Kitobni o'qish: «Патопсихология шизофрении»
© ФГБУН Институт психологии РАН, 2015
* * *
Предисловие
В предлагаемой книге обобщен многолетний опыт экспериментального изучения авторами патологии психики, характерной для наиболее распространенного во всех странах мира психического заболевания – шизофрении.
Своеобразие психики больных шизофренией, отличающее их от больных других нозологических форм, парадоксальность и причудливость психических проявлений у этих пациентов издавна привлекали внимание исследователей – психиатров, психологов, физиологов, генетиков и др. На этом пути достигнуты определенные результаты, однако проблема природы, генезиса и структуры шизофренической патологии остается открытой.
Предложено множество частных теорий и концептуально-объяснительных схем, касающихся разных аспектов патопсихологии шизофрении. Преобладающим является фрагментарный, функциональный подход к ее анализу. Основная масса исследований на эту тему в последние годы посвящена изучению психических функций как элементов когнитивного дефицита. Следует отметить, что это понятие весьма универсально, оно отражает чрезвычайно широкий диапазон патологических явлений. Наряду с эндогенными расстройствами, когнитивный дефицит наблюдается при органической патологии, при соматических заболеваниях, и его признаки встречаются даже в норме (например, при невысоком IQ). В связи с этим при употреблении данного понятия необходима его конкретизация и спецификация применительно к разной патологии.
Функциональный подход к анализу шизофренической патологии не отражает ее специфики. Например, такое сложное психическое образование, как аутизм, присущее данной патологии, не может быть объяснено с этих позиций.
Отсутствие обобщающей целостной теории, а также доминирование формализованных подходов над содержательно-психологическим качественным анализом, отражающим специфику психической патологии шизофренического генеза, значительно затрудняют продвижение в исследуемой области знаний.
Современную патопсихологию характеризует недостаточная связь с основной фундаментальной психологической проблематикой, не используются в должной мере достижения в других направлениях: общей и социальной психологии, психологии развития и индивидуальных различий. Разработка патопсихологических проблем в масштабе общепсихологической науки наталкивается на целый ряд трудностей, связанных со сложностью построения системного многопланового исследования, экспериментального изучения, обобщения и обоснования полученных результатов.
Все сказанное определяет основную задачу предлагаемой монографии: попытаться наметить подходы и пути, способствующие разработке обобщающей психологической концепции, отражающей специфические закономерности шизофренической патологии, – то общее, что объединяет разные варианты ее проявлений, и то, чем они различаются.
Исходными методологическими ориентирами решения поставленной задачи являются следующие положения.
1. Исследование строится с опорой на отечественную психологическую традицию, реализуя системный подход при изучении человека как целостного активного субъекта, представленный в работах С. Л. Рубинштейна, К. А. Абульхановой-Славской, А. В. Брушлинского, Б. Н. Ломова, А. Л. Журавлева, В. В. Знакова, Е. А. Сергиенко, Н. Е. Харламенковой и др.
2. В исследовании реализуется принцип: «Внешние причины действуют через внутренние условия» (С. Л. Рубинштейн).
3. Важным принципом исследования является положение о единстве биологического и социального, где социальное рассматривается как наследственно закрепленное в антропогенезе родовое свойство, присущее всем людям и проявляющееся еще на ранних стадиях развития в потребности в общении. Однако эта потребность выражена не в одинаковой степени у разных людей.
4. Системный подход к проблеме психической патологии шизофренического генеза реализуется в понятии патопсихологического синдрома как структурированного образования, позволяющего вскрыть внутренние взаимосвязи между основными психическими характеристиками.
5. Парадигма, положенная в основу исследования, заключается в тезисе о существовании внутренней взаимосвязи причудливых и противоречивых свойств психического склада при этой патологии, не раскрываемых лишь через анализ клинических проявлений, а требующих специально организованного экспериментально-психологического исследования.
Результаты определенного этапа исследования были обобщены авторами в монографии «Патология психической деятельности при шизофрении: Мотивация, общение, познание» (Критская, Мелешко, Поляков, 1991). В структуре патопсихологического синдрома был выделен ведущий фактор, специфичный для шизофренической патологии, – снижение социальной направленности и социальной регуляции деятельности и поведения, обусловленное аутистическими установками пациентов.
Результаты предыдущих исследований послужили отправной точкой для новых циклов работ: были значительно расширены рамки предмета и объекта изучения, осуществлен выход за пределы шизофрении, рассмотрена вся группа эндогенных расстройств – аффективных и шизоаффективных.
В соответствии с современными тенденциями развития психологической науки произошли некоторые изменения в рассмотрении структурных компонентов патопсихологического синдрома, существенную роль в анализе которых приобрело понятие познавательного стиля как важной, одновременно когнитивной и личностной характеристики, существенно определяющей избирательность познавательной деятельности, особенности общения и стиля поведения.
Поскольку наряду с больными шизофренией в исследование были включены пациенты с аффективными расстройствами, которые характеризовались меньшей выраженностью психических расстройств и по своим психическим характеристикам стояли ближе к норме, чем больные шизофренией, был сделан особый акцент на изучение личностных, в первую очередь преморбидных, особенностей пациентов.
В целях выявления взаимосвязи компонентов в структуре патопсихологического синдрома проведено лонгитюдное исследование больных аффективного спектра расстройств и больных шизофренией. Эти исследования послужили критерием валидности использованных методов и проверкой адекватности гипотез и прогнозов.
Важной частью изучаемой проблемы является помощь пациентам в поиске путей преодоления и совладания, поиске новых жизненных ориентаций и способа жизни в условиях болезни. Реабилитационный процесс, основанный на использовании сохранных психологических ресурсов, необходимо предусматривает опору на собственную сознательную активность пациентов с учетом их индивидуальных особенностей, склонностей и интересов.
Изучение патопсихологических синдромов всего спектра эндогенных психических расстройств, выявление сохранных и нарушенных компонентов в их структуре закономерно предполагает использование полученных данных для создания программ коррекционной работы с больными в период ремиссии.
Отдавая себе отчет в сложности и многогранности изучаемой проблемы, мы далеки от мысли, что нам удалось решить все поставленные вопросы. Постоянно продолжается научный поиск. Ряд проблем нам удалось решить, удалось подтвердить ряд гипотез, однако часть важных вопросов остается нерешенными, но и сама их постановка очень важна, так как это способствует продвижению исследования к намеченной цели.
Учитывая опыт исследования проблемы патологии шизофренического спектра другими авторами, мы попытались усвоить и развить все, что способствует ее интегральному изучению.
На протяжении многих лет наша работа велась в тесном сотрудничестве с ведущими клиницистами Научного центра психического здоровья РАМН: М. Я. Цуцульковской, Г. П. Пантелеевой, В. Г. Каледой, Г. И. Копейко, И. В. Олейчиком, Л. И. Абрамовой, П. В. Бологовым и др., которым мы выражаем самую глубокую признательность и благодарность за столь длительный союз, поддержку, доверие и готовность поделиться своим большим клиническим опытом. Мы благодарны также директору Центра психического здоровья РАМН академику А. С. Тиганову и руководителю отдела медицинской психологии С. Н. Ениколопову за предоставленную возможность проводить исследования в указанном направлении. Выражаем благодарность Т. И. Медведевой и А. И. Хромову за помощь в математической обработке данных и О. Ю. Воронцовой за помощь в оформлении работы.
Наша огромная признательность сотрудникам Института психологии РАН А. Л. Журавлеву, В. В. Знакову, Е. А. Сергиенко, Т. Н. Ушаковой, Н. Е. Харламенковой за сотрудничество, поддержку и те знания, которые мы почерпнули при знакомстве с их трудами.
Мы храним светлую память о Ю. Ф. Полякове, в сотрудничестве с которым эта работа начиналась и велась долгие годы.
Теоретико-методологические основы исследования: Введение в проблему
Патопсихология, являясь отраслью психологии, по определению Блюмы Вульфовны Зейгарник, опирается как на положения общей психологии, так и на данные психиатрии. При этом она не должна утрачивать свою специфику. Клинические феномены должны быть квалифицированы в понятиях современной психологии, включены в структуру психологического анализа. Только при этом условии патопсихологическое исследование может быть введено в контекст клинической проблематики (Зейгарник, 1986). Выступая против эмпиризма и редукционизма в науке, Блюма Вульфовна неустанно подчеркивала важность теоретического знания.
В стремлении наметить пути, способствующие разработке концепции, отражающей психологические закономерности шизофренической патологии, мы опираемся на отечественную психологическую традицию, реализуя системный подход в изучении человека как целостного активного субъекта. Мы придерживаемся легших в его основу принципов: действия внешних причин через внутренние условия (С. Л. Рубинштейн), единства биологического и социального.
Существенным в рассмотрении проблем психической патологии является также положение о единстве сознательного и бессознательного, о включении последнего в контекст изучения проблем регуляции психической деятельности и поведения.
