – подумал Первухин.

– Русом кличут, – прошептал-прохрипел пленник.

– Ты у них начальный дядька? – князь кивком головы указал на остальных, все еще связанных.

– Аз есмь… – свист в отбитых внутренностях, плевок кровью на землю.

– Ах ты, собака! – рьяный дружинник с остервенением ожег Руса плетью. – Пошто пред светлы очи плюешься!

Ударом больше, ударом меньше: полуживой язычник даже не обратил внимание на дружинника. Только на льняной рубахе появился еще один распоротый плетью шов, из-под которого выступила свежая кровь.

– Погодь ты, – князь, скривившись, осадил рьяного ратника. – Молви лучше, что эти собаки творили, когда вы нагрянули?

– В реке стояли, княже…

– И всё?

– Всё…

– Да делали-то они что, олух? В реке-то?!

– А мне почем знать, княже! Поганцы и есмь…

– Ай ты, г-х-осподи Иисусе наш!.. Вот ведь олух-то…

Поняв, что от верного, но тупого дружинника ничего толкового для следствия не добиться, князь обратился к главному пленнику:

– Молви ты, Рус. Что в реке творили?

– А ты, князь, чай забыл уж?! – попытавшись зло ухмыльнуться, прохрипел пленник. – Не верю, что забыл… Знаешь ведь, что молитву творили… Пошто спрашиваешь зря? Помнишь ведь обычаи предков-то… Не дают они тебе покою… Вижу…

– Молчи, собака! – ратник опять хотел проявить рвение по службе, но князь сам ловко перехватил плеть.

– Да угомонись ты, олух! А поведай-ка мне, Рус, что за молитву в реке творили?

– Пошто тебе? У тебя теперь свой новый идол… Новые молитвы… Неужто старые так легко забыша? Так и новые легко забудешь, ежели еще яки будут… Поновей да повыгодней… А мы… А у нас… И да быша разумели мнозии человеци, и в прелесть велику не внидут, мняще богы многи: Перуна и Хорса, Дыя и Трояна и инии мнози, яко то человеци были суть старейшины: Перун в Елинех, а Хорс в Кепре, Троян быше царь в Риме…

– Ах ты пес! – Это уже митрополит Иоан возмутился непокорностью поганого язычника, который не просто в заблуждении, яко в сумерках живет, он, собака, убежден в своей вере и верности. Князя попрекать отступничеством от зловерия удумал, нечестивец, праведником себя считает, и не переубедить его, темного… И уже обращаясь к князю: – Моление супротив дождя они творили, княже. Урожай берут… Греховники!

– Верно говорит святой отец? – князь Владимир сохранял спокойную строгость.

– Это для тебя, князь, он святой отец, – хрипел Рус. – А мы в старых богов веруем… Супротив дождя молили, верно… Макошью хранимы… Урожаи наши.

– А знамо ли тебе, пес, – снова заговорил Иоан, – или кто молится под овином или в рощеньи, или у воды, или же кто волхвования и чародеяния творят, яро казнити их на возброненье злу…

– Но не до смерти убивати, – вставил князь, демонстрируя юридическую грамоту и проповедуя, тем самым, справедливость высшей власти. – Не обрезати телесе, батюшка. Словесы и наказаньем обратити от злых… Заточить его, Руса, в доме митрополита, дабы смирения мнозии показал и с миром почил о Господе нашем…

– Воля твоя, князь, – Иоану некуда было деваться – сам ведь власть от Бога проповедовал! – и он со злостью в сердце согласился взять Руса к себе на перевоспитание и переубеждение, впрочем, слабо веря в успех княжеской инициативы и рассчитывая казнить нечестивца чуть позже: в связи с бессмысленностью стараний в проповеди новой для Руса веры.

Денис Первухин слышал все. Смутные мысли и желания начинали овладевать его сознанием, основной идеей которых был чисто профессиональный интерес. Денис даже забыл ненадолго, где и когда он находился.