Kitobni o'qish: «Мифы о начале времен. От демиурга и хаоса до великана Имира и змеи-прародительницы»

Утверждено к печати Ученым советом Института славяноведения РАН (Протокол № 7 заседания Ученого совета ФГБУН Института славяноведения РАН от 30.09.2025).

Рецензенты: д-р филол. наук О. В. Белова д-р филол. наук, проф. А. Б. Мороз

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Петрухин В., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Предисловие

В начале авторского увлечения сравнительной мифологией было участие в составлении и редактировании двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира» (гл. ред. С. А. Токарев, 1980–1982), эта работа была продолжена на славянском материале при подготовке пятитомного этнолингвистического словаря «Славянские древности» (под ред. Н. И. и С. М. Толстых, 1995–2012), популярной энциклопедии «Славянская мифология», собрания славянских текстов в книге «Народная Библия» (сост. О. В. Белова, 2004) в Институте славяноведения РАН. В 2000-е годы стало возможным комментированное издание трудов ведущего румынско-американского религиоведа Мирчи Элиаде, подготовленное в сотрудничестве с А. С. Старостиной («История веры и религиозных идей», т. 1–3, 2001–2002). Без этой работы и сотрудничества с ведущими отечественными мифологами и исследователями славянской традиции не могла бы быть написана эта книга. В подборе оригинальных текстов для первого издания книги («Мифы о сотворении мира», 2005) принимала участие моя жена И. И. Соколова (1950–2010).

Автор не стал перегружать популярную книгу ссылками на академическую литературу, особое внимание в ней уделяется славянским сюжетам.

Введение

В книге речь пойдет о «временах» в разных традициях, а не о собственно научной категории времени: в донаучном мифологическом сознании течение времени различалось в разном мифологическом пространстве – на том свете (в раю или в преисподней) оно протекало быстрее, чем в мире живых людей. В глазах библейского Творца тысячелетие земной истории и даже само творение приравнивалось к одному мгновению, что порождало наивные с точки зрения позитивной науки расчеты, чему могли быть равны в человеческом измерении шесть дней библейского творения.

Эти расчеты становились особенно актуальными в периоды исторических кризисов и ожидания конца света. Такой кризис сопровождал рождение христианства, когда начался отсчет новой христианской эры (I век н. э.): жертва христианского Спасителя, искупившая первородный грех прародителей Адама и Евы, означала рождение нового Адама. Приравнивание шести дней творения шести тысячелетиям человеческой истории позволяло отнести сотворение мира к середине шестого тысячелетия до Рождества Христова (по иудейскому летоисчислению творение свершилось в 3761 году до н. э.). Христос обещал скорое второе пришествие и Страшный суд, но точное время наступления конца света определялось Творцом. Это породило бесконечные расчеты времени последнего суда, часто не учитывающие специфику мифологического сознания: в бесчисленных «видениях» того света, венцом которых была «Божественная комедия» Данте, оказывалось, что Страшный суд уже имел место и грешники уже претерпевают муки в аду¹.

Сошествие Христа в ад. Адам и Ева в мольбе простирают к нему руки, стоя на вершине разрушенной башни. Позади них из глубин ада поднимаются персонажи из еврейской Библии, среди них Авраам и Исаак с жертвенным барашком и Ной с моделью ковчега. Последователь И. Босха.

The Metropolitan Museum of Art

Математические расчеты, а не визионерство давали Творцу мгновение для совершения Суда, и человечеству отпускалось тысячелетие на его ожидание: в Х веке новой эры интенсивно строились храмы для спасения душ верующих во всей Европе, а летописный князь Владимир после демонстрации ему картины Страшного суда греком-проповедником крестил Русь. Еще полтысячелетия отводилось для второго пришествия в Европе: в середине XV века под ударами мусульман – османов – пала Византия, «второй Рим», оплот восточнохристианского мира. На Руси с середины VI тысячелетия от сотворения мира («от Адама») ждали конца света, в 1492 году (шесть тысяч лет от сотворения мира даже перестали рассчитывать праздники по церковному календарю (пасхалии). Правда, эти расчеты не лишили строителей Российского государства исторического оптимизма: Иван III стал строить Московское государство – третий Рим, взамен павшего «второго Рима» – Византии. Впрочем, и на западе Европы христианским испанским королям удалось завершить Реконкисту – отвоевание Испании у мусульман. Колумб же убедил этих правителей в том, что он найдет земной рай, и в том же 1492 году смог организовать экспедицию, открывшую Америку.

В иной традиции, которая сформировалась в Древней Индии, а с буддизмом распространилась по всей Азии, напротив, время считалось бесконечным, как и число вселенных и перерождений всего живого: об этих космических циклах, связанных с днями и ночами творца Брахмы, пойдет речь в главе 9. День Брахмы равен миллиардам человеческих лет. «Исторический мир, общества и цивилизации, создаваемые трудом и усилиями тысяч поколений, – характеризовал эту традицию Мирча Элиаде, – все это иллюзорно, потому что на плане космических ритмов исторический мир длится всего лишь мгновение»². Радикальный выход – отказ от участия в бесконечной цикличности бессмысленного мира, уход от него в аскезу (монастырь) или саморазрушительное (как у аскетов и героев эпоса) приятие своей жизненной судьбы. Пережить «ужас» истории, по Элиаде, позволяет познание «мифов о вечном возвращении», мечты о возвращении золотого века всеобщего бессмертия, когда само время отсутствовало.

Всемирная история в европейской традиции не сводилась к бесконечным циклам и начиналась «от Адама» (или нового Адама – Христа). Начнем и мы с текста Книги Бытия, заново переведенного с древнееврейского и прокомментированного М. Г. Селезневым³.

Глава 1. «В начале»: шесть дней творения

Библия начинается констатацией, которая воспринимается как естественная:

 
В начале сотворил Бог небо и землю.
 

Сходным образом начинаются дошедшие до нас древнейшие космогонии:

 
От начала начал, от дней сотворения мира,
От начала начал, от ночей сотворения мира,
Когда установили судьбы,
Когда Ануннаки боги родились⁴.
 

Так начинается рассказ о творении, сохранившийся на клинописных табличках и зародившийся за тысячелетия до библейского повествования. Однако в начале этого рассказа отсутствует собственно Творец, боги, о которых еще пойдет речь, только рождаются, время в виде разделения дней и ночей уже существует.

Библейский зачин лишь отчасти напоминает повествование о начале в совершенно иной древней традиции – древнеиндийская «Брихадараньяка упанишада» утверждает, что «в начале здесь не было ничего. [Все] это было окутано смертью или голодом, ибо голод – это смерть. Он [зовущийся смертью – пожелал]: “Пусть я стану воплощенным” – и сотворил разум. Он двинулся, славословя, и от его славословия родилась вода»⁵.

Абсолютно негативное начало в этом повествовании приводит к отождествлению Творца с «ничем» – со смертью, но слово, создающее воду, напоминает нам о евангельском продолжении ветхозаветного начала: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Неслучайно библейское творение каждый день начинается со слов: «И сказал Бог».

В Ветхом Завете творение также допускает предвечное существование воды:

Земля была пуста (в синодальном переводе – «безвидна». – В. П.) и пустынна, тьма была над пучиной, и дух Божий веял над водами.

Вода во всех традициях была основой жизни – такова и живая вода русских сказок. Вода как основа творения – общее место мифологической космогонии. В цитированной упанишаде земля возникла из затвердевшей пены. В архаических космогониях, о которых еще пойдет речь, творец создает землю, доставая ее со дна первичного океана, или птица-творец сносит в его воды яйцо, из которого возникает мир. Библейский первобытный океан ассоциировался с тьмой – хаосом, который преодолел Творец⁶:

И сказал Бог:

– Да будет свет.

И появился свет. Бог увидел, как хорош свет, и отделил его от тьмы, дал свету имя «день», а тьме – имя «ночь».

Настал вечер, настало утро – первый день.

Творец благословил творение, начав отсчет дней.

И сказал Бог:

– Пусть средь воды будет свод, разделяющий воду надвое.

И стало так. Бог создал свод, и отделил воды под сводом от вод над сводом, и дал своду имя «небо».

Настал вечер, настало утро – второй день.

Небесный свод призван был содержать воды – «хляби небесные». Божий престол виделся пророку Иезекиилю «на своде, который над главами херувимов» (Иез. 10:1). Недаром библейского Творца в библейской традиции сравнивали с архитектором: в библейской книге Иова диалог о Творце содержит вопрос о том, кто положил краеугольный камень в основание земли при ликовании звезд (Иов. 38:6–7). Продолжением этой темы стала уже евангельская метафора, адресованная апостолу Петру (значение греческого имени – «камень»): «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18). Всякое строительство, включая закладку города, храма или обычного дома, воспринималось в архаических традициях как космогонический акт и могло сопровождаться исполнением космогонических гимнов, астрологическими поисками места для закладки фундамента и т. п.⁷

И сказал Бог:

– Пусть воды, что под небом, соберутся вместе и покажется суша.

…Бог дал суше имя «земля», а собравшимся водам – имя «моря». И увидел Бог, как это хорошо.

И сказал Бог:

– Пусть из земли произрастут растения: травы, дающие семена, и деревья <…> приносящие плоды с семенами.

И стало так… И увидел Бог, как это хорошо.

Настал вечер, настало утро – третий день.

И сказал Бог:

– Пусть будут светила на своде небесном, чтобы отделять день от ночи, указывать сроки, отмерять дни и года <…>

И стало так. Бог создал два больших светила: большее – управлять днями, меньшее – управлять ночами, и звезды. Бог поместил их на своде небесном, чтобы они освещали землю, управляли днями и ночами и отделяли свет от тьмы. И увидел Бог, как это хорошо.

Настал вечер, настало утро – четвертый день.

Сотворение мира. Миниатюра из Штаммхеймского миссала, 1170-е гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 64 (97.MG.21), fol. 10v

Мироустройство целиком зависело от воли Творца – день и ночь были созданы прежде светил, которые почитались в Библии «воинством небесным», ангелами и «сынами Божьими», подвластными Создателю – Саваофу. При этом самостоятельное значение, которое придавали звездам древние маги и средневековые астрологи для предсказаний, считалось еретическим. Служебную роль светил подчеркивает Библия: они призваны «указывать сроки, отмерять дни и года». Впрочем, один из древних комментаторов Книги Бытия в I веке н. э., Филон Александрийский, грекоязычный последователь Платона, признавал и значение небесных знамений как свидетельств Божьих замыслов⁸.

И сказал Бог:

– Пусть вода кишит живыми существами. А над землей, по своду небесному, пусть летают птицы.

И Бог сотворил огромных чудищ морских, и разные виды живых существ, которые снуют и кишат в воде, и разные виды крылатых птиц.

И увидел Бог, как это хорошо, и благословил их:

– Будьте плодовиты и многочисленны, наполняйте воды морей. И пусть на земле будет много птиц.

Настал вечер, настало утро – пятый день.

И сказал Бог:

– Пусть земля породит разные виды живых существ: скот, мелкую живность и разные виды зверей.

И стало так. Бог создал разные виды зверей, скота и всякой живности, которая снует по земле. И увидел Бог, как это хорошо.

И сказал Бог:

– Создадим человека – Наш образ и Наше подобие, – чтобы он господствовал над рыбами в морях, и над птицами в небе, и над скотом, и над всею землею, и над всею живностью земной.

Бог сотворил человека, образ Свой,

Божий образ Он сотворил <…>

Смысл пассажа о сотворении человека вызвал тысячелетнюю полемику: Филон полагал, что обращение Творца к некоему «соавтору» творения («создадим человека») означало участие неких помощников – упоминающихся в Библии «сынов Божиих» (?), которые сотворили смертную греховную плоть. Христианские комментаторы, напротив, видели в этом помощнике одно из лиц Троицы, христианского Спасителя – сына Божьего. Но само имя Творца в этой части рассказа о творении используется в уважительном (на «вы») множественном числе – Элохим («боги», о чем еще пойдет речь). Формой творения был именно «образ Божий» – доступный сотворенному, подчеркивал Филон, ибо сам Бог не имеет видимого образа.

Эти видимые разночтения в тексте библейского откровения привели к бесчисленным дуалистическим интерпретациям у гностиков, манихеев (см. о Мани в главе 10) – вплоть до собственно иудейской мистической конструкции о некоем Адаме Первоначальном (Адаме Кадмоне), воплощавшем все начала творения (землю, небо и воду)⁹.

<…> мужчину и женщину сотворил

И благословил их Бог такими словами:

– Будьте плодовиты и многочисленны, заселяйте землю и овладевайте ею. Господствуйте над рыбами в морях, и над птицами в небе, и над всеми животными земли.

И сказал Бог:

– Я отдаю вам в пищу все травы с семенами, какие есть на земле, и все деревья, приносящие плоды с семенами. А зверям, и птицам, и живности земной – всем, в ком дышит жизнь, – Я отдаю в пищу зелень растений.

И стало так. Бог оглядел Свое творение – оно было очень хорошо.

Настал вечер, настало утро – шестой день.

Творение в целом Создатель оценил в превосходной степени – «очень хорошо». В кратком варианте антропогонии – рассказа о сотворении человека по образу и подобию Божию – Создатель дает заповедь о растительной пище для всех живых существ. В цитированном древнеиндийском мифе голод и смерть господствуют в мире до сотворения космоса; в шумерском мифе сами боги должны были заботиться о своем пропитании, пока Энки не создал человека по своему образу, чтобы возложить на него долг добывать пищу. Библейский Творец не нуждается в физическом насыщении: речь в Бытии далее идет о символических пищевых запретах и предпочтениях.

Так были созданы небо и земля и весь строй творений небесных и земных.

В день седьмой Бог завершил труды созиданья.

В день седьмой Бог пребывал в покое:

<…> Благословил Бог день седьмой

и священным его сделал,

ибо в этот день Он пребывал в покое:

Он окончил труды сотворенья и созиданья…

День отдыха, в Ветхом Завете именуемый шаббат («покой»), сохранился в традиции выходных дней семидневной рабочей недели по сей день (суббота). Уже Филон Александрийский утверждал, что седьмой день – праздник всех народов, ибо это день рождения всего мира. В христианской традиции славянских народов за седьмым днем – воскресеньем – сохранилось название «неделя» (со значением запрета на всякие дела, работу). Число семь почиталось Филоном священным – воплощающим основные координаты сотворенного мира: три зоны мироздания (небо, земля, преисподняя) и четыре стороны света.

Библейская традиция отказалась от традиционного архаического мифа о творце, навсегда удалившемся от дел вселенной после сотворения мира (deus otiosus, известный уже античному атомисту Эпикуру), подобно удалившемуся в некую страну Востока индейскому Кецалькоатлю, и доверившем повседневное течение этих дел младшим «специализированным» божествам. Таким лишенным актуального значения и культа стал древний индоевропейский бог Дьяус, воплощавший небо: его сменил громовник Индра в ведийской традиции; греческий громовержец Зевс (чье имя было родственно имени Дьяус) оттеснил предков – самое небо Урана и собственного отца Кроноса (владыку золотого века), с ним следовало торговаться о жертвах (см. в главе 6). Библейский Бог не нуждался в культе, о чем пророчествовал Исайя (Ис. 66:3)¹⁰. Человеческая история продолжала зависеть от воли Творца.

ВОТ ПОВЕСТЬ О НЕБЕ И ЗЕМЛЕ – О ВРЕМЕНИ, КОГДА ОНИ БЫЛИ СОТВОРЕНЫ.

Когда ГОСПОДЬ Бог создал землю и небо, то не было на земле ни куста, ни травинки. Ведь ГОСПОДЬ Бог не посылал еще на землю дождя и не было людей, чтобы ее возделывать. Лишь поток, что поднимался из недр, орошал землю.

Эта главка Книги Бытия породила упомянутую дискуссию о причинах двух редакций творения. Словом Господь в русских переводах передается непроизносимое личное имя Бога – Яхве; витавший над водами «в начале» Творец именуется на библейском иврите Элохим – «боги» (во множественном числе): как уже говорилось, речь идет не о многобожии, а об уважительном наименовании Творца, творческая потенция которого вмещала все множество тварей. Очевидна, однако, разница в описании космогонии у «яхвиста» и «элохиста»: у первого речь идет о бесплодной земле, у второго – о начальной водной стихии. «Яхвист» не перечисляет дней творения – он сосредоточен на творении человека и плодородии.

Уже в древности – в начале нашей эры – интерпретаторы этого текста подозревали, что творение в Библии зависело от воли двух творцов: духовного и практически не участвовавшего в творении Элохима и создавшего материальный мир и присущее ему зло Яхве. Этот религиозный дуализм широко распространился с учениями античных гностиков и иранских дуалистов (в том числе в манихействе) и сохранился в позднейших славянских дуалистических легендах (см. в главе 10).

Комментаторы спорят о том, что за «поток» орошал землю, – ясно, что это не одна из упомянутых далее райских рек: плодородие Земли обетованной, вначале именовавшейся Ханааном, не зависело от речных разливов. Плодородие в виде дождя должен был посылать Творец.

И создал ГОСПОДЬ Бог человека из пыли земной, вдохнул в его ноздри дыхание жизни, и человек ожил.

В Эдеме, на востоке, ГОСПОДЬ Бог насадил сад и поселил в нем человека <…> ГОСПОДЬ Бог вырастил в саду всевозможные деревья, приятные взору и с хорошими плодами, а посреди сада – дерево жизни и дерево познания добра и зла.

Из Эдема вытекает река; она орошает сад, а далее разделяется на четыре рукава. Один из них называется Пишон, он огибает страну Хавила – ту, где золото <…> Вторая река называется Гихон и огибает страну Куш. Третья река называется Тигр, она течет к востоку от Ашшура. Четвертая река – Евфрат.

О райском саде, расположенном в центре мифологического мира, и особенно о мировом древе – оси этого мира, растущем над священным потоком, еще будет рассказано. В Книге Бытия этот источник имеет четыре рукава, которые в мифологических космологиях соотносятся с четырьмя сторонами света. Но Библия ориентирована уже на историческое будущее человечества, и четыре реки оказываются потоками, которые дали основу для древнейших цивилизаций: Тигр и Евфрат образовали Междуречье – Месопотамию, Пишон и Гихон считаются истоками Нила, на берегах которого возник Египет.

Поселив человека в Эдемском саду, чтобы он возделывал этот сад и берег его, ГОСПОДЬ Бог дал человеку такой наказ:

– Ты можешь есть плоды любого дерева в этом саду, кроме дерева познания добра и зла. Не ешь его плодов: если съешь – в тот же день умрешь.

ГОСПОДЬ Бог сказал:

– Плохо человеку быть одному. Я сотворю для него помощника, ему под стать.

ГОСПОДЬ Бог создал из земли всевозможных зверей и птиц и привел к человеку, чтобы посмотреть, как тот назовет их. Так животные получили от человека свои имена.

Адам дает имена животным. Нортумберлендский бестиарий, ок. 1250–1260 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 100 (2007.16), fol. 5v

Всем домашним животным, всем птицам, всем зверям дал человек имена – но не нашел среди них помощника себе под стать. Тогда ГОСПОДЬ Бог погрузил человека в глубокий сон и вынул у него ребро, а место, где оно было, закрыл плотью. Из ребра ГОСПОДЬ Бог создал женщину и привел ее к человеку. Человек сказал:

– Это кость от кости моей,

плоть от плоти моей.

Женщиной названа будет она,

ибо взята из мужчины.

(Вот почему мужчина оставляет отца и мать, и живет с женою, и становится с нею единой плотью. – В. П.)

В целом этот текст Книги Бытия – самый знаменитый миф о творении. Им начинается «Книга книг» – Библия, рукописные тексты которой создавались в I тысячелетии до н. э. Библия почитается цивилизованным человечеством доныне. Записанный по-древнееврейски, этот миф был переведен на все языки. С Шестоднева – перечисления событий первых дней творения – начинались десятки хроник, посвященных всемирной истории; в русской Начальной летописи рассказывается, как князь Владимир в 986 году (накануне Крещения Руси) спросил у миссионера грека Философа о содержании христианской веры, и тот отвечал: «В начале сотворил Бог небо и землю…»

Переводчики и интерпретаторы спорят о смысле едва ли не каждого слова – верно ли оно передает суть рассказа, ведь этот рассказ почитался как богодухновенный и неточность понимания искажала замысел Божий. Задача перевода была не из легких: к примеру, по-древнееврейски слово «дух» – руах – существительное женского рода и может означать также «дуновение», «дыхание», «ветер», поэтому множество комментаторов Библии по-разному интерпретируют начальную фразу первой книги Библии – Книги Бытия.

Господствующим оказалось иное – «естественно-научное» отношение к Библии и ее мифологии. «Материалисту» не нужно было понимать и интерпретировать библейский текст: и так было ясно, что библейский миф, как и всякий миф, рассказ о чудесном, – бессмыслица; мир не мог быть создан за шесть дней, материя вечна, Вселенная бесконечна, эволюция разных видов животных и растений продолжалась миллионы лет, а человек произошел от обезьяны, а не из «праха земного».

Для комментаторов очевидно было, что Шестоднев с седьмым нерабочим днем связан с естественным лунным циклом. Правда, Филон Александрийский указывал на аллегорическое значение числа шесть как идеального числа – произведения чисел 2 и 3¹¹: мир был создан в разуме Творца его Словом – Логосом – одномоментно. «Премудрость Божия» (София) предшествовала творению: согласно Книге Премудрости Соломона, мир был создан из вещества, лишенного образа, Духом силы Божьей, расположившей все мерою, числом и весом (Прем. 11:18, 21).

Но сама наука развивается, и то, что было всем ясно сто лет назад, вдруг оказывается «мифом». Антропологи долго выстраивали эволюционную цепочку, которая вела бы от человека к обезьяне, искали «недостающие звенья», но чем подробнее становилась картина развития видов, тем яснее было, что речь должна идти не об эволюции, а о «революциях» – творческих скачках в развитии предков человека. Наконец, данные генетики показали, что тот «очевидный» предок человека, который умел делать довольно сложные орудия и даже подобия жилищ, – неандерталец – не был предком человека современного вида, а жил одновременно с ним и был вытеснен «человеком разумным», Homo sapiens. Генетики полагают, что человек современного вида сформировался около 200 тысяч лет назад в Восточной Африке, которую в те времена можно было считать «Эдемом», райским садом, и что у истоков человечества стоял узкий коллектив родственников, так что можно говорить об условных «праотце» и «праматери» человечества. Как произошло это событие и что позволило человеку современного вида около 40–20 тысяч лет назад заселить почти весь Старый Свет, остается предметом научных поисков.

Сторонники божественного происхождения мира – творения (креационисты), изумленные гармоничным единством Вселенной – от структуры атомного ядра до Солнечной системы, оказываются в сложном положении, пытаясь cопоставить данные естественных наук и религиозного текста. Их изумление перед всемогуществом Творца продолжает собственно библейскую традицию: «От духа Его – великолепие неба; рука Его образовала быстрого скорпиона» (Иов. 16:13). В растиражированном американском издании это изумление касается места Земли в Солнечной системе: Земля по божественному устроению находилась на «правильном расстоянии от Солнца» – если бы расстояние было иным, температура была бы слишком высокой или низкой для возникновения жизни¹². Получается, однако, что Солнечная система была независима от воли Творца, если он не мог создать жаро– или морозоустойчивые существа. Разнообразные мифы как раз повествовали о таких существах, недаром во многих традициях человека лепили из глины гончары-демиурги, а после грехопадения люди стали нуждаться в одеяниях, созданных для них Творцом. Впрочем, полемика о происхождении разумной жизни продолжается – сам Дарвин не решался прямо выводить человека разумного «из обезьяны». Выдающийся лингвист Вяч. Вс. Иванов замечал в предисловии к одной из последних книг: «Будущий разумный наблюдатель Вселенной как бы имелся в виду с самого начала <…> структурой Вселенной задана возможность того, что ее будущие обитатели и наблюдатели могут задавать вопросы о ее устройстве»¹³.

В геологической истории Земли не раз возникали угрозы гибели всего живого. Выживание в экстремальных условиях стало основой теории эволюции. В эпоху антропогенеза неандертальцы с их большой массой тела имели преимущество и расселились в Евразии во время оледенения, но с отступлением ледника уступили место человеку современного вида¹⁴.

Мы приводим эту полемику совсем не для того, чтобы обосновать «научность» библейского мифа о творении. Библейский миф – это не научный, а символический текст, нуждающийся в истолковании, и уже приводились ранние опыты такого истолкования. Но один эпизод библейского мифа о творении вспоминается в связи с самым началом человеческой культуры, точнее – с началом науки и искусства. «Господь Бог создал из земли всевозможных зверей и птиц и привел к человеку, чтобы посмотреть, как тот назовет их; так была создана зоология – животные получили от человека свои имена». Человек оказывается здесь соавтором самого Творца, ибо в древней мифологии назвать имя – значит принять участие в творении и иметь власть над тварью (знавший тайное имя самого Бога, которое передается в приведенном тексте как ГОСПОДЬ, получал власть над Вселенной). Мы вернемся к славянским легендам о том, как Адам назвал всех тварей, в конце книги.

Глава 2. Демиург и космогония. Поколения богов

Демиург: творец-ремесленник

Греческие слова «демиург» и «космогония» относятся, казалось бы, к знакомым всем образам творцов и мифам о сотворении мира. Но эти слова в греческом языке и мифологии имеют особое значение. «Демиург» означает не просто творца: это слово относится к «ремесленнику», который создает свои изделия для народа – «демоса». «Космос» – это не просто мир, а Вселенная, существующая в соответствии с неким порядком, планом: этим словом можно было обозначать и мироздание, и государственное устройство, и даже наряд, праздничное убранство, украшения, косметику. И ремесло, и космогония требовали, говоря современным языком, разработанной технологии. Такой подход и понятие самодовлеющего космоса чужды библейской традиции; даже косметика для этой традиции не более чем средство греховного соблазна.

«Первобытные» творцы – культурные герои «мифических времен сновидений», не обладали такой технологией, их творение спонтанно, они пользовались подручными средствами – самыми неожиданными, а иногда и малопривлекательными (вплоть до собственных выделений). Творить весь мир «в начале» им вообще не приходилось – он уже существовал до них. Человечество не сразу пришло к представлению о мире, созданном по плану неким демиургом, рассчитывающим, как совершить творение в пространстве и времени. Библейский Творец отличался от архаичных богов-ремесленников, ибо творил мыслью – словом («Да будет свет!»), его творчество со времен знатока Античности Филона принято сравнивать с работой архитектора, но главным оставался замысел и творческое слово («слова и числа»), а не ручной труд ремесленника. Следующие эллинистической традиции гностики стремились разделить функции духовного Творца и демиурга: первый создал человека по образу своему, второй – слепил из праха земного. Демиург создал семь небес и прочий материальный мир, наконец, человека. Ниспосланный Творцом Спаситель Иисус, наделенный особой духовной телесностью (сиянием), призван был очистить материю от телесного зла. Эти идеи, сформулированные гностиком Валентином во II веке н. э. и объявленные ересью на церковных Вселенских соборах, были до предела развиты в III веке пророком Мани, отождествлявшим библейского Творца материального мира с сатаной (см. главу 10).

Четыре главных пророка манихейства на манихейской диаграмме вселенной. Слева направо: Мани, Заратустра, Будда и Иисус. XIII–XIV вв.

Частная коллекция / Wikimedia Commons

Представления о космогонии как о творении во времени, расчлененном на исторические эпохи, а не о спонтанном происхождении разных вещей в некую не расчлененную на отрезки эпоху первотворения, «время сновидений» и тому подобные мифические времена, были связаны в архаическом – родо-племенном – обществе с понятными всем реалиями повседневной жизни, сменявшими друг друга поколениями. Конечно, в мифах эта смена поколений была обусловлена деятельностью сверхъестественных существ. Но и в сверхъестественном мире смена поколений богов – теогония – и деятельность творца связывались с трудностями, которые творец должен был преодолевать.

Пантеон: поколения богов

Ремесло демиурга предполагало дифференцированную производственную деятельность. Один творец не мог справиться с организацией всего античного космоса, разным его сферам – небу, земле, преисподней – нужны были разные боги. В греческой мифологии они разделили власть на сферы космоса: высшим был громовержец Зевс, взиравший на весь мир с высоты Олимпа, воды достались его брату Посейдону, преисподняя – их брату Аиду. Но отцом всех бессмертных богов почитался у Гомера Океан, его супруга Тефия, согласно поэту Гесиоду, стала матерью всех вод.

«Начало» мира оставалось сложной проблемой не только для составителей библейских текстов: в греческой традиции почитатели мистического певца Орфея верили, что первой богиней была Ночь, зачавшая мир от Ветра и снесшая во вселенской тьме (хаосе) серебряное яйцо¹⁵ – сравним библейский мотив начала мира и стихий над бездной. Вокруг этого яйца сформировался космос, и Гесиод (крестьянин по своему происхождению) создал образ земли – Геи – как прародительницы космических стихий. Ее порождениями стали мрак Эреб и Ночь (Никс), их соитию способствовал Эрот, воплощение любви. Но земля создала и собственного супруга – Урана, покрывающее ее небо. Их объятия разделил сын Кронос, в свою очередь смещенный Зевсом и новым поколением богов и удаленный на Острова блаженных (где длится золотой век общего бессмертия)¹⁶.

Деяния античных устроителей космоса были отвратительны для монотеистической библейской традиции, но понятны носителям античной цивилизации. Специализированный бог-ремесленник кузнец Гефест оказался наиболее «приближенным» к земным делам, ибо был покровителем земного огня и хромцом, что указывало на его хтоническую – земную – природу. Кроме того, он был женат на богине любви Афродите, которая изменяла неприглядному мужу с богом войны Аресом.

Загадка славянского пантеона

Славянские мифы о поколениях богов не сохранились: монах-летописец XII века не мог рассказывать о них, ибо для него они были бесами – их идолы низверг Владимир после Крещения Руси в 988 году. Иное дело – византийская книжность, для которой нечестивые рассказы Гомера и Гесиода были всего лишь беллетристикой – ее сюжеты можно было цитировать (часто в назидательных целях). Один такой сюжет был известен летописцу по византийской хронике Иоанна Малалы: там славянский бог Сварог отождествлен с Феостом – Гефестом, который царствовал в Египте (и был отцом Солнца-Гелиоса, именуемого в летописи Дажьбогом). При Гефесте с неба упали клещи, после чего стали ковать оружие. Он же ввел брачные обычаи, повелев женам иметь одного мужа, а совершивших прелюбодеяние казнил, ввергая в «пещь огнену». «Сего ради прозваша и Сварогом», – комментирует летописец; распространенная этимология связывает имя бога со славянским «свар(а)» – «спорящий, наказующий». Летописная глосса свидетельствует о его покровительстве кузнечному искусству и брачным обычаям (в русском фольклоре кузнец «кует свадьбу») и о функции Сварога как божества огня. На связь Сварога с огнем указывает древнерусское «Слово некоего христолюбца», согласно которому язычники «огневи ся молять, зовуще его сварожицем»; при этом огню молятся «под овином», что означает «земную» локализацию Сварожича. Таким образом, Сварог мог выступать в роли божества небесного огня – Дажьбога, прародителя земного Сварожича.

Сварог не упомянут в списке богов, приведенном летописцем. Возможно, его заменили Дажьбог и Хорс: Владимир «постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хърса, Дажьбога и Стрибога и Симаргла и Мокошь. И жряху <…> бесом»¹⁷. Сам список пантеона языческих богов-«бесов», приводимый летописцем в назидание христианам, отражает знакомую нам иерархию: список возглавляет громовержец Перун, за ним следует некий Хорс – персонаж иранского происхождения, воплощающий божественное сияние (фарн); далее Стрибог – бог ветров, простирающийся над воплощающей мать сыру землю богиней Мокошью; их разделяет некий Симаргл, давно сопоставленный с иранским вестником богов Симургом, крылатым псом, способным проникать во все сферы мироздания. Летописный список богов отражает представления язычников-славян о космосе.

Античный и «варварские» пантеоны соотносились с днями недели и планетами: Сатурн (греческий Уран) – с субботой (англ. Saturday), Юпитер (Зевс) – с четвергом, в германской традиции с четвергом связан громовник Тор, Донар. В славянской народной астрологии четверг также считался днем Перуна, а пятница ассоциировалась со святой Параскевой – покровительницей прях, заменившей в фольклоре Мокошь.

Глава 3. Мир, сотворенный из тела первосущества

Кецалькоатль и богиня земли

Мифологический сюжет о сотворении мира из первозданного существа включает повествования о поколениях богов и о начале человеческих существ. Таков миф, распространенный у индейцев Центральной Америки – тольтеков и ацтеков (нагуа или науатль), создавших удивительные цивилизации до завоевания Америки испанцами. Их жрецы разработали космогонию, которую мексиканский исследователь Мигель Леон-Портилья назвал «философией нагуа»¹⁸.

В основе этой философии лежало знакомое нам у многих народов двойственное – дуальное начало, воплощение первобытных представлений о единстве и борьбе противоположностей. Верховный бог тольтеков оказывался одновременно и отцом, и матерью вселенной – андрогином¹⁹.

Верховное божество породило четырех сыновей: красного Тескатлипоку, черного Тескатлипоку, Кецалькоатля и Уицилопочтли. Они воплощали четыре стороны света – восток, север, запад и юг, четыре первоначальные стихии космоса – землю, воздух, воду и огонь – и четыре эпохи творения. От них произошли все боги.

Вначале сыновья вместе создавали космос – небо, землю и преисподнюю – обитель мертвых. Но один из них решил возвыситься над братьями и превратился в солнце, землю же населил первыми человеческими существами, сотворенными из пепла; в пищу им были предназначены желуди. Братья были возмущены нарушением равновесия в мире, и Кецалькоатль разрушил это первое солнце и первую землю. Сохранилась лишь память о первой эпохе творения, именуемой «Солнце».

Кецалькоатль в Кодексе Теллериано-Ременсис.

Peter Hermes Furian / Shutterstock

Вторая эпоха стала веком нового «Солнца», когда еще один из богов населил небо и землю гигантами. Они были настолько огромны, что их падение сокрушало творение, и второе Солнце погибло от крушения их тел. Третья эпоха также не привела к согласию братьев: один из них создал огненный дождь и погубил мир. Наконец, четвертая эпоха закончилась страшными ветрами, которые уничтожили вселенную и первых существ – человекообезьян, населявших землю (сходство человека и обезьяны было очевидным не только для Дарвина). Ни одна из стихий, претендующих на господство, не могла править миром – ее правление было разрушительным.

Тогда боги собрались на совет в городе Теотиуакане – культовом центре и центре мира, чтобы договориться о том, как сотворить мир, где можно будет жить людям. Они решили принести себя в жертву, чтобы создать «Солнце движения», новый век.

Пирамида Солнца. Теотиуакан, Мексика, 1919 г.

The Library of Congress

Кецалькоатль и Тескатлипока сотворили и опустили в первозданные воды богиню земли. Это было существо, состоящее из множества глаз и ртов. Творцы, превратившись в змеев, обвили богиню и сжали ее так, что раскололи пополам. Из одной половины получился небесный свод, а из другой – земля. Чтобы вознаградить богиню, претерпевшую расчленение, они сделали ее матерью всего: из ее кожи пустили побеги растения, из ее волос выросли цветы и травы, из многочисленных глаз возникли колодцы, источники, из ртов – реки и пещеры, из носа – долины гор, из плеч – горы.

И вновь боги собрались на совет в Теотиуакане, чтобы решить, как им создавать солнце и луну, ведь не существовало еще ни света, ни тепла. Два божества стали оспаривать право стать светилами – Владыка Улиток и некое божество с непривлекательной кличкой – Прыщавый. Для творения нужно было совершить жертвоприношение, а затем самому броситься в пылающий очаг, чтобы стать светилом. Когда настал час главного испытания, Владыка Улиток испугался раскаленных углей. Прыщавый бог сразу бросился в пламя, которое мгновенно поглотило его. Тогда и струсивший бросился следом в пламя, но было уже поздно: Прыщавый стал сияющим солнцем, на труса же хватило лишь света, чтобы стать луной.

Светила появились на небе, но оба они были неподвижны. Лишь когда все боги принесли себя в жертву, началось космическое движение светил и стала возможна жизнь. Поднялся ветер: он дул так сильно, что погубил богов и людей, а солнце сдвинулось с места и побежало по своему пути. Когда же оно окончило его, двинулась луна. Так светила разъединились и с тех пор стали показываться в разное время суток.

Это начальное жертвоприношение имело устрашающие последствия в истории индейской цивилизации: считалось, что движение светил необходимо поддерживать регулярными человеческими жертвами, воспроизводящими первоначальный акт творения. Ацтеки, завоевавшие Центральную Америку, когда страна тольтеков пришла в упадок, вели настоящие священные войны, чтобы захватить пленных и принести их в жертву своему солнечному божеству Уицилопочтли, который был одновременно и богом войны.

Но боги были бессмертны и вернулись к жизни, чтобы вновь собраться на совет, ведь нужно было воссоздать живые существа, людей. Тогда Кецалькоатль, воплощение божественной мудрости, вызвался отправиться в преисподнюю, чтобы обнаружить там кости человеческих существ, погибших в прошлые века, – то есть совершить очередное жертвоприношение, умереть ради воссоздания жизни. Ему пришлось спуститься в самые глубины преисподней, где он выпросил у ее владыки кости. Кецалькоатль знал о коварстве правителя загробного мира и потому поспешно бросился в бегство, вернулся к богам, и те собрали все кости в глиняный сосуд (мы еще не раз встретимся с уподоблением человека сосуду, а творения – работе демиурга-гончара). Костям нужно было вернуть жизнь, и Кецалькоатль оросил их кровью из своего детородного органа. Вновь кровавая жертва стала основой для сотворения человека – недаром слово «человек», макеуаль, значит «добытый подвигом». Люди, созданные из костей разной длины, стали разными по полу: мужчина получился выше, чем женщина.

Людей нужно было прокормить, и Кецалькоатль добыл для них зерна кукурузы. Зерно хранил красный муравей за «Горой нашего пропитания». Сам бог превратился в черного муравья и с полученным зерном вернулся на совет богов. Но кукурузу нужно было выращивать, и об этом должны были заботиться боги дождей – Тлалоки, обитатели четырех сторон света.

Тлалок. 1827 г.

Hein Nouwens / Shutterstock

Кецалькоатль же стал первожрецом и правителем золотого века. Он научил людей всем ремеслам и искусствам, астрологии, жертвоприношениям и молитвам. Тогда не было несчастий и бед. Пищи было столько, что еда не имела никакой цены: початки кукурузы были такой же величины, как большие песты для каменных ступ, в которых толкли зерно.

В славянских легендах о райском золотом веке хлебный колос начинался прямо от земли.

Хлопок, выращиваемый индейцами, вырастал сразу окрашенным в разные цвета. В жертву же богу достаточно было приносить лишь змей (само тотемическое имя Кецалькоатль означало «Змей, покрытый зелеными перьями») и бабочек.

Мир тольтеков соответствовал божественным основам: Земной круг, омываемый водами, делился на четыре сектора. Восток – область света и плодородия, ее символ – белый цвет; север – черная область смерти; запад – страна захода, имеет красный цвет; юг – страна шипов и голубого цвета. Верховным божеством почиталось древнее божество двойной природы, нарядом которого была юбка из звезд (и здесь представления о космическом порядке и женском наряде совпадали).

Кецалькоатль жил в своем городе Тула (Толлан) в центре мира, пока в стране тольтеков не появились некие маги или воплощения древнего божества Тескатлипока – божества черного цвета, ночи, покровителя колдунов. Они стали убеждать Кецалькоатля в необходимости человеческих жертв, ведь мир старел, его силы нужно подкреплять кровью. Но мудрый бог жалел свой народ – тольтеков.

Тогда маги предложили ему взглянуть на себя в зеркало (и это также был символ Тескатлипоки, чье имя и значит «Дымящееся зеркало»), чтобы бог убедился, насколько он постарел, и дали ему опьяняющий напиток из агавы, чтобы подкрепить свои силы. К опьяневшему богу они привели прекрасную принцессу – его сестру, и бог, привыкший к воздержанию, предался наслаждению в страшном грехе – инцесте.

Маги же обратили свои чары против жителей Тулы, и тольтеки стали погибать во множестве. Очнувшийся от дурмана Кецалькоатль ужаснулся и решил удалиться в страну Востока.

Древние гимны рассказывают, как Кецалькоатль отплыл на восток на волшебном плоту из змей или отправился к восходящему солнцу с погребального костра. Это была очередная символическая смерть, переносящая бога в иной мир²⁰.

Индейцы верили, что их благодетель должен вернуться с Востока, из белой страны, и с ним вернется золотой век. И когда каравеллы Кортеса – белых завоевателей – стали прибывать к побережью Америки, их приняли сначала не за тех, кем они были на самом деле…

Паньгу – устроитель космоса. Инь и ян

По другую сторону Тихого океана, в Китае, который называли Срединным царством и Поднебесной (его владыки, как и прочие цари, считали, что их престол располагается в центре мира, где небо соприкасается с землей), существовало множество космогонических мифов и божеств-демиургов. Они не были сведены в строгую систему и тем не менее повествовали о строительстве миропорядка. Акт творения в китайской традиции был связан с историей государства²¹, как и мир сверхъестественного – он подчинялся тем же бюрократическим законам, что и мир смертных людей.

Саму вселенную представляли как колесницу правителя, который должен был пребывать в постоянном движении, чтобы контролировать свое государство и собирать подати. Впрочем, колесница (часто – колесница Солнца) воплощала в разных мифологиях идею упорядоченного космического движения; сущность божества в ветхозаветной традиции передавала таинственная «колесница Иеговы» (Меркаба), запряженная четырьмя чудесными животными²².

О китайском первосуществе Паньгу поведал книжник Сюй Чжэн (III в. н. э.), создавший «Исторические записи о трех правителях и пяти императорах».

Во времена первозданного хаоса вселенная по форме напоминала огромное куриное яйцо. В нем и зародился первопредок Паньгу. Он 18 тысяч лет спал в этом яйце, а проснувшись, решил выбраться наружу. Топором Паньгу ударил во мрак перед собой, и яйцо раскололось. Светлое и легкое начало, образованное духом ян, поднялось и стало небом, а тяжелое и темное, образованное духом инь, – опустилось и стало землей. Отделив небо от земли, Паньгу уперся ногами в землю и головой подпер небо, чтобы не позволить им вернуться в хаос.

Каждый день Паньгу вырастал на 1 чжан (около 3 м), и небо становилось выше на 1 чжан, а земля толще на 1 чжан. Через 18 тысяч лет рост атланта Паньгу достиг 90 тысяч ли (около 45 тысяч км) – так же высоко поднялось небо, и такой же толстой стала земля. Наконец Паньгу упал и умер. Его вздох стал ветром и облаками, голос – громом, левый глаз – солнцем, правый – луной, туловище с руками и ногами – четырьмя сторонами света и пятью священными горами, кровь – реками, жилы – дорогами, плоть – почвой, волосы и усы – звездами, кожа и волосы на теле – травами, цветами и деревьями, зубы и кости – золотом и каменьями, костный мозг – жемчугом и нефритом, пот – дождем и росой, а из паразитов, ползавших по его телу и оплодотворенных ветром, возникли люди. В позднем Средневековье Паньгу изображали настоящим ремесленником – с топором и долотом в руках в момент отделения им неба от земли. Но в преданиях его облик был химерическим: он напоминал то ли пса, то ли дракона.

Паньгу, высекающий вселенную. 1900 г.

Williams, S. Wells (Samuel Wells). The Middle Kingdom; a survey of The geography, government, literature, social life, arts, and history of The Chinese Empire and its inhabitants. New York: Scribner, 1900

Паньгу изображали также с солнцем в одной руке и луной – в другой. Легенда гласит, что первосущество не сразу правильно расположило светила: они одновременно скрывались за горизонтом, и на земле наступала тьма. Чтобы не сбиться, Паньгу написал на левой ладони иероглиф «солнце», а на правой – «луна». Он протянул левую руку и призвал солнце, затем – правую, вызвав луну. Так Паньгу повторил семь раз, установив смену суток и время убывания луны.

Два космических начала пронизывают всю картину мира Китая: это темное начало инь и светлое ян. Может быть, первоначально инь означало теневую – северную сторону мировой горы или желток первозданного яйца. Дуальные противопоставления оказывались в основе мифологических описаний вселенной у народов мира. Инь стало означать темное женское – хтоническое начало, землю, север, тьму, смерть, луну, четные числа и т. д. Ян, напротив, стало светлым мужским началом, воплощением неба, юга, жизни, солнца, нечетных чисел. Оба начала противостоят друг другу и вместе с тем нераздельны.

Не только космос, но и быт пронизан двумя началами. Когда правитель поднимается на престол, чтобы принять вассалов, он обращается лицом на юг, к небу, его подданные обращены на север, у подножия престола. Правитель объезжает Поднебесную на колеснице только посолонь, лицом к югу – в противоположном направлении можно двигаться лишь при похоронах. Таким образом, спина человека относится к инь (вампиры – выходцы с того света – вообще не имеют спины), а лицо и грудь – к ян.

Фуси и Нюйва. Супруги-творцы

По версии китайского антропогонического мифа, люди произошли не от паразитов на теле первосущества, а от воплощений ян и инь – первопредков Фуси и Нюйвы – брата и сестры. Когда вселенная была еще только создана, они жили на священной мировой горе Куньлунь, высота которой уступала, однако, высоте Паньгу – насчитывала всего 11 тысяч ли (7 тысяч км). Первопредки были наполовину змеями, что выдавало их хтоническую природу, а змеиные хвосты на изображениях Фуси и Нюйвы были переплетены, символизируя брак первопредков. Их брак – брата и сестры – не мог считаться правильным, поскольку был инцестом. Но у первопредков не оставалось выбора, ведь они жили в только что созданном мире. Поэтому Фуси поднялся на мировую гору и обратился к небу: «Если небу угоден наш брак, пусть дым от разожженного костра поднимется вверх». Дым поднялся столбом, и на свет появилось человечество. Перед браком невеста должна была стыдливо прикрываться веером – так в Китае стали поступать все невесты (в Европе символом девственности стала фата).

Первоначально, однако, Фуси и Нюйва не были связаны между собой. Фуси был жрецом, его имя означает, что он способен добывать жертвенных животных. Он научил людей охоте и рыбной ловле, добыл огонь и научил готовить вареное мясо, изобрел гусли и орудия труда, обучил людей правилам женитьбы. Он же оказался создателем иероглифов и символов ба гуа – «восьми триграмм», которые символизировали небо, землю, воду, огонь, горы, гром, ветер и болота – основные стихии и элементы космоса.

Предание о Фуси гласит, что его мать, девушка из райской страны, зачала его, наступив в болоте Грома на обнаруженный ею след великана. Хотя зачатие было чудесным – девственным, считают, что отцом Фуси был громовник Лэйгун – великанский дракон с человеческой головой. Поэтому Фуси мог подниматься на небеса по известной ему лестнице, расположенной в центре мира, ведь он был родственником небесного бога. Кстати, именно так он смог добыть и огонь. Фуси стал владыкой Востока, первым правителем; вероятно, сначала он считался первопредком восточных племен Китая.

Рассказывают, что Фуси сидел однажды на квадратном алтаре и прислушивался к свисту ветров, дующих со всех восьми направлений. Тогда он и стал чертить линии ба гуа: три цельные линии обозначали небо, три прерывистые – землю и т. д. Недаром Фуси изображают с циркулем в одной руке и диском солнца – в другой: он был демиургом и воплощением небесного начала.

Фуси и Нюйва. 1914 г.

Li Ung Bing. Outlines of Chinese History. Shanghai, 1914 / Wikimedia Commons

Имя Нюйва (Нюй гуа) может означать лягушку – духа дождя и земного плодородия, что соответствует символу инь. В одном из вариантов мифа Нюйва решает сотворить людей как своих детей, чтобы оживить мир и избавиться от одиночества. Сначала она лепила каждого человечка из глины, и они оживали, но потом упростила работу: стала опускать в глиняную жижу лиану или веревку, а затем стряхивать ее. Летевшие на землю комочки превращались в людей. Вылепленные самой Нюйвой люди – это богатые и знатные, а сотворенные с помощью веревки – бедные и ничтожные.

Возникновение неравенства волновало всех людей. В христианских легендах западных украинцев и белорусов Бог лепит «мужиков» из глины, а «панов» из теста²³.

Чтобы род людской продолжался сам и китайской богине не приходилось бесконечно заниматься производством новых существ, Нюйва установила обычаи бракосочетания (стала богиней-свахой), деторождения и обязанности по воспитанию детей.

Нюйва восстановила также космическое равновесие после катастрофы, вызванной ссорой бога воды Гунгуна и бога огня Чжужуна. Гунгун, змей с головой человека, рогатой и покрытой красными волосами, считался злобным божеством, что характерно для мифологических воплощений водной стихии, а вражда его с огнем была вполне естественной. Разместившись на огромном плоту вместе со своими чудовищными помощниками, Гунгун впряг в него водяные существа великой реки и поднял огромные волны, чтобы расправиться с Чжунжуном. Но бог огня опалил врагов своим пламенем, выпущенным с небесной колесницы.

Побежденный Гунгун стал биться рогатой головой о гору Бучжоу, подпиравшую небо, и она сломалась. Одна из сторон земли разрушилась, часть небосвода отвалилась, солнце и луна закатились (в ворота, открывшиеся у подножия мировой горы), и на небе возникли огромные проломы, а на земле – ямы. Землю поразили пожар и потоп. Чтобы спасти людей, Нюйва починила небосвод. Она собрала камни пяти цветов, расплавила их в жидкую массу и ею заделала отверстия в небе, затем убила гигантскую черепаху Ао, обрубила у нее ноги и поставила их с четырех сторон земли как подпорки для неба. Нюйва также преградила дорогу потопу, для чего сожгла тростник и сгребла пепел в запруды. Затем она убила зловредного черного дракона и приручила хищных зверей и птиц. Говорят также, что она взвалила на спину квадрат земли и схватила в охапку круг неба, сделала весну мягкой, лето жарким, осень убивающей, зиму сохраняющей, то есть была настоящим Творцом.

После благодеяний Нюйвы наступил золотой век – животные стали помощниками людей, и стоило им только захотеть, у них появлялся бык или лошадь. Тигров и барсов можно было таскать за хвосты, а змей брать в руки – настолько они были безобидны. Съедобные растения росли в таком изобилии, что их не успевали собирать. Если рождался ребенок, его клали в птичье гнездо, и ветер убаюкивал дитя, раскачивая гнездо, как люльку. Подобно Фуси, Нюйва создала свой музыкальный инструмент, чтобы увеселять людей. Это был органчик, трубки которого вставляли в полую тыкву – сосуд, в котором некогда спаслись от потопа прародители.

Но мир перестал быть идеальным. Небосвод остался перекошенным к западу – инь, и туда продолжали клониться светила. На юго-западе земли возникла огромная впадина – мировая бездна Гуйсюй, туда устремились воды всех рек, в том числе и небесной – Млечного Пути. Там скрывается девятиглавый змей – Хозяин земли: он пожирает девять гор – опоры вселенной, а вместо земли выплевывает из своих пастей болота.

После смерти Нюйвы ее тело, подобно телу Паньгу, дало жизнь многим чудесным вещам. Ее кишки обратились в десять богов, сама она, имевшая способность к семидесяти превращениям, обратилась во множество явлений вселенной.

Плененный громовник и сотворение людей

Фуси и Нюйва действуют совместно в предании о потопе, который бог грома Лэйгун, разгневавшись, наслал на людей. Китайские представления о громовнике как об отрицательном персонаже отличаются от мифов индоевропейских народов, где громовержец сражается с чудовищами хаоса.

Однажды, когда люди работали в поле, стала надвигаться страшная гроза. Некий крестьянин бросился чинить крышу, под которой прятались от грозы его дети – мальчик и девочка. Гроза все усиливалась, и крестьянин выставил на крышу железную клетку и встал рядом с открытой дверью, вооружившись рогатиной, с которой ходили на тигров.

Вскоре с одним из раскатов грома сам Лэйгун с деревянным топором, синим лицом и горящими глазами спустился на своих крыльях.

Лэйгун. 1542 г.

The Metropolitan Museum of Art

Тут храбрец зацепил его за пояс рогатиной и запихнул в клетку.

Герой направился на рынок, чтобы купить приправ и приготовить из пленного бога изысканное блюдо. Перед уходом он наказал детям не давать громовнику ни капли воды.

Только он ушел, Лэйгун принялся стенать, жалуясь на жажду, и добросердечная девочка (вспомним Гюльчатай из «Белого солнца пустыни») дала несчастному несколько капель. Громовник сразу повеселел и велел детям выйти из дома. Когда дети выбежали, страшный гром потряс небо и землю. Лэйгун вырвался из своей клетки. Прежде чем подняться на небо, он вырвал свой зуб и велел детям посадить его в землю: когда начнется потоп, они смогут спрятаться в выросших из земли плодах.

Выдающийся русский филолог А. А. Шахматов записал у мордвы-эрзи замечательную свадебную песню, исполнявшуюся при приготовлении свадебного каравая:

 
Перьть, перьть, благый бурьгине,
Уж перьть ёнкски пурьгине,
И серьгедеть вергедеть,
Каракарчи васыдить.
 

Перевод этого текста таков:

 
Со всех сторон злой гром,
Уж со всех сторон молния,
И закричат, и блеснут,
При встрече соединятся.
 

Из последующего текста выясняется, что весь этот гром и молния гремят и освещают дом отца жениха, куда должна прибыть невеста. Почему об этом поется в свадебной песне, нам поможет прояснить мордовский миф, записанный русским писателем А. Мельниковым-Печерским. Громовник Пурьгине-паз решил жениться на земной девушке, имя которой Сыржа – «Заря» – может выдавать небесное происхождение. Но во время брачного пира громовержец впал в неистовство, принялся с грохотом сотрясать стол, а потом его взгляд засверкал молнией, дом загорелся, а жених с невестой вознеслись прямо на небо…

Обозначение грома и громовержца в мордовском языке заимствовано из балтийского: там громовник именуется Перкунас. Он тоже оказывается героем свадебных песен, но там его гнев вполне определенно мотивирован: Перкунас участвует в небесной свадьбе месяца и солнца, но месяц изменяет солнцу с утренней зарей, и Перкунас разрубает его мечом – так объясняется убывание луны. Для истории мифологических сюжетов прибалтийских народов существенно, что гневливый громовник есть и в мифологии финнов: когда небесный бог Укко ссорится со своей женой Рауни, гремит гром и начинается плодородный дождь. Мотив же небесной свадьбы солнца и луны известен и финской, и саамской мифологии – повсюду, где племена балтов жили по соседству с финнами. У финнов этот миф точно повторяет балтский: земную девушку сватают солнце и месяц, но она предпочитает сына Полярной звезды.

Миф о женитьбе громовника широко распространен у индоевропейских народов: громовержец оказывается супругом земной богини, которая вдобавок изменяет ему с хтоническим – змеевидным существом (впереди у нас рассказ о сатане, превратившемся в змея, и соблазне, приведшем к грехопадению первых людей в Библии), так что не напрасно гневается бог грома. Существует даже реконструкция той мифологической фразы, которая еще в эпоху праиндоевропейской общности описывала расправу громовержца над обидчиком. Индолог Я. В. Васильков обратил внимание, что эта фраза напоминает зачин мордовской песни: «Перьть, перьть, благый бурьгине». Мордва оказалась наследницей древнейшей индоевропейской поэтической формулы, хотя индоевропейский миф, видимо, был передан ей уже при позднейшем балтийском посредстве²⁴.

Миф о гневливом небесном боге напоминает нам сюжеты, связанные с низвержением на землю строптивой или неверной небесной богини: там она становится хтонической богиней плодородия или даже правительницей преисподней²⁵. Это распространенный вариант космогонического мифа о разделении неба и земли, и о нем еще пойдет речь.

Но миф о «священном браке» небесного бога и земной богини связан, как правило, и с антропогоническим мифом. В китайской традиции гнев громовника, казалось бы, не имеет отношения к происхождению людей, однако и здесь сюжет завершается антропогонией.

Победитель Лэйгуна обнаружил бегство бога и понял, что нужно ждать беды. Он тут же стал строить железную лодку. Дети же играли с подаренным им зубом, посадили его в землю, и – о чудо! – на их глазах из него вырос росток, а на следующий день – огромный плод. Это была тыква-горлянка. Любопытные дети отрезали ее верхушку и внутри обнаружили не семена, а множество зубов. Дети повыковыривали зубы, а сами забрались внутрь огромной тыквы.

На третий день хлынул невиданный ливень. У детей было убежище, отец же вскочил в свою железную лодку. Вода все прибывала и достигла небес. Отец подплыл к самым небесным вратам и принялся колотить в них. Тогда дух неба велел дождю прекратиться. Вода спала так же быстро, как поднялась, и несчастный герой упал вместе с лодкой с небес на землю, разбившись насмерть. Тыква же была мягкой и лишь подпрыгнула несколько раз, упав на землю.

Дети выбрались наружу и увидели, что все люди на земле погибли. Лишь Фуси и Нюйва остались на земле и получили прозвание «братец-тыква» и «сестрица-тыква». Небо еще не настолько отдалилось от земли, чтобы стать недосягаемым, и дети по лестнице могли добираться до небесного дворца и играть там.

Когда дети выросли, брат захотел жениться на сестре. Та помнила о древних запретах, но ведь они были единственной парой на земле. Вскоре Нюйва родила бесформенный комочек мяса. Супруги удивились, разрезали его на кусочки и, завернув в ткань, отправились в небесный дворец. Порыв ветра вырвал у них сверток, мясные комочки упали на землю и превратились в людей. Упавшие на листья получили прозвания по листьям, упавшие на стволы деревьев – по деревьям: так возникли разные роды людей.

Мифологические рассказы о тыкве, из которой появились новые поколения людей, популярны в Восточной Азии.

Мон-кхмеры в Лаосе рассказывают о том, как брат и сестра поймали крысу, та предупредила их о грядущем потопе и посоветовала спастись в полом стволе дерева. После потопа по совету птицы они поженились. У женщины родились две тыквы. Однажды она уронила пест и разбила одну из тыкв – из нее вышли народы тай, лао и другие. Нагретым куском железа, как кочергой, она проткнула другую тыкву, и вышли люди кхму: их кожа темная, потому что они испачкались в угле. Осколки тыкв превратились в скалы около деревни, именуемой «Деревня тыквы».

У народа шан (Мьянма) известен миф о том, как во время потопа спасся только мудрый Литлонг. Небесные божества велели ему построить плот, в который было разрешено взять только корову. Когда потоп кончился, на обсохшей земле начался пожар, но Литлонг вновь уцелел: он рассек живот у коровы и там укрылся. В желудке коровы он нашел два семени тыквы и посадил их. Выросшие огромные тыквы были прожжены молнией бога-громовника Линлауна; из одной вышли сами шан, из другой – остальные народы, животные, птицы, полезные растения. Землю для нового поколения людей благоустроил бог ясного неба Саопанг. В него ударила молния Линлауна, и части его тела превратились в духов. Из его правого глаза возникло солнце, из левого – луна, язык стал огнем, нос превратился в золото и серебро.

Еще один китайский миф, сохранившийся в виде шутливой басни, рассказывает о том, как первобытное воплощение хаоса стало основой мироздания из-за неудачной хирургической операции.

Владыка Южного моря Шу – «Быстрый», и владыка Северного моря Ху – «Внезапный», любили навещать владыку Центра – Хуньтуня, воплощение хаоса. Хозяин был приветлив с гостями, но сам не мог наслаждаться жизнью, будучи бесформенным: у него не было ни глаз, ни ушей, ни рта – ни одного отверстия в голове. Друзья решили как-то отблагодарить хозяина и, взяв топор и сверло в качестве хирургических инструментов, за семь дней просверлили ему недостающие семь отверстий. Но бедолага Хуньтунь успел только печально вскрикнуть и умер.

Очевидно, Хуньтуня постигла судьба Паньгу. Впрочем, как и сам Паньгу, он не был настолько симпатичным, насколько его описывает приведенная басня: это был дикий зверь, напоминавший одновременно огромного пса и бурого медведя, который ненавидел всех добрых тварей, зато ластился к злодеям. Подобно псу, он играл со своим хвостом и ловил его зубами. Такие воплощения хаоса известны в разных мифологиях, правда, их облик, как правило, змеиный – змея, окружающая мир, кусает себя за хвост, воплощая бесконечность вселенной.

Не менее чудовищным был облик богини Гуйму – «матери бесов». У Гуйму голова тигра, ноги дракона (лун), брови и глаза – других драконов, породы которых во множестве были известны китайским мифам. На главное – не эти ее хтонические черты, а то, что она способна породить небо и землю, то есть оказывается богиней изначального хаоса. Но рожает она не небо и землю, а бесов, причем во множестве – целую тысячу ежедневно (о такой прародительнице бесов в иудейской традиции – Лилит – еще пойдет речь). Бесы переполнили бы землю, но «мать бесов» поедает их вечером.

Мы еще встретимся с богиней, воплощающей первоначальную космическую стихию и пожирающей своих детей, – то будет египетская небесная богиня Нут, к утру съедающая звезды. Вообще мифологические прародители-творцы постоянно проявляют склонность к истреблению своего потомства, ибо для него оказываются тесными границы вселенной и жилое пространство самих прародителей.

После отделения неба от земли еще можно было попасть на небо по особым небесным лестницам. Люди, боги и духи смешивались между собой, каждая семья стала сама совершать обряды, ранее совершавшиеся только шаманами, и люди потеряли уважение к богам. Тогда начались стихийные бедствия, и мир едва не погиб. Окончательно небо и земля были разделены по приказанию небесного владыки Чжуаньсюя, поручившего своим внукам Чжуну и Ли перерезать дорогу между небом и землей. Первый поднял небо вверх, а второй придавил землю книзу. Люди и боги перестали смешиваться, и всюду воцарился порядок.

Творение мира продолжается во время борьбы с потопом. Сначала в борьбу с потопом вступает сын небесного владыки Чжуансюя Гунь. По совету совы и черепахи он украл из небесного дворца чудесную землю сижан – брошенная на поверхность земли, она сразу вырастает и образует горы и дамбы. Но верховный владыка Шан-ди узнал об этом и велел убить Гуня. Из тела Гуня вышел дракон, его сыном стал великий Юй. Шан-ди велел Юю завершить дело Гуня, дал ему сижан и послал в помощь дракона Инлуна. Землю сижан Юй повелел нести за собой на спине большой черной черепахе. Усмиряя потоп, Юй создавал насыпи (из самых высоких образовались горы), исправлял течения рек и проводил каналы (русла для них чертил своим хвостом дракон Инлун).

Искусный стрелок из лука Хоу И, сын верховного божества Ди-Цзюня, был послан на землю, чтобы избавить ее от чудовищ (подобно греческому Гераклу). В те времена на небе появилось сразу десять солнц, что грозило страшной засухой. Одним из подвигов И стало то, что он поразил стрелами девять из них, оставив одно. Своей стрельбой Хоу И прекратил и затмение луны. Правда, и этому небесному герою не повезло в брачной жизни: его жена Чан Э украла у мужа эликсир бессмертия и бежала с ним на луну. Там она превратилась в лягушку и стала богиней луны.

Великан Пуруша – первая жертва в Индии

Миф о Паньгу имеет многочисленные параллели у самых разных народов. Самая известная из них – рассказ о первобытном великане Пуруше в древнейшем собрании индийских (индоарийских) гимнов к «Ригведе» (Х, 90).

В начале мира существовал человекообразный великан – Пуруша. Тысячеглавый, тысячеглазый, тысяченогий, он покрывал всю землю, но, согласно «Брихадараньяка упанишаде», осознавал свое бытие (Атман): страдая от одиночества, он буквально разрывался на части – из половины Пуруши возникла женщина. Вожделение Пуруши ужасало ее, и она превратилась в корову, но тот стал быком, и они породили коров; затем, уже в облике лошадей, произвели на свет жеребят и так далее вплоть до муравьев. Пуруша осознал, что он Брахман, высшее творение, способное создать самих богов.

Пуруша. 1840–1860 гг.

The Rijksmuseum

Сам Пуруша стал жертвой, упорядочивающей космос: весна была его жертвенным маслом, лето – дровами. Боги принесли его себе в жертву. Он стал животворящим огнем среди богов и жрецом-брахманом среди людей. Из жертвенного масла, возникшего при творении, были созданы все животные – те, что летают, живут в лесу (дикие) и в селении (домашние). Из той же жертвы родились и религиозные гимны. Из частей его тела возникли упорядоченные части общественного и космического устройства. То были четыре сословия – варны: из уст произошли брахманы (жрецы), из рук – кшатрии (воины), из бедер – вайшьи (земледельцы), из ног – низшее сословие, шудры.

Светила и космические стихии были также сотворены из его тела: из разума – месяц, из ока – солнце, изо рта – огонь, из дыхания – ветер, из пупа – воздух, из головы – небо, из ушей – стороны света, из ног – земля.

Впрочем, та же упанишада знает и иную версию творения, где великан заменен конем. «Поистине, утренняя заря – это голова жертвенного коня, солнце – его глаз, ветер – его дыхание, его раскрытая пасть – это огонь Вайшванара, год – это тело жертвенного коня, небо – его спина, воздушное пространство – его брюхо, земля – его пах»²⁶ и т. д. Конь описан как природный космос, дифференцированное устройство общества связано с расчленением Пуруши.

Жертвоприношение – расчленение чудовищного создания – и было собственно космогоническим актом. Удивительная параллель ему содержится в русском духовном стихе о Голубиной книге: она свидетельствует о еще не вполне ясном для науки пути воздействия древних индийской и иранской традиций на русскую.

Голубиная книга

Русский духовный стих, возникший на рубеже XV и XVI веков, рассказывает об огромной Голубиной книге, которая выпала с небес во времена крестителя Руси Владимира Святославича. Писал ее сам Иисус Христос – Царь Небесный, а прочесть ее не под силу никому, ибо сам пророк Исаия читал ее три года, а смог прочесть лишь три листа, но библейский царь Давид – Давыд Евсеевич – может рассказать о ее содержании. Тогда Владимир и задает ему главные вопросы (правда, в порядке, обратном тому, что приведен в гимне «Ригведы», – начинает с вопросов о космическом устройстве и завершает вопросами об устройстве социальном):

 
От чего у нас начался белый вольный свет?
От чего у нас солнце красное?
От чего у нас млад-светел месяц?
От чего у нас звезды частые?
От чего у нас зори утренни?
От чего у нас ветры буйные?
От чего у нас дробен дождик?
От чего у нас ум-разум?
От чего наши помыслы?
От чего у нас мир-народ?
От чего у нас кости крепкие?
От чего телеса наши?
От чего кровь-руда наша?
От чего у нас в земле цари пошли?
От чего зачались князья-бояры?
От чего крестьяны православные?
 

Царь Давыд Евсеевич говорит ему не по книге, но «по памяти»:

 
У нас белый вольный свет зачался от Суда Божия,
Солнце красное от лица Божьего,
Самого Христа, Царя Небесного;
Млад-светел месяц от грудей его,
Звезды частые от риз Божиих,
Ночи темные от дум Господних,
Ветры буйные от Свята Духа,
Дробен дождик от слез Христа,
Наши помыслы от облац небесныих,
У нас мир-народ от Адамия,
Кости крепкие от камени,
Телеса наши от сырой земли,
Кровь-руда наша от черна моря.
От того у нас в земле цари пошли:
От святой главы от Адамовой;
От того зачались князья-бояры:
От святых мощей от Адамовых;
От того крестьяны православные:
От свята колена от Адамова.
 

О библейской космогонии здесь напоминает лишь происхождение ветров от Святого Духа, ибо, как мы помним, «в начале» Дух Божий, подобно ветру, веял над водами. Кроме того, кровь возводится к Чермному – Красному морю (в стихе – «черно море»), по дну которого прошел народ Божий во время исхода из Египта. В остальном картина мира, рисуемая в стихе, близка индийской, как и рассказ о том, «какая рыба всем рыбам мати»:

 
Кит-рыба всем рыбам мати…
На трех рыбах земля основана.
Стоит кит-рыба – не сворохнется;
Когда же кит-рыба поворотится,
Тогда мать-земля восколыбнется,
Тогда белый свет наш покончится.
 

Праотец Адам представлялся в апокрифической христианской традиции первобытным великаном. Его голова – череп – стала Голгофой, Лысой горой, на которой был возведен крест; Иисус после крестной смерти был похоронен в этой голове, как в пещере.

Согласно В. Н. Топорову, самым близким космогонии Голубиной книги оказался средневековый (пехлевийский) текст зороастрийского трактата о «сотворении основы» – «Бундахишн». Само название духовного стиха «Голубиная книга» связано не с небесной птицей, голубем, а, напротив, с «глубиной» – основой творения: в этой глубине располагался змей, именовавшийся в Индии Ахи Будхинья (его имя родственно названию упомянутого трактата). «Бундахишн» утверждает, что главным среди всех созданий был первочеловек Гайомарт (или Йима – о нем еще пойдет речь в главе 10), белая антилопа была создана первой и стала главой коз, птица Сен (ястреб) стала первой из птиц и так далее вплоть до указания о времени творения (в течение 365 дней – солнечного года)²⁷.

Устойчивость сотворенного космического пространства, зависевшая от основы творения, волновала представителей всех традиций: в арабских легендах Аллах сделал основой земли гору Каф или повелел гигантскому ангелу с запада и востока поддерживать края земли. Опорой этому «атланту» служила рубиновая скала, но и та нуждалась в собственной опоре. Всевышним был создан огромный бык, у которого было четыре тысячи глаз, столько же ушей, носов, языков и ног, но и космическому быку требовалась опора, которой стала гигантская рыба – Бахамут (библейский Бегемот), удерживающая всю «пирамиду» на первобытных водах²⁸.

Глава 4. Великан Имир: начало и конец света

В богатой космогоническими сюжетами скандинавской мифологии первосущество, как у тольтеков и индоариев, было андрогином. То был не бог, а подобный Пуруше великан – воплощение первозданного хаоса.

В «Младшей Эдде», изложении скандинавских мифов, созданном исландским книжником-христианином Снорри Стурлусоном в XIII веке, пытливый странник Гюльви спрашивает привидевшихся ему богов – Высокого, Равновысокого и Третьего: «Что же было вначале?» И бог, именуемый Высоким, отвечает словами из первой и самой знаменитой мифологической песни «Старшей Эдды» – «Прорицания вёльвы», провидицы.

Гюльви перед богами. Исландская миниатюра XVI в.

Icelandic National Library / My Norse Digital Image Repository

Если под именем Высокого скрывался глава скандинавских богов Один, то он хорошо знал эти слова, ведь они были адресованы самому Одину, когда тот спустился в преисподнюю Хель, чтобы поднять вёльву из могилы и узнать у нее о начале и грядущих судьбах мира.

 
В начале времен
не было в мире
ни песка, ни моря,
ни волн холодных
[был лишь великан Имир].
Земли еще не было,
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.
 

Зияющей бездне – Гиннунгагап – Равновысокий дает иное название: Нифльхейм, «Мир тьмы». Он был создан в начале времен. В его середине бурлит поток, называемый Кипящий Котел, а из потока вытекают десять рек с мрачными именами – «Холодная», «Свирепая», «Буря», «Волчица»… Еще одна река течет у самых врат преисподней – Хель.

Это суровое «нордическое» начало мира непохоже на библейское повествование о рае – прекрасном саде, который насадил Бог на Востоке! Из этого сада – земного рая – тоже во все стороны света вытекают реки, но это были не мрачные «Буря» или «Волчица», а плодородные Тигр и Евфрат, Нил и (в средневековой традиции) даже Дунай.

Изначальный холод и мрак напоминают о суровой природе Исландии, родине Снорри. Но из слов некоего Третьего бога у Снорри выясняется, что раньше этой холодной бездны, расположенной на севере, на юге существовала Страна огня, Мусспель (или Мусспельхейм), где «все горит и пылает».

Конечно, исландцы могли живо представить такую страну нестерпимого жара, не отплывая со своего острова, – исландские гейзеры с кипящей водой свидетельствовали об этом жаре, исходящем из преисподней. Но эта мифологическая предыстория вселенной соответствовала и представлениям Снорри о географии: холодной Великой Швеции на севере (северо-востоке) и Стране Черных Людей на юге.

В Мусспель никому нет доступа не только из-за зноя, но и потому, что на краю Мусспеля сидит великан Сурт («Черный»): в руке у него пылающий меч, и в конце времен он должен спалить весь мир.

До конца времен еще далеко, и обитатели небесного града богов асов – Асгарда – рассказывают Гюльви о том, как соприкоснулись изначальные области холода и жара. Потоки, несущие свои ядовитые волны из Мировой бездны, оледенели на холоде, яд превратился в иней, который заполнил бездну на севере. Иней стал таять от проникающего с юга теплого воздуха, и из стекающих капель и брызг ледяного потока возник великан Имир. Недаром иное его имя – Аургельмир, «Шумящий в потоке».

Эта первая «натурфилософская» теория о самозарождении жизни на Земле казалась бы почти материалистической, несмотря на чудовищность первого живого существа, если бы не дальнейшая ее мифологическая эволюция.

Первое существо, появившееся от взаимодействия двух стихий – жары и холода, вспотело во сне, и под мышкой (из его пота) появились другие великаны – мужчина и женщина. Одна нога Имира зачала с другой чудовищного шестиглавого сына – Имир, как и Пуруша, был двуполым существом. От него пошло племя инеистых великанов, злобных первобытных созданий.

Гюльви продолжил свои расспросы – ему было интересно, чем питался Имир. Оказывается, с Имиром появилась и чудесная корова Аудумла, из вымени которой текли четыре молочных реки. Эти реки уже ближе к библейским представлениям о райских потоках – от молочных рек питался Имир.

Корова или бык во многих мифологиях были в основе мироздания (в том числе в Египте) – из первобытного быка создают мир боги в иранской традиции.

Корова Аудумла лизала соленые камни, покрытые инеем. К исходу дня на камне появились волосы, на другой день – голова и, наконец, весь человек. В отличие от великана Имира, он был не только могуч, но и хорош собой. Его прозывают Бури – «Родитель». У «Родителя» появился сын – Бор, «Рожденный». У Бора была жена из племени великанов. Она родила Бору трех сыновей – Одина, Вили («Желание») и Ве («Жрец»), которые стали правителями на небе и земле – богами-асами (мы можем догадаться, что за троица богов сидела на трех престолах перед Гюльви).

Далее начинается драма сотворения мира. Сыны Бора убили Имира, и из его жил вытекло столько крови, что в ней утонули инеистые великаны. Лишь одному из них – Бергельмиру с его семьей – удалось спастись от этого потопа в ковчеге – и здесь библейский сюжет вторгается в языческую мифологию. Но потомство Бергельмира не было людьми, как потомство Ноя, – это были инеистые великаны, ётуны. Тело же Имира боги бросили в Мировую бездну и сделали из него землю.

Бог, творящий круг земной. XVI в.

Austrian National Library

Тело великана стало разлагаться и дало жизнь многочисленным существам, которые населяют мир скандинавской мифологии. Из червей, размножившихся в теле Имира, возникли карлики. По воле богов они приняли человеческий облик и получили разум. В своем «прорицании» вёльва говорит, что первые карлики были созданы богами из крови и костей Имира, а уже они налепили много себе подобных человечков из глины – плоти первого великана. Одни карлики, подобно червям, живут в земле, другие – в камнях; они – подземные хтонические существа и боятся дневного света. Их дома из золота, ведь карлики оказались владельцами подземных сокровищ (как гномы европейского фольклора).

Потоки крови великана Имира стали водами, которые боги сделали океаном, окружающим землю. Кости Имира стали горами, а в валуны и камни (которыми полна Северная Европа) превратились его зубы и осколки костей, мозг бросили в воздух и сделали облака.

Мир был создан из человекоподобного существа, человек – из стихий и элементов космоса. Значит, этот космос можно было понять, описать в мифах и освоить.

Равновысокий же продолжал свой рассказ. Из черепа Имира сделали небосвод; при этом землю пришлось с четырех сторон загнуть, чтобы сделать опоры для небосвода. Тут пригодились карлики: четверых посадили под каждый изгиб и назвали по сторонам света.

Первоначальный мир, таким образом, представлял собой подобие геометрической фигуры, ориентированной по сторонам света: земной круг, четыре стороны которого были приподняты в качестве опор, оказывался одновременно и квадратом. Эта геометрическая фигура, воплощающая космос, – космограмма – свойственна мифам о строении космоса многих народов, например в Индии такую фигуру называют мандалой. Это символическое сочетание простейших геометрических фигур, обозначающих космос, не случайно. Из бесформенного хаоса, Мировой бездны, создавались правильные формы. Таковым было мифологическое представление о пространстве.

Творение же – и рассказ о нем в «Младшей Эдде» – шло своим чередом, и наступил час сотворения времени. Время (не только в архаических обществах) измерялось по движению светил, и боги стали искать в окружающем их еще хаотическом мире материал для сотворения небесных тел.

«Они взяли сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из Муспелльхейма, и прикрепили их в середину неба Мировой бездны, дабы они освещали небо и землю» – так возникли звезды. «С той поры и ведется счет дням и годам».

Мандала Чакрасамвары. Ок. 1100 г.

The Metropolitan Museum of Art

Язык провидицы-вёльвы в поэтической «Эдде» более темен, что вообще свойственно поэзии: первоначальный хаос включал и небесные светила, но:

 
Солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
Месяц не ведал
мощи своей.
 

Когда сыны Бора в «Прорицании вёльвы» поднимают землю из Мировой бездны, солнце уже светит с юга. Боги не создают светил, но упорядочивают их пути.

О происхождении солнца и луны рассказывает уже в «Младшей Эдде» Высокий: «Одного человека звали Мундильфари. У него было двое детей. Они были так светлы и прекрасны, что он назвал Месяцем сына своего, а дочь – Солнцем. И отдал он дочь человеку по имени Глен». Боги «водворили брата с сестрою на небо, повелев Солнцу править конями, впряженными в колесницу солнца: а солнце боги сделали, чтобы освещать мир, из тех искр, что вылетали из Муспелльхейма… Под дугами же у коней повесили по кузнечному меху, чтобы была им прохлада <…> это называется кузнечным горном».

«Месяц управляет ходом звезд, – продолжает Высокий, – и ему подчиняются новолуние и полнолуние. Он взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло с ведром. Имя отца их – Видфинн. Дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли».

Содержание этого текста, даже если прочесть ученый комментарий к «Младшей Эдде», остается непонятным: вроде бы предлагается «рациональное» объяснение правильному движению светил по небосводу – боги поставили возницами небесных колесниц людей. Но если для созданных из искр светил были сделаны колесницы, а к ним еще специальные приспособления, меха, раздувающие, как в кузнечном горне, огонь солнца, – то кто управлял ими до случайного появления на земле двух детей, которых прозвали именами светил? Наконец, какое отношение к сотворению мира имеет рассказ о других детях, шедших за водой, где даже коромысло имеет собственное имя?

Один и его братья создают мир из тела Имира. Лоренц Фрёлих, XIX в.

Wikimedia Commons

Обычный ответ на эти вопросы находят в «детском» и даже примитивном мышлении древних людей, наивно объясняющих мир в своих мифах. Но ученого исландца Снорри Стурлусона нельзя было заподозрить в наивности. Он, конечно, знал, что имя отца, гордого красотой своих детей, подобных светилам, значит «Движущийся в определенные сроки» – миф имел для Снорри символический смысл. Но в самом мифе назван по имени даже земной муж Солнца, который не имел отношения к ее небесному будущему. И это позволяет обнаружить очень древний миф, который свойствен мифологиям многих первобытных племен. Рассказывая о происхождении мира, первобытные люди считали светила и другие явления природы такими же людьми, как они, иногда тотемами, первопредками своего племени. В начале времен – в эпоху сотворения мира – они превратились в светила, скалы и источники, в зверей и т. п. Эти мифы представляли собой первый опыт систематического, «преднаучного» описания мира, переносили на весь мир родо-племенные отношения. Осколок такого древнего мифа о земном происхождении светил Снорри совместил с мифом о создании светил из искр.

Старый «тотемический» и новый «символический» мифы различаются и в рассказе о детях, следующих за месяцем. Символический смысл проясняют имена небесных детей: Биль и Хьюки – это «Месяц на ущерб» и «Молодой месяц»; они несут ведро Сэг – это «Море» с приливами и отливами; их коромысло Симуль – «Лунный луч». Перед нами загадка о связи приливов и отливов с фазами Луны. Но разгадать любую загадку можно лишь тогда, когда догадываешься о связанном с ней сюжете. А сюжет этот хорошо известен мировому фольклору: считается, что пятна на луне – это люди, которые ночью, в опасное время, пошли за водой и были наказаны за это нарушение обычая (таковы мифы о происхождении лунных пятен).

Для мифологии смена дня и ночи не простое течение времени. На северном крае земли, где нашли прибежище великаны-ётуны, в Ётунхейме, один из них породил дочь, «от рождения черную и сумрачную, по имени Ночь». Первым мужем Ночи стал человек по имени Нагльфари, а сына их звали Ауд. Следующим ее мужем стал Анар, и у них была дочь, прозванная Землею. Наконец, последним мужем этой страшной, но любвеобильной ночной великанши стал Деллинг из рода богов-асов. У них появился сын, похожий на отца – светлый и прекрасный, которого и назвали День. В этом варианте мифа земля и день также возникают из хаоса, но этот хаос – не Мировая бездна, а Мировая тьма, Ночь. Боги не создают день и ночь, но упорядочивают их смену: Снорри устами Высокого повествует о том, как Один дал Ночи и Дню двух коней и две колесницы и послал их на небо, чтобы они каждые сутки объезжали всю землю. Впереди мчится Ночь, правящая конем Инеистая Грива. Конь Дня зовется Ясная Грива – эта грива и освещает землю и воздух.

Множество имен, упоминаемых Снорри, в «Младшей Эдде» не связано ни с каким мифологическим сюжетом. Тем не менее они очень важны для людей, рассказывающих мифы: знать имя – значит знать происхождение и назначение явления или божества. Поэтому многим мифологическим персонажам приписывается подробная генеалогия, наподобие тех, которые описываются в сагах об исландцах. И наоборот, для богов, творящих мир, дать имена – значит совершить акт творения.

В «Прорицании вёльвы» о начале творения говорится:

 
Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные,
ночь назвали
и отпрыскам ночи —
вечеру, утру
и дня середине —
прозвище дали,
чтоб время исчислить.
 

Это не простое исчисление, и Один вопрошал вёльву о тайнах творения не потому, что сам он был малосведущ в этих тайнах: время в скандинавской мифологии было конечно, и каждый день напоминал о грядущем конце мира – о нем и хотел узнать у провидицы бог.

Гюльви спрашивает, почему дева Солнце так мчится в своей колеснице, будто спасается от смерти. Выясняется, что ее действительно преследуют два чудовищных волка: одного именуют Обман – и он перед гибелью мира настигнет Солнце. Имя другого – Ненавистник, и он в конце времен схватит Месяц. Забегая вперед – ближе к концу света, Гюльви спрашивает, кто породил этих волков. Оказывается, что они порождения пока не названной великанши. Злобное племя великанов – ётунов, троллей или турсов – расплодилось на краю света и угрожает существованию всего мира.

Волки преследуют деву Солнце. 1909 г.

Guerber, Hélène Adeline. Myths of The Norsemen from The Eddas and Sagas. London: Harrap, 1909

Мир был сотворен благодаря взаимодействию противоположных стихий – жара и холода, но вместе с гармонией, созданием правильных форм пространства и равномерного течения времени, боги-творцы привнесли в этот мир смерть и убийство. Ведь мир сотворен из тела убитого великана – чудовищного, но не совершавшего преступлений существа. Мир, основанный на крови (пусть она и превратилась в мировой океан), обречен на конечную гибель – ее ждут и страшатся и боги, и люди.

Имир стал жертвой, которую расчленили по определенным правилам, чтобы из хаоса создать космос. Эта первая жертва, на которой (или из которой) строится весь мир, – уже приведенный в связи с Пурушей сюжет. Он сохранился и в поэтическом творчестве – в балладах о том, что город или крепость можно построить, только если положить в основу, под фундамент, строительную жертву. В обрядах многих народов мира положено при строительстве приносить специальную жертву – чаще не человека, а животное (или хотя бы пустить первой кошку в новый дом). Представление о том, что, обустраивая землю – свое культурное пространство, человек совершает насилие над природой, было присуще человечеству с первобытных времен. За это насилие надо было платить выкуп. Со времен сотворения мира и богам, и людям приходилось приносить жертвы, чтобы их космическое здание оставалось прочным и не рухнуло, – вспомним миф о Кецалькоатле.