Kitobni o'qish: «Как невозможно жили мы»

И вышел конь рыжий; сидящему на нём дано взять мир от земли, чтобы убивали друг друга.

Апокалипсис, 6: 4

Св. праведный Иоанн Кронштадтский поясняет, что открытая широкая борьба за ниспровержение вековечных, установленных Богом устоев гражданского общества началась в Европе с Ренессансом и Реформацией Церкви. А со времён французской революции 1789 года и походов Наполеона мира нет. Мир обратился в вооруженное перемирие. Воинствующий задор – это знамение последних времён перед концом вселенной.

Глава первая

1.01. Объявление войны

22 июня 1941 года было воскресенье. Для Юрия Аркадьевича Болдырева это означало, что охотничий сезон уже закрыт. Но зато скользят на Взморье, в Финском заливе в перламутровой дымке белых ночей, когда вода неотличима от неба, и вселенная кажется необъятной, яхты. Вдруг из этой дымки всплывает багровое солнце – «ЯКО ИСПОЛИН, ПОДЫМАЮЩИЙСЯ НА СВОЙ ДНЕВНОЙ ПУТЬ». Небо и вода синеют. Все становится резким искристым, сияющим.

Этот выходной был удачным. И ялик, и Эрг, любимый ирландский сеттер, и Женя – все «слушались руля» – и всем было хорошо.

«Весёлый ветер». Проветрил голову, – думал Юрий Аркадьевич. – Как это здорово после электронно-вакуумной лаборатории на «Светлане», где приходится проводить минимум по 10 часов в день. Один выходной, и то не каждую неделю.

Вот они уже стоят на трамвайной остановке. А за спиной ещё паруса-крылья, и ветер всё ещё наполняет и уши, и грудь. Так легко дышится.

Но почему люди толпятся около уличного громкоговорителя? На репортаж о футбольном матче не похоже.

Объявлена война!

Не может быть! – Это первая мысль. Вторая: Неужели больше не ходить на яхте?! А как же осенняя охота? – Какая чушь в голову лезет!

Вот вам и хвалёный пакт о ненападении между СССР и Германией. Раздел Польши… дипломатия Молотова – Рибентропа…

Война – это мобилизация. Как с моими документами? Завтра же пойти в отдел кадров и узнать. Вообще-то «Светлана» – завод оборонный. Но это – завтра. Сегодня об этом не надо думать. Главное – спокойствие. Всё образуется.

Вчера вечером все наши физики праздновали присуждение Н.Н. Семенову Сталинской премии. Был банкет. Оказывается, Зельдович и Харитон продолжают вести расчёты ядерных реакций. Колоссальное количество энергии выделяется в некоторых случаях, должно выделяться. Они фантазируют, как бы эту энергию использовать.

Никак не предполагал, что Курчатов оставит физику твёрдого тела и займется отраслью, близкой к моим интересам. Его работы по сегнетоэлектрикам, видимо, очень изящны и красивы. Именно здесь должно открыться что-то очень важное.

Да, война. Сестра Катеринка – надо же – всегда говорила: «Если у меня родится ребёнок, то будет война». Шутки шутками, а напророчила. У неё чутьё. Не просто женская интуиция, а ясновиденье. Война в Европе как раз и идёт с 1938 года, как родилась Маша. Теперь и у нас…

Их семья, наверное, вся в Шапках. Николай приезжает к ним с субботы на воскресенье и привозит заказанное Катей и бабушкой. Теперь-то, ночью в воскресенье он уже вернулся, да звонить уже поздно.

1.02. Домик в Шапках

Свой домик посреди соснового леса Петровские начали строить зимой 1938/39 годов. Первый раз Николай с отцом с трудом разыскали участок, взятый под застройку, – всё занесено снегом. Ездили за стройматериалом. Купили свежие смолистые бревна для сруба. Покупали сараи – «на снос» – для досок. Весной начали строительство. Копать ямы под фундамент, рубить сруб, ставить стропила, настилать полы и крышу, конечно, нанимали рабочих. А рамы, двери, перегородки – это всё своими руками. Косма Павлович – не только плотник, но и столяр отличный. Зиму 1940/1941 годов Косма Павлович и Анна Максимилиановна уже прожили в своём новом доме в Шапках. После ареста и Темниковских лагерей протоиерею Косме Павловичу уже не служить. Быть обузой сыну тоже не хочется. Дедушка выпиливал лобзиком из фанеры детские игрушки и укреплял их на подставках. Бабушка раскрашивала их масляными красками. Детские очаги¹ охотно покупали эти «наглядные пособия» для работы с детьми. Промышленность ведь выпускала очень немного игрушек, и всего несколько неинтересных образцов. А у дедушки чего только нет! И куры, и гуси, и берёзы, и ёлки, и дубы, и коровы, и лошади, и дедка – за репку, и теремок со всеми его обитателями, и заячий оркестр…

Екатерина Аркадьевна в Шапках не разрешает ничего трогать, ни одной сосенки:

– Вереска бы не затоптать! Ходите только по тропинкам.

Под самыми окнами Николай Кузьмич посадил два куста сирени, а под огород раскопали совсем небольшой участок земли, всего несколько грядочек с морковью и другой зеленью. Всё остальное – нетронутый лес. Осенью собираем грибы. Катя категорически не желает, чтобы дача выглядела как мещанское хозяйство.

Анна Максимилиановна всё же завела кур. И Кате пришлось смириться: ребёнок получает свежайшие яйца от «своих» курочек. Да и удобрение прекрасное. На песке с этим удобрением так разрослись и львиный зев, и душистый табак.

Маленькой Маше скоро три годика, но она не любит бегать и резвиться. То ли дело сидеть часами у деда на коленях и смотреть, что он мастерит. А если дед пилит дрова или строгает доски, то приходится сидеть там, где дедушка посадит. Это уже не так интересно. А руки у дедушки большие, спокойные, надёжные.

– Мы и в будку к Полкану с дедушкой ходили. Полкан выше меня, а нисколько не страшно.

А дедушка твердит: «Бубик, скажи “рама”».

– Ама.

– Да не «ама», а «рррама»!

– Ама.

– Скажи «рррыба».

– Ыба.

– Оставь её в покое, – вмешивается Анна Максимилиановна Она ещё маленькая, научится со временем.

Бог даст – вырастет, – думает Косма Павлович. – Единственная внучка. Все ждали мальчика. Николай с Катей поздно поженились, уже не молодые. Катя хотела мальчика и обязательно Никиту! Ну как ей скажешь, что не по нашей это воле. И вообще имя-то бы давать – в какой день родится. Вот я – 1 ноября по церковному – «Косма и Дамиан – бессребреники». Так никогда денег не имел, еле крутились. И Анюта – на Анну Кашинскую родилась. Да и в их семье, Катин брат, Юрий Аркадьевич на Георгия Победоносца родился, так и назвали. Нечего придумывать.

А Бубика Катя решила назвать так же, как её покойную мать, Марию Михайловну, Царствие ей Небесное, – Марией. И чтобы именины праздновать, как у той они всегда праздновали, 8/21 сентября, на Рождество Пресвятая Богородицы.

Что главное? – Чтобы был мир в семье. Катя и так как оголённый провод. Над Бубиком дрожит и днём, и ночью. Нелегко ей ребёнок достался. Первого своего она потеряла. Поехала с Колей в экспедицию на Кавказ. А там передвижение на лошадях – она и рада. Она же наездница, выросла с конями, без седла может скакать. Но то было в девушках, а теперь оказалось, что она в положении. Вот и горе. Запретили ей врачи иметь второго ребёнка. Она сказала: «ноги моей в вашей консультации не будет». И родила, хотя роды были тяжёлые. Уж как я молился за неё.

Будет ли у них ещё ребёнок? Хотелось бы всё-таки мальчика. Наследник фамилии, продолжатель рода. Какое у нас фамильное дерево богатое! А оскудевает. Но мой дед диакон Алексей Фомич, бывало, соберёт нас, внучков и приговаривает: «Растите, учитесь. Род наш ещё процветёт. Такое предсказание есть. В нашем роду был священник Кирилл.

Он за веру был умучен. Униаты его калёным железом пытали. Так вот запомните: его молитвами наш род процветёт и прославится. А вы учитесь, выходите в люди».

Анюте невестка сначала не нравилась: «Николаю не такая жена нужна. Не артистка, а научный работник». Да мало ли что там, в Киеве Катя в балете выступала. Сейчас в Питере никакой речи о сцене нет. Начала было учиться в Университете, но как Маше родиться, всю учёбу бросила. Вся поглощена ребёнком.

Браки на небесах совершаются. Они венчаны. Бог судил Коле такую – и прекрасно, Катя и хозяйка хорошая, быстрая, сноровистая во всём, экономная. И ребёнка вот какого замечательного нам произвела! Анюта и сама сейчас не нарадуется на Машу, и забыла, что раньше говорила. Прости нас, Милосердый Господи!

А Бубика мне пришлось окрестить Марией – как Катя настаивала. Здесь, в Шапках, и крестил. Чтобы никто не знал. Приехала двоюродная сестра Кати Наталия Евгеньевна со своими детьми Надеждой и Иваном. Горе-то у них какое! Мужа её забрали. Так до сих пор ничего и неизвестно. Спаси его, Господи, во узах сущего!

Да, Надежду мы назначили в крёстные матери. А крёстным отцом – Юрий Аркадьевич, Катин брат. Он приехать тогда не смог. Рвался, но на заводе работы спешной было много. Работа у него ответственная.

А откладывать крещение было нельзя. И то задержались. Пока мне флакончик с миром передали с верной оказией, время ушло. А у нас напасть была. Маше годик, а она не ходит, и на ножки почти не встает. Врача вызвали на дом, профессора, за хорошие деньги. А Бубик смеётся, болтает. С восьми месяцев всё говорит. А если ей надо куда, то на четвереньках. Профессор говорит: «Ваш ребёнок совершенно здоров, но слишком ленив и перекормлен». Катя обиделась.

Короче говоря, как только мы Машу окрестили, она на второй день на ножки-то и встала. Слава Богу!

А говорить она рано начала. Ей было ровно год и пять месяцев, так что она отцу сказала: «Папа, не зови меня “муленький”, это мама зовет “муленький”. А ты зови “доча”». Николай так и ахнул. И как она такое длинное предложение сказала! И ведь никто не учил. Вот ведь маленький такой ребёнок, а уже понял, что нельзя мужской и женский род путать. Не положено. Катя её постоянно зовет: «Бубик мой! Маленький, миленький!» А Маша: «Нет. Зови дочка».

Очень умная девочка. Да и что ж, что не мальчик, а девочка. Сейчас женщинам везде дорога открыта. Не то, что раньше. Анюта в своё время как маялась. Не хотела быть домашней хозяйкой. Ей бы полком командовать. А дома только мы с Николкой. Да ведь и раньше были женщины-учёные. София Ковалевская, например. У Маши будет замечательное будущее. Я уверен.

Хотя, конечно, на всё воля Божия. Пусть оно и предсказание есть, а может и не сбыться. Как Бог даст. Вот Николай, выдающийся учёный. А ходу ему нет. Конечно, он – беспартийный. Да ещё социальное происхождение. Во всех анкетах «отец – служитель культа». Слово-то, какое. Не могут написать «священник, протоиерей». Какой такой «культ». Вот Николаю и нет дороги с таким отцом. Из Университета киевского его, тогда студента, выгнали за это, но профессора вступились И.И. Шмальгаузен, Н.М. Воскресенский, добились, что он закончил Университет. Многие из-за этого от родителей отрекаются. Но Николай никогда на это не пойдёт. Бог даст, вместе все и проживём.

Косма Павлович залюбовался на сына, о чём-то шепчущегося с кудрявой дочуркой, сидевшей у него на коленях.

«Сегодня воскресенье. Николай приехал из города. Теперь он её с рук не спустит», – отметил дедушка.

Из дома вышла худенькая, гладко на пробор причёсанная, с огромными карими глазами, похожая на цыганку женщина с фотоаппаратом. Видимо, она тоже залюбовалась на отца с дочкой и захотела их «щёлкнуть»:

– Нет-нет, пожалуйста, как было. Смотри в профиль, – сказала Катя, – увидев, что муж поворачивается к ней. Она считала, что в профиль он фотогеничнее.

«Фотоаппарат – это их любимая игрушка. Все фотографируются. Николай ночами сидит, проявляет, печатает», – подумал Косма Павлович.

В этот тёплый летний день Николай был почти совершенно счастлив. В Шапках всё тихо, мирно, уютно. Все здоровы. И Катя, и бабушка одобрили все, что он привёз, и не забыл ничего. Что ещё нужно человеку, если есть такая дружная семья, и растёт такая чудесная дочка! За сегодняшний день можно спокойно отдохнуть. Он очень устал.

После того, как родилась Маша, расходы семьи непомерно возросли. И домработниц нанимали, и няню – чтобы только гуляла, или только, чтобы сидела с Машей. И лучшие врачи. И лучшие продукты для ребёнка. И это строительство в Шапках. На всё нужны деньги. Кроме основной нагрузки на кафедре и по Учёному совету Института, сколько он набрал дополнительно. И по совместительству. И по договорам. И учебники, и хрестоматию выпускали. Сколько рефератов в «Реферативный журнал» послано. Катя очень помогала, особенно с изготовлением коллекций учебных микроскопических препаратов. Конечно, под его руководством! И в Киев, и в Харьков посылали. Теперь у Николая этот учебный кинофильм. Всё содержание, весь текст пришлось ему составлять. И так срочно. Договор уже подписан. За фильм должны хорошо заплатить. Сегодня можно отдохнуть.

В это время на участке показался сосед Виноградов. Он быстрыми шагами подошёл к Петровским:

– Вы слышали? Приехавшие двенадцатичасовым поездом из Ленинграда говорят, что объявлена война!

– Нет, первый раз слышим. Коля приехал вчера вечером последним поездом, – сказала окаменевшая Катя.

– Не может быть, – произнёс Николай. – Это, наверное, учебная тревога.

Косма Павлович встал. – Пойду к Ивановым – узнаю.

– Ладно, а я схожу к Тарасовым, – добавил Николай.

Когда все собрались к обеду, ни у кого не было сомнений, что действительно объявлена война. Это подтверждали все приезжающие из Ленинграда.

– Я так и знала, что, если у меня будет ребёнок, то начнется война. То была финская, а теперь с Германией, – обречёно сказала Екатерина Аркадьевна

– А ваша сестра Елена Аркадьевна, когда у неё родился Сергей, вообще заявила, что этот ребёнок долго не проживёт. Разве можно связывать с детьми такие страшные вещи! – парировала Анна Максимилиановна.

– Странно, ведь он родился на Пасху. В 1936 году в воскресенье 11 апреля была Пасха, и родился Сергей, – сказала Катя.

– Как жаль, что здесь ни у кого нет радиоприёмника, – заметил Николай Кузьмич, желая переменить тему разговора.

– А зачем он нам? – возразила Анна Максимилиановна. – И так всё ясно. Нас здесь война не затронет. Немцы далеко не продвинутся. Их остановят на западных территориях. К Новому году всё кончится.

– Откуда ты знаешь? – взорвался Николай. Безмятежное спокойное состояние, в котором он пребывал с утра, сменилось, с известием о войне, бешеной тревогой. – Когда оно кончится?! Ещё только началось!

– Ты, безусловно, попадаешь в сложные обстоятельства, согласилась Анна Максимилиановна. – Ты служишь и должен находиться в городе в своём институте. В армию тебя, конечно, не призовут, у тебя будет броня. Но очень неприятно, что ты не можешь остаться здесь с нами.

– Избави нас, Господи, от огня, меча, землетрясения, потопа, от нашествия иноплеменников, – всплыли у Космы Павловича знакомые слова молитвы. И сколько их было на его памяти. Физических потопов и землетрясений, пожалуй, не случалось. А политических! В гражданскую войну Киев 18 раз переходил из рук в руки, каждый раз обагренные кровью. Господи, помилуй нас и сохрани нас Твоею благодатию!

– Юра говорил, что у немцев прекрасно вооружённая армия, а наша как раз находится в стадии перевооружения, – вспомнила Катя разговоры с братом.

– Неужели вы хотите сказать, что немцы могут нас победить? Как Юрий Аркадьевич мог такое сказать? Откуда у него такие сведения? – спросила Анна Максимилиановна.

– Юра такого не говорил. Он просто рассказывал, что у немцев всё новейшее, а у нас устаревшее, и что идёт перевооружение нашей армии, – пояснила Катя.

– Как бы ни сложилась война. В Шапках немцев не будет. Ведь не зря мы взяли участок здесь, по Московскому направлению. Сюда-то немцев ни в коем случае не допустят. Ленинград никак не может быть отрезан от Москвы, – продолжала Анна Максимилиановна. – А в случае чего, здесь нас никто не тронет. Надо свести всё ценное сюда, устроить тайничок и отсидеться. Двое стариков и женщина с ребёнком. Кому мы нужны. В крайнем случае, Коля может сюда добраться из Ленинграда и пешком.

Все понимали, что это в случае падения большевистского режима под натиском немцев. Но никто не смел произнести такое вслух.

Маша начала вертеться на своём высоком стульчике. На неё не обратили внимания. Маша опрокинула тарелку вермишелевого супа и расплакалась. Катя вскочила убирать и вытирать. Косма Павлович взял Машу на руки.

Жуткая тревога не отступала от Николая. Как это он должен будет жить один в Ленинграде, а они все здесь! Мало ли что может случиться! И с маленьким Бубиком – только не догляди! И с Катей – она так красива! И старички его родненькие! И он не может уже никого обеспечить, вернуть этой мирной жизни, где только-только всё налаживалось.

– Хиба ж воно решено войну здэсь сидэти, то трэба трошки о провианте подумать. Магазинов-то нэ будэ. Хтож це будэ нас питати? – произнёс с нарочитым украинским акцентом молчавший до сих пор Косма Павлович. Он всегда говорил так, когда шутил. Все поняли, что он не шутит, а говорит дело. – Может ту хрядочку, што под цвиточки роскопалы, картофелем засадить, если вы, Катя, нэ возражаете? Картофель ще успее врасти, щэ не поздно.

Мужчины пошли сажать картофель. Женщины принялись мыть посуду, переодевать Машу и готовить ужин. Зашёл сосед. Он собирается уже ехать в город. Надо ехать и Николаю. Поехали вместе.

1.03. В Киеве на Владимирской

Хорошо летом в Киеве на обрывах Днепра. – Елена Аркадьевна сидит на солнышке. Рядом с нею Серёженька, белокурый мальчик лет пяти в трусиках и панамке. Рассматривает каких-то жучков. Тут же пасётся большая белая с рыжими пятнами корова.

«Я с нею как в тисках, не уехать никуда ни на день. Не даёт никому, кроме меня, молока. А без молока мы не проживём. Муж зарабатывает мало. Всё наше хозяйство – на молоке, и самим надо, и из соседних домов берут. Деньжата не лишние. Благо, что дом свой. Сараи во дворе. Всё приспособлено удобно.

Серёженька у меня за эту зиму вытянулся как картошка в погребе, бледный, тощий. Только теперь поправился. Вся одежонка ему мала. А шью я плохо. Ой, время-время, где тебя взять?! У меня у самой этот сарафан совсем разлезся по всем швам. Спасибо Кате – прислала хорошенький ситчик. Чудный выйдет сарафанчик. Ещё она прислала валенки Серёженьке. Они немного велики, но это к лучшему: на следующую зиму будут впору.

Так хотелось, чтобы Катя приехала с Машей к нам в Киев, отдохнула бы от кухни, от своего примуса. И никак не получается. Так я Машу и не видела, а ей скоро уже три года.

Сегодня воскресенье, а я одна. Сергея – старшего (её мужа Сергея Максовича Зиболта) опять заставили дежурить на электростанции.»

Когда к вечеру Елена Аркадьевна, гоня корову, возвращалась с сыном в свой одноэтажный² домик на Владимирской (ул. Короленко, № 7), она узнала, что объявлена война.

19 июля 1941 года Петровские получили от Лёли письмо со штампом «проверенно цензурой», написанное в расчёте на эту цензуру. Шло оно почти три недели. Вот оно:

«Пришла беда – отворяй ворота.

Конечному нас, киевлян, нет никаких сомнений в том, что наша доблестная Красная Армия не допустит врага ни к Киеву, ни к Ленинграду. Но озверелый фашист – долго ли ему? – может и поджечь, и разгромить с воздуха наши дома…

Вчера я видела подбитый нашими зенитками вражеский самолёт, падавший в Днепр. Ему не удалось сбросить бомбы на телеграф. И вообще все налёты врага на Киев отбиты, и ни один немецкий самолёт не вернулся на свою базу… Не мне сообщать тебе о наших успехах…

У меня две беды.

Заболел сынишка скарлатиной. Сегодня третий день. Температура 40. Порой заговаривается. Пущены все связи в ход, чтобы его не забрали от меня в больницу. И это в такой момент! Куда деваться с ним во время бомбёжки?

Вторая беда. Пришли в 5утра. Сказали Сергею – старшему: «Берите подушку и одеяло и следуйте за нами». Ия не знаю, куда его взяли.

Говорят, что так сейчас многих берут на строительство оборонительных рубежей.

Хотелось Сел получите от вас весточку, пока это ещё возможно.

Где Кузьмич?

Тел, конечно, в Шапках. Я думаю, что это довольно безопасное место. Как маленькая Маша?

Увидишь Юрку – целуй его от меня.

Тебя крепко целую и люблю, милелй Котик.

Так подкатывает к горлу, что не могу больше писать.

Как это страшно-страшно. Одна с больным ребёнком.

Рокочут самолёты весь день.

Лёля.»

Это письмо было последним. Через несколько дней в Киев вступили немцы.

Глава 2. Повестки

2.01. Повестки Николаю

Первые дни войны Николай Кузьмич жил, как и раньше, в своей квартире на Мошковом переулке и ходил на службу в педагогический институт им. Герцена на Мойке.

Тяжело было проходить через мост около Капеллы и видеть человеческое горе. Там был устроен призывной пункт Толпы людей. Жёны и матери пришли проводить своих близких. Стоят вереницы грузовиков. На них призванные уезжают в свои части.

Пришла повестка и Николаю Петровскому: явиться к 12 часам на следующий день.

Первое, что он подумал:

– Ещё можно съездить в Шапки, к своим – проститься.

Он успел на последний поезд. Увидев его, Катя сразу всё поняла. На всю жизнь запомнил он эти несколько часов, проведённые с Катей до первого утреннего поезда. Сколько раз прежде он бывал в унынии от её холодности. А тут она была сама нежность. Столько внимания, ласки увидел он в эту ночь. Он не поверил, что это любовь. Это была боязнь за человека, который всё же близок, который составляет её семью, которого Бубик называет «папа, паськин и даже пуська». Это была тревога за их будущее. Но он был ей благодарен.

Когда на рассвете Николай встал, Анна Максимилиановна уже ждала его с готовым завтраком. Видно, не спала всю ночь. Прощаясь с отцом, Николай старался быть сдержанным, но у Космы Павловича навернулись слёзы. Николай с Катей уехали в город. Анна Максимилиановна проводила их до платформы.

Юрий Аркадьевич вырвался с завода и пришёл к 12 часам на призывной пункт, чтобы поддержать их.

Николай сдал паспорт, повестку, военный билет. Его не задержали. Он числился – как человек с научной степенью и званием, но не обучавшийся военному делу – «начальствующий состав, 24 категория, преподаватель военных учебных заведений и военных академий, интендант 2-го ранга»:

– Таких, как вы, мы пока не призываем.

В тот день тревоги окончились. На обратном пути все трое зашли в кафе-американку, выпили кофе с пирожными.

Потом Николай не раз получал повестки. Однажды он шёл в военкомат, опаздывая. Навстречу ему – доцент их Института Владиславлев. Идёт с коробкой конфет. Сияющий Владиславлев нёс её домой: «не взяли». Николай Кузьмич пришёл в тот день в военкомат вместо 9 часов утра к 12. И ему спокойно сказали:

– Вы опоздали. Комплект в школу административно-хозяйственного состава уже набран. Вы свободны.

На всякий случай Николай приготовил рюкзак с полотенцем, мылом, носками, бельём, бритвенными принадлежностями и другими вещами.

– Пусть лежит. Если будут отправлять, сразу можно взять и не забыть чего-нибудь нужного.

Но этот «случай» прошёл мимо Петровского. В 1941 году ему уже исполнилось 40 лет.

Юрий Аркадьевич получил повестку ровно в тот день, когда окончился срок его брони. Это было воскресенье, и он не мог пойти на завод – продлить бронь. Вот такая неприятность.

2.02. Юрина бронь

Оказывается, он числится артиллеристом, командиром запаса. Теперь ему предписывается в тот же день отбыть в Белосток в зенитную батарею.

Юрий Аркадьевич позвонил Николаю. Тот сразу же приехал к нему на Васильевский. Они вместе сложили всё необходимое в чемодан и поехали на Витебский вокзал.

Толпы призывников, отъезжающих в армию. Взять билет и сесть в поезд нет никакой возможности. Военный комендант вокзала, охрипший и одуревший, говорит, что сегодня могут уехать только лица высшего командного состава. Все остальные поедут завтра.

– Так вы распишитесь, поставьте штамп на повестке, что я явился.

– Никаких штампов и отметок я никому ставить не буду. Завтра поедете.

– Этак и под трибунал с ним попадёшь за дезертирство. Я лучше поеду без билета. Воткнусь как-нибудь на подножку и поеду. Так спокойнее.

– Нет, Юра, не делайте этой глупости. Это сама судьба. Все знают, что поезда переполнены и обвешаны снаружи. Ничего вам не будет. Завтра вы с самого утра поедете на завод и всё оформите. Сейчас ехать в Белосток при таких условиях абсурдно.

– Вы, конечно, правы, но я боюсь, как бы не было неприятностей.

– Ничего не будет. Ведь если что, то завтра вы и поедете.

С неохотой, но всё же Юрий Аркадьевич согласился.

На следующий день в понедельник Николай Кузьмич сидел в своём кабинете в учебной части Института. Он перебирал дела диссертантов. Директор распорядился уничтожить – сжечь – все списки и документы.

Весь город жжёт архивы и дела. Тучи жжёной бумаги как дождь сыплются с неба и устилают тротуары и мостовые.

А у Николая Кузьмича всё в таком идеальном порядке. Всё подшито, пронумеровано. У него ни одна бумажка не пропадёт. Любую справку можно навести моментально. Недаром его так ценят как учёного секретаря. Прежде всего, нужны аккуратность и любовь к делу. А в каком виде он принял все это пять лет назад. Была полная неразбериха. А сейчас – приятно посмотреть.

– Да. И вот приходится сжигать. Тут печку топить несколько дней.

Почему-то Николаю было нисколько не жаль ни бумаг, ни своего труда. Сказано – сжечь, пускай горит.

Он ждал телефонного звонка. Он вскакивал каждый раз, когда звонил телефон, но это было всё не то. Неужели он не позвонит?!

Юрий Аркадьевич обещал позвонить в любом случае, во что бы то ни стало.

Николаю легче было допустить мысль, что в армию возьмут его самого, чем то, что Копочка (так детским именем звала обожаемого брата Катя) уедет в эту зенитную батарею под Белосток. Там же такой котёл. Это же верная смерть. Неужели ему не продлили бронь!?

Наконец, раздался долгожданный звонок. Очень весёлым голосом Юрий Аркадьевич сообщил, что всё устроилось. Договорились, что сразу после работы Николай Кузьмич отправится к ним на Васильевский.

Вот, что рассказал Юрий Аркадьевич.

«Начальник отдела “найма и увольнения”, а, кроме того, и начальник “спецчасти” на нашем заводе, товарищ НН – орденоносец, всем известный герой гражданской войны. Он, не задумываясь, поехал со мной прямо в военкомат:

– Нужно освободить товарища Болдырева!

– Нельзя! В переживаемое страной время ходатайства от учреждений способствуют уклонению, – начал плести ему в ответ начальник мобилизационного отдела, военный чиновник с двумя “кубиками”³.

– Какие-то два кубика будут меня, комбрига, обвинять в уклонении!

– “Спецчасть” идёт прямо в кабинет к военному комиссару, показывая своё удостоверение, представляет меня и начинает объяснять, что я занимаюсь такими-то оборонными вопросами по распоряжению Самого ГлавКомВерха, и за то, что мне вовремя не продлили бронь на исполнителей уже наложено взыскание.

Военком – это же “шпалы”, как ты понимаешь, относится ко всему изложенному с полным пониманием. С распоряжениями ГлавКомВерха никто шутить не хочет. Но комиссар, как ребёнок, заворожен и самой разговаривающей легендарной, вставшей из гражданской войны, личностью.

На заявлении завода № 211 появляется резолюция комиссара: “Тов. Болдырева освободить, вернуть паспорт, в часть послать замену”.

С этой резолюцией мы возвращаемся к начальнику мобилизационного отдела. “Два кубика” не верят своим глазам:

– Как? Освободить… Подпись военкома. Не может быть!

Теперь мы все трое идём к военкому. “Кубики” говорят:

– Тут, тут не ясно в резолюции. Как освободить?

Такого при комбриге “шпалы” не выдерживают:

– В резолюции написано всё ясно: “Освободить! Послать замену!” А вы… учитесь понима-Ать! И исполня-Ять!!!

Так я получил обратно свой паспорт. Есть бронь. В Белосток ехать не надо. Здесь поработаем», – закончил свой рассказ Юрий Аркадьевич.

Перемигиваясь и давясь от смеха, они с Николаем смакуют инцидент в военкомате и распаковывают сложенный накануне чемодан. Женя сияет.

Как будет торжествовать Катя, когда узнает, что судьба отвела от брата такую угрозу, – подумал Николай Кузьмич.

Женина мама Ольга Александровна накрывала овальный стол в Жениной комнате к вечернему чаю. Ольга Александровна, интеллигентная дама, вдова зубного врача, скончавшегося ещё до революции, олицетворяла в семье старый трудовой Петербург.

«Как у Юры элегантно, – подумал Николай Кузьмич. – Ничего лишнего, а что есть – один стиль. Огромный красного дерева времён Александра Первого письменный стол, книжный шкаф тоже красного дерева, тахта с ковром. Над тахтой охотничьи ружья⁴ Юрия Аркадьевича. На окнах Женя почему-то никогда не вешает никаких занавесок. Им хорошо, четвёртый этаж, окна выходят в сквер, домов близко нет. Только купола Воскресенской церкви.»

– Покажи, покажи свои марки Николаю Кузьмичу, – подталкивает своего сына Володю Тамара Иосифовна, сестра Евгении Иосифовны. Володя застенчивый юноша лет пятнадцати, талантливый рисовальщик. Марки он стал собирать недавно, а Николай Кузьмич старый заядлый коллекционер.

В отличие от своей сестры Жени, Тамара Иосифовна ничем не походит на мать. Маленького роста, полная, она всегда, даже дома ходит на очень высоких каблуках в узких коротких юбках. Она высвечивает волосы перекисью водорода, стрижётся и делает шестимесячную электрозавивку мелкими кудряшками. Очень ярко накрашивает губы. Ничего этого ни Женя, ни Катя себе никогда не позволяли. Они старались выглядеть как можно более естественно.

«Как жаль, что Тамара разошлась с его отцом, – подумал Николай Кузьмич. – Ей, видите ли, не хотелось “унижаться”, обстирывать его, готовить еду, хозяйничать. Эмансипация! А мальчику так нужно мужское влияние. Юра, пожалуй, мог бы в какой-то степени заменить Володе отца, но у него нелады с Тамарой.»

Сели ужинать. Крахмальная скатерть. Сахар в серебряной сахарнице. Немного соевого молока, но в изящном фарфоровом сливочнике, подстать заварному чайнику. Варенье в хрустальной вазочке. Семь печенюшечек красиво разложены на тарелочке. Нарезанные тонкие кусочки хлеба, и даже несколько ломтиков сыра на специальном фаянсовом подносике.

«Вкусно, – подумал Николай Кузьмич. – Но я бы не отказался от порции какой-нибудь каши перед чаем.»

Он сделал себе бутербродик с сыром. Второй делать было неудобно.

– Берите печенье, – угощает Женя.

Он взял печеньице.

– Я слышала, что Харитон вместе со своими коллегами уезжает в Казань, – обратилась Женя к мужу.

Это означало, что эвакуируется предприятие №№. Юрий Аркадьевич ничего не ответил. Ю.Бэ (Харитона) он недолюбливал: Юлику всегда подавай взрывы. Сейчас он незаменим: новые взрывчатые вещества! Пусть Юлик их и делает. Сам Юрий Аркадьевич этим бы заниматься не стал.

– Я всё-таки не понимаю, – вдруг сказала Тамара Иосифовна, – почему начальник мобилизационного отдела сразу не отдал Юре паспорт?

Все переглянулись. Юрий Аркадьевич поблагодарил Ольгу Александровну, молча встал из-за стола и отошёл к окну. Там в темноте виднелись обветшавшие, без крестов купола церкви.

Николай Кузьмич поспешно допивал не размешанный сахар. Женя начала объяснять:

– Как ты не понимаешь. Они же никого не освобождают. Им запрещено. Никакие ходатайства не помогают. Им особенно нужен комсостав низших категорий. Это только настойчивость НН, что он сам пошёл прямо к военкому и добился…

– Но ведь начальник мобилизационного отдела отдал Юре паспорт. Значит, он мог это сделать, – перебила Тамара.

«Не слушает даже, что ей объясняют, не запоминает, не даёт себе ни малейшего труда подумать собственной головой, – промелькнуло у Юрия Аркадьевича. – Не сболтнул ли я при ней чего-нибудь лишнего? Тамара может ляпнуть, где попало. Нет, вроде ничего конкретного не говорил. А так бы хотелось поделиться и с Катей, и с Кузьмичом, какие нужные вещи мы делаем. Наш Натик Полевой ещё до войны добился, что можно передавать на расстояние изображение. Положишь руку, а в соседней комнате на экране видно, как она двигается. Теперь огромные перспективы… Это будет почище, чем телефон. Конечно, потребовались новые типы ламп. Мы сделали. Так вести работы по размагничиванию кораблей и подводных лодок, как ведут с нами Толька Александров и Курчатов, немцам не снится… А наша радиолокация! Это ведь уже реальность. Осталось только отладить кое-какие узлы оборудования. Это уже не наше дело. Уже есть приказ о создании специальной инженерной роты, которая будет заниматься локацией немецких самолётов на ленинградском фронте. А я мог загреметь под Белосток в зенитную батарею…»

«Конечно, всё, что мы делаем совершенно секретно, но НН может себе позволить говорить с военкомом, немного откровенничая. А Тамара совершенно невыносима. Она ведь одобряет и советскую власть. Говорит, что ей никогда так хорошо не жилось, как при большевиках. Как будто она что-то другое видела! Но спорить и доказывать ей что-либо совершенно бесполезно», – с раздражением думал Юрий Аркадьевич. Вслух же он сказал Николаю, который тоже встал из-за стола и начал прощаться:

– Катеринке поклон, Машку целуйте. Как-нибудь вырвусь – повидаться.