В рассмотрении взаимоотношений психики и мозга мы исходим из положения, что мозг не является источником психического, он – орган, осуществляющий и интегрирующий связь человека с миром. Снятию дихотомий перечисленных важных психологических категорий способствует разработанный А. В. Брушлинским континуально-генетический метод – подход к анализу психических процессов с учетом их непрерывности и принципа развития (Брушлинский, 1973, 2003). Существенной чертой системного субъектно-деятельностного подхода является рассмотрение психики в единстве ее организации: субъект как носитель определенной системности раскрывается в его взаимосвязи с миром.
Постановка проблемы своеобразия психической патологии шизофренического генеза, необходимость нового подхода к ее изучению и формулировка конкретных гипотез, требующих экспериментального исследования, основывались на анализе и обобщении истории изучения данного вопроса. И в этом отношении трудно переоценить значение многолетних клинических исследований проблемы аутизма, поставленной Е. Блейлером в начале прошлого столетия. Обсуждение этих проблем продолжается до настоящего времени.
Понятие «аутизм» было предложено Е. Блейлером в его монографии «Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien» (Bleuler, 1911) и определено как важнейший симптом шизофрении – отдаление от реальности с относительным или абсолютным преобладанием внутренней жизни. Е. Блейлер был первым, кто привлек внимание исследователей к психологии внутренней жизни пациента в области познания, аффективности, субъективного опыта. Он описал различные клинические проявления аутизма: снижение способности вступать в контакт с другими, уход или недоступность, ригидные установки и поведение, индифферентность, личная закрытая иерархия ценностей и целей, экспрессивность, идеосинкретические логика и мышление, склонность к образованию заблуждений.
Согласно представлениям Е. Блейлера, шизофренический процесс нарушает соотношение двух типов мышления – реалистического и аутистического. Его концепция аутистического мышления основывалась на психоаналитических теориях З. Фрейда и К. Юнга: аутистическому мышлению свойственны уход от действительности и тенденция к формированию субъективных представлений, вызывающих чувство удовлетворения, когда логические законы замещаются аффективными стремлениями. Формирование аутистического мышления Блейлер рассматривал в качестве защитного механизма, преимущественно подчеркивая его позитивную роль и преуменьшая негативный, дефицитарный характер аутистически направленной личности.
Эти две стороны аутизма получили свою трактовку в концепции «бедного» и «богатого» аутизма последователя Е. Блейлера Э. Миньковского (Minkowski, 1927). По его мнению, основной характеристикой шизофрении является потеря витального контакта с реальностью – утрата эмоционального отношения к действительности, эмоциональное опустошение, которое замещается «болезненным рационализмом», следствием чего является нарушение мировосприятия. Это составляет суть «бедного» аутизма. Болезненная продукция, мечтательность – вторичное явление, своеобразное «заполнение пустоты» – характеризует «богатый» аутизм. По Миньковскому, манифестация аутизма включает особые разрывы отношений Я с самим собой, с окружающими, способности «резонировать» с миром. Аутизм может проявляться в так называемой «аутистической активности», которая выражает себя не столько в содержании и целях деятельности, сколько в неприемлемых способах ее осуществления.
Современный немецкий психиатр В. Бланкенбург, присоединяясь к Миньковскому, определяет аутизм как «кризис здравого смысла»: «Здравый смысл – это не набор имплицитных или эксплицитных знаний о мире, который может быть выражен с помощью формализованных предположений. Скорее это возможность видеть вещи в соответствующем ракурсе, „схватывание“ правил игры, чувство меры, ощущение адекватности и уместности, предвосхищение контекста и окружения, что необходимо для оценивания других людей, предметов и ситуаций» (Blankenburg, 1988, p. 184).
Э. Кречмер рассматривал аутизм как проявление шизоидного характера, а шизофрению понимал как «кульминацию шизоидного развития» (Кречмер, 1924). Таким образом, он усматривал конституциональную, предиспозиционную природу аутизма. Аутизм, с его точки зрения, представлен двумя его видами. Первый, гиперэстетический, характеризуется повышенной чувствительностью и избеганием внешних раздражителей и контактов, уходом «в себя» и «жизнь в грезах». Второй – анестетический аутизм – характеризует душевная опустошенность и отсутствие эмоционального резонанса. Шизофрения сочетает в себе оба вида аутизма.
Попытки раскрыть содержательную структуру аутизма были предприняты сторонниками экзистенциального подхода (Еу, 1954; Лэнг, 1995). В концепции Н. Еу негативная структура личности больного шизофренией характеризуется беспорядочностью, диссоциацией, «дискордантностью». Он называет пять общих клинических проявлений дискордантности: амбивалентность, парадоксальность (причудливость), потеря витальных контактов с реальностью, «деструкция» сознания (расстройство субъективной структуры). Неспособность человека проецировать себя на мир, тенденция к рассмотрению себя в потоке субъективности, диспропорция между «внутренним» и «внешним» существованием составляют постоянную инфраструктуру сознания при шизофрении. Страдающий больной пытается отгородить свой внутренний мир от мира других, от реальности, воздвигает «бредовую» стену, т. е. он заменяет реальный мир аутистическим миром. С нашей точки зрения, отождествление аутизма с бредовым состоянием само по себе неправомерно, так как шизофрения и тем более аутизм выходят далеко за рамки бредовых состояний.
Более содержательный анализ аутизма мы находим в концепции Р. Лэнга – представителя экзистенциально-феноменологического направления в психологии. В книге «Расколотое Я» (Лэнг, 1995) он дает определение шизоидной «шизофренической» личности. Это индивидуум, цельность переживания которого расщеплена двойственным образом: в его отношении с миром и с самим собой. Автор исходит из положения, что существует постижимый переход от здорового шизоидного способа бытия в мире к психотическому, и пытается описать его, критикуя психоаналитический подход к анализу проблемы.
Существование шизоида в мире, с точки зрения Лэнга, определяется его изначальной природной онтологической неуверенностью. При обычных условиях физического рождения человека быстро запускаются жизненные процессы, благодаря которым младенец начинает ощущать себя реальным и «живым», т. е. за физическим рождением и биологическим приобретением следует экзистенциальное рождение ребенка – фундамент его онтологической уверенности. Сходным образом такой ребенок воспринимает и других людей. Онтологическая же неуверенность шизоида с первых шагов развития проявляется в том, что такой ребенок ощущает себя скорее нереальным, чем реальным, рискованно отличающимся от остального мира и от других людей. Его индивидуальность и автономия находятся под вопросом. Индивидуум с подобным самоощущением не может жить в надежном мире.
Если индивиду, чье собственное бытие надежно, связь с другими потенциально доставляет удовольствие, то онтологически неуверенная личность занята скорее сохранением самой себя, так как обычные условия жизни угрожают ее безопасности.
Для подкрепления этих положений Лэнг ссылается на самообосновывающие данные опыта. Он говорит, что исходя из них можно понять, как развиваются определенные психозы. Индивидуум, боящийся потерять свое Я, начинает по-иному воспринимать элементы, события и других людей, они приобретают иную иерархию значимости. Он начинает жить «в ином мире», и мир его переживаний он уже не может делить с остальными людьми.
Экзистенция человека – его бытие в мире. Необходимо связать поступки пациента с его способом переживания ситуации, с тем, как он переживает этот мир и самого себя в мире. В структуре шизоидного характера наблюдается ненадежность при закладывании его фундамента: трудности в различении Я и не-Я, фантазии и реальности. Шизоиду приходится измышлять собственные способы сохранять свою индивидуальность. Одним из способов такой защиты является формирование ложного Я, когда личность характеризуется не самовыражением, а «набором олицетворений». Трагический парадокс заключается в том, что чем сильнее защищается Я, тем сильнее оно разрушается, ибо реальной личность может быть только общаясь с реальными людьми и вещами. «Если Я начинает играть лишь с объектами фантазии, во всех элементах переживания происходят глубокие феноменологические изменения» (Лэнг, 1995, с. 150).
Непосредственное ощущение реальности мира нельзя удержать с помощью ложного Я. Крайним выражением такой формы защиты является деперсонализация, когда человек утверждает: «Мое собственное бытие находится в чьих-то чужих руках». Предельная парадоксальная форма защиты – мысли о самоубийстве: отрицание бытия как средство сохранения бытия.
Прослеживая онтогенез хронических шизофреников на материале клинических наблюдений, Лэнг отмечает у пациентов дефицит изначальных витальных потребностей: отсутствие реакции на дискомфорт, отсутствие достижения инстинктивного удовлетворения, пассивность во всех жизненных проявлениях, которая может проявляться и в симбиотической связи с матерью, и в излишнем послушании, и в избегании общения с другими людьми. Все это, по мнению автора, является почвой для формирования ложного Я. Лэнг описал начало психоза в подростковом возрасте у пациентки, когда мать выбросила ее любимую куклу, которую она отождествляла с собой. У больной возникла бредовая идея, что мать убила ее. Утрата единства личности размывала границы Я и не-Я: дождь стал ощущаться как собственные слезы, а собственные слезы – как дождь. Появилось чувство овладения кем-то ее мыслями.
Утрату единства личности, расщепление психики, наблюдаемое при шизофрении, Лэнг видит в утрате связи между двумя мирами – внутренним и внешним, когда внутреннее лишено сущности, а внешнее – значения.
Психотерапию Лэнг рассматривает как постоянную попытку двух людей путем установления взаимоотношений друг с другом восстановить полноту человеческого бытия. Взаимодействию без переживания явно недостает специфически личностного смысла. Бихевиористскую терапию он рассматривает как предельный пример методики манипулирования и контроля. Приспособление к социализации – это, по его мнению, мистификация, когда насилие прикрывается «любовью». И весьма пессимистически он заключает: «Лишь ужасающим насилием над собой достигаем мы нашей способности жить, относительно приспособившись к цивилизации, явно стремящейся к саморазрушению» (Лэнг, 1995, с. 267). В приведенном высказывании отражена суть экзистенциального подхода, противопоставляющего внешнее и внутреннее и рассматривающего окружающий мир как угрозу человеческой индивидуальности.
С позиций же субъектного подхода «подлинное существование субъекта как сознательного человеческого существа обязательно предполагает выход за собственные пределы, умение отнестись к себе со стороны той реальности, которую он познает. Иначе говоря, умение взглянуть на себя глазами других людей, с которыми субъект вступает во внешние и внутренние диалоги» (Знаков, 2005, с. 121). Активная роль субъекта состоит в преобразовании бытия.
Несмотря на очевидное различие в этих двух подходах к проблеме человеческого бытия и несмотря на то, что мы склонны разделять субъектный подход, нельзя не признать, что в концепции Лэнга содержится ряд продуктивных идей, важных для понимания специфики шизофренической патологии. Это, в первую очередь, признание ее природной обусловленности и предиспозиционный, предшествующий заболеванию, характер ее формирования. Прослеживание онтогенеза, развития патологического процесса на клиническом уровне также представляет несомненный интерес. В концепции Лэнга показаны роль «ложного Я» в этом процессе и истоки его формирования. Патологический процесс, с его точки зрения, не характеризуется некой беспорядочностью, непознаваемой «дискордантностью», а развивается по определенным законам. И эти положения мы будем стремиться обосновать экспериментально. Мы вполне разделяем критическое отношение Лэнга к бихевиористскому подходу в психотерапии с его методиками научения, манипуляции и контроля, игнорирующими внутренний мир пациентов.
Проблемы аутизма как фундаментальной характеристики шизофренической патологии продолжают активно обсуждаться в настоящее время. Столетний юбилей публикации «Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien» стал дополнительным стимулом для рассмотрения «взламывающих» идей Е. Блейлера, оценки роли его научного наследия. До настоящего времени его идеи определяют ряд направлений в изучении шизофрении. Одной из наиболее плодотворных является рассмотрение аутизма как фундаментальной характеристики шизофренической патологии. В статье «Е. Блейлер и шизофрения: 100 лет спустя» исследователи определили значение идей этого ученого для понимания шизофренической патологии и планирования дальнейших исследований в данной области (Peralta, Cuesta, 2011). По их мнению, описание шизофрении в трудах Е. Блейлера остается лучшим, наиболее приемлемым и исчерпывающим: он показал все богатство и разнообразие шизофренической психопатологии, привел образцы тщательных клинических наблюдений, диагностики пациентов.
Большое влияние на исследование психопатологии невротической и шизоидной природы оказали идеи психоанализа. Почти все современные психотерапевтические системы вышли из классического психоанализа, который рассматривал в качестве главных движущих сил развития психопатологии влечения и конфликты. Связанный с ними невротический конфликт возникает в результате напряжения, которое не находит разрядки из-за наличия внутренних запретов, навязанных окружающей действительностью. Я интерпретируется как носитель интересов личности и влечений либидозного, агрессивного и нарциссического характеров. Система интериоризированных требований и запретов формирует Сверх-Я, провоцирующее муки совести, вину и стыд. В целях сохранения целостного Я возникают разного рода защитные механизмы. Как это продемонстрировала А. Фрейд, защиты могут иметь специфический характер в зависимости от индивидуальных особенностей личности (Фрейд, 2004). В основе психоаналитической концепции – конфликт между Я и внешним окружением.
Начиная с середины XX столетия и даже раньше обозначились пересмотр и частичное переосмысление постулатов ортодоксального психоанализа, хотя в последующих концепциях и особенно в психотерапевтических практиках многие принципы и техники психоанализа были сохранены. Остановимся лишь на тех из них, которые имеют отношение к изучаемой проблеме.
Одним из первых оппонентов З. Фрейда стал А. Адлер, в прошлом его сотрудник и единомышленник, который в 1910 г. занял пост президента Венского психоаналитического общества. Вскоре расхождения во взглядах с Фрейдом и Юнгом привели его к отставке с этого поста. В своей книге 1931 г. «Понять природу человека» Адлер делает упор на социальном аспекте этой природы (Адлер, 1997). Признавая врожденность социального чувства – любовь, направленную на других (а не на себя, по Фрейду), – он отмечает, что эти бессознательные устремления могут иметь различные интенсивность и способ выражения. Отсутствие или дефицит социального чувства порождает чувство неполноценности, невозможность поставить себя на место другого, что приводит к отказу от общения. Гипертрофированное стремление преодолеть неполноценность может приобрести антисоциальный характер: патологическое стремление к господству и власти либо пессимизм и враждебность. Взрослый пациент с тревожным складом личности, постоянно пребывающий в сомнениях и подозрениях, направленный на самоизоляцию от общества, обнаруживает аналогичные склонности на третьем или четвертом году жизни. У ребенка, который еще не научился скрывать свои чувства, эти черты характера легче обнаружить и истолковать. На основании своих наблюдений Адлер пришел к выводу, что особенности и склонности, которые проявляются у взрослого, являются непосредственной проекцией пережитого им в детстве. Стиль поведения остается неизменным на протяжении всей жизни, а приобретенный в течении жизни опыт человек извращает и искажает в соответствии с этим стилем. Самое сложное для человека – познать и изменить себя. Все попытки «перевоспитания» затрагивают только внешнюю сторону поведения, так как мотивация остается прежней. Успех зависит от способности невротика к «сверхкомпенсации» своих слабостей, при этом не последнюю роль в этом играют честолюбие и стремление к власти, в той или иной степени присущие любому человеческому существу, что может привести к социально значимым достижениям.
Возражая Адлеру, Э. Кречмер отмечает: «Сверхкомпенсация возникает лишь там, где уже в первичных задатках человека наряду с витальной слабостью содержатся и стенические компоненты, факторы позитивной энергетики» (Кречмер, 1999, с. 198). Последнее высказывание направлено против недооценки Адлером наследственной природы психики.
Нельзя не отметить в связи с этим, что в дискуссиях, продолжающихся до сих пор о том, какими факторами, биологическими или социальными, обусловлено развитие человеческой психики, нам представляется неверной сама постановка вопроса. Речь может идти лишь об участии и биологического, и социального в общей детерминации психического.
К. Хорни произвела критический анализ фрейдовской концепции, отказавшись от теории либидо и поставив на первое место значение социальных факторов в личностном развитии (Хорни, 1997). Г. С. Салливен подчеркнул значимость социального окружения в теории межличностных отношений (Салливен, 1953). Его главным достижением было проникновение в мир фантазий и процессов общения больных шизофренией. Центральной в теории Салливена является мысль о социальном происхождении Я. Он писал, что Я развивается из чувств, пережитых во взаимодействии с другими, зависит от того, какую ценность ребенок представляет для других. Важными сторонами Я являются Я-хорошее, связанное с приятными чувствами, Я-плохое, связанное с угрозами и потерей безопасности, и не-Я, отрицание Я, связанное с непереносимой тревогой. Особенно уязвимым является подростковый и ювенильный период развития, когда репутация в глазах других становится источником самоуважения или тревоги.
Новым направлением в психоанализе стала Эго-психология, основы которой были заложены в работах А. Фрейд, а одним из основателей стал Х. Хартманн. В этом подходе понятие «конфликт» было заменено понятием «диалог индивида со средой». На первое место выступила проблема адаптации к среде, изучались защитные механизмы. Сторонники Эго-психологии утверждали, что адаптивный процесс регулируется со стороны Эго разными способами. Наряду с конфликтной сферой личности, Хартманн признал и неконфликтные, – например, сферу интересов и интеллект. Таким образом, Эго-психология расширила представление о границах приспособления человека к социальному окружению, по сравнению с ортодоксальным психоанализом.
В отечественной психиатрии проблема своеобразия шизофренической патологии изучалась прежде всего в рамках научного направления, основоположником которого был академик А. В. Снежневский. Проблема шизофрении была и является до сих пор центральной в научных исследованиях Института психиатрии АМН СССР, впоследствии преобразованного в Центр психического здоровья.
А. В. Снежневский, разрабатывая концепцию этиологии и патогенеза шизофрении, сформулировал понятие «патоса» и «нозоса» и описал их взаимоотношения. «Патос» рассматривался им как патологический процесс, почва, на которой может развиваться (либо не развиваться) заболевание («нозос») (Снежневский, 1969, 1972).
Он подчеркнул ошибочность противопоставления данных понятий. Это означало, что развитие шизофренического процесса предполагает наличие определенных предпосылок в виде специфических, конституционально обусловленных особенностей (шизоидного преморбида). Рассматривая патогенез шизофрении, Снежневский подчеркивал динамичность взаимоотношений «патоса» и «нозоса», определяющих течение болезненного процесса и его исход.
В работах учеников и последователей А. В. Снежневского аутизм рассматривается как существенная характеристика негативных проявлений шизофренического дефекта (Тиганов, 1985, 1999; Наджаров, 1972; Смулевич, Воробьев, 1988; Цуцульковская, 1979). Авторы включают аутизм в комплекс негативных расстройств наряду с эмоциональным обеднением, снижением инициативы, сужением круга интересов, редукцией энергетического потенциала, снижением потребности в общении. Выделены типы аутизации: астенический и стенический. Стенический тип характеризует рационализм, педантичность, эмоциональное обеднение и односторонняя активность. Астенический тип – снижение жизненного тонуса и сензитивность. Эти два типа аутизации связаны с формированием двух типов дефекта: диссоциированного и псевдоорганического (Воробьев, 1988).
В цикле исследований, проведенных под руководством Б. В. Зейгарник, у больных шизофренией не было обнаружено зависимости выбора задания от успешности или неуспешности предыдущего решения: уровень притязаний не формировался, так как не вырабатывалась адекватная самооценка своих возможностей (Холмогорова, 1983). В исследовании М. М. Коченова и В. В. Николаевой было обнаружено изменение мотивационного аспекта деятельности у больных шизофренией, заключающееся в утрате побудительной и смыслообразующей функции мотива: испытуемые осознавали, что им надлежит делать, но «знаемый мотив» не приобретал действенной, побудительной функции (Коченов, Николаева, 1978). В тех случаях, когда мотив в какой-то степени сохранял побудительную силу, все же происходило сужение круга смысловых образований: то, что ранее имело для больного личностный смысл (учеба, работа, отношение к родным), постепенно утрачивалось. В связи с этим Б. В. Зейгарник подчеркивает, что одной из важнейших мер психокоррекции является включение пациентов в адекватную деятельность, способствующую повышению их социального статуса. Это положение подтверждено работами Д. Е. Мелехова, Э. А. Коробковой, С. Я. Рубинштейн и др. (Мелехов, 1963; Коробкова, 1939; Рубинштейн, 1970).
Последние годы жизни Блюму Вульфовну особенно занимала проблема мотивационного аспекта саморегуляции и различные формы ее нарушения, в том числе при шизофрении (Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989). В основе процесса саморегуляции находится изменение смысловых образований, что предполагает наличие сформированной системы значений. Механизмом саморегуляции является «смысловое связывание», которое нарушается у больных шизофренией вследствие того, что цель, задаваемая обстоятельствами или экспериментатором, не насыщается побудительным смыслом для больного, т. е. не происходит превращения нейтрального содержания в эмоционально заряженное. Заметим, что этот объяснительный механизм можно отнести к пациентам со сниженной психической активностью, но он неприменим, например, к больным со склонностью к сверхценным образованиям, которые, напротив, характеризуются сверхмотивацией и эмоциональной насыщенностью. С другой стороны, перестройка смысловых систем может пойти по ложному, непродуктивному пути («ложное Я», деперсонализация и т. д.), конечно, не без участия бессознательного компонента регуляции. Основанием для этого являются недостаточная связь с реальностью, аутистические установки, обуславливающие снижение социальной направленности и социального аспекта регуляции.
Ближайший ученик и соратник Б. В. Зейгарник Юрий Федорович Поляков (1927–2002) унаследовал от нее основные принципы анализа нарушения психики. В 1962 г. он был приглашен академиком А. В. Снежневским на должность заведующего лабораторией патопсихологии Института клинической психиатрии АМН СССР (в дальнейшем преобразованным в Центр психического здоровья РАМН), где проработал до 1991 г. Ю. Ф. Поляков был одним из зачинателей мультидисциплинарных исследований в психиатрической клинике, включающих специалистов-психологов, психиатров, нейрофизиологов, генетиков и др. Он создал коллектив единомышленников, организовал цикл экспериментальных работ, направленных на изучение своеобразия шизофренической патологии, выполненных на очень высоком уровне. Авторам этой книги посчастливилось находиться у истоков данного направления, принимать активное участие в создании оригинальных методик, в теоретических дискуссиях и обсуждении полученных результатов. Созданная руководителем творческая атмосфера сохранялась на протяжении многих лет нашего сотрудничества. Совместными усилиями впервые было дано теоретическое обоснование возможности выделения патопсихологического синдрома как важнейшего инструмента анализа нарушений психики при шизофрении (Критская, Мелешко, Поляков, 1991). В самом общем виде он был определен как система нарушенных и сохранных компонентов психической деятельности, включающих как факторы патологического развития, предшествующие заболеванию, так и факторы болезненного процесса (факторы «патоса» и «нозоса», по А. В. Снежневскому (Снежневский, 1972)). Выделенный синдром постепенно наполнялся конкретным содержанием благодаря результатам экспериментальных исследований и психологическому анализу полученных данных. Исследования продолжались и после ухода Юрия Федоровича из лаборатории и перехода на заведование кафедрой пато- и нейропсихологии психологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова в 1991 г. На их построение и ход исследования существенное влияние оказали работы Е. Блейлера и его последователей, послужившие основанием для рассмотрения аутизма как дефицита потребности в общении, обусловленного генетическими и средовыми факторами. Этот дефицит проявляется в снижении социальной направленности в широком диапазоне психической деятельности и поведения. Являясь центральной, гипотеза о снижении социальной направленности больных шизофренией нуждалась в экспериментальной проверке и доказательстве.
Существенный вклад в изучаемую проблему внесли достижения когнитивного направления в психологии, – в первую очередь, исследования когнитивных стилей. Достижения этого направления послужили основой для формулировки нами ряда продуктивных гипотез:
1) об особом типе формирования ментального опыта у лиц шизоидного круга;
2) о снижении избирательности когнитивных процессов, обусловленном недостаточной опорой на факторы социального опыта – общепринятые понятия, категории, признаки и отношения;
3) о снижении у больных шизофренией социальной перцепции;
4) о «парадоксальной креативности» больных шизофренией;
5) о постановке вопроса о связи «гениальности и помешательства».
Итогом перечисленного послужила постановка вопроса об особом когнитивном стиле, характеризующем как больных шизофренией, так и представителей шизоидного спектра.
Системный подход в нашем исследовании реализуется в понятии патопсихологического синдрома как структурного образования, позволяющего вскрыть внутренние взаимосвязи между основными психическими характеристиками, образующими особое качество проявлений шизофренической патологии. Патопсихологический синдром был определен нами как система нарушенных и сохранных психических процессов и свойств личности, которые являются сплавом как предиспозиционных факторов «патоса», так и факторов «нозоса», обусловленных болезненным процессом. Снижение (ослабление) социальной направленности и социальной регуляции деятельности и поведения было определено в качестве ведущего фактора в структуре патопсихологического синдрома, специфичного для шизофренической патологии.
В связи с этим следует отметить, что к проблеме дефицита социального интеллекта у больных шизофренией мы впервые в патопсихологии обратились еще в начале 1960-х годов, со времени основания лаборатории патопсихологии (руководитель – проф. Ю. Ф. Поляков) Института психиатрии АМН СССР, что реализовалось в цикле исследований особенностей познавательной деятельности больных шизофренией. В те времена эта проблема не привлекла особого внимания ученых, и лишь с недавнего времени она стала широко обсуждаться на страницах психологических и психиатрических журналов. В наших дальнейших исследованиях проблема социальной направленности и социальной регуляции и их дефицита при шизофренической патологии получила свое развитие и распространилась на другие аспекты психической деятельности и поведения (Мелешко, 1985; Критская, Мелешко, 1988, 1997, 2004, 2009, 2012).
Методические принципы исследования
Системное исследование шизофренической патологии с позиций патопсихологического синдрома основано на применении двух взаимодополняющих методических принципов: номотетического, связанного с выведением общих закономерностей из многочисленных частных случаев, и идиографического, основанного на описании индивидуальных уникальных явлений. Сочетание этих методов способствует выявлению общих закономерностей с учетом индивидуальных особенностей человека и его целостности.
Номотетический метод, основанный на статистической обработке данных, направлен на определение средней величины изучаемого признака (свойства, черты), их вариаций в популяции и величины стандартного отклонения. Он помогает представить место, которое занимает испытуемый в системе показателей, характеризующих ту или иную экспериментальную группу. Такой подход позволяет применить статистический метод не только к группе, но и к отдельному человеку, и к индивидуальному развитию человека, например, в лонгитюдном исследовании.
Придавая большое значение количественному анализу полученных данных и используя его, мы отдаем себе отчет в том, что он должен вытекать из логики исследования, а не определять ее. За пределами операционного анализа и подсчета корреляций остается богатое психологическое содержание, не поддающееся математической обработке. К сожалению, в современной психологии выражена тенденция относиться к количественным данным как к конечным, не требующим психологического анализа: «Всеобъемлющий эмпиризм, наш нынешний общий недуг, несется вперед, как всадник без головы, у него нет рациональной цели, он не использует никаких рациональных методов, кроме математических, он не приводит к рациональным выводам. Он пытается согласовать несогласуемые выводы» (Олпорт, 1961, с. 50). Только узкая теория может быть проверена экспериментально, но и для этого надо исключить из сферы рассмотрения большую часть непредвиденных обстоятельств. Нельзя не согласиться с «категорическими императивами» Олпорта, которые он адресует исследователям: 1. Не забывайте о том, чем вы решили пренебречь. 2. Любое положение об окончательности выводов недопустимо. 3. Математические методы не отражают сферу сознания.
Идиографический метод, направленный на анализ индивидуальных характеристик личности, становится возможным после того, когда номотетическим способом выделены показатели, подлежащие психологическому анализу. В нашем исследовании он основан на использовании разных вариантов биографического метода: анамнестических данных (объективных, полученных со слов близких родственников пациентов, и субъективных, полученных со слов самих больных), дневниковых записей, наблюдений за поведением пациентов. Полученные данные использовались в качестве критерия адекватности самооценок пациентов по данным направленного интервью и личностных опросников.
Наиболее сложным и ответственным этапом исследования является интерпретация результатов. Она безусловно вытекает из теоретических позиций исследователя, но и ограничена определенными рамками. Наибольшую трудность представляет проблема проникновения во внутренний мир другого человека. На этом пути приходится сталкиваться с различного рода препятствиями, связанными с разным отношением пациентов к ситуации эксперимента и экспериментатору, с неоднозначными мотивациями, порождающими систему защит и притязаний. Особенно осторожно следует относиться к данным, полученным с помощью опросникового метода. Они обязательно должны быть соотнесены с данными исследования другими методами и с фактами реального поведения пациента в жизни.
Толкование полученных данных не может быть свободно от элемента субъективности и даже от включения интуитивного момента в процесс анализа. В этом отношении научный подход заключает в себе и некоторый элемент искусства. Сохранению определенных границ объективности способствует экспертный метод оценки полученных результатов, проводимый несколькими специалистами-психологами.
Для решения задач нашего исследования был создан специальный комплекс методик, как оригинальных, так и традиционных, модифицированных в целях исследования. Он отвечал следующим требованиям:
1). направленность заданий на выявление качественного своеобразия изучаемой патологии;
2) экономичность заданий по времени выполнения;
3) доступность заданий основному контингенту контрольной группы испытуемых нормальной популяции (предъявляемые задания не должны быть сверхтрудными);
4) их относительная новизна для испытуемых по содержанию и по способу решения;
5) возможность формализации и статистической обработки результатов.
Для исследования когнитивного стиля – системного образования, включающего как когнитивные, так и личностные характеристики, – мы привлекли к анализу не все его показатели, а лишь те, которые помогают вскрыть специфику шизофренической патологии: характеристики избирательности, социальной перцепции, полезависимости/поленезависимости.
В целях определения уровня избирательности познавательных процессов и социальной перцепции как характеристик познавательного стиля были использованы задачи «открытого типа» без предлагаемых вариантов ответов, что существенно расширило возможности качественного анализа данных. Использовались приемы создания ситуаций неопределенности и дефицита информации при решении мыслительных и перцептивных задач: свободная классификация предметов, методика конструирования предметов по заданным признакам, пиктограмма, идентификация неопределенных фигур, методика распознавания эмоционально-выразительных движений (жестов) и др. Снятие неопределенности здесь должно происходить за счет преобразования и структурирования ситуации, что требовало интеллектуальной активности субъекта. Критерием снижения избирательности являлся показатель использования латентных, нестандартных, необычных свойств и отношений предметов, перцептивных образов, речевых связей. По этому критерию все ответы характеризовались как стандартные или нестандартные. К стандартным были отнесены те из них, частота использования которых в группе здоровых превышала среднюю величину, остальные ответы относились к нестандартным. Коэффициент стандартности представлял собой отношение числа стандартных к общему числу ответов.
Определение полезависимости/поленезависимости производилось по следующим показателям: выделение фигуры из фона (по методике «Включенные фигуры» Готтшальдта); конкретность/ символичность (по характеру опосредствующих образов, методика «Пиктограмма»); конкретность/категориальность (по числу конкретно-ситуационных и категориальных обобщений при сравнении и классификации предметов); оригинальность мышления и восприятия (по соотношению актуализированных латентных и стандартных признаков); ригидность (по числу стереотипных ответов). Подробное описание методик будет дано в соответствующих главах.
Применяемые в исследовании методические приемы позволили определить индивидуальные особенности пациентов – способы их восприятия, понимания и интерпретации происходящего. Анализировались различные показатели социальной направленности, проявляющиеся в когнитивной деятельности больных: степень использования общепринятых понятий и категорий, зафиксированных в социальном опыте, понимания и употребления «социальных меток», приемов и способов действий.
Вторая группа методик была направлена на определение уровня мотивации и регуляции деятельности, учитывающего степень спонтанной активности больного при выполнении им разных вариантов заданий и возможности повышения уровня его деятельности под влиянием мотивирующих стимулов, а также оценку свойственного ему характера планирования, целенаправленности и осуществления контроля своей деятельности. Данный параметр изучался как в индивидуальной деятельности, так и в ситуации общения. С этой целью был использован модифицированный вариант «Эксперимента с коммуникацией» М. Коула и С. Скрибнер (подробное описание см. в Главах 2 и 4).
Важным моментом саморегуляции деятельности и поведения является характер самооценок, адекватность которых определялась при их сопоставлении с объективными результатами деятельности испытуемых. Адекватность эмоционального реагирования пациентов определялась по их реакциям на успех/неуспех в процессе эксперимента. Наряду с этим использовалась методика определения доминирующих эмоций, разработанная А. Е. Ольшанниковой и Л. А. Рабинович (см. Главу 7).
Личностные параметры экстраверсия/интраверсия, гипертимность, сензитивность, нейротизм, дистимия оценивались с помощью модифицированного опросника Г. Айзенка. Для исследования личностной самооценки применялся метод Q-сортировки. Специально разработанное «направленное интервью» способствовало выявлению жизненной позиции, мироощущения, направленности интересов, самостоятельности и ответственности пациентов, самоотчеты и высказывания которых обязательно сопоставлялись с их реальным поведением и положением дел как в условиях стационара, так и за его пределами.
Статистический анализ полученных данных проводился по критерию х2 Пирсона. Различия считались значимыми при р<0,05. Используемый нами термин «снижение» означает степень отклонения от среднего показателя группы здоровых испытуемых. На этой основе давалась оценка уровня деятельности каждого пациента: 1 – в пределах нормы, 2 – с нерезко выраженным снижением, 3 – с резко выраженным снижением. Поскольку не все анализируемые параметры психической деятельности поддавались количественной оценке, дополнительно был использован экспертный метод оценки полученных результатов.
Существенной особенностью проведенного исследования стал принцип клинической определенности изучаемых групп больных. Недооценка четкой клинической дифференциации больных в рамках шизофрении является наиболее распространенным недостатком изучения данной проблемы. Клиническая характеристика пациентов, включенных в исследование, давалась высококвалифицированными ведущими специалистами Научного центра психического здоровья РАМН. Общей чертой испытуемых было отсутствие острой продуктивной симптоматики в период участия в эксперименте: больные, как правило, исследовались в состоянии ремиссии.
Глава 1. Дефицит социальной направленности и проблемы дизонтогенеза
1.1. Обоснование потребностной природы социальной направленности
Многообразие и противоречивость точек зрения на природу и сущность патологии познавательной деятельности при шизофрении во многом можно объяснить недостаточным вниманием к изучению генеза этой аномалии. Своеобразные особенности мышления являются одним из основных симптомов этой болезни. Они связаны с патогенетическими факторами, проявляясь нередко задолго до манифестации болезненного процесса.
Большинство пациентов с эндогенными психическими расстройствами отличаются рядом специфических особенностей личности, относящихся к кругу шизоидных черт. Это разной степени выраженности дефицит в сфере потребностей, уходящий корнями в ранний онтогенез: дефицит потребности в эмоциональных контактах и потребности в общении.
В отечественной психологии общение рассматривается как одна из фундаментальных человеческих потребностей, которая выступает в качестве внутренней детерминанты развития, как родовая сущность человеческой психики, как проявление ее изначальной социальности. Экзистенциальная потребность в другом человеке обусловлена историей развития человечества. «Уникальная целостность природного и социального, составляющая сущность человека и его психики, возникла в ходе антропогенеза и социогенеза и развивается дальше в процессе истории человечества и жизненного пути каждой личности» (Брушлинский, 2003, с. 48).
Реализуя системный подход в изучении формирования личности, Л. И. Анцыферова подчеркивает: «Психологическая организация личности формируется в процессе включения ребенка в социальные системы. Но никакая система не могла бы включить его в социум, если бы в самой природе ребенка не было еще недифференцированного, но сильного устремления к социальному миру, если бы его глаза уже с первых дней жизни не задерживались на лице человека, если бы одобрение взрослого не было бы самой желанной наградой и если бы, наконец, вся телесная организация ребенка не была бы переадаптирована для тончайших форм общения с социальным миром» (Анцыферова, 1982, с. 140).
Т. Н. Ушакова при рассмотрении природы речи и языка особо важное значение придает доречевым вокализациям, появляющимся с момента рождения ребенка. Они выражаются не только в форме негативных эмоций. В гулении и лепете проявляются эмоции позитивного знака, становясь со временем все более выразительными. Важной их особенностью является спонтанность проявления. Автор считает, что на дословесном этапе развития младенец уже пользуется средствами выразительности, имеющими эндогенный характер и практически не зависящими от языка окружающих. Это означает, что у него еще нет языка, но уже есть речевая выразительность. «Экспрессивная активность имеет врожденный характер, формы ее проявления одинаковы у новорожденных по всему миру, независимо от типа усваиваемого языка» (Ушакова, 2004, с. 216). Познавательная активность развивается с первых дней жизни младенца. Уже на первом месяце жизни обнаруживаются зачаточные формы общения с близкими и, в первую очередь, потребность контакта с матерью, что проявляется в «комплексе оживления» при ее появлении.
По данным Т. Н. Ушаковой, побуждение к вокальной выразительности вступает в действие раньше других функций – с первого крика новорожденного. Вокально-экспрессивная активность обусловлена потребностью младенца выразить свои внутренние состояния. В контексте когнитивно-семантического развития младенца первого года жизни, по мнению автора, особое место занимают интенциональные направленности, отражающие побудительный компонент его реагирования, адресованный другому субъекту. В этом смысле голосовые экспрессии младенца можно рассматривать как форму реагирования, составляющую основу человеческой коммуникации. Существенно, что интенциональные проявления младенца сопровождаются вокализациями, имеющими характерные интонации, отражающие его разные эмоциональные состояния (Ушакова, 2011). Недостаточность вокально-экспрессивной активности на самых ранних этапах развития является показателем дефицита эмоциональности, сниженной потребности младенца выразить свои внутренние состояния, адресованные ближайшему окружению, и в первую очередь – матери. Дефицит этих доязыковых форм выразительности может быть предиктором эмоциональной и коммуникативной недостаточности в дальнейшем.
М. И. Лисина для обозначения самой ранней формы коммуникации ввела понятие «ситуативно-личностное общение», которое проявляется в «комплексе оживления», подчеркнув его активный, инициативный (а не реактивный) характер как выражение потребности в общении. В экспериментальном исследовании было показано, что «комплекс оживления» более интенсивно проявляется при восприятии человека, чем при восприятии предметов (Лисина, 1986).
В свете существенных изменений, происшедших в последние годы в понимании ключевых проблем раннего онтогенеза, базовыми основаниями, обеспечивающими избирательность наиболее важных, экологически валидных характеристик окружающего мира, являются ранние репрезентации у младенцев. Младенцы рождаются со способностями, помогающими им быстро развивать в себе понимание других людей. Они предпочтительно выделяют человеческое лицо, голос, способны к имитации эмоций, жестов.
На основе социальной направленности и общения у человека постепенно формируется ментальная модель мира – способность сопоставлять свой внутренний мир с миром других. Процесс социализации опосредован внутренними моделями психического, когда возможность понимать не только свое психическое, но и психическое Другого, возможность сопоставлять модели, принципиально изменяют способность ребенка понимать и принимать порядок социального устройства, отвечать иным, отличным от своих, требованиям (Сергиенко, 2006).
Установление эквивалентности себя другому человеку возможно на основе выделения себя из физического мира, различения собственных движений и движений других, различения эмоциональных выражений. Стадия первичной интерсубъективности обеспечивается сензитивностью новорожденных к человеческому голосу, лицу. Е. А. Сергиенко отмечает два типа ранних форм структуры Я: Я экологическое и Я интерперсональное, которые являются двумя аспектами взаимодействия с миром (Сергиенко и др., 2009).
Важно подчеркнуть, что существуют значительные индивидуальные различия, связанные с формированием ментальной модели мира как базовой основы социальной направленности субъекта. Эти базовые условия – лишь начало развития сложной, многоуровневой системы знаний о социальном мире.
Работ, посвященных экспериментально-психологическому анализу особенностей психического развития детей с чертами аутизма, сравнительно немного. В основном они посвящены исследованию детей-аутистов с задержкой психического развития. М. Раттер и Е. Шоплер отмечают, что специфическую часть синдрома аутизма представляет собой познавательный дефицит (Rutter, Schopler, 1980). Главной характеристикой когнитивного дефицита является патология речи. Она касается как недостаточного социального применения языка, так и задержки ее развития. Б. Хермелин и Н. O’Коннор отметили, что речевая недостаточность аутистических детей – лишь один аспект более общей недостаточности в отношении использования знаков и символов (Hermelin, O’Connor, 1970). Специальная серия экспериментов показала, что у аутистических детей не выражена тенденция к интеграции текущего опыта в схемы и репрезентации. Они не используют правил и структур в умственных и мнемических процессах. Эта недостаточность интегрирования и использования правил проявляется у них не только в отношении речи, но и в перцептивно-моторных заданиях. Таким образом, основной познавательный дефицит аутистических детей не в собственно речевой недостаточности, а, скорее, в основе тех процессов, которые необходимы для развития репрезентативной и символической систем.
Синдром аутизма отмечается у детей с разным уровнем интеллекта, и эти дети различаются между собой по ряду характеристик. Дети с задержкой психического развития обнаруживают широкий познавательный дефицит, в то время как аутистические дети с нормальным интеллектом испытывают затруднения главным образом в вербальных заданиях. Аутистические дети с задержкой развития обнаруживают более тяжелое нарушение социального приспособления и более склонны к нарушениям социальных реакций. Однако нет достаточных данных, определяющих, являются ли эти различия качественными или лишь количественными. Как отмечает М. Раттер, эти выводы вполне убедительны, но есть одно существенное ограничение: данные получены при исследовании детей с задержкой психического развития (Rutter, Schopler, 1980).
В. В. Лебединским с сотрудниками проведен ряд исследований особенностей психического развития детей, больных рано начавшейся шизофренией с явлениями аутизма (Лебединский, 1980). Исследования строились на анализе ведущих видов деятельности – игровой и учебной, характеризующих разные этапы психического развития. Был сделан существенный вывод: в результате аутистической направленности личности нарушается усвоение социального опыта и страдает та сторона психического развития, которая в первую очередь связана с развитием социальных контактов, прежде всего – с овладением орудийными функциями предметов.
Цикл новейших исследований дефицита ментальной модели мира у детей-аутистов свидетельствует о раннем нарушении в накоплении ими социального опыта. При этом отмечаются специфические особенности их ментальной модели развития. Одним из самых ранних предикторов развития психического считается способность к имитации эмоций, мимики и жестов. У детей-аутистов она слабо выражена, отсутствует стремление привлечь внимание другого. По мнению С. Барон-Коэна, дети-аутисты не способны концентрировать свои знания о мире, так как они находятся под влиянием «перцептивной информации» (Baron-Cohen, 1995). Отмечается также неспособность детей-аутистов использовать зрительный контакт как источник информации о ментальном состоянии другого человека. Согласно данным того же автора дети с аутизмом при объяснении сложных картин чаще обращаются к физическим, чем к интенциальным основаниям.
А. Лесли и Л. Фейсс показали, что у детей-аутистов нарушено понимание только ментальных репрезентаций, но не физических (Leslie, Thaiss, 1992).
По данным С. Шульмана и его соавторов классификация геометрических фигур детей-аутистов не отличалась от классификации детей с нормальным развитием, но в то же время они были более несостоятельны в классификации по категориальным и функциональным признакам (Shulman et al., 1995).
О дефиците формирования внутренней модели психического свидетельствует отсутствие у детей-аутистов тенденции к анимизму – наделения неодушевленных предметов человеческими качествами. Это мы наблюдаем при попытках включения их в ролевые игры (см. ниже).
В исследовании Е. А. Сергиенко, Е. И. Лебедевой и О. А. Пурсаковой у детей с расстройствами аутистического спектра обнаружена зависимость развития понимания физического мира от уровня интеллекта, как и в норме (Сергиенко, Лебедева, Прусакова, 2009). Однако есть дети с аутизмом, имеющие нормальный уровень интеллекта, но демонстрирующие дефицит в социальных взаимодействиях.
Анализируя современные подходы к пониманию детского аутизма, А. С. Тиганов и В. М. Башина подчеркивают его нозологический полиморфизм (Тиганов, Башина, 2005). С учетом американской систематики DSM и международной классификации МКБ-10, авторы предложили классификацию детских аутистических расстройств, составленную на основе клинических исследований, проведенных в Научном центре психического здоровья РАМН.
Особую группу представляют аутистические расстройства эндогенного генеза:
1) синдром Каннера – эволютивный классический вариант детского аутизма, не сопровождающийся психотическими расстройствами;
2) синдром аутизма Аспергера – аутистическая психопатия конституционального генеза;
3) детский аутизм процессуальный – при ранней детской шизофрении.
Детский аутизм эндогенного генеза следует отграничивать от детского аутизма экзогенного генеза и от аутистических расстройств при генетически обусловленной хромосомной, обменной и т. п. патологиях.
А. С. Тиганов и В. М. Башина подчеркивают, что предложенная классификация отличается от МКБ-10 и DSM попыткой отойти от синдромального подхода путем введения элементов этиологической и патогенетической трактовки разных вариантов аутизма (эндогенный – экзогенный, конституциональный – процессуальный). Они отмечают, что аутизм, несмотря на различие его форм, имеет сходную симптоматику: погружение ребенка в собственный мир и отгороженность от окружающей действительности. «При разных аутистических расстройствах в структуре дизонтогенеза выявляются специфические черты при наличии клинического сходства самого феномена аутизма» (Тиганов, Башина, 2005, с. 11). Классический детский аутизм, аутизм, связанный с шизофренической патологией, а также аутизм при синдроме Аспергера характеризуются асинхронией развития когнитивной, речевой, эмоциональной и моторной сфер психической деятельности.
Недифференцированный синдромальный подход к изучению детского аутизма порождает многие противоречия и несоответствия в трактовке этой патологии, т. к. зачастую неясно, о каком виде аутизма к том или ином случае идет речь.
1.2. Особенности психического развития детей с аутизмом эндогенного генеза
В соответствии с задачами настоящего исследования, предметом нашего анализа является детский аутизм эндогенного генеза.
На основании исследований ряда авторов (Баженова, 1986; Козловская, Горюнова, 1986) можно выделить факторы в психическом развитии детей с генетически обусловленным повышенным риском к заболеванию шизофренией, свидетельствующие о дефиците у них базовых репрезентаций, обеспечивающих избирательность наиболее важных характеристик окружающего мира. Отсутствуют отрицательные реакции на дискомфорт (такие эмоции отражают ожидание его устранения), отсутствует коммуникативный характер голосовых реакций в период предречевого развития, отсутствует предпочтительность выделять человеческое лицо, голос, снижена способность к имитации эмоций, снижена способность адресовать человеку свои потребности, отсутствует комплекс оживления при появлении близких. Речь идет о дефиците способности осуществлять в дальнейшем первичные коммуникации, усваивать простейшие правила социального поведения, о дефиците построения ментальной модели мира – способности сопоставлять свой внутренний мир с миром других. По меткому выражению английского психотерапевта Р. Лэнга, шизоид неспособен переживать себя вместе с остальными (Лэнг, 1995).
Для построения нашего исследования в онтогенетическом плане следующие положения стали исходными:
1. Дефицит ранних репрезентаций препятствует как когнитивному развитию (происходит снижение избирательности), так и коммуникативному – способности оценивать социальный контекст и потребности инициировать общение.
2. Потребность в общении и познавательная потребность на всех этапах развития тесно взаимосвязаны и выступают как общая потребность во взаимодействии с окружающим миром.
3. Избирательная готовность выявлять в предметах наиболее существенное, общезначимое, общее для целого класса ему подобных является основой коммуникации, понимания человека человеком, установления межличностных отношений.
В исследование были включены дети дошкольного возраста (70 чел.), находившиеся в дневном полустационаре в Научном центре психического здоровья РАМН, у которых был диагностирован ранний детский аутизм эндогенного генеза.
По свидетельству родителей, еще с младенческого возраста у исследованных нами детей отсутствовало инициативное поведение, выражающееся в стремлении привлечь к себе внимание близких улыбкой, голосом, движением, позднее – привлечь внимание взрослого к игрушкам, вступить с ним в деловой контакт. Все эти проявления активности обычно выступают как выражение определенной потребности и зарождающегося произвольного поведения, поскольку потребность порождает соответствующую активность, направленную на ее удовлетворение.
Отсутствие инициативы в общении прежде всего свидетельствует, на наш взгляд, о дефиците соответствующей потребности. Среди фактов недостаточности эмоциональных реакций на появление матери и близких, слабой выраженности «комплекса оживления» и гуления, обращают на себя внимание отдельные случаи симбиотической связи ребенка с матерью, когда потребность в присутствии матери приобретала характер гипертрофированной витальной зависимости. Это сочеталось с отсутствием стремления к установлению контактов с другими людьми. В последующем развитии детей-аутистов это проявляется в отношении со сверстниками: они не стремятся вступить в контакт с другими детьми, организовать с ними игру, избегают их, предпочитают играть в одиночестве. В лучшем случае вступают в контакт и включаются в игру по инициативе других. По свидетельству родителей и нашим наблюдениям, дети-аутисты не склонны задавать вопросы, чтобы получить на них ответы, не склонны рассказывать, что происходит в полустационаре, где они провели целый день, иногда отвечают лишь на отдельные вопросы родителей. Они не стремятся получить оценку своей деятельности или поведения. При этом большинство детей этой группы более отзывчивы на похвалу, чем на порицание – вероятно, из-за того, что порицание всегда требует изменения поведения, а поощрение подкрепляет и одобряет предыдущие действия, не требуя проявления активности.
Дети-аутисты по сравнению со здоровыми сверстниками значительно реже жалуются. На конфликтную ситуацию они, как правило, реагируют криком, агрессивными действиями либо занимают пассивно-оборонительную позицию. Обращения за помощью к старшему, к воспитателю чрезвычайно редки. Еще более редко из их уст можно услышать жалобы-заявления о нарушении правил внутреннего распорядка дня или правил игры другими детьми. Специально проведенные психологические исследования (Горбачева, 1945) показали, что жалобы дошкольников лишь в редких случаях следует рассматривать как проявление «ябедничества». Мотивы таких заявлений большей частью продиктованы не желанием сделать товарищу неприятное, а стремлением как-то закрепить, уточнить усвоенное правило. Освоив его в какой-то мере, ребенок уже не может спокойно относиться к его нарушению. Ограниченность или отсутствие таких жалоб-заявлений у дошкольников может свидетельствовать о недостаточной потребности (и, соответственно, активности) в освоении правил поведения в широком смысле. Дефицит такой активности особенно проявляется у детей-аутистов в отношении правил взаимоотношений, осознание которых представляет для них гораздо более трудную задачу, чем освоение бытовых правил, прежде всего потому, что требует умения встать на точку зрения другого.
Выполнение даже самых элементарных правил взаимоотношений требует большой волевой выдержки и, следовательно, большой внутренней активности ребенка для преодоления импульсивных реакций, порождаемых конфликтом. Признание права за другим является здесь самым сложным. С этими трудностями часто связаны непреодолимые препятствия, возникающие при попытке ввести детей-аутистов в детский коллектив.
Исследованные нами дети с ранним детским аутизмом эндогенного генеза различались по своим возможностям включения в специально организованную взрослыми деятельность. В связи с этим они были разделены на группы, различающиеся по уровню общения. Особую группу составили дети, характеризующиеся достаточно высоким уровнем реактивного общения при дефиците общения инициативного. У них были диагностированы ранний детский аутизм конституционального и постпроцессуального генеза при благоприятном течении шизофрении и особая форма психического развития – дизонтогенез искаженного типа (Сухарева, 1974; Юрьева, 1970). Учитывая определяющую роль общения в психическом развитии ребенка (Лисина, 1986), мы полагали, что патология общения, ее глубина во многом может определить характер дизонтогенеза.
Рассмотрение общения как одного из ведущих факторов в психическом развитии ребенка позволяет предположить, что снижение его потребностного компонента и связанный с этим дефицит активного, инициативного общения значительно тормозят развитие психики в ряде важных его аспектов. Вместе с тем, относительная сохранность реактивных форм общения, возможность ребенка включаться в специально организованные виды деятельности способствуют относительно благоприятному развитию прежде всего тех сторон психики, формирование которых не опосредовано существенно активным общением.
Характерными с этой точки зрения оказываются особенности речевого развития исследуемых детей. Все они хорошо понимали обращенную к ним речь, выполняли все словесные инструкции. По данным экспериментально-психологического и логопедического исследований, их словарный запас был достаточным, не наблюдалось грубых нарушений грамматического строя речи. Вместе с тем у детей этой группы при хорошем словарном запасе отмечалась бедность спонтанной речи, часто грубые нарушения звукопроизношения, которые с возрастом могли быть исправлены логопедом. Явно страдала выразительность речи: отсутствовали интонации, эмоциональная окраска речи, иногда ребенок говорил слишком тихо, как бы бормотал про себя, либо говорил слишком быстро и непонятно, не сопровождая свою речь выразительной мимикой и не глядя на собеседника. Таким образом, у исследованных детей страдали в первую очередь формы активной речи – спонтанность, артикуляции, выразительность. Они не стремились донести свою речь до собеседника, сделать ее понятной, не стремились по собственной инициативе что-либо сообщить. Страдала в первую очередь коммуникативная функция речи, обращенная речь.
Усвоение языка (пассивная речь) развивалось нормально, а иногда с опережением. Мы полагаем, что такая диссоциация речевого развития с недостаточностью активных форм речевого воздействия при хорошем пассивном словаре существенно связана с дефицитом активного общения, обусловленного снижением его потребностно-мотивационного компонента.
Подчеркивая ведущую роль дефицита потребности в общении в картине аутизма, мы имеем в виду лишь определенный его вариант, обусловленный шизофренической и шизотипической патологией. Такой недостаточностью определяется, на наш взгляд, специфичность именно этого вида аутизма и отличие от других его разновидностей, например, от аутизма органического генеза, определяемого прежде всего нарушением средств общения. Ведь если бы нарушение речевого общения было обусловлено слабым развитием языковых способностей, способностей к речевым обобщениям, это в первую очередь сказалось бы на усвоении языка, его грамматических форм, словарном запасе. У наблюдаемых нами детей все эти стороны речи развивались нормально, а у некоторых из них – даже с опережением. Страдала лишь активная речь и ее выразительные средства.
Обнаружение черт диссоциации психического развития имело принципиальное значение в определении специфического для шизофренической патологии своеобразного «искаженного типа дизонтогенеза» (Сухарева, 1974; Симсон, 1948; Юрьева, 1970; и др.). В дальнейшем и вплоть до настоящего времени все исследователи, имеющие дело с шизофренической патологией, постоянно подчеркивают эту ее особенность. Вместе с тем, имеется большое многообразие точек зрения на природу и сущность нарушений психики при шизофрении. Противоречивость этих воззрений во многом можно объяснить недостаточным вниманием к изучению генеза данной патологии. Необходимостью такого изучения и было продиктовано исследование особенностей познавательной деятельности у детей, больных шизофренией, проведенное в онтогенетическом плане.
1.3. Исследование познавательной деятельности детей, больных шизофренией
Сформулированная выше гипотеза о ведущей роли дефицита потребности в общении для формирования своеобразного дисгармоничного психического склада была конкретизирована следующим образом. Развитие особого дисгармонического типа познавательной деятельности обусловлено неблагоприятным развитием тех ее сторон, которые связаны с усвоением социального опыта и определяются социальной направленностью личности. Благоприятное и в ряде случаев ускоренное развитие других аспектов познавательной деятельности связано с относительно меньшей ролью в их формировании указанных факторов.
В связи с этим главным методическим приемом исследования, направленного на проверку данной гипотезы, явилось сопоставление уровня выполнения детьми на разных возрастных этапах различных видов познавательной деятельности – развития мыслительных и перцептивных операций, формирования избирательности познавательных процессов.
Исследование проводилось совместно с С. М. Алейниковой и Н. В. Зверевой. Участвовало 155 детей в возрасте от 5 до 14 лет, наблюдавшихся в детском отделении Центра психического здоровья РАМН. У них отмечались шизоидные черты психики и трудности общения. Для всех был характерен дизонтогенез психики искаженного типа: на фоне соответствующего возрасту или опережающего интеллектуального и речевого развития отмечались недостаточное развитие практических навыков, плохая адаптация к новым условиям, черты необычности, чудаковатости в поведении, речи и мышлении.
Указанные черты широко отмечаются в качестве характерных как для психического развития лиц шизоидного круга, так и для больных малопрогредиентными формами шизофрении (Asperger, 1944; Башина, 1980; Вроно, 1971; Симсон, 1949; Сухарева, 1974; Юрьева, 1970; и др.). В целях исследования мы сочли возможным объединение в одну экспериментальную группу больных малопрогредиентной шизофренией и шизоидных психопатов по наличию указанных черт характера. Отдавая себе отчет в неоднородности этих групп по ряду клинических характеристик, мы руководствовались тем, что эти клинические различия (по данным наших исследований) не оказывают решающего влияния на развитие изучаемых нами аспектов психической деятельности. (Следует также подчеркнуть, что постановка дифференциального диагноза в детском возрасте представляет большие трудности.)
Исследованные больные были разделены на 4 возрастные группы: дошкольники 5–6 лет (35 чел.), младшие школьники 7–8 лет (35 чел.) и 9–11 лет (40 чел.) и подростки 11–14 лет (45 чел.). Исследование проводилось в сопоставлении с соответствующими возрастными группами здоровых детей из детских садов и учащихся московских школ (200 чел.)
Для определения уровня формирования мыслительных операций нами был модифицирован ряд методик, разработанных для изучения психического развития ребенка школой Ж. Пиаже (Пиаже, Инельдер, 1963).
Одна из них – методика на «пересечение классов», требующая понимания принадлежности предмета одновременно к нескольким пересекающимся классам. Она направлена на определение сформированности операции включения в класс как показателя перехода на уровень конкретных операций в развитии мышления. Задача заключалась в следующем: ребенку предъявлялось два ряда карточек (по 4 в каждом ряду) с изображением на них отдельных предметов. На карточках первого ряда были изображены одинаковые по форме, но различающиеся по цвету листья дуба, на карточках второго ряда – одинаковые по цвету разные предметы (дом, ключ, лопата, зонтик – все зеленого цвета). На пересечении указанных двух рядов помещалась пустая карточка. От испытуемого требовалось назвать предмет, который занял бы промежуточное положение между двумя рядами, т. е. предмет, объединяющий свойства обоих рядов. Искомый предмет – зеленый лист – имеет общее свойство (форму) с предметами первого ряда и сходен с предметами второго ряда по цвету.
Результаты сравнительного исследования с помощью описанной методики здоровых и больных шизофренией испытуемых на разных возрастных этапах графически отражены на рисунке 1.
Приведенные данные свидетельствуют о том, что с возрастом повышается уровень обобщения указанных признаков в обеих сопоставляемых группах. Об этом свидетельствует увеличение числа самостоятельных решений и, соответственно, уменьшение с возрастом числа испытуемых в обеих группах, у которых так и не удалось сформировать в процессе эксперимента операций, необходимых для решения задачи. Существенная закономерность заключается в том, что дети с аутистическими чертами стойко опережали сверстников контрольной группы на всех возрастных этапах по уровню развития обобщения.

Рис. 1. Возрастная динамика решения задачи на пересечение классов группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4). По оси ординат – число испытуемых, решивших задачу (в %).
В качестве задачи, требующей абстрагирования и обобщения формальных признаков, нами была использована задача на свободную классификацию геометрических фигур. Выбор оснований для классификации был ограничен тремя наглядно изображенными и играющими роль различительных признаками – цветом, формой и величиной. Главными критериями для оценки оперативного уровня выполнения задания были умение провести классификацию на основании нескольких признаков и наличие операционной схемы действия, которая реализовывалась в способности испытуемых решить задачу. Сопоставление результатов обеих групп испытуемых в возрастном аспекте представлены в таблице 1.
Приведенные данные свидетельствуют о возрастной динамике обеих сопоставляемых групп в сторону повышения операционального уровня классификации, что выражается в увеличении с возрастом числа решивших задачу в обеих группах. Существенная закономерность заключается в опережении формирования анализируемых операций в группе аутистов дошкольного возраста.
Аналогичная закономерность проявляется и при решении формально-логической задачи на определение объема понятий (типа: «Кого на свете больше: голубей или птиц?»). Решение задачи подобного типа производится на основе операции включения подкласса в класс. Результаты решения испытуемыми такого рода задач отражены в таблице 2.
Таблица 1. Результаты классификации геометрических фигур

Таблица 2. Определение объема понятий

Совокупность приведенных фактов, таким образом, свидетельствует о закономерно проявляющемся опережении развития мыслительных формально-логических операций в группе больных (по сравнению с группой здоровых). Это опережение обнаруживается при решении определенного типа задач, требующего анализа свойств и отношений, не иерархированных по степени социальной значимости (например, количественных отношений, внешнеформальных признаков и т. д.).
Изучение закономерностей формирования зрительного восприятия проводилось на модели исследования становления двух перцептивных действий – моделирования и отнесения к эталону. С этой целью использовались модифицированные варианты методик геометрического моделирования и отнесения к эталону (идентификация формы) (Венгер, 1978).
Методика перцептивного моделирования представляла собой набор из 8 таблиц (2 вспомогательные и 6 основных), на которых изображены круг или квадрат и различные детали, из которых можно составить эти фигуры. Ребенок должен был указать, из каких деталей можно сделать круг или квадрат. Задание могло быть выполнено в умственном или практическом плане. Для этого каждая таблица была дополнена набором соответствующих деталей фигур из картона. Выбор способа выполнения свидетельствовал об уровне сформированности перцептивного действия: способность решить задачу в умственном плане свидетельствует о более высоком уровне мыслительных операций. Результаты исследований отображены в таблице 3.
Таблица 3. Выполнение перцептивного моделирования (% решений)

Полученные данные иллюстрируют положительную возрастную динамику в выполнении заданий испытуемыми сравниваемых групп. Как у здоровых, так и у детей с аутизмом максимальный прирост числа самостоятельных решений в умственном плане наблюдается при переходе от дошкольного к младшему школьному возрасту, т. е. в результатах этих групп испытуемых прослеживается одна и та же закономерность.
В методике идентификации формы использован набор из 20 карточек: 4 карточки-эталