Kitobni o'qish: «Власть и свобода журналистики»

Глава 1, вводная
Обоснование спецкурса «Власть и свобода журналистики»

При чем тут Бальзак? – Откуда берется факт. – Во всем ли виновата журналистика? – Чем призвана заниматься смикология. Задачи нашего спецкурса.

При чем тут Бальзак?

Уже озаглавив книгу, я внезапно для себя обнаружил внутреннюю рифмовку ее имени с названием известного романа Бальзака «Блеск и нищета куртизанок». Созвучие символическое. Две устойчивые метафоры давно сопровождают журналистику: четвертая власть и вторая древнейшая профессия. Обе включают порядковые числительные, определяющие место нашего объекта под солнцем.

Одна метафора про «блеск», про реальную и притягательную силу властного влияния, про то, что более всего влечет юных к журналистскому образованию; другая – про развращение привычной неволей, действительную «нищету», касающуюся трудно достижимой свободы, без которой, однако, не может себя в надлежащей мере осуществить журналистика.

«Люди так легко вносят вас в позорные списки и так становятся несговорчивы, когда приходится вас оттуда вычеркивать», – глубокомысленно рассуждает куртизанка Эстер, «падшая» героиня Бальзака из упомянутого выше романа – составной части «Человеческой комедии». Журналистика как род занятий повсеместно в нашем отечестве, хотя и с массой утешительных и признательных оговорок, внесена в эти негласные списки.

Понять, до какой степени справедливы (или, напротив, чересчур пристрастны) давние и наиновейшие людские претензии к журналистике, можно, обратившись к непосредственной связи средств массовой информации и коммуникации с такими универсальными категориями, как власть и свобода…

Испокон века власть и свобода глядят друг на друга косо и подозрительно. Гармоничными их отношения могут оставаться лишь в творческом акте. Внутренняя свобода мастера впрямую соотносится с открывающимся ему пронзительным пониманием природы творчества, алгоритмов ремесла. Внутренняя свобода сообщает мастеру полноту счастливого ощущения власти в избранной сфере деятельности. Власти над богатым разнообразием трудно поддающегося превращениям рабочего материала. Власти над вероятным и благодарным потребителем созданного.

Магия свободы обусловлена самовластием творца, право имеющего. Свобода обладает свойством снимать, обходить и преодолевать запреты. Свобода упоительна и в какие-то моменты самодостаточна. Между тем без способности «властвовать собой» свобода чаще всего опасна.

Речь у нас пойдет о пользе сочетания свободы и власти в профессионально-журналистском творчестве и в его восприятии, о древней, как мир, природе властного потенциала современных СМИ.

Откуда берется факт

Нас будет занимать многозначный смысл непрестанно тиражируемой, от постоянного употребления давно уже стершейся и бесконечно усталой метафоры власть СМИ. Нас будет интересовать реальная ощутимость этой власти и с точки зрения производителей медиапродукции – журналистов, и с точки зрения ее вероятных получателей – читателей, зрителей, слушателей, пользователей, критиков-профессионалов, педагогов в сфере медиаобразования.

Подобный бифокальный взгляд на властную энергию СМИ-продукта позволяет сосредоточиться на таких слабо пока отрефлексированных областях медианауки, как журналистская поэтика, журналистская критика и медиаграмотность. Современные СМИ по-хозяйски расположились на обширных просторах политики, экономики, культуры, общественной жизни. Вот почему печать, электронные СМИ, а теперь и сетевая журналистика¹ – предмет пристальной опеки, контроля, неусыпного и пристрастного внимания законодательной, исполнительной и судебной структур.

Первым трем властям очень хочется иметь СМИрные массмедиа. Для непослушных наготове стесняющие свободные телодвижения СМИрительные одежки. Журналистику в наше время обхаживают и одновременно презирают и ненавидят. С ней судятся и расправляются. Ее прилюдно и тайком наказывают. Самых неуживчивых представителей опасного ремесла хладнокровно отстреливают. В отношении к журналистике одна только привилегия отнята: с ней не могут не считаться.

Журналистику как только не величают: продажной и грязной, рептильной, отважной, преступной и гнусной, честной, бесстрашной… Характеризуют всеми цветами радуги… Под сомнение ставят лишь определения, более чем желанные для самой журналистики: независимая и свободная².

Журналистика (газета, журнал, радио, телевидение, новейшие сетевые версии) обладает действительной властью над душами и умами массовых потребителей. Мало того, она создает завораживающую иллюзию сиюминутного и калейдоскопического соучастия каждого потребителя СМИ в делах планеты. Сама планета наша давно уже стала, в духе шекспировской метафоры, «новым глобальным театром» (Герберт Маршалл Маклюэн – M. McLuhan), где каждый в нескончаемом информационном процессе-потоке играет свою роль – зрителя, актера, продюсера, режиссера – ведущего или ведомого. «Глобальная деревня, описанная Маршаллом Маклюэном еще в 1960-е, уже построена»³.

Бесконечное озорство игровых и ролевых превращений заключено в самой природе современных СМИ. Журналистика исполняет сегодня многие из обязанностей, которые совсем еще недавно, в эру Гутенберга, приходились на долю «художественной литературы», «изящной словесности», «поэзии», «искусства слова», «театра» и т. п. Телевидение, например, давно уже стало для нас «предметом первой необходимости» (Владимир Саппак), все заметнее уступая, однако, свое место Интернету.

Текст СМИ не только повествует о случившемся (или случающемся), но в первую очередь усердно, старательно лепит сам новостной факт, окрашивая его в привлекательные для массового заглатывания вкусовые цвета.

Любой факт, выбранный журналистом, редакцией или агентством из общих и нескончаемых информационных потоков, уже самим фактом выбора и предпочтения наделяется определенным (часто – очень существенным) интерпретационным смыслом. Пребывавший до того момента в тени факт тут же обретает особую событийную функцию: пусть и на короткое время, но он подчеркивается, ставится в центр внимания, осматривается с разных сторон; другие факты из того же и многих иных одновременно льющихся потоков оказываются на отчетливой периферии, покорно безмолвствуют.

Меченый факт сам по себе уже ценностно выпечен, основательно определен и выпячен: он с нами, он – в нас, он – в общем кругозоре (при любом к нему отношении). И тем более мне, зрителю, читателю и слушателю, важно, чтобы журналист, во-первых, отбирал факты осмысленно и честно и, во-вторых, не спешил навязывать свои мысли-мнения по поводу увиденного и услышанного, но по возможности беспристрастно и многосторонне являл бы случившееся событие, чтобы дал мне хотя бы крохотный шанс самому относительно свободно разобраться в происходящем. Потребуется его соучастие – подключусь к проблемно-аналитическим разборам и подсказкам. И в том, и в другом случае – я сам…

 
Не стойте только над душой,
Над ухом не дышите.
 

Во всем ли виновата журналистика?

Мир окружающей нас и проникающей в нас реальности и мир СМИ давно уже взаимообратимы. Отсюда невероятная, далеко еще не осмысленная, хотя и постоянно декларируемая ответственность СМИ за все, что происходит в разноголосом сообществе ее немереной и ей (жадно, трепетно, чутко, отзывчиво; нехотя, небрежно, снисходительно, недоверчиво) внимающей аудитории. В осознании меры этой ответственности – сила журналистики.

Известно, что явные или тайные объятия с властью и бизнесом – верный знак профессионального бездорожья. Не случайно журналистов (кто с ненавистью, а кто и с полным расположением и пониманием их действительно благородной роли) называют цепными псами (а стало быть, заступниками, защитниками, слугами и верными друзьями) общества. Очень часто, однако, мы замечаем, как (продолжим расхожую метафору) сотрудники СМИ скулят, рычат, огрызаются, заливистым лаем оглашают округу, выступая при этом не от общественного имени, но по заказу своих непосредственных власть имеющих хозяев. Говорят, над ними довлеет проклятый пиар (PR). Истинный, нормальный – честный – пиар («связи с общественностью») в этом не повинен: он нужен, чтобы сущее в этом информационно взбаламученном и перенасыщенном мире оказалось реально зримым, видимым и замеченным.

На деле прикормленная медиауслуга – это и не журналистика, и не пиар. Вернее сказать: это подлая и черная журналистика и одновременно гадкий и грязный пиар… «Во всем виновата журналистика!» – такое с виду нехитрое умозаключение часто используется (далеко не всегда в целях исключительно спекулятивных) политиками разной ориентации, представителями властных структур и массовыми потребителями журналистской продукции. Общественные грозы, беды, волнения – всему виной проклятая журналистика. Масштабные жизненные неурядицы, социальные и даже природные катаклизмы, неправедные действия противоборствующих сил на земле – все это журналисты раздувают, из тихо жужжащих мух лихо сотворяя нелепых слонов и жирных уток…

Знаменательна распространившаяся в современном российском обществе речевая практика многочисленных (преимущественно порицательных) эмоциональных оценок и характеристик, которыми отечественные средства массовой информации и коммуникации и их продукция награждаются в самой печати и которые охотно поддерживаются многоголосой аудиторией читателей, слушателей, зрителей.

Как показывают наши наблюдения над многочисленными и привычными отзывами последних лет о журналистской работе, широкое (в самой прессе и в распространенных устных высказываниях) хождение среди глаголов, выражающих властную природу современных электронных и печатных СМИ, имеют слова-понятия главным образом отчетливого негативно-оценочного свойства.

Так, в классах глаголов речевого общения и физического воздействия на объект самые частотные слова с отрицательной коннотацией, характеризующие власть печати, радио, телевидения над аудиторией, – «врать», «лгать», «льстить», «набрасываться», «обрывать», «оговаривать», «порочить», «славословить», «злословить», «плести» (вздор, чепуху), «клеветать», «передергивать», «отравлять».

В классе глаголов поступка и поведения по отношению к СМИ очень часто употребляются слова «грубить», «дурачить», «обманывать», «паясничать», «прислуживаться», «скандалить», «суетиться», «угодничать», «фальшивить», «хамить».

Среди глаголов звучания и приведения в эмоциональное состояние, которыми негативно аттестуется характер радио- и телевещания, нередко встречаются «кричать», «трещать», «хрипеть»; «дразнить», «злить», «конфузить», «оскорблять», «страшить».

Несть числа обидным зоологическим уподоблениям: «моськи», «мартышки», «шавки», существа, испускающие «комариный писк», «мухи навозные», «шакалы зловонные», «стервятники», «вороны, слетающие на мертвечину», «индюки самодовольные», «тетерева токующие», «сороки», «акулы пера» (последнее, впрочем, употребляется и без всякой обиды и очень часто как вполне нейтральная и даже чуть ли не положительная, озорная самоаттестация?!).

Все это примеры из российской прессы последнего десятилетия. Сильно же надо разъярить критиков-ругателей, чтоб допустить их до таких уподоблений! О журналисте нашего времени часто говорят и пишут с нескрываемой брезгливостью: он охотник за скандалами и большими деньгами, он папарацци (имеется в виду Папарацци Голый – один из героев фильма Федерико Феллини «Сладкая жизнь», настырный фоторепортер, хамоватый фотоподглядыватель, назойливый искатель сенсаций).

Американские критики прессы (прежде всего электронных СМИ) в середине XX в. обращали уже внимание на то, что «у слушателя есть только мнимый выбор между программами: в какой-то определенный момент он выбирает не между программой о культуре и комедией, а между двумя очень похожими комедиями. Критики также высказывали возражения по поводу преобладания развлекательных программ над серьезными и по поводу низкого качества предлагаемого развлечения. Другие критики отмечали, что при обсуждении общественных проблем радио и телевидение делают явный выбор в пользу консервативных обозревателей, избегая настоящей и полнокровной дискуссии. У телевидения к тому же был замечен дополнительный недостаток: при составлении телевизионных программ делается слишком большой упор на преступность и насилие»⁴.

Вот почему «не так уж странно, что литераторы самых разных стран и культур свои повести и рассказы о журналистах называют “Враги общества”, “Храм сатаны”, “Вторая древнейшая профессия”, если журналисты и сами нередко обнаруживают в себе помимо обычных человеческих достоинств и недостатков гремучую смесь продажности и самовосхищения»⁵.

В современном романе Барбары Делински «Озерные новости», романе со счастливым концом, повествуется о том, как бесцеремонно вторгаются американские репортеры-профи в частную жизнь не подозревающей об их происках героини. Диковинного нервного напряжения стоит жертве журналистского насилия это вторжение. Со зловещей силой порушены торжественно декларируемые права человека. Главный герой романа Джон Киплинг собирается написать книгу, посвященную «большой проблеме – власти средств массовой информации, их способности уничтожить человека»⁶.

СМИ могут все – истина эта миллионократно подтверждена и доказана. Избыточная свобода, а иными словами, профессиональная безответственность и бесцеремонность ведут к явному превышению социальных полномочий СМИ. В этих случаях журналистика превращается в опаснейший ингредиент современной жизни.

Тема – из разряда непреходящих, этическая по преимуществу. Но в основании ее – властно-образные функции СМИ, их внутренние аспекты, скрытые готовности-возможности и постоянно востребуемые структурно-поэтические ресурсы воздействия на аудиторию.

В подкладке приведенных выше вполне справедливых или избыточно строгих, прямодушных или лукавых приговоров различима хитроумная ли, наивная, праведная, но констатация одной и той же объективной истины: СМИ – власть, СМИ реально вмешиваются в нашу повседневную жизнь, СМИ обладают способностью контролировать наше сознание, манипулировать им. Но важно при этом понять, что в наших силах противиться или поддаваться подобному контролю. Для этого необходимо отчетливое понимание природы журналистского всевластия. Природа эта имеет очень древние корни, и мы попробуем их впервые разглядеть и осмыслить, чтобы лучше понять одну из самых главных составляющих нашего быта и бытия – разнообразную продукцию журналистского творчества.

Чем призвана заниматься смикология. Задачи нашего спецкурса

Чтобы лучше понять существо предмета, следует сосредоточенно вникнуть в живой и подвижный круг понятий, которыми мы пробуем обозначить его и осмыслить.

Тема нашего спецкурса предполагает обращение к «власти» и «свободе». Вот почему нас в первую очередь занимают те многоуровневые семантические оттенки понятия «власть», которые связаны с механизмом влияния СМИ на потребителя, с властной природой СМИ, с их способностью управлять, подчинять, распоряжаться. Распоряжаться нашим временем и доверием к авторитету пропечатанного и звучащего слова, движущейся «картинки».

В метафорическом словосочетании «власть СМИ» (при всей его тривиальности) первое составляющее власть – направленное и действенное по своим результатам влияние современного общественно-культурного журналистского института на человека, на социум. Разумеется, СМИ не единственны в своем воздействии на человека⁷. Они господствуют в сложном сцеплении с другими социальными институтами (повседневное общение между людьми, профессионально-корпоративные связи и отношения, семья, школа, церковь). И союз этот далеко не всегда органичен. Часто в нем совмещены взаимоисключающие компоненты… Но верно и то, что если СМИ оказываются способными «начальствовать» над нами, значит, есть у них такие мощные ресурсы управления, которые позволяют денно и нощно осуществлять свою целесообразную власть.

Что это за внутренние ресурсы журналистской власти? Какова их природа? Как по-разному они обнаруживают себя в печатной журналистике, на радио и телевидении, в мировой паутине? Каким образом поддерживается магнетизм воздействия СМИ на человека читающего, слушающего, смотрящего? Чем реально (в пределах цивилизованной нормы) может и должна быть ограничена свобода журналистики? Ответы на эти вопросы способны повлиять на распространенные представления о том, как работают СМИ, как оказывают свое непрерывное воздействие на огромные аудитории, на каждого из нас.

В зарубежной и отечественной науке о журналистике (или, назовем ее так, СМИКологии, включая в аббревиатуру не только массовую информацию, но и массовую коммуникацию) особенно активно и изощренно развита ценностно-прагматическая, рецептурно-практическая составляющая (как добывать новости, как обрабатывать и доставлять до гипотетического получателя информацию и многое другое). Интенсивно развивается и рядоположно-описательная, регистрационная систематика и аналитика (разновидности журналистских функций, исторические типы журналистики, массово-коммуникационные средства журналистики, многообразие жанров печатных и электронных СМИ и др.).

Относительно реже в нынешней смикологии мы встречаемся со специальными работами, посвященными целостно-объяснительным подходам к действенной природе современных СМИ. Автор одной из таких содержательных работ под «информацией» в общефилософском и металингвистическом толковании предлагает понимать «совокупность непроявленных, потенциальных и развернутых, проявленных, реальных смыслов»⁸. Нас же более всего интересует момент или, лучше сказать, процесс перехода смыслов непроявленных, потенциальных в смыслы развернутые. Информация превращается – усилиями коллективно-авторской, творческой и технологической среды – в «вещь для нас», в явленный потребителям журналистский продукт.

Известно, «что всякий текст (в особенности художественный) содержит в себе то, что мы предпочли бы называть образом аудитории и что этот образ аудитории активно воздействует на реальную аудиторию, становясь для нее некоторым нормирующим кодом»⁹. Образ вероятной аудитории, оказывающий властное воздействие на аудиторию реальную, заключен и в массмедийном тексте.

В спецкурсе намечаются подходы к мало разработанной пока общей поэтике СМИ, обсуждаются коммуникативные готовности основных разновидностей современной журналистики – печатной периодики, радио, телевидения, Интернет-журналистики. Влияние современной журналистики на общественное (и личное, индивидуальное!) сознание столь значительно, что в конечном счете, обсуждая вопросы поэтики СМИ, мы неизбежно выходим на простор вечно живых и трудно осуществимых забот профессиональной этики. Для журналиста «поэтика» и «этика» не только весьма сходно звучащие понятия, но и ощущающие близкое родство профессиональные категории. Понимание этого родства – ключ к журналистскому профессионализму.

Размышления о средствах массовой информации и коммуникации редко соотносятся с представлениями об их действительных целях. Спецкурс призван ориентировать нас в понимании внутреннего единства целей и средств журналистики.

Острейшую потребность в обращении к этим ключевым темам я почувствовал и осознал на самом рубеже XX и XXI столетий. И случилось это в процессе вдохновенного и трудного становления журналистской специальности на нашем филологическом факультете (теперь институте филологии и журналистики) Саратовского государственного университета.

Пользуясь случаем, благодарю моих коллег по кафедре общего литературоведения и журналистики, а также студентов и аспирантов специального семинара «Актуальное и вечное в литературе и журналистике» за сочувственное и заинтересованное отношение к нашей общей работе. Я признателен и всем моим многочисленным рецензентам, откликнувшимся на первое издание спецкурса¹⁰ и предшествовавшие ему публикации¹¹.

Непростительна ситуация, когда медиаобразование «не дает ответа» на самые волнующие вопросы будущей профессии – о ее власти и свободе, о степени родства поэтики и этики СМИ. В настоящем спецкурсе мы сообща пробуем найти эти ответы.

Контрольные вопросы и задания

1. Припомните, какими характеристиками награждался в вашем семейном и дружеском кругу «совокупный» отечественный журналистский труд, конкретные журналистские публикации, радио- или телепередачи.

2. Какими привлекательными свойствами наделяется, на ваш взгляд, современная журналистика как одно из популярных университетских образовательных направлений? Продолжите следующую фразу: «В журналистику сегодня устремляются те, кто…»

3. Приходилось ли вам слышать разного рода сетования на то, что «во всем виновата журналистика». Припомните, в каких разговорных контекстах употребляются подобные «приговоры».

4. В каком нарицательном смысле используется в обыденно-речевых и публицистических контекстах имя одного из персонажей фильма Федерико Феллини «Сладкая жизнь» – Папарацци Голого?

Глава 2
Власть и свобода: смысловые объемы этих понятий в русской культуре

Власть Господня и власть земная. – Власть и безвластие. – Три смысловых спектра понятия «власть». – Хорошо знакомый нам семантический диапазон «свободы».

Власть Господня и власть земная

Чтобы точнее и выразительнее представить себе соотнесение понятий «власть», «свобода» и «СМИ», попытаемся в первую очередь определить семантические горизонты власти и свободы в русской национально-культурной традиции. Феномены власти и свободы из числа таких ключевых архетипических универсалий, таких укорененных бытийных констант, как род, жизнь, смерть, человек, мир, война, любовь и немногие другие, без которых немыслимо целостное представление человека о себе и об окружающем.

Наша цель – очертить пределы этих понятий в нечеткой множественности их отечественных фольклорных и профессионально-литературных семантических проявлений. Почти каждый художественно-образный «пример» мог бы стать достаточным поводом для самостоятельного филологического, культурологического, социально-психологического усмотрения той или иной «властной» и «вольной» версии. Но нас интересует в первую очередь очевидный и неоглядный в своей центростремительной обширности смысловой разброс понятий «власть» и «свобода».

Вопреки всем известным словарным толкованиям, власть в русской духовной культуре, в сложнейшей системе устойчивых обыденно-речевых и поэтических смыслов – это прежде всего Бог, воля Божья, милость Божья. Понятию «власть» с давних времен на Руси задана безусловная и беспредельная высота¹².

В сборнике В.И. Даля «Пословицы, поговорки и прибаутки русского народа» (впервые издан в 1862 г.) читаем: «Власть Господня»; «Божья рука – владыка»; «С Богом не поспоришь»; «Под Богом ходишь – Божью волю носишь» (у Пушкина: «Веленью Божию, о муза, будь послушна…»); «Один воин тысячи водит, а Бог и тысячи и воина водит»; «Бог не захочет, и пузырь не вскочит»; «Господня воля – наша доля» (ср. у Лермонтова в стихотворении «Бородино»: «Когда б на то не Божья воля, не отдали б Москвы»); «Суда Божьего околицей не объедешь».

Власть – неземная, справедливо и неотвратимо карающая инстанция: «От Божьей власти (кары) не уйдешь»; «Бог всякую неправду сыщет»; у Лермонтова: «но есть и Божий суд, наперсники разврата…». Даже в атеистически сформированном речевом пространстве отношение к сверхвласти нередко определяется исстари известными, традиционными словосочетаниями «Бог тебе судья», «Бог тебя накажет», «все под Богом ходим», «слава Богу»…

В разговорной, фольклорной и профессионально-литературной практике в значении неисповедимо-высшей, надчеловеческой, не зависящей от воли людей власти часто употребляются также понятия «судьба», «судьбина», «рок», «жребий», «удел», «планида» и т. п.: «от судьбы не уйдешь», «видно, так на роду написано», «так уж суждено», «ничего не поделаешь: судьба такая», «так рок судил» (вспомним финал лермонтовского «Фаталиста»).

Земная власть воспринимается в первую очередь как строгое начальствование, безусловное (нередко – добровольное) подчинение, жесткое принуждение, «наведение порядка» и т. д.¹³.

Власть – надзор, присмотр, пригляд за подданными; власть – страх; власть – тайна (часто зловещая): «Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор»… Эту фразу трудно перевести, скажем, на английский, чтобы сохранить и передать эффект внезапно разорвавшейся бомбы. Ну, едет и едет себе господин инспектор должностные полномочия свои исполнять! Работа у него такая. Приедет – поглядим на него. При чем тут обязательный страх и другие пренеприятные ощущения?!

Власть и безвластие

Власть всегда, в нашем понимании, признак силы, повеления, господствования. Слабая власть – не власть, а кисель без берегов; один из щедринских помпадуров, Митенька Козелков, называет такую власть «государственной слякотью». Необычайно устойчиво и неистребимо, как известно, убеждение: крепкая власть – «сильная рука» – настоящий порядок (ср. в поэме Н.А. Некрасова «Современники» рассуждения «искателей концессий»: «Вся беда России // В недостатке власти! – говорят витии // По сословной части /…/»).

Понять роль власти в человеческом общежитии можно только через противоположное представление о безвластии. Безвластие – почти во всех смыслах и отношениях пагубно. Известна басенная мораль у Крылова: «/…/там речей не тратить по-пустому, // Где нужно власть употребить». Власть – превращение дезорганизации в надежный порядок, в безопасность для подопечных; власть – предотвращение анархии и гарантия относительного социального равновесия и стабильности. Власть правит миром: «без пастуха овцы не стадо». Символичен глас народа в пушкинском «Борисе Годунове»: «О Боже мой, кто будет нами править? О горе нам!».

Понятие «власть» почти всегда содержит указание на преодоление энтропии, хаоса. Продукты властного воздействия – разного рода ограничения, запреты, табу, своды предписаний, инструкции, табель о рангах и т. п. Более того, словосочетание «неограниченная власть» как раз и дает отчетливое представление о крайне жестких, удушливых пределах, которыми эта самая власть регулирует жизнь подданных.

Неизбывна русская надежда на заступничество со стороны верховной власти. У Некрасова в стихотворении «Забытая деревня»: «Вот приедет барин – барин нас рассудит…». И столь же вечна глухая безответность власти, от которой веет мертвенным холодом: «На дрогах высоких гроб стоит дубовый, // А в гробу-то барин; а за гробом – новый…». Как говорится, «до Бога высоко, до царя далеко». Есть и такое в народе расхожее мнение: «кто палку взял, тот и капрал». У власти преимущества в любой, казалось бы, самой незавидной ситуации; власть всегда о себе, любимой, успеет подумать: «лучше быть молотом, чем наковальней».

Иногда сказывают, что всякий народ заслуживает своей власти («По Сеньке и шапка»), но есть и такая мудрая пословица: «Каков царь, таков и народ». Бесспорная обратная связь. Власть – это и постоянная, строгая обязанность и ответственность: «первый в совете – первый в ответе» или, по другой русской солдатской пословице, «старшему первая чарка и первая палка». Еще добавляют: «нога споткнется, а голове достается»…

Сатирическая энциклопедия власти, морфология бюрократического жизнеотправления, неписаные кодексы начальствобоязни и начальствообожания находят свое уникальное воплощение в художественно-публицистическом мире М.Е. Салтыкова-Щедрина. Трагикомическим символом «законно-властного» произвола стали бессмертные собирательные образы помпадуров и помпадурш, господ ташкентцев, пустоплясов, ненавистников, медведей на воеводстве, орлов-меценатов, галерея градоначальников из «Истории одного города». Саркастический апофеоз бюрократического своеволия – знаменитая сцена явления молодого помпадура «в некоторое присутственное место», когда новый главный начальник губернии «спросил книгу, подложил ее под себя и затем, бия себя в грудь, сказал предстоящим:

– Я вам книга, милостивые государи! Я – книга, и больше никаких книг вам не нужно!».

Вспомним и воспроизведенные Салтыковым-Щедриным откровения молодого начальника либерального покроя: «Для того чтобы хорошо вести дела, нужно только всех удовлетворять. А для того чтобы всех удовлетворять, нужно всех очаровать, а для того чтобы всех очаровать, нужно – не то чтобы лгать, а так объясняться, чтобы никто ничего не понимал, а всякий бы облизывался». Кстати, этот блистательный иронический пассаж проливает свет и на технологии современной нам хитроумной политической журналистики, на лукавые пиар-технологии, на универсальные рецепты составления псевдорекламы и т. п.

В расширительном смысле властными полномочиями наделяются и молниеносно распространяющаяся молва, и общественное мнение¹⁴, и господствующая идеология, и правящая бал мода и еще многое другое. Власть старшего над младшим, родителей над детьми, учителя над учениками, начальника над подчиненными, режиссера над актерами, врача над пациентами (см. многочисленные чеховские юмористические рассказы), автора над читателями, исполнителя над слушателями и зрителями… Властный – качественный признак, указывающий на мощную энергию эмоционально-интеллектуальных, психофизических состояний и свойств, на проявления этих свойств, на особенности натуры человека, на черты характера, на поведение, на способы мышления, на методы исследовательской рефлексии и т. д.

У Достоевского властность как существенное свойство личности синонимична сложным представлениям о надменности, «гордой развязности», «самоуверенности», но и «смелой, благородной энергии и какой-то ясной, могучей вере в себя» («Братья Карамазовы». Часть первая. Книга третья. Глава IX).

Парадоксально-текучий и всякий раз абсолютно, с его точки зрения, истинный, согретый высшим нравственным чувством, подход к категории власти предлагал Л.Н. Толстой. Всякая власть, полагал он, «чует, что она существует только благодаря невежеству народа, и потому инстинктивно и верно боится просвещения и ненавидит его. Есть, однако, условия, при которых власть волей-неволей должна делать уступки просвещению; тогда она делает вид, что покровительствует ему, берет его в свои руки и извращает». Настоящая власть, по Толстому, не во внешних проявлениях силы, не в насилии и угнетении, а во внутреннем, духовно-нравственном одолении внешнего гнета. Сокровенная мысль Толстого заключается в том, что любое проявление власти только тогда может быть благодатно, когда согрето любовью к другим.

В традиционном фольклорном и профессионально-литературном миропонимании (в самых разных его вариациях) отчетливо различима оппозиция: власть – народ, власть над народом, власть без народа, народ и власть. Стремление политически и лингвистически преодолеть почти роковое противостояние «народа» и «власти» обнаруживается в амбивалентных словоформах «народовластие», «демократия», «местное самоуправление», «саморегулирование» и др.

Горестно оценивая в начале XXI в. политическую обстановку в России, А.И. Солженицын говорил о «бесконтрольности и непроницаемости решений и действий властей» и ставил неутешительный диагноз: «власти боятся услышать народное мнение, оно опасно для властей»; истинная же демократия, по мысли автора «Красного колеса», – это «когда народ реально направляет свою судьбу через органы самоуправления, когда народные представители не подменяются представителями пристрастных партий, а бюрократия и ее решения не скрыты за непробиваемыми, непроглядными барьерами»…¹⁵.

Три смысловых спектра понятия «власть»

Понятие «власть» предполагает:

• указание на источник средоточия властной энергии (основанный на вере, на предрассудках, на знании, на праве или бесправии);

• непременного безличного или персонифицированного субъекта воздействия (властвующего);

• некую разнокачественную направленность (на кого-то, на что-то).

Обязателен, разумеется, и объект (необходимый, желанный, невольный, случайный) влияния, приложения сил. Вот почему «власть» и «сила» («энергия», «мощь», «давление», «слабость» и т. п.) обычно выступают в одной семантической упряжке. Они характеризуют и того, кто распоряжается принадлежащей ему властью, и сам эффект ее осуществления, сказывающийся прежде всего на тех, кто ей «подвластен».

В отечественном ценностно-семантическом пространстве различаются, по крайней мере, три обширных и взаимопроникающих смысловых спектра универсального (все равно – реального или иллюзорного по своим проявлениям и последствиям) понятия «власть»:

• это, во-первых, власть в нравственно-психологическом смысле – как многообразие внутриличностных и межличностных связей и отношений (власть Бога; самоотвержение, самообладание; власть предрассудков; власть памяти; родительская власть; власть морали, закона, авторитета; уважение к власти, упование на власть, упоение властью, независимость от властей);

• во-вторых, власть в общественно-политическом, социально-структурированном смысле – как управление государством, как обозначение правящих институтов, их действующих лиц, историческая трансформация этих институтов и др.; сравните словосочетания типа «концентрация власти», «преемственность власти», «кредит доверия к власти», «кризис власти», «падение власти» и т. п.);

• в-третьих, власть как сложнейшая совокупность метафорически явленных признаков и функций, присущих самым разным жизненным (природным и социальным) явлениям и объектам; власть как наиболее существенные, постоянно реализуемые ключевые свойства разнонаправленных явлений, источников и средств коммуникации (власть природы, власть свободы, власть слова, власть капитала и др.).

Многое из того, что характеризует человеческие готовности и возможности, влияния и воздействия на человека, на людское сообщество, с метафорическим постоянством определяется как власть и властность. Мы говорим о властном взгляде, жесте, тоне, о властном характере, о власти стихии, о власти знаний, ума, красоты (ср. у Пушкина: «Пред мощной властью красоты» и т. п.).

Говоря о власти слова¹⁶ или о власти денег в этом мире, мы уже почти не ощущаем здесь метафорической энергии. Метафорический задор едва ли не целиком поглощается плотным и привычным здравомыслием предложенных суждений.

Отдельного внимания заслуживает соотношение понятий «власть» и «закон», «власть» и «право» («правда»).

Исстари на Руси преобладает убежденность в том, что сам по себе закон не может быть гарантией справедливости. Случается же такая напасть оттого, что «про нужду закон не писан», что сам закон несовершенен («Закон – дышло: куда захочешь, туда и воротишь»). Да и служители закона, как правило, бесчестны («Судья суди, да и за судьей гляди!»; «на деле прав, а на бумаге виноват»), и кроме как обиды и беды нечего от них дожидаться: «Законы святы, да судьи супостаты»; «Законы – миротворцы, да законники – крючкотворцы»; «Закон, что паутина; шмель проскочит, а муха увязнет». С другой стороны, в почете, в уверенной безнаказанности тот, кто умеет закон лукаво обойти: «Что мне законы, коли судьи знакомы». Тем более известно ведь, «кто законы пишет, тот их и ломает». Замкнутый круг!

Есть, однако, в русской пословично-поговорочной массе и такое грозное предзнаменование: «недолго той земле стоять, где учнут уставы ломать». Выход есть, но он вне предустановленного людьми закона. Выход – жить по правде, всем и каждому: «Хоть бы все законы пропали, только бы люди правдой жили»; «За правду Бог и добрые люди»; «Кто правду хранит, того Бог наградит». В глубокой горести рождается и такое умозаключение: «И твоя правда, и моя правда, и везде правда – а нигде ее нет». Но ведь и то верно: «Не ищи правды в других, коли ее в тебе нет»; «Кривая рожа от зеркала отворачивается». Вспоминается и пословичный эпиграф к комедии Н.В. Гоголя «Ревизор»: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».

Очевидно верховенство нравственных заповедей, верховенство неписаной этики над писаным законом: «Как ни хитри, а правды не перехитришь»; «Правда, что шило в мешке – не утаишь»; «С правдой шутить, что с огнем».

Хорошо знакомый нам семантический диапазон «свободы»

Понятие «свобода» в русской национально-культурной традиции, естественно, соотносится с таким невероятно широким семантическим диапазоном категорий, как «воля», «вольность», «вольнодумие», «вольномыслие», «независимость», «беспрепятственность», «непринужденность», «непосредственность», «досуг», «простор», «приволье», «раздолье», «возможность и осуществление выбора», «отсутствие стеснений и ограничений в чем-либо», «произвол», «распущенность», «безответственность» и др.

«“Свобода”, – отмечает В.И. Даль в “Толковом словаре живого великорусского словаря”, – понятие сравнительное; она может относиться до простора частного, ограниченного, к известному делу относящегося, или к разным степеням этого простора, и, наконец, к полному, необузданному произволу или самовольству». Знаменательно, что в «Указателе по содержанию и смыслу пословиц» к уникальному собранию русского фольклора – сборнику В.И. Даля «Пословицы, поговорки и прибаутки русского народа» нет понятия «свобода». Нет его, разумеется, и в обозначении основных тематических пословично-поговорочных гнезд. Есть «воля» (в паре «воля – неволя»). Смысл сразу же отсылает нас к началу Божественному: «Воля Божья», «Божьей воли не переволишь», «Как ни толкуй, а Бог всех больше».

В зафиксированных В.И. Далем пословицах и поговорках «воля» навек обручена с разного рода жесткими ограничениями: «Глаз видит, да зуб неймет»; «На солнышко не гляди – ослепнешь»; «Не по зубам мне эти орешки» и т. п. Неволя жестока и безысходна: «Наступя на горло, да по доброй воле»; «Чья сила, того и воля»; «Кто кого сможет, тот того и гложет»; «Неволя бьет Ермола: Ермол и не виноват, да нельзя миновать».

Воля, в свою очередь, сближается с представлением о власти: Тихон Кабанов из «Грозы» А.Н. Островского смиренно ответствует Марфе Игнатьевне: «Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг». То же слово-понятие «воля» в значении «власть» – в реплике Катерины: «кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись…».

Если и возмечтаешь о жизни достойной, так нет ее и быть не может без воли: «И была бы доля, да нет воли»; «Воля велика, да тюрьма крепка»; «Трудно противу рожна прати»; «Неволя холопу, воля господину».

Воля почти постоянно обусловливается иными факторами: «Хороша воля с умом да с деньгами». Над собственной волей мужик подтрунивает: «Взяли волю: едем по всему полю (насмешка мужика над самим собой)». Воля недолговечна: «неволя волю одолевает». Неволя даже по-своему привлекательна и прибыльна: «неволя песням учит (птицу)», «неволя учит и ума дает», «не привязан медведь – не пляшет».

Но и то правда, что без воли нет настоящей жизни русскому человеку: «Белый свет на волю дан»; «Вольность всего дороже»; «Хорошо птичке в золотой клетке, а того лучше на зеленой ветке»; «Куда хочешь, туда и скачешь»; «никто мне не указ». И воля эта очень часто не знает предела, не знает меры: «Как хочу, так и ворочу (так и кручу, молочу и пр.)». Отсутствием необходимой культуры объяснял историк и публицист К.Д. Кавелин такие качества нашего национального характера, как «молодечество, безграничную удаль, разгул, стремление к безграничной свободе, которая манит человека из гражданской обстановки в поля и леса, на приволье»¹⁷.

Воля горда собой и самодостаточна: «Своя воля: хочу смеюсь, хочу плачу. Не любо – не смейся»; «Свое добро – хоть в печь, хоть в коробейку». Но с другой стороны: «Круто погнешь – переломишь (лопнет)»; «Своя волюшка доводит до горькой долюшки»; «Дай себе волю, заведет тебя в лихую долю».

Свобода как высшая ценность человеческого бытия впервые с неповторимой драматической силой воспета в русской культуре Пушкиным («Свободы буря подымалась», «Иная, лучшая потребна мне свобода», «Темницы рухнут – и свобода //Вас примет радостно у входа…», «Свободы сеятель пустынный // Я вышел рано, до звезды», «в мой жестокий век восславил я Свободу»…), провозгласившим зависимость свободы от просвещения.

«Строгое определение свободы, – напишет в 1931 г. русский религиозный мыслитель Г.П. Федотов, – встречает большие философские трудности /…/. Существенно не содержание свободы, а вера в свободу или пафос свободы». Истинно духовной свободе, а также свободе политической и экономической противостоит «порядок» деспотической власти, противостоит «государство-вампир, эксплуатирующее нищих рабов» (Г.П. Федотов)¹⁸: вспомним пушкинское «К чему стадам дары свободы?».

О безграничной силе и масштабах духовной свободы – знаменитый эпизод из «Войны и мира» Л.Н. Толстого. Пьеру Безухову в плену французский часовой не позволил пройти за определенную черту-границу: «Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. “И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер, – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!” Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам».

По проницательному определению И.А. Ильина, «свобода есть воздух, которым дышит вера и молитва. Свобода есть способ жизни, присущий любви. Отвергать это может лишь тот, кто никогда не веровал, не молился, не любил и не творил; но именно поэтому вся жизнь его была мраком, и проповедуемое им искоренение свободы служит не Богу, а бесу. Не потому ли таких людей называют “мракобесами”?»

Законные гарантии свободы всегда связаны с добровольным отказом от некоторой ее части-доли: «Освободить себя не значит стать независимым от других людей, но значит стать господином своих страстей». Ясно и то, что всегда остается возможность для злоупотребления свободой (тому примеров много и в истории, и в нашей современности), но абсолютно прав И.А. Ильин (запомним его слова: они имеют отношение и к общим, размашистым, лихим оценкам, которые мы часто даем журналистике, рекламе, связям с общественностью и т. д.): «Злоупотреблять можно всем, и в злоупотреблении виноват злоупотребляющий, а не злоупотребляемая ценность»¹⁹. Вредна не реклама как род деятельности, но прибегающие к недостойным, ложным приемам ее «хитроумные» создатели. Плох не пиар сам по себе, а подличающие пиар-ремесленники…

Понятие свободы прежде всего связано с философскими, политическими, культурно-историческими размышлениями. Понятие воли (в известной степени как антитезы цивилизации) – с народным (фольклорным) мировидением. Воля ближе к притягательной и непосредственной природной первооснове человека.

Свободе и воле противостоят рабство, неволя (у Пушкина в «Цыганах»: «неволя душных городов»), кабала, притеснение. Свободный человек противополагается рабу, невольнику, крепостному, холопу, смерду, т. е. человеку, как отмечает В.И. Даль, обращенному в собственность ближнего своего, состоящего в полной власти его.

Власть и свобода могут восприниматься и как синонимы, и как антонимы. При самом различном сближении этих понятий происходит непрестанное перекрестное семантическое их опыление, рождающее новые дополнительные смыслы. Чрезмерная, бесконтрольная власть (как социально-политический институт) губительна для желанной свободы личности. Свобода хрупка и беззащитна под натиском разгулявшейся, удержу не знающей власти, исповедующей испытанный принцип «Всяк сверчок знай свой шесток».

Носители идеологии свободы – либералы – в русской транскрипции и в сменяющих друг друга разных исторических обстоятельствах нашей жизни почти всегда выступают нарушителями вожделенного покоя, это личности подозрительные, неприкаянные, непоследовательные (вспомните щедринскую сказку «Либерал»), «проклятые» (в терминологии городничего Сквозника-Дмухановского из «Ревизора» Н.В. Гоголя), обдаваемые презрением, те, кому «больше всего и больше всех надо» и т. п.

Свобода добродетельно (и вполне резонно) шествует лишь в паре с Ответственностью²⁰. Свобода – способность брать на себя ответственные ограничения, оставаясь вместе с тем самим собой. Иначе – личностная деградация (мол, «уши выше лба не растут»!). Власть человека над собой открывает ему новые горизонты свободы…

Свобода без границ – устрашающее нас опустошительное безвластие, анархическая вакханалия. Избыточная, ничем не контролируемая свобода, в свою очередь, ведет к распущенности, одолеть которую дано только власти (власти как институту и власти над собой). Однако мы чаще всего свободе предпочитаем властный порядок, от которого всякий раз ждем не дождемся гарантий нашей безопасности… Ау, свобода!?

Контрольные вопросы и задания

1. Припомните ставшие хрестоматийными строки из произведений А.С. Пушкина, посвященные феномену власти и свободы (стихотворения разных лет, «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Капитанская дочка», «Медный всадник» и др.).

2. Объясните смысл пушкинских слов: «Власть и свободу сочетать должно на взаимную пользу».

3. В чем проявляется своеобразие отношения к феномену власти у М.Е. Салтыкова-Щедрина и Л.Н. Толстого (сравните суждения обоих писателей, приведенные во 2-й главе)?

4. Попробуйте смоделировать жизненные и житейские ситуации, при которых «власть» и «свобода» воспринимались бы в одних случаях как синонимы, а в других – как антонимы.

Глава 3
Понятия «власть» и «свобода» в контексте реальной журналистской практики

Власть и свобода СМИ: смысловые объемы словосочетания. – Журналистика – оппонент демократической власти. – Давление властей на СМИ. – Власть потребителя над СМИ. – Вожделенная свобода и цензурные «соблазны». – Журналистское саморегулирование и самоконтроль.

Власть и свобода СМИ: смысловые объемы словосочетания

Власть и свобода СМИ вполне сообразуются со всеми отмеченными выше смысловыми объемами и оттенками интересующих нас ключевых понятий.

Я раскрываю газету или журнал, просматриваю их и приступаю к чтению того, что меня более всего заинтересовало. Я по привычке, беззаботно включаю радио и начинаю вслушиваться в очередную, по-настоящему захватывающую меня передачу. Разыскиваю необходимый мне телеканал и, с удовольствием (или без особой радости), уставившись на экран, послушно внимаю ему.

Продукция традиционных СМИ с этого мгновения непосредственно влияет на меня. Я ощущаю на себе ее воздействие, положительное или негативное – это уже другой вопрос. Я по собственной воле вступаю в непосредственный контакт – диалог с журналистским текстом. Между нами возникают почти межличностные отношения сочувствия, согласия, спора, раздражения, неприязни и т. д.

Журналистский текст – источник направленной на меня властной энергии; субъект власти надо мной – автор (авторы) текста, редактор, ведущий; я, как и вся разнообразная, внимающая данному тексту аудитория, – добровольный объект влияния. Нескончаемая новостная лавина не может ждать (подобно художественной литературе высокой пробы), до востребования, своего потребителя. Она нетерпеливо и властно настигает его по его же хотению (брак и по любви, и по расчету).

Все СМИ мира безостановочно повествуют о политических проблемах разного калибра, об очередных распоряжениях властей или, напротив, о властной нераспорядительности. Здесь специально выделяются государственные СМИ, официальные издания различных органов власти, политических партий, общественных организаций, регулярно публикующих очередные, обязательные для исполнения законы, постановления, решения и т. д.

Особо важна роль СМИ (в первую очередь электронных) в такой уникально обширной и многоязычной стране, как Россия. Огромный и целостный государственный организм сохраняется не в последнюю очередь благодаря единому информационному пространству.

Известно, что и так называемые пражурналистские явления, уводящие нас в глухую коммуникативную давность, были связаны с необходимостью устного (через глашатаев и дьяков) и письменного (на пергаменте, на папирусных свитках, на глиняных табличках…) распространения важнейшей государственной информации – посланий и реляций. С точки зрения исторической, журналистика складывалась прежде всего как властно-политическое средство воздействия на общество и на общественное сознание.

Пресса на Западе свыше двух столетий после изобретения Иоганном Гутенбергом книгопечатания функционировала сверху вниз, так как полагалось думать, что сама «истина исходит откуда-то из сфер, близких к центру власти», близких к вершине пирамиды: «В большинстве западных стран появились “официальные” журналы, выступавшие от лица правительства. В их задачу входило давать населению “правильную” картину действий правительства и развеивать ложные представления, которые могли возникнуть из источников, по той или иной причине находившихся вне непосредственного контроля властей». Возникли и развились институты выдачи патентов издателям на соответствующую «благонамеренную» деятельность, системы государственного лицензирования печатной продукции, всевозможные цензурные структуры (включая предварительную цензуру со стороны правительства), судебные преследования прессы за нарушение установленных государством норм, обвинения издателей и печатников в измене и многое другое²¹.

С изрядной долей откровенного самоедства русский журналист и публицист А.С. Суворин, издававший в Петербурге с 1876 по 1912 г. газету «Новое время», писал в дневнике о драматизме взаимоотношений с властями: «Какие тяжелые условия печати! /…/ Только похвалы печатаешь с легким сердцем, а чуть тронешь этих «государственных людей», которые, в сущности, государственные недоноски и дегенераты, и начинаешь вилять и злиться в душе и на себя, и на свое холопство, которое нет возможности скинуть»²².

Журналистика – оппонент демократической власти

И сегодня СМИ, исповедуя и разделяя идеи социальной ответственности журналистики, испытывают на себе давление правящих институтов и по-разному реагируют на это давление. Власти и СМИ в равной степени должны стремиться к партнерству. Цель партнерства – формирование общественного мнения. По точному определению Я.Н. Засурского, «средства массовой информации – оппоненты власти. Поэтому всегда существовал и будет существовать конфликт интересов власти и СМИ, с этим мы должны смириться и научиться достигать консенсуса»²³.

Приведем еще одно метафорически емкое суждение на тему взаимоотношений власти и СМИ: «Власть, какой бы вечной и нерушимой она себе ни казалась, всегда временна, а массовая информация, какими бы эфемерными, хрупкими и даже случайными ни были ее отдельные средства, – бессменна. Из этой “временности” власти и “постоянства” СМИ происходит их главное, родовое противоречие, описанное А.С. Пушкиным в сказке “О спящей царевне и семи богатырях”, где свет-зеркальце выступает в роли прессы, а царица, которой хочется слышать, что она на свете “всех румяней и белее”, – в роли власти»²⁴.

В первом российском учебном пособии по проблемам профессиональной этики журналистов определяется характер диалога власти и СМИ следующим образом: диалог этот должен регулироваться не только законодательством, но и моралью, причем и со стороны власти, и со стороны журналистики: «Речь идет не о подчинении прессы властным структурам, не о ликвидации независимости прессы от власти, а о необходимости обеспечить оптимальную работу того и другого института в интересах всего общества»²⁵.

В стабильном и относительно свободном демократическом сообществе пресса оппонирует власти с той целью, чтобы помогать соответствующим властным структурам в налаживании и поддержании сложных обратных связей с избирателями, с населением, с народом. Иной вариант отношений приводит к журналистскому конформизму, этическому безразличию, коррумпированности. И тогда мы имеем дело с карманной, «паркетной» журналистикой, изо всех отпущенных ей сил имитирующей профессионализм и независимость от властей.

Есть в русском языке такая аббревиатура – ВРИО. Смысл ее всем понятен: временно исполняющий обязанности. Но помимо номинативного значения в этом слове невольно как бы проступает и намек на вранье или, быть может, на некое лукавое привирание. Так вот, врио журналистики — средства массовой информации, тайком обслуживающие власть и бизнес и тем самым снимающие с себя основные свои общественно-адвокатские функции. Именно тайком, потому что журналист, состоящий на госслужбе, ничего по сути не скрывает, но более или менее последовательно и старательно отрабатывает деньги хозяина-учредителя.

Хотя демократически ориентированные государственные власти, конечно же, по-настоящему озабочены тем, чтобы в своих собственных СМИ видеть не только верную и ко всему готовую прислугу, но и профессионалов, способных служить делу, а не лицам. А дело как раз и заключается в налаживании откровенных диалогов власти и «подданных». «Государственное же телевидение, – как справедливо заключает Ирина Петровская, – осознанно отказавшись от обслуживания интересов общества в пользу интересов власти, попадает вместе с властью в собственные ловушки. Следуя указаниям власти и не желая ее огорчать, оно умалчивает о происходящем в стране или приукрашивает действительность»²⁶.

Врио журналистов – во все времена у нас пруд пруди. Их так много, что размываются естественные критерии отношения к СМИ. Кажется уже, что они-то и есть самые-пресамые настоящие профи. И, кстати сказать, отношение к врио часто переносится на всю профессию. При этом рождается откровенно недоброжелательный образ журналиста – циника и враля, своего рода имжурика (имитатора журналистики).

Давление властей на СМИ

Разумеется, журналистика постоянно ощущает на себе ревнивый и бдительный надзор со стороны власть предержащих сил разного калибра. Особенно тяжело (постоянная финансовая удушка!) приходится региональной (областной и районной) российской журналистике.

В настоящее время коллектив почти всякой (в том числе и сильной с точки зрения квалификации специалистов) районной газеты находится в непосредственной зависимости от главы местной администрации. Не угодит редактор его «политическим» амбициям – «не получит вовремя бюджетных ассигнований… В итоге вывод однозначный – не справляется главный. Особенно взаимоотношения власть – пресса обостряются после очередных выборов, когда вместо старого главы района приходит новый и первым делом идет в газету – снимать редактора»²⁷. Сказано это было девять лет назад, но проблема обрела с той поры еще большую остроту.

Сложно складываются и взаимоотношения журналистики с судебной властью, свидетельство чему – нескончаемые процессы по обвинению сотрудников и редакций многих СМИ в оскорблении и клевете, в унижении чести, достоинства и деловой репутации. Не случайно создана в России Гильдия лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (ГЛЭДИС), главная цель которой – «содействие через исследовательскую и просветительскую деятельность профессиональных российских лингвистов повышению качества публикаций СМИ и ответственности журналистов за сказанное и написанное слово»²⁸.

Разумеется, далеко не всегда плотная властная опека – результат лишь злонамеренных ухищрений сильных мира. После американской трагедии 11 сентября 2001 г. И других страшных террористических актов стало ясно, что никакая самая «развитая демократия» в нашем открытом мире не может быть гарантией от бдительного контроля за прессой, от строгой (чаще всего – косвенной, закулисной – во имя интересов нации, государства, бизнеса и т. д.) цензуры и самоцензуры²⁹.

Журналистика (включая и весьма респектабельную), демонстративно или лукаво потупив очи, ощущает на себе власть медиамагнатов, ее содержащих и ей покровительствующих. Это одна из самых горьких для нынешней зарубежной и отечественной журналистики (и неизбежных!) правд. Иных сотрудников СМИ так и тянет наступательно защищаться в духе былой, грустно известной демагогической присказки про то, что пишем мы, дескать, по указке сердца, а вот сердца-то наши… принадлежат идеологии босса.

В последние полтора-два десятилетия российские СМИ на практике познакомились с содержательным объемом понятий «медиаимперия», «медиабизнес», «информационные войны и конфликты» (полномасштабный «черный пиар» федерального и местного значения), «информационные битвы», «информационный терроризм». Известна и финансовая зависимость СМИ от рекламной индустрии. Главный ее адресат – численно пока еще малая в России стабильно благополучная часть народонаселения.

Явная или тайная связь с «большими деньгами» (с крупным капиталом) может превратить СМИ в некую «сверхвласть»³⁰, агрессивно навязывающую аудитории свои вкусы и предпочтения. Наверное, нет на свете собственников СМИ, которые бы не думали о своем (скрытом или явном) политическом влиянии. Но говорят, лучше, когда журналисту есть куда податься, когда у журналиста есть выбор (как бы труден он ни был) между разными собственниками, готовыми его купить… Другое дело, что в сегодняшней России (особенно в провинции) нет пока экономических и политических условий для того, чтобы журналист имел реальную возможность более или менее свободного выбора между разными собственниками. Отсюда распространенная ситуация «добровольного» подчинения СМИ центральным, а еще чаще местным властям – монополистам (губернатору, мэру, местному олигарху и т. д.) или их не менее влиятельным и весьма немногочисленным богатым оппонентам, мечтающим о реванше, о скором вхождении во власть.

Журналистика в новых условиях оголтелого социально-рыночного существования в полной мере ощущает на себе влияние спонсоров, коммерческих попечителей, рекламодателей: экономическая несвобода влечет за собой и профессиональную зависимость.

По наблюдениям авторитетных западных специалистов, одна из самых устойчивых инвектив в XX в. в адрес американских и британских СМИ с полным на то правом может быть определена следующим образом: «Пресса пресмыкается перед большим бизнесом и временами позволяет рекламодателям контролировать редакционную политику и содержание редакционных комментариев»³¹. Такова, вероятно, и долгосрочная перспектива отношений российских СМИ с властью и капиталом. Иное, более привлекательное будущее нам пока, увы, не светит.

Власть потребителя над СМИ

Есть и еще одна существенная сторона отношений – это власть потребителя (читателя, слушателя, зрителя) над СМИ.

Потребитель СМИ волен вмешиваться в процесс коммуникации звонками и письмами в редакцию, официальными – и в еще большей мере – неофициальными заявлениями приязни, поддержки, солидарности, с одной стороны, и возмущения, негодования, порицания – с другой.

Очевидно, что чем ощутимее и регулярнее отклики массовой аудитории на СМИ, чем выше так называемые рейтинги, тем благоприятнее, комфортнее, надежнее сама рабочая атмосфера в СМИ. Есть тут и опасности, которые журналистским сообществам (редакциям) приходится преодолевать постоянно: то и дело появляется соблазн идти на поводу у массовых запросов публики, подыгрывать, подмигивать, подсюсюкивать им, заниматься «облегченным телерадиовещанием».

В реальной перспективе потребитель СМИ сам становится субъектом информационного процесса во Всемирной сети. Фактор властного присутствия потребителя во всех журналистских делах и начинаниях есть величина действительная.

Читатели, слушатели, зрители, пользователи Интернета, непрестанно оценивающие работу СМИ, – соучастники журналистского дела. «Лишь вместе с читателями мы – сила, – отмечается в современном учебно-методическом пособии, адресованном студентам-журналистам. – Сила, которая действительно может изменить к лучшему хоть что-то в нашей жизни»³².

Существует в мире и психофизиологически допустимая норма соотношения пугающего (парализующего волю) и поддерживающего (согревающего душу) начала. Существует и свой баланс «отрицательного» и «позитивного» в информационных потоках СМИ. Мы хорошо чувствуем, как наступает вдруг удручающе тягостный момент истины, когда «горькая правда» оказывается менее желательной для психологического здоровья чувствительного и сострадательного потребителя журналистской продукции, чем «нас возвышающий обман». Разумеется, речь идет не о заведомых журналистских фантазиях и небылицах, но о необходимости помнить про душевное равновесие аудитории СМИ, равновесие, которое способно легко улетучиваться под влиянием нескончаемо мрачной цепи жестких и жестоких передач.

Самый высокий показатель журналистского искусства – умение говорить о неприятных, грустных, драматически сложных вещах, не делая при этом своих читателей, слушателей, зрителей безнадежно несчастными и глубоко подавленными³³.

Верно и то, что адресат СМИ в целях самосохранения властен в любое мгновение по собственной инициативе и доброй воле, в одностороннем порядке прервать процесс коммуникации: не подписываться на газету, не читать ее, не включать радио, не смотреть телепередачу и т. д. Выжить под напором пошлой продукции СМИ можно ценой собственного отказа от повиновения журналистской агрессии, от нередко используемого журналистами «языка вражды»³⁴. И это тоже способ нашего влияния на СМИ: «надо только, – по словам Ирины Петровской, – научиться выключать собственный телевизор, не дожидаясь, когда поток мерзости захлестнет тебя и твоих детей»³⁵.

Рецепт, казалось бы, предельно прост, но чаще всего на практике трудно осуществим легковерным читателем, слушателем, зрителем: нужна, как минимум, осмысленная, хорошо развитая культура потребления журналистской продукции и свобода выбора хорошей и действительно разной продукции (но не по принципу хорошо знакомого нам выбора между очень плохим и отвратительным). Способы самозащиты личности от диктата недобросовестных СМИ – это и решительное (брезгливое) прекращение контакта с очевидной пошлостью, это и обращение к ценностям высокого искусства, к истокам народной культуры, народного творчества.

Правы, однако, те, кто с огорчением и с грустным сознанием необратимости происходящего утверждает: «важнейшую и, может быть, наиболее гибельную роль в разрушении народной культуры играют быстро прогрессирующие средства массовой информации. Если газета и радио еще как-то уживались с народной культурой, то уже телевизор нанес ей серьезнейший удар. Средства массовой информации разрушительны для народной культуры и сами по себе (сокращают досуг, почти сводят на нет народное художественное творчество, модернизируют быт, изменяют традиционный менталитет и т. п.), но еще более тем, что с ними в народную систему ценностей вторгаются низкопробные ценности /…/ массовой культуры»³⁶. Речь идет о процессах, которые являются то ли издержками натиска цивилизации, то ли (по более распространенной и убедительной версии) их подлинной сутью.

В любом случае, при любом информационном давлении (негативном или позитивном), в системах отношений «СМИ – властные структуры» и «СМИ – потребители» существуют разные варианты влияния и распоряжения:

• вполне естественно СМИ подчиняют себя необходимости непрестанно сообщать новости об очередных властных инициативах, о взаимоотношениях общества и власти;

• со своей стороны власти (во всем их структурном разнообразии) стремятся принудить СМИ к повиновению и выражению определенных политических интересов;

• СМИ управляют мной, моим воображением и самочувствием и в то же время влияют на умонастроения массовой аудитории, в которую включен и я;

• я могу (если только смогу, если достанет мне внутренней независимости) быть свободным и полновластным хозяином положения в диалоге со СМИ, мгновенно прерывая связь или используя ее мощные интерактивные ресурсы…

Главное условие моего нормального (свободного) читательского или зрительского существования в массмедийном пространстве – наличие реального выбора-состязания между разными СМИ. Подчеркну ключевое здесь слово: разными… Настоящая свобода восприятия журналистского продукта состоит в возможности моего выбора между разными поставщиками этой продукции, между разными версиями получаемой информации. Монополия на журналистскую весть – конец гражданским свободам. Другого не дано. Общество, которое не заинтересовано в читательском и зрительском выборе между разными СМИ, общество, которое теряет вкус к свободе, «перестает ее защищать, перестает на нее ориентироваться, – тяжело больно, у него очевидные проблемы с иммунитетом, а значит – с будущим»³⁷.

От власти земной в России всегда ждут надлежащего порядка, одновременно ее побаиваются, ей покорно подчиняются, но ее же втайне недолюбливают. То же – и с властью СМИ. От нее ждут и регулярных последних известий, и разного рода развлечений-увеселений, и неизменных отвлечений от текущей жизни. Власти СМИ многие готовы верить на слово, даже сознавая, что власть эта обычно «врет» и в одну дуду с «начальством» дудит. И от нее же всякий норовит с досадой отмахнуться, как от надоедливой мухи. И с готовностью всякий раз устремляется к ней и с такой же готовностью от нее с презрением отрекается: «Опять эти СМИ…». Сложное раздвоение.

Вожделенная свобода и цензурные «соблазны»

Традиционно понятие «цензура», связанное с контролем властей над прессой, имеет у пишущих и читающих в нормальном демократическом обществе устойчиво (и вполне естественно!) отрицательный оттенок.

Однако стоит помнить, что исторически подобный «институт влияния» замышлялся и в позитивном общественном аспекте: «Цензура была призвана не гасить свет человеческой мысли, а отстаивать его от наплывающей бессмыслицы. В старину понимали, что печатание доступно не только героям, но и негодяям, и так как гении и герои количественно исчезают в неизмеримо огромной толпе непросвещенной черни, то бесцензурная печать должна неминуемо повести к страшной вульгаризации публичного слова, к торжеству зла /…/ Правда, цензура очень часто приносила и серьезный вред, но вред все помнят, а польза давно забыта. Между тем на небольшое число великих мыслей, что цензура по своей ошибке пыталась задержать, – какое множество задерживалось ею мыслей пошлых и вздорных, отравленных злобой, зараженных вредным безумием!»³⁸. Абсолютно верно, однако, и то, что «цензура не спасает от глупости, так же как и свобода печати не гарантирует появления лишь умных текстов»³⁹.

Существует и такой парадоксальный взгляд на взаимоотношения властей (цензуры) и СМИ в России (в частности, в XIX в.): «Отечественная цензура ограничивала область практической свободы журналиста, литератора и вольно или невольно провоцировала развитие духовной свободы /…/ Не этим ли объясняется феномен блистательного развития отечественной культуры в XIX в., от начала и до конца скованного рамками цензурных ограничений?»⁴⁰.

В самом деле, власть цензуры в недемократическом жизнеустройстве косвенно (через искусственно возникшую необходимость преодоления насильственных препон) способствует возникновению и развитию особой системы функционально-стилистических ценностей, которые, к примеру, в России XIX–XX вв. получили наименование «эзопова» языка. Язык этот становится изощренно сложным и тонким посредником между писателем и посвященным читателем. Эзопова речь учит воспринимать текст между строк и становится вынужденным способом подцензурных рассуждений на самые вредоносные, с точки зрения властей, и на самые желанные, с точки зрения автора и верной ему аудитории, темы. Иными словами, явная несвобода может вызывать к жизни и оборонительные (более или менее успешные) «обходные маневры».

Одно несомненно: открытая или тайная цензура – система властных способов ограничения и утаивания достоверной, но кажущейся властям «вредной для общества», а чаще всего невыгодной для себя информации. Цензура – в любом случае чувствительная и трудно преодолимая преграда (система запретов и запруд) на пути от информации СМИ (в печатной или электронной версии – все равно) к аудитории (к целевой, к реальной, к той, ради которой мы трудимся). Цензура была и остается одним из главных препятствий на пути к свободе журналистского слова.

Многочисленные наблюдения над складывающейся к настоящему времени в России общественно-политической ситуацией показывают, что большинство нашего народонаселения убеждено: цензурные ограничения были и есть; касается же цензура прежде всего жизненно важной для человека информации.

Один конкретный эпизод из нашей относительно недавней провинциальной жизни. Он тут же стал достоянием всего белого света. Пятница. 5 ноября 2004 г. Рано утром по Саратову быстро поползли панические слухи, один страшнее другого: на Балаковской АЭС беда – авария – катастрофа! О чем толковали люди и что они предпринимали в этот день? Направление действий было двоякое:

• во-первых, передать слух дальше, упрочивая в самой интонации передачи степень достоверности молвы как средства массовой информации: «все говорят», «все об этом знают», «весь Саратов гудит!»

• и, во-вторых, в самых разных проявлениях попытки самостоятельно спастись от поражения радиацией. С этой целью началась массированная скупка водки (прошел молниеносный слух о том, что водка, конечно же, лучше всего выводит из организма радионуклиды); красного вина; одновременно стали раскупаться аптечный йод, йодосодержащие препараты, йодированная соль и др. Месячный запас йодосодержащих медикаментов был сметен с прилавков аптек буквально за полдня…

И вновь буйство слухов (слух как главное, основное СМИ!). Вот некоторые, немногие из самых распространенных, сопровождавшихся массовыми действиями:

• Слух: Минздрав запретил продавать йод в муниципальных аптеках, потому что его, мол, не хватает уже для… правительственных учреждений…

• Слух: в Саратов срочно прилетел сам Шойгу (а его срочный прилет, известно, для России – достоверный знак беды! Это потом только выяснилось, что Сергей Шойгу никуда из Москвы в этот день не выезжал…)

• Совет: Срочно закройте все форточки в квартирах и не высовывайтесь на улицу без крайней нужды! (Кстати, в Ульяновске масла в огонь подлило местное управление МЧС, которое в связи с «аварией» в Балакове рекомендовало жителям оставаться дома; в противоположность этому совету в ряде вузов Саратова, Пензы и Самары студенты были отпущены с занятий на свежий воздух, проветриться)…

• Еще один мрачный и почти безысходный и риторический совет и слух: «Удирать отсюда надо срочно! Удирать! Детей в охапку и – куда глаза глядят!»

• По сообщению газет, в Пензе местные торговцы продавали йод по 10 рублей за каплю, отмеренную пипеткой; не имевшим тары пензякам закапывали спасительную дозу прямо в нос… Еще один устойчивый слух: началась срочная госпитализация по поводу признаков опасного отравления йодом…

• Даже когда стало абсолютно достоверно известно, что поводов для паники нет (или почти нет?!), поползли слухи такого рода: «Нет-нет, все начальство йод, красное вино и водку на всякий случай пьет себе с утра до вечера. Мне рассказывали…»

О чем все это свидетельствует? Прежде всего о том, что потребители журналистской продукции абсолютно не верят властям, не верят в так называемую доктрину информационной открытости властей.

Про себя мы убеждены: существует официальный негласный запрет на горькую правду; молва в таком случае, увы, надежнее специальных СМИ; настоящую правду ни власти, ни эти самые СМИ нам в самую трудную минуту жизни не скажут… Молва же по-настоящему свободна и независима, хотя и с известными оглядками и ограничениями (вполголоса, шепотом, озираясь). С другой стороны, мы знаем, в общественном и индивидуальном сознании всегда была и остается сильной и почти неколебимой вера в «крепкую руку», в некий мифический «порядок», без которого, дескать, нам не дано вольно жить…

В октябре – ноябре 2004 г. силами студентов-журналистов Саратовского государственного университета был проведен опрос читателей, зрителей, слушателей разного возраста, пола, социального статуса. Предлагалось ответить на три вопроса:

1. Каков, на ваш взгляд, объем понятия «цензура»?

2. Нужна ли цензура современным российским СМИ? (да; нет, не знаю).

3. Если «да», то – для чего? Если «нет», то – почему?

В опросе участвовало свыше 300 респондентов (людей разного пола, возраста, в основном с высшим образованием).

В 2010 г. опрос примерно в том же объеме был повторен. Каковы сравнительные результаты?

Более половины всех отвечавших уверены: цензура – это прежде всего «контроль над СМИ, ограничения в подаче информации, ущемление прав журналистов и публики». Часто встречались и здравые ответы-рассуждения такого рода: «Одна из самых главных ценностей в нашем обществе – свобода слова»; «Вреда от свободы слова много меньше, чем от государственной цензуры»; «Защиту потребителей обеспечивают законы рынка и саморегулирование СМИ»; «Цензура как метод государственных ограничений неприемлема в становящейся демократии»; «Гораздо более эффективной является система самоконтроля СМИ»; «Есть много случаев, когда цензура необходима: например, если без необходимой корректности освещаются межнациональные отношения и конфликты»…

Но немало (в 2004 г. примерно 48 %, в 2010-м – 42 %) оказалось и тех, кто убежден, что цензура – это не что иное, как запрет на безнравственность и непристойность (в частности, на нецензурную лексику) в СМИ.

Так вот, из разряда хорошо ориентированных в действительном смысле обсуждаемого понятия за введение цензуры выступило в 2004 г. свыше 74 % (!) опрошенных. В 2010 г. Их число заметно снизилось – до 52 %. Связано это прежде всего со значительным падением непосредственного интереса юной и молодой аудитории к телевидению, с активной миграцией в пространство Интернета. Среди ревнителей цензуры в обоих случаях оказалось 2/3 молодых людей до 20 лет. Это старшие школьники и студенты-гуманитарии. Изредка встречались у юных и откровенные ответы-объяснения такого свойства: «Я выступаю за цензуру, потому что она способствует скорейшему достижению “золотого века” – тоталитарного режима»… Самое большое число ратующих за цензурные ограничения в сфере СМИ в 2004 г. было недовольно «разгулом свободы», «продажностью журналистов», ничем не ограниченной возможностью «говорить и писать, что только в голову придет», «кому что ни лень» и т. п. В 2010 г. мотивы изменились: «Стоило бы запретить непрерывную демонстрацию примитивных, нелепых, дебильных криминальных сериалов, заполонивших наш телеэфир»; «Я бы ввел цензуру на безвкусицу и откровенную пошлость: безвкусица заразительна»; «Безумно надоели надуманные сенсации из жизни быстро затухающих звезд, стареющих примадонн и их шоу-бизнес-обслуги»…

«Закрыть!», «убрать!», «заставить замолчать!»… Ясно одно: очень медленно укореняются у нас в общественном сознании разумные и взвешенные представления о цивилизованных отношениях СМИ и властей всех уровней. Один из опрошенных хорошо заметил: «А я бы заново, как об этом четко сказано в “Законе о СМИ”, ввел цензуру – табу на саму цензуру: очень мало допускают у нас на телевидении независимых взглядов на одну и ту же важную социальную проблему с разных сторон, разными голосами! Счастливое и существенное исключение в наше время – Интернет!»

Что касается цивилизованных отношений СМИ и власти, то «это не когда я тебя головой о стенку бью, а когда я из кожи лезу, чтобы ты, пресса, поняла, какая я, власть, открытая по отношению к тебе, готовая к контактам, не считающая за труд потерять на тебя свое, власти, драгоценное время. Не потому, что я тебя так уж уважаю, тем более – люблю. Не люблю, не сомневайся. Но ты представляешь народ, общество, у тебя работа такая: понимать, что я делаю, и помогать увидеть гражданам, что я, власть, эффективная (при том, что не чрезмерно дорогая), заботливая, человечная. Достойная права заниматься делами страны и граждан и дальше, после следующих выборов»⁴¹.

Власть и свобода продолжают пока оставаться у нас понятиями «несовместными». Придет ли времечко?

Журналистское саморегулирование и самоконтроль

Особая сторона вопроса, связанная со смысловыми объемами словосочетания «власть и свобода СМИ», – корпоративное саморегулирование журналистики, роль правил, кодексов чести, которым добровольно подчиняют себя печать, радио, телевидение, Интернет, чтобы в социально ответственной работе следовать древнему как мир принципу «Не навреди!».

Известно, что уголовное законодательство (даже при самой изощренной тонкости) часто оказывается ненадежным регулятором взаимоотношений государственной власти, карательных структур, собственников СМИ, общества и журналистов. Бесстрастный, жесткий закон и такая обостренно чувствительная, трепетная структура, как СМИ, редко с достаточной мерой корректности сопрягаются друг с другом. Что же остается? Остается всего-навсего один очень хрупкий механизм, слабо все еще нам ведомый: свободное, добровольное подчинение журналиста этическим стандартам профессионального поведения, добровольное подчинение принятой в обществе (!) системе разрешения споров, противоречий, конфликтных ситуаций, связанных с работой СМИ. И основание для подобных «разрешений» – не уголовный, но этический кодекс, кодекс журналистской чести.

Самочувствие журналиста в таких обстоятельствах сродни пылким и светлым романтическим надеждам пушкинского Владимира Ленского, который

 
        верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника…
 

Желание следовать законам журналистского саморегулирования приводит во многих странах к созданию специальных общественных органов. Они включают в себя партнеров – журналистов, собственников, авторитетных граждан из разных слоев общества, представляющих разнообразные читательские интересы и предпочтения.

Председателем такого органа становится уважаемый в местном сообществе человек сбалансированных мнений и взглядов, имеющий жизненный опыт достижения согласия. По понятным причинам нежелательно, чтобы он был действующим журналистом или политиком. Постепенно и трудно вырабатывается единый язык профессиональных этических норм журналистского поведения в предлагаемых жизнью запутанных обстоятельствах. Саморегулирование СМИ – это когда на защиту обиженного (властью, собственником, прессой) поднимаются те, кого эта обида впрямую как бы и не касается. В основании порыва и действия – убеждение, что следующим буду я и все тогда тоже могут безразлично пройти мимо и не оглянуться…⁴².

Важнейшая из моральных ценностей в мире СМИ – собственная репутация журналиста. Профессионал с доброй репутацией имеет особую власть над аудиторией. Напротив, подмоченная, скандальная репутация ведет к снижению позитивного воздействия журналиста на читателей, слушателей и зрителей. Урон журналистской чести, как правило, оборачивается очевидным падением качества журналистской работы.

И еще одна очень важная сторона вопроса, связанная с многообъемно понятой проблемой власти и свободы СМИ, – это власть журналиста над собой, профессиональная способность к саморедактуре, к стилистическим и другим самоограничениям: «мужество журналиста состоит в том, чтобы из всех своих гениальных (!) высказываний оставить лучшее. А мужество и талант режиссера – в том, чтобы помочь журналисту выкинуть лишнее. А талант оператора – подсказать журналисту, где он зарылся и начал говорить “красивости”»⁴³.

В свою очередь, самоуверенная журналистская наступательность, назойливая и высокомерно-самодовольная императивность (на газетной полосе, в радиоэфире, в телевизионном кадре, в Интернете) как форма проявления профессиональной власти над потребителями СМИ, как правило, не вызывает доверия подготовленной аудитории.

Контрольные вопросы и задания

1. Каким образом журналистика в идеале должна строить свои отношения с властными структурами разных уровней?

2. Попробуйте доказательно построить свой ответ на вопрос: «нужна ли, на ваш взгляд, цензура современной российской журналистике?»

3. В чем заключается реальная власть и одновременно свобода читателя, слушателя, зрителя в их регулярных взаимодействиях со средствами массовой информации и коммуникации?

4. Какой смысл вкладывает современное цивилизованное журналистское сообщество в понятие «саморегулирование СМИ»? Как саморегулирование СМИ сопряжено с категориями власти и свободы журналистики?

Глава 4
Обязательные уговоры на подходе к главной теме спецкурса

Условия надежного уговора. – Что такое «другая реальность»? – Внутренняя направленность текста и объем понятия «журналистский текст». – Наше поведение на гуманитарной границе.

Условия надежного уговора

Давно известно, что слово сказанное и слово воспринятое суть разные по своему содержательному объему слова. Нам только кажется, что произнесенное слово дошло до адресата. На самом деле оно дошло, но только в первом значении этого понятия: дошло, т. е. достигло того, к кому обращено, отправлено.

Хуже с другим значением глагола «дойти» – проникнуть в сознание, вызвать необходимый для отправителя отклик. А именно в расчете на ответное понимание слово чаще всего и произносится. Маленькое «чуть-чуть» (лексический сбой, интонационная погрешность, смысловая оплошность), и наш «абонент временно недоступен» – диалогические мостки рушатся или, в лучшем случае, становятся шаткими. Думаешь, доходит твое слово по назначению, а оно, спотыкаясь, дает маху. Так – в быту, в политике, где угодно. Так – в СМИ.

Наша речь, при любой степени ее подробности, все равно неполно описывает свой предмет. Поэтому всегда желанной (в любых диалогах, беседах, обращениях к аудитории) была и остается договоренность о смысловых объемах ключевых понятий, которыми мы охотно и беззаботно оперируем.

Прежде чем обратиться к новым (и вместе с тем наидревнейшим по своему происхождению) представлениям о реально-образной власти СМИ, а стало быть, о журналистской поэтике, уговоримся о ряде принципиальных исходных положений, чтобы быть по возможности более адекватно понятыми.

ДОГОВОРЕННОСТЬ ПЕРВАЯ. В полном согласии со сложившейся традицией мы различаем в современном мире все науки (естественные и гуманитарные), с одной стороны, и все искусства (немые, звучащие, пластические и т. д.) – с другой.

Все науки — это вторая или вторичная реальность, познающая и систематизирующая (каждая наука – на свой лад) данную нам в опыте первичную, исходную, природно-социальную, необозримую и целостную действительность. Мировое научное содружество, постоянно совершенствуя свои возможности, пробует вторить изначальной, первичной и бесконечной «сущности бытия».

Все искусства (произведения всех искусств) в своей отдельности и в сложной совокупности творят не вторичную, но иную, другую реальность (она может быть более или менее жизнеподобна). Искусство в современном понимании находится за порогом и первичной, и вторичной реальности.

Что такое «другая реальность»?

Мир искусств, искусственный мир, творимый звуками, красками, линиями, ритмом, пластикой, словом, – это действительность, не совпадающая ни с изначальной, ни с той, что пробует ее понятийно-логически осмыслять и истолковывать. Слово в поэзии не только бескорыстно передает мелодии чувств, картины событий, напряжение действий, но и нечто существенное как бы таит про себя, являет в себе сокрыто, многозначительно недоговаривает, создавая волнующий эффект «противочувствий» (Л.С. Выготский), подготавливающих художественные открытия и откровения.

Другая реальность строится на условиях обоюдного согласия-уговора, на конвенции между создателями текста и его предполагаемыми адресатами. Сам текст – носитель «правил игры», условий его восприятия. Нет понимания условий – нет полноценной художественной коммуникации.

Другая реальность убеждает воспринимающего очевидностью представленного. Ее смысл так же трудно определить, как и смысл исходной, первичной реальности. Он есть, и он неуловим. Рассыпается на множество осколков-ответов, каждый из которых, взятый порознь, недостаточен, но и все вместе тоже не создают покоряющей системной завершенности. Одно из высших назначений другой реальности – сложно-коммуникативное, утоляющее извечную жажду общения, представляющее вероятность и удовольствие переключения в целостный мир вымысла и фантазии.

Для художника искусство – дерзкое, невольное, но властно его одолевающее искушение стать строителем, мастером, творцом новой реальности. Для читателя, слушателя, зрителя восприятие искусства – действительный шанс приобщения к «невыразимому», к трудно улавливаемым и всегда притягательным тайнам бытия. Искусство переносит нас в другую, иллюзорную реальность, утверждая ее безусловную самоценность, необъятную целостность, будь то громадное эпическое полотно, интимная лирика или напряженная драма.

Искусство – данное человеку искушение объять необъятное, реальная возможность переключения в невозможное, шанс приобщения к бесконечно близкому и одновременно отдаленному от нас другому миру событий, переживаний, действий. Искусство – сфера недоказуемого, но убедительно предъявляемого. Неубедительно предъявленное пополняет тьму поверхностных, стереотипных, бездарных, низкопробных текстов…

С детства и отрочества нам дано ощущение своей предельности на этом свете. И живет в человеке мечта о ярких, стойких впечатлениях, впечатывающихся в душу, в память. Жизнь человеческая по сути дела измеряется и определяется самыми отрадными и самыми сильными впечатлениями бытия.

Человеку смертному отпущен бесконечно счастливый шанс. И не единственный, а нечеткое их множество. Из поколения в поколение получает он в свое распоряжение властную способность творить новое и вольную способность воспринимать уже кем-то сотворенное. Как утверждали древние, vita brevis, ars longa (жизнь коротка, искусство обширно / беспредельно). Творчество – великий дар жизнестроительства. Творчество дает и мастерам, и тем, кто его воспринимает, возможность бесчисленных свободных приобщений к каждой новой, возникающей в воображении, осуществленной в фантазии другой реальности.

Искусство исподволь заражает нас чувством преодоления своего предела, края, порога, своей замкнутости, зацикленности на окружающем и обволакивающем. Искусство способно одаривать нас радостной свободой переживания конкретно-чувственного и в то же время от рождения, от природы как бы недополученного концентрированно-бесконечного, бескрайнего начала. Восприятие любого творческого (в том числе и журналистского) продукта – вероятность самопродления, подключения себя к другой реальности, возможность ее более или менее интенсивного проживания…

Другая реальность включает нас, конечных и смертных, в иные, художественные координаты, которые способны расширять наши жизненные диапазоны. Создаваемые и воспринимаемые нами произведения искусства – своего рода глотки «эликсира бессмертия». Искусство расширяет пределы моей вселенной и в пространстве, и во времени. Воспринимая искусство, я продолжаю свою жизнь в самых разных направлениях. В произведениях искусства – предельная концентрация трудно уловимых мгновений, часов, дней, лет, веков другой реальности. Искусство для меня приостанавливает эти мгновения…

Вот почему, несмотря на необозримо огромное поле произведений искусств всех времен и народов, несмотря на то, что никакой самой продолжительной жизни давно уже не достает, чтобы (хоть один-единственный раз!) увидеть, услышать, прочесть все лучшее, что создано человеком и человечеством, сама потребность в творческом продуцировании новых текстов остается и всегда будет величиной постоянной.

Потребность в сочинении, в новых формах создания и пересоздания бесчисленного множества разных других реальностей неистребима, потому что неистребим инстинкт самоосуществления и самосохранения человека и человечества. Каждое произведение искусства, большое или малое по объему, диапазону звучания, самым разным параметрам, если человек его создает или воспринимает (т. е. пересоздает в процессе рецепции), позволяет продлевать земное бытие. Я погружаюсь в художественный текст (любого достоинства), и происходит одно из чудес этого света: текст проникает в меня, невольно отражаясь на внутреннем экране моей фантазии. Я переселяюсь в иную, другую реальность и начинаю воспринимать мир по законам этой реальности, которые признал над собой автор текста.

Начинается мой диалог с другим, с автором, и я проживаю уже частицу новой жизни, не ту мою, что теплится во мне и несет меня по свету, но мою и другую – одновременно. Своими сопереживаниями и соразмышлениями я продолжаюсь в каждом воспринятом мною живописном полотне, в каждой киноленте, в каждом произведении музыкального, театрального, литературного и т. д. Искусства, в фольклоре (будь то сказка, песня, анекдот, пословица или поговорка и т. п.).

Внутренняя направленность текста и объем понятия «журналистский текст»

Итак, есть первичная, природно-социальная реальность, есть реальность вторичная, старательно ей вторящая, ее пытливо исследующая, и есть реальность другая, иная, искусственная, созданная фантазией мастеров и чаще всего бескорыстно нами воспринимаемая. Какое же место в этом сложном бытийном спектре занимают современные средства массовой информации и коммуникации?

СМИ вторят жизни действительной?

СМИ сообщают о том, что произошло или готово произойти в этом мире?

СМИ исследуют «окружающую действительность»? Разгребают ее грязь? Проводят специальные журналистские расследования и т. п.?

Все так. Но во имя чего СМИ производят свою продукцию? Сизифов труд, неутомимая белка в колесе? и во имя чего мы, потребители, так преданы своим СМИ? Что собой представляет власть СМИ над нашими душами и умами? Что находится в основании нашей отчетливо явленной зависимости от медиапродуктов, регулярно нами потребляемых?

По горестному признанию Александра Меня, «постоянный гнет обыденности давит на сознание человека; большинство из нас значительную часть своей жизни не может вырваться из-под ее ига»⁴⁴. И это чувство обыденности, эта «серая отрава» массой народонаселения планеты преодолевается не столько религиозным чувством, не столько обращением к высокому искусству и рациональному образованию, сколько разного рода привычными и привлекательными эрзацами, производство которых в масштабе планеты умело поставлено на конвейер.

Западные психологи давно уже обратили внимание на то, сколь мала в жизни большинства людей роль знаний, полученных в школе: «В “оснащении” ума рядового человека гораздо большую роль играет сегодня то, что он прочтет на афише в метро, услышит по радио, увидит в кино или по телевизору, прочтет в газете по дороге на работу или узнает из разговоров с сослуживцами и соседями»⁴⁵. Добавим: и прежде всего почерпнет в необозримом и непрерывно расширяющемся пространстве Интернета.

Современные СМИ, по видимости вторя разноголосой, пестрой и суетной первичной реальности, вполне осознанно и последовательно выключают нас из мира обыденности. «на самом деле» они создают очевидный и «ухослышный» эффект другой, искусственной, «новостной» реальности, создают и навязывают внемлющей им массовой аудитории свой образ, свою картину этого мира⁴⁶.

СМИ – пограничная разновидность нового искусства, намеренно воздействующего на максимально широкий круг «пользователей». Это утверждение нам предстоит осмыслить в первую очередь.

ДОГОВОРЕННОСТЬ ВТОРАЯ. Говоря о мире искусства, мы постоянно имеем в виду две непременные его ипостаси. С одной стороны, это произведение искусства (т. е. сотворение мастером, создание текста), а с другой стороны, воспроизведение искусства (т. е. восприятие читателями, зрителями, слушателями уже созданного автором текста).

В основании воспроизведения искусства – наше общение с другой, бесконечной реальностью. Не случайно М.Е. Салтыков-Щедрин называл художественное творение «сокращенной вселенной». Результат творческого процесса – слаженный текст. Трудом читателя, слушателя, зрителя этот текст воспроизводится в разнообразных вариантах (интерпретациях). Текст из вещи в себе превращается в вещь для другого, ему предстоящего, потенциально в вещь для любого из нас.

Подобное терминологическое размежевание: произведение текста на свет – текст как готовый к употреблению продукт – воспроизведение текста аудиторией — представляется нам вполне законным с точки зрения корректного различения общеэстетических понятий «произведение» и «текст». В дальнейшем нас будет интересовать прежде всего сам готовый продукт – текст с точки зрения его внутренних готовностей к контакту, диалогу с аудиторией.

Здесь уместно будет сделать еще одно важное уточнение, касающееся объема понятия «журналистский текст», или «медиатекст».

Что в него входит? Новости? Разумеется.

Разноформатные аналитические комментарии к новостям? Вне всяких сомнений.

Журналистские расследования? Безусловно.

Ток-шоу? Развлекательные и познавательные игры? Наверняка.

А как быть с рекламой? Тут уже не сразу ответишь.

Как быть с кинофильмами, игровыми и документальными? С мультфильмами, интересными и взрослым, и детям? С трансляциями концертов и спортивных состязаний? Корректно ли все это относить к журналистскому тексту?

Ответ мой: продукцию современных СМИ следует различать и с точки зрения ее создателей-сотрудников массмедийного производства, и с точки зрения специалистов – критиков, медиапедагогов и огромной потребительской аудитории.

С точки зрения критиков и массовых потребителей, воспроизводящих готовый текст, все, что есть Газета (все ее соответствующим образом оформленное содержание), все, что есть Радио (весь звуковой радиоряд) и телевидение (все без исключения программное наполнение ТВ), воспринимается как единый, более или менее связный, цельный, хотя и непрерывный (завершенный в своих фрагментах-передачах, номерах газет, отдельных выпусках и т. д.) журналистский текст.

С точки зрения производителей массмедийной продукции, журналистский текст вбирает в себя:

• во-первых, разножанровый, собственно массмедийный продукт, производимый непосредственно самими журналистами, и

• во-вторых, «чужие» тексты, созданные вне профессионально-журналистского цеха и с неодинаковой мерой инициативы включенные в общий массмедийный контекст (например, метеосводки, реклама в газете, на радио, на телевидении, или фильм на ТВ, или серии кроссвордов, сканвордов, гороскопов в газете, или самостоятельные музыкальные фрагменты на радио и т. д.).

«Чужие» тексты, однако, чаще всего с разной степенью активности («рамочно» или «попутно») обрабатываются специалистами СМИ. К примеру, кинопоказ может «рамочно» предваряться или завершаться беседой журналиста с создателями фильма, с режиссерами, продюсерами и актерами. Спортивная трансляция «попутно» сопровождается специальным журналистским репортажем-комментарием. Прослушивание самостоятельных музыкальных произведений на радио включается в «концерты по заявкам радиослушателей». Рекламный продукт в разных СМИ может подаваться по-разному, и не всегда только прихоть самого рекламодателя тому причиной: во многих случаях это и проявление выбора и вкуса СМИ.

Журналистский текст вернее осмыслять в рамках не одной только публикации или сюжета (как бы ни были они важны для данного СМИ), но в объеме целого, с определенной регулярностью возобновляемого конкретного газетно-журнального издания, отдельного теле- или радиоканала.

Одна газета (не определенный даже ее номер, а газета как продолжающееся издание), один теле- или радиоканал создают единое и длящееся художественно-образное пространство общения с предполагаемым читателем, зрителем, слушателем. СМИ – это не прерывающийся ни на один день роман, бесконечная «тысяча и одна ночь» или бескрайний сериал с постоянно сбывающимся продолжением.

В таком расширительном толковании журналистского текста отдельные публикации, теле- или радиосюжеты являются лишь небольшими «мазками» на обширном и во времени развивающемся журналистском поле-«полотне». «Каждый репортаж – камешек в мозаичной картине мира»⁴⁷. В поле журналистского творчества справедливее всего работает известная концепция Ролана Барта, связанная с так называемой смертью автора⁴⁸.

Текст СМИ, с точки зрения потребителя, подобен реке, в которую можно входить бесчисленное количество раз, окунаться вновь и вновь, а когда отвлекают другие интересы и занятия, можно быть уверенным, что она течения своего не прервет. Река постоянно ждет нашего возвращения. Она всегда к нашим услугам (если, конечно, течение ее искусственно не прерывается власть предержащими силами).

Текст-река – это бесконечная серия текстов, одновременно властно и вольно связанных между собой общностью рубрик, жанров, приемов, авторов, ведущих и т. д. Журналистский текст (вне указанной очень существенной оговорки) был вчера и будет завтра. Он как бы существует всегда. Его ждешь, и он оправдывает наши ожидания, появляясь в отведенный ему срок. В нем постоянно обнаруживается совокупность устойчивых характеристик, связанных с функциональной определенностью современных СМИ.

По сути дела, журналистский текст – это мультитекст. Он не имеет границы в привычном смысле, он «без начала, без конца», в принципе нескончаем и калейдоскопичен, представлен веерным множеством разножанровых фрагментов, каждый из которых относительно самостоятелен. Мультитекст словно обволакивает своего получателя, достигая необходимого эффекта непрерывных, больших и микроскопических, захватывающе прочных и едва удерживаемых сознанием откровений и открытий.

Мультитекст обладает перманентной проникающей силой. Сама структура его демонстративно неоднородна и пестра. Мультитекст позволяет почти бездумно, хотя и с внутренней установкой на поиск, скользить по нему в надежде встретить «свое», сознательно или невольно искомое.

Мультитекст предрасположен к циклическим повторам. Потребитель сразу (издали) узнает свое издание, мгновенно (с первых секунд) различает свою радиопрограмму, угадывает свой телеканал по разным брендовым признакам-символам, которые заботливо сохраняются и без устали воспроизводятся печатными и электронными СМИ, обновляясь лишь в исключительных случаях.

Мультитекст организуется так, чтобы у адресата постоянно сохранялось ощущение и убеждение: продолжение обязательно последует. За этим номером газеты завтра утром – другой, как это было раньше, как это бывает «всегда». За этим фрагментом радио-или телепередачи непременно появятся другие, не менее для тебя желанные. Только оставайся с нами. Будь с нами постоянно. Не переключайся!

Мультитекст вкрадчиво властен. Он предоставляет себя в наше полное распоряжение, вроде бы ничего не требуя взамен. Вернее, взамен чуть-чуть времени, сосредоточенности, внимания, а там уж и доверия, и знания того, что все увиденное, услышанное, прочитанное – правда, одна только правда, и ничего кроме. Малость фантазии во всем этом, конечно, есть, но как без этого? Что-то мы знаем наверняка, о чем-то судим по наитию.

Адресат, подключись к нам и тебе тоже все будет известно, интересно и понятно. Только подключись! Этот демонстративно-призывный императив содержится в самой структуре всякого мультитекста – немого, звучащего, зримого.

Текст высокого искусства, по видимости, горделиво беспечен, хотя и трепетно, возвышенно помнит о вероятном читателе, слушателе, зрителе. Мультитекст СМИ – весь в нетерпеливом и властном ожидании своего потребителя, в желании найти его и немедленно вступить с ним в более или менее непосредственный контакт.

Одна из самых актуальных гуманитарных проблем нашего времени – внутренний потенциал самого текста, способствующий адекватным воспроизведениям его смыслового объема. Потенциал текста обусловлен той ориентацией на воображаемого, «провиденциального» (О.Э. Мандельштам) собеседника, которая характеризует автора в процессе его творчества. «Это уже давно было сказано на свете, – признается Н.В. Гоголь, – что слог у писателя образуется тогда, когда он знает хорошо того, кому пишет».

Открывая в 1920-е годы дискуссию о читателе и зрителе на страницах журнала «Жизнь искусства», А.Н. Толстой размышлял: «из своего писательского опыта я знаю, что напряжение и качество той вещи, какую пишу, зависит от моего первоначально заданного представления о читателе. Читатель, как некое общее существо, постигаемое моим воображением, опытом и знанием, возникает одновременно с темой моего произведения»⁴⁹.

Для каждого автора воображаемый читатель всегда свой, неповторимый, многими видимыми и невидимыми нитями связанный с читателем реальным. Мера требовательности этого «идеального» читателя-адресата в каждый данный момент творчества выступает как величина абсолютная, критически вбирающая в себя относительную – реальный спрос реального читателя.

Одно из немногих искусств, где адресат и получатель, казалось бы, должны слиться воедино в самом процессе творчества, – театральное искусство. Но для настоящего актера и режиссера абсолютного тождества и здесь быть не может. Знаменателен в этом отношении диалог К.С. Станиславского с В.О. Топорковым, воспроизведенный последним в книге «К.С. Станиславский на репетиции»: «любезно и ласково встретив меня в номере гостиницы, Константин Сергеевич несколько смущенно произнес:

– Что же, голубчик, все позабыли, чему я вас учил. То, что вы делаете, ужасно – это возврат к старому.

– Я, Константин Сергеевич, немного сбился на репетициях, и потому вчера на спектакле как-то не получилось, а вот до этого, в МХАТ, у меня было довольно удачно, и публика принимала.

– Очень грустно, что вы так понимаете искусство. Публика и не то может принимать. А вот один человек звонил мне по телефону, инкогнито… Он пришел в ужас от вашей игры.

– Я еще не знал тогда, – пишет В.О. Топорков, – что “инкогнито” – это просто жупел, и Константин Сергеевич пользовался этим как мерой воздействия на актера. Он выдвигал этого “инкогнито” как человека беспристрастного, в противовес себе, человеку, может быть, чересчур придирчивому»⁵⁰.

Несмотря на трогательно-наивный комизм сцены, в ней есть очень серьезный момент истины. Актеру, равняющемуся на ординарный, усредненный уровень восприятия публики, К.С. Станиславский напоминает о необходимости, работая, брать в расчет вероятные оценки строгого, авторитетного, идеального зрителя. Таинственный «инкогнито» – условная персонификация воображаемого зрителя. Чем требовательнее представления автора о читателе или зрителе-собеседнике, ничего общего не имеющие со снобистски-снисходительным высокомерием, тем плодотворнее и результативнее творческий труд.

Теория высказывания, основы которой заложены М.М. Бахтиным еще в 1920-е годы, дала представление об особой направленности словесного текста на воображаемого адресата. Сегодня диалогическая природа художественного текста общепризнана в гуманитарных науках. Специального интереса заслуживает вопрос о сложных взаимоотношениях участников диалога – автора и читателя, слушателя, зрителя – в самой текстовой структуре и фактуре.

Реальность текста – это реальность ожидания текстом своего «потребителя». Художественно-словесный текст обладает особым проникающим свойством. Разные уровни или характеристики этого властного свойства мы обозначим как внимание, соучастие и открытие.

Внимание – это первая характеристика, первая ступень постижения текста, впрямую связанная с органичным (и властным) стремлением автора скорее, эффективнее, прочнее (внезапнее и вольнее) вписать принадлежащий ему текст в естественное течение другой жизни читателя, слушателя, зрителя. Сфера внимания в тексте возбуждает, как говорят психологи, временный, ситуационный интерес, исподволь или весьма отчетливо возникающий в процессе восприятия и постепенно угасающий с его окончанием.

Факторы внимания в самой структуре текста разнообразны: это заглавия, подзаголовки, текстовые зачины, весь заголовочный комплекс; предисловия, прологи, вступления, предуведомления; это первые абзацы повествовательного текста, первые строфы и первые строки; система слов и словосочетаний – сигналов и призывов к повышенной читательской зоркости («вдруг», «однажды», «внезапно», «но тут как раз», «в этот момент», «однако», «и вот» и т. п.). Предложенный ряд можно было бы заметно расширить и дополнить, но дело сейчас не в детальном перечислении всех без исключения примет авторской установки на внимание адресата. Важно помнить о том, что в самом тексте существуют свои принципы организации читательского внимания.

Овладевая вниманием предполагаемого адресата, текст «стремится» возбудить активное читательское соучастие, вызвать разного рода сближения, сопоставления, ассоциации с собственным жизненным и житейским опытом воспринимающего. Сфера соучастия способствует созданию у адресата длительного заинтересованного отношения к текстовому сюжету, к основным и побочным его мотивам, деталям, к распознаванию в тексте «своего», «близкого», «знакомого», «трогающего за душу» и т. д.

В письменном тексте в этой связи обычно выделяются ключевые, опорные слова-лейтмотивы, лексические доминанты, культурно-исторические, бытовые, этнографические, социально-политические и другие реалии. Имеются в виду также предельно сжатые и распространенные сравнения и аналогии; прямые авторские лирические, лиро-публицистические, философские признания; прямые и косвенные апелляции автора к жизненным впечатлениям, к литературной и общекультурной памяти адресата, к его вероятным одобрениям и возражениям и т. п.

В широком смысле зона соучастия располагается на всем поле предлагаемого сюжета со всем богатством его переплетающихся и образующих сюжетное целое мотивов.

Уровень открытия, как он себя обнаруживает в структуре текста, связан с самыми сокровенными, заветными смысловыми глубинами авторского миропонимания. Сфера открытия призвана приобщить адресата к тайнам и загадкам бытия, выстраданным автором и запечатленным (запечатанным) в тексте и как бы самостоятельно обнаруживаемым и переживаемым при его восприятии.

Движение от сферы внимания к соучастию, а затем к открытию – движение читателя от внешнего к внутреннему в тексте, движение в глубь текста. Каждая их трех составляющих читательского восприятия, прописанная в самом тексте, связана с протяженностью произведения. Внимание особенно активно проявляется на начальных стадиях восприятия текста. Соучастие обнаруживает себя на всем пространстве повествования. Пафос открытия не может исчерпать себя до самого конца, к финалу по воле автора значительно усиливаясь, намеренно заостряясь: в финалах заключается авторское «последнее слово», которое способно предрешить читательское открытие произведения.

И еще: в совершенном тексте все три уровня предстают в неделимой целостности и существуют не по принципам взаимодополнения, а по законам формосодержательного единства-сплава, предполагающего многозначное и многоступенчатое восприятие. Истинно художественный текст содержит в себе готовность к совершенствованию восприятия, приоткрываясь одним на стадии неустойчивого, быстро улетучивающегося внимания, взывая к соучастию других, подвигая третьих к разного рода эмоционально-интеллектуальным открытиям и откровениям. Текст может – на вырост – содержать внутренние стимулы к развитию читателя, словно бы приглашая его к углубленному, одновременно и властному, и вольному соразмышлению-сопереживанию.

В информационном тексте (мультитексте) в еще большей мере, чем в традиционно художественном, проявляется его направленность на читателя (слушателя, зрителя), которую можно оценить системной триадой «внимание – соучастие – открытие».

Существенно важно понять, что равноправны два зеркально явленных суждения:

1) «Я воспринимаю текст» («Я читаю книгу, газету, журнал», «Я смотрю телепрограмму, кинофильм, спектакль» и т. п.) и

2) «Текст воспринимает меня» (соответственно: «Книга, газета, журнал читают меня» и т. д.).

Если первая конструкция признается всеми естественной и очевидной, то по поводу второй могут возникнуть известные сомнения и недоумения. Признать справедливость второго строя высказывания – значит согласиться, что всякий «текст» – явление одушевленное («душа в заветной лире») или во всяком случае явление, наделенное особыми свойствами активного, направленного воздействия на вероятного читателя, слушателя, зрителя.

В той же мере, в какой я, читатель, слушатель, зритель, выбираю этот текст, пробую его прилежно (или небрежно) осваивать и воспринимать, сам текст не остается безразличным ко мне. Он охотно приоткрывается мне, «поняв» мое искреннее желание встречи с ним. Он, напротив, «свертывается» и «уходит в себя», «обнаружив» мою неприготовленность (или нерасположенность) к его пониманию.

Если данный текст мне по душе, значит, и я «ему» тоже показался вполне «своим». Если текст кажется мне неинтересным, скучным, вялым, стало быть, и я «ему» не пришелся по вкусу. Тут всякий раз – эффект взаимности. Очарован я «желтой» прессой, это и она меня с превеликим удовольствием в свои объятия заключает; хочется мне вступать в диалог с качественными медиаизделиями, значит, они сами признают меня благодарным собеседником. Так всегда. Кому новости на «Эхе Москвы», кому – на нынешнем НТВ, а кому – «новостя́» с Макаром Морковкиным и Степаном Сундуковым???