2.03. Мобилизация

С каждым днём в городе становилось всё тревожнее. Формировалось ленинградское ополчение. Герценовский институт стал районным центром – вербовочным пунктом и для народного ополчения, и для отрядов, строивших оборонительные рубежи.

Тысячи людей проходили через институтский садик с чугунной решеткой и старыми липами. Столики регистраторов стояли прямо во дворе. Было шумно и напряженно.

Однажды под вечер, когда уже отшумел и закрылся вербовочный пункт, Николай Кузьмич сидел у себя в учебной части Института. Он составлял необходимые к его докторской диссертации таблицы о заражённости рыб жаберными цистами: Война – не война, и тем более, что война! Надо привести всё в порядок. Собственно, диссертация уже готова. Материал весь собран. Экспедиций больше не потребуется. Осталось написать всего две главы. Если бы не война, защищать можно было бы уже в 1942 году.

Вдруг он увидел перед собой запыхавшуюся старушку. Жакет расстегнут, шарфик выбился наружу, беретик сполз на затылок. Пряди седых волос прилипли ко лбу. Лицо мокрое то ли от пота, то ли от слёз.

– Что вы хотели? – спросил Николай Кузьмич.

– Мне приёмную комиссию.

– Приёмная комиссия – по приёму студентов в Институт здесь была в июле, – сказал Николай Кузьмич, вспомнив, что до сих пор не снято объявление на дверях деканата. – Но вы-то что хотите?

– Про сына узнать, где он, куда вы его направили?

– Мы никого никуда не направляем. Здесь учебная часть. Студенты учатся.

– Конечно, на обучение. Он же рядовой необученный. Его по болезни не брали.

– Куда не брали?

– На фронт. А вчера пришла повестка. Его призвали добровольцем в ополчение.

– So gennante добровольцы⁵, машинально отметил про себя ходившую тогда горькую шутку Николай Кузьмич. А вслух произнес: «Ополчение – это не здесь. Это во дворе. Вам нужен вербовочный пункт, а у нас учебная часть института. Но вербовочный пункт уже закрылся на сегодня. Уже поздно.»

– Как это не здесь?! Мойка, 48. Он получил повестку сюда явиться. Сюда он и пошёл.

– Но у нас нет никаких списков, куда его в ополчении записали.

– Совести у вас нет! Один ничего не знает, к другому отсылает, тот тоже ничего не знает. Сын сюда пошёл. Где ж мне его искать, живой он или уже убитый?! Где ж я его найду? Я его и повидать не успела, не простились. Меня с фабрики не отпустили, по две смены теперь работаем. Я домой пришла, а его нет. Соседи сказали, как пошёл – не возвращался.

Николай Кузьмич не знал, как объяснить этой женщине, что он действительно не может ей ничем помочь.

– Да вы присядьте, отдохните. Давайте подумаем, как вам лучше быть. Знаете, ведь вербовочный пункт передаёт все списки в районный военкомат. Пойдите туда, и там вам точно всё скажут.

– Вы думаете, они скажут?

– К ним поступают все сведения. Вы знаете точно, на каком вербовочном пункте он был. Они найдут списки и вам скажут, куда он направлен.

– А у вас нельзя это узнать?

– Я вам честное слово даю, у нас ничего этого нет.

Старушка встала и поплелась в военкомат. Николаю было уже не до своей работы. Он завязал папку, положил её в тумбочку, запер стол и пошёл домой.

В ополчение призывали и сотрудников Института. По партийной мобилизации на фронт должен был ехать сам директор. Исполняющим обязанности директора оставался Георгий Иванович Польский.

«Мой добрый приятель, – думал Николай Кузьмич. – Жаль только, что перед самой войной вступил в партию. И как это у него укладывается?! Верующая семья, дед – священник, отец – профессор. Жена Александра Ивановна дома все праздники: и Пасху, и Рождество – отмечает. И вот теперь по этой самой партийной мобилизации вышло так, что директор остался в Ленинграде, а на фронт уехал Георгий Иванович. Считается, что ушёл добровольцем. Не унывает. Профессор, а в первые дни, как надел форму, всё ходил и отдавал честь, приложив руку к пилотке. Как ребёнок!

Направили его под Ленинград, в Невскую Дубровку. Вроде как бы по специальности – начальником медсанбата. Приезжал вчера в город, заходил в Институт. Старадея ободрить. Говорил: “Нужно продержаться ещё неделю, и блокада будет прорвана. Взяты… такие-то пункты. Ещё немного!”

А что-то наших успехов не видно.

После ухода Польского на фронт его заместителем, исполняющим обязанности заведующего кафедрой общей биологии и дарвинизма, стал Павел Павлович Соколов. Мой лучший друг. “На ты”: “Соколочек-друг”, “Кузьмич”, что же больше?

С ним произошёл неприятный случай. В то время, как все мы, преподаватели, были нач. состав, он, профессор, доктор наук, оказался рядовым. Как-то он получил повестку, и забрили его, раба Божия, в пулемётную роту.

Я пошёл к директору и написал прекрасную характеристику (обиняком указывая, что Соколов никак не может быть рядовым) и ходатайство, чтобы его использовали по специальности. Директор подписал. С этими бумажками Елена Степановна, жена Соколова, пошла в военкомат и добилась, что его освободили. Через несколько дней он снова появился в Институте, наголо обритый, но очень довольный. А на следующий день после его освобождения его рота уже была на фронте.

Впоследствии за тушение бомб Соколочек получил грамоту Райсовета. Он выступал по радио с патриотическими призывами. Вообще он старался держаться более просоветски, чем другие, хотя в партию не вступил. Трудно объяснить, почему, но что-то оборвалось в наших дружеских отношениях, какая-то “чёрная кошка” пробежала.»

Второго августа вечером Николай Кузьмич получил повестку – немедленно явиться в Институт. К тому же позвонил Евгений Минеевич Хейсин – исполняющий обязанности декана. Пришлось идти. Приказ: срочно выехать на окопы. Утром нас собралось у Витебского вокзала много – целый эшелон: и преподаватели, и студенты Института. Купили хлеба, булочек. Доцент Виниченко достал где-то напильников – точить лопаты.

Как часто мы с Катей ездили раньше с этого вокзала в Детское село к кузине или же в Вырицу на учебную базу Института. А теперь приходится грузиться в теплушки и ехать на строительство оборонительных рубежей, – думал Николай Кузьмич. Через десять дней он рассказал Кате следующее.

– Мы сошли на станции Н. Оттуда пешком вёрст 12–15. Расположились в деревне «Ы» в одной избе Хейсин, Гожев, Григорьев, Соколов. Больше преподавателей не помню. Рыли противотанковые рвы. Работали и студенты, и преподаватели хорошо. Рядом с нами работали с «Красного треугольника». Тысячи ленинградцев выехали из города на эти работы. Работали и днём, и ночью. Изредка отдыхали тут же на свежем сене. Слушали свист перепелов. Кормились «дома», т. е. в избе. Хозяйничала ассистентка нашей кафедры Мария Семёновна Лещинская. Мы не раз видели немецкие бомбардировщики, летевшие над трассой.

Отвратительное впечатление оставил один случай. Приехало какое-то начальство и долго в нашем присутствии спорило с нашим начальством. Кончилось тем, что нас заставили рыть в другом месте, а вырываемой землей засыпать сделанное. Очень неприятно.

Вдруг неожиданно пришёл приказ: всем мужчинам немедленно возвратиться в Ленинград на мобилизацию. Нас проводили. А через день приехали и все остальные. Вынуждены были уехать, так как началось отступление. Работать в этом районе стало опасно. Немцы продвигаются к Ленинграду стремительно. Сомневаюсь, что наши сооружения задержат их хоть немного.

Глава 3. Мой папа – пожарный

3.01. Пожарная команда Герценовского института

13 августа 1941 года Николаю Кузьмичу вручили повестку явиться в спортбазу Института. Там было объявлено, что все переходят на казарменное положение. Организуется команда МПВО (местной противовоздушной обороны). Она состоит из нескольких групп: охраны социалистического порядка, пожарной, санитарной, группы связи, противохимической. Николай Кузьмич был назначен в пожарную команду.

Поселили пожарных в аспирантском общежитии. В одной комнате с Николаем Кузьмичом оказались его добрые приятели: профессор П.П. Соколов, доцент А.Л. Григорьев и Владимир Владимирович Барбарин. Пожарным выдали не только каски, топоры, пояса, но и обмундирование, и даже белье. Начальником пожарной команды был доцент Докусов, его помощником – доцент Троицкий, политруком – Шардаков. Команда состояла из трёх отделений. Их отделением командовал доцент Владиславлев. Николаю Кузьмичу врезалась в память его стройная изящная фигура, когда тот докладывал начальнику команды:

– Первое отделение дежурство сдаёт.

Дежурили обычно по 8 часов. Смены караулов были и утром, и вечером. Все выстраивались в нижнем караульном помещении, появлялось начальство, происходила церемония сдачи, проверка, перекличка.

Начинается дежурство. Обычно не проходит ни дня, чтобы не было тревоги. Иногда их бывает по 10–12 в день. Мы теряли счёт налётам. Вой сирен.

ВОЗ-ДУШ-НАЯ ТРЕВОГА!! ВОЗ-ДУШ-НАЯ ТРЕВОГА!!!

Все громкоговорители города включены постоянно днём и ночью. После объявления тревоги радиопередачи прекращаются, и слышно только громкое тиканье метронома.

Большинство преподавателей Института отнеслось к своим новым обязанностям очень добросовестно. Манкировавших было мало. Постепенно освоились с инвентарем: стейндер, костыль. Николай Кузьмич чаще бывал «на костыле».

Во время тревоги все быстро разбегались и занимали свои посты, главным образом, на чердаках. А чердаков много: 6 учебных и 10 жилых корпусов. Есть хорошие чердаки и плохие. Над III корпусом, где наше общежитие, хороший чердак, а над дирекцией – неудобный: масса балок, стропил и пр.

«На чердаке стоишь и слушаешь. Иногда тихо, лишь вдалеке где-то треск пулемётов, хлопанье зениток. Но иногда фугаски и зажигательные бомбы рвутся совсем рядом – на площади Исаакиевского собора, на Невском, на Мойке, на канале Грибоедова. Тогда здание трясётся и качается. Бомбы пролетают со свистом. Думаешь: «Пронесёт или нет?» Бывает, что осколки зенитных снарядов как горох сыплются на крышу. Почему-то я ни разу на этих дежурствах не испытал чувства страха, – думает Николай Кузьмич.

Как-то раз наше отделение сидело в резерве, в бомбоубежище. Был усиленный налёт. Тогда на Институт упало одновременно 27 зажигательных бомб. Докусов поднял резерв. Меня он послал на тот чердак, что напротив общежития. Я быстро поднялся по лестнице. На чердаке ослепительно горела, рассыпаясь искрами, бомба. Я подошёл, взял лопату и бросил её в бочку с водой. Потом не поленился достать остатки этой бомбы и сохранил их как трофей.

Однажды я посмеялся над директором, который во время налёта вздумал руководить пожарными. Он метался по двору и кричал: “Стендер, за мной!” Но все пожарные знали, что стейндер будет работать только на мостовой. Да и там, куда он гнал команду, “хода на чердак” вообще не было.»

Но как приятно после напряженного стука метронома услышать голос диктора: «ОТ-БОЙ ВОЗ-ДУШ-НОЙ ТРЕВОГИ. ОТ-БОЙ ВОЗ-ДУШ-НОЙ ТРЕВОГИ». Это могут понять только ленинградцы-блокадники, особенно пожарные. На соседнем с Герценовским институтом объекте дежурил в пожарной каске и слушал небо композитор Дмитрий Шостакович. Рождалась «Ленинградская симфония».

3.02. Отъезд из Шапок

Вот справка: «гр. Болдырева Екатерина Аркадьевна, имеющая 2хлетнего ребёнка, освобождается от обязательной трудовой повинности и прикрепляется к колхозу Староселье, где она может выполнять посильные для ней работы. Шапкинский сельсовет… Председатель /подпись/ 4 июля 1941 года, круглая печать».

В этом колхозе Кате пришлось полоть какие-то грядки. А Косма Павлович несколько раз ездил рыть окопы. Николай Кузьмич смог вырваться – навестить своих 12 августа в день Машиного рождения. Ей исполнилось 3 года. Погода была нежаркая, ветреная, но все же праздничный стол накрыли на дворе возле дома (рисунок смотри выше).

Бабушка разрезала пирог. Никто не умеет печь такие вкусные пироги, ватрушки, коврижки, печенья, мазурки, как Анна Максимилиановна. Были бы продукты высшего качества. А рецепты вековой украинской кухни у неё прекрасные. Если выполнить все требования, то получается не хуже, чем у её бабушки Мелитины Ксенофонтовны.

– А делить всем поровну будет Маша, – сказала Екатерина Аркадьевна.

Разумеется, она сама подставляла тарелку и придерживала кусок. Маша подпихивала куски лопаточкой: «Это папе, это дедушке, это бабушке…». Все смеялись.

Екатерина Аркадьевна давно приучила Машу оделять конфетами, орехами, пряниками всех поровну. Знакомые, а иногда и незнакомые, люди, когда мама гуляла с Машей, угощают девочку, кто конфеткой, кто шоколадкой. Екатерина Аркадьевна всегда старалась тут же разделить угощение, чтобы Маша своими руками всех одарила. Люди обычно отказываются: «Кушай сама, деточка!»

Такие слова Екатерину Аркадьевну возмущают: «Как вы не понимаете, что от этого кусочка ребёнок сытее не станет, а эгоистом жадным вырастет. Возьмите, поблагодарите, похвалите девочку. Обязательно надо у ребёнка взять».

Маша привыкла, что угощать – это значит отдавать вкусности насовсем и не жалеть об этом. Петровские снова и снова обсуждали все варианты и возможности. К тому времени положение на фронте под Ленинградом сложилось плохое. Ясно, что город будет окружён со всех сторон. Дедушка с бабушкой твёрдо решили никуда не трогаться. Катя с Машей остаются с ними.

Николай Кузьмич пробыл со своими всего несколько часов и в тот же день уехал в город.

В Шапках продукты, дрова, тёплые вещи – всё заготовлено и уложено. Перезимовать в Шапках не представляется трудным, если бы! Если бы не приближающийся фронт. Если не было бы так больно смотреть на беженцев из-под Новгорода, расположившихся со всем своим скарбом, детьми и даже коровами в ближнем лесочке. Если бы не гул низко пролетающих немецких самолётов. Если бы не мысли, как там в городе Николай.

Намаявшись за день с хозяйством, вымыв и уложив Машу, почитав ей «Мойдодыра» – пока Маша не уснет,

Катя сама уснуть уже не могла. Мысли крутились, путались, страшные картины и предчувствия подымались и переплетались. Катя чувствовала, что накатывается беда. И вдруг возникло чёткое решение: надо уезжать из Шапок. Надо ехать в Ленинград. Так она и сказала наутро Косме Павловичу и Анне Максимилиановне.

– Вы с ума сошли! – сразу же стала возражать Анна Максимилиановна. – Наша жизнь в Шапках прекрасно налажена, всё запасено, всё предусмотрено. Сюда уже завезены все наиболее ценные вещи из города.

– Даже если и придут немцы, это же культурная нация. Они ведут войну против армии. Не тронут же они женщин, стариков и детей!

– А что вы будете делать в Ленинграде? Вы, да тем более с ребёнком, будете обузой для Николая. Вас мобилизуют на какие-нибудь работы. Машу могут эвакуировать одну, без вас. И если вас эвакуируют вместе с Машей, то и эта принудительная эвакуация очень страшна. Вы окажетесь раздетыми и разутыми – не то, что в Шапках. Оставаться в осаждённом городе с маленьким ребёнком – тоже безумие. Там и сейчас, после гибели Бадаевских складов, уже голодновато. А что будет зимой?! Город окружён. Пока не наладят подвоз продовольствия, жить в нём невозможно.

– А если немцы возьмут в скором времени Ленинград?!

– Мы должны быть вместе с Николаем! – твёрдо сказала Катя.

– Как хотите! Если вы так решили, поезжайте! Но Машу я вам не отдам. Ребёнок здесь всем обеспечен и в безопасности. В городе ей нечего делать. Маша останется в Шапках.

– Мы с Машей поедем в город, к Николаю, к отцу, – ответила Катя.

Бабушка разрыдалась: Я вас не пущу!

– Анна Максимилиановна, вы же умная женщина, – вмешался, наконец, Косма Павлович. (Это могло показаться старомодным, но на людях, даже в своей семье, они были «на вы» и обычно звали друг друга по имени-отчеству.) – Вы же умная женщина, а совершенно зря так расстраиваетесь. Раз Катя решила ехать к мужу с ребёнком, никто не может препятствовать.

Анна Максимилиановна почувствовала неотвратимость их отъезда.

Ехать решено на следующее утро. Косма Павлович пошёл и дал телеграмму Николаю. День прошёл в беспорядочных сборах, уборке, хозяйственных мелочах. Ясно было, что Катя не может увезти с собой и десятой доли тёплых вещей, постельных принадлежностей, продуктов и прочего необходимого для зимовки. Анна Максимилиановна предложила, что проводит их до Ленинграда.

Её материнское сердце болело не только за маленькую Машу, но и за Николку. Ему хоть и сорок, и он солидный доцент, преподаватель вуза, а всё равно – большой ребёнок. Как он там? Была открытка, что на казарменном положении. И ещё неизвестно, как отнесётся Коля к приезду семьи. Может быть, он отошлёт Катю с Машей обратно, и они вернутся в Шапки…

Встали рано. Еле разбудили Машу. Кое-как напичкали не проснувшегося ребёнка манной кашей. Помолились и двинулись на станцию. Когда они вышли из лесочка и пошли полем к уже видневшейся платформе, послышался гул низко летящих немецких самолётов. Катя столкнула Машу в придорожную канаву и сама упала туда, закрывая ребёнка тюками и авоськами, которые были у неё в руках. Анна Максимилиановна и Косма Павлович успели только лечь в колеи дороги, как послышались пулемётные очереди.

– Господи, помоги! Господи, пронеси!

Самолёты быстро пролетели, не ранив и не убив никого. Но Маша запомнила этот момент на всю жизнь.

Подошёл поезд. Они, хотя и не без труда, всё же втиснулись в вагон. Косма Павлович долго стоял на платформе с непокрытой головой и смотрел им вослед.

Как ждал их Николай Кузьмич! Он попросил подменить его на дежурстве в пожарной команде. Он встретил их на Октябрьском (Московском) вокзале. Он не знал, за что хвататься: то ли надевать рюкзак и брать у женщин наиболее тяжёлые вещи, то ли подкидывать в воздух маленькую дочку?

Одновременно на соседний путь прибыл эшелон с ранеными из-под Волхова. Тяжёлое зрелище: забинтованные руки, ноги, головы. Повязки в крови. Стоны: больно, когда тяжело раненых вытаскивают из вагонов, перекладывают на носилки.

Анна Максимилиановна пробыла в Ленинграде всего одну ночь. Она очень боялась тревог и беспокоилась, как она вернётся назад. Николай Кузьмич был свободен от дежурства и смог проводить мать на вокзал. На дорогу он купил ей сладких булочек по 1 руб. 44 коп. Такие ещё продавались. В последний момент он вырвал из записной книжки листок и написал: «Папу целуй» и просунул ей в окно вагона.

Анна Максимилиановна проплакала почти всю дорогу. Только необходимость делать одной в этой толчее пересадку на «подкидыш»⁶ заставила её собрать все силы и немного успокоиться. Из разговоров она поняла, что пассажирский состав, шедший вчера в Ленинград следом за их поездом, был разбомблён.

У Анны Максимилиановны была чистая почтовая открыточка (Катя сунула: «Напишите, как доехали»). Анна Максимилиановна тут же на платформе в Шапках карандашом нацарапала несколько слов, что доехала благополучно, и передала открытку с отъезжающими в город. Эту опущенную в Ленинграде открытку Петровские получили.

Через четыре дня, 28 августа 1941 года, после сильных бомбёжек, Шапки были заняты немцами. Всякая связь прервалась.

Николаю Кузьмичу разрешили в свободное от дежурств время уходить в квартиру к семье.

Кроме основных обязанностей на дежурствах, у пожарных были ещё «наряды». Направления на наряды получали во время развода караулов. Первой такой работой была окраска чердаков в белый цвет. Все деревянные части: стропила, балки, доски – всё красили каким-то якобы огнеупорным противопожарным составом. Эффективность этого покрытия представлялась исполнителям весьма сомнительной. Но начальство приказывало, и они красили, да ещё по 2 раза. Все ходили измазанные белой краской как маляры.

Обычной работой было таскать на чердаки бочки и наполнять их водой, или заносить ящики и насыпать в них песок.

Трудным нарядом считалась разборка завалов, случавшихся после попадания бомб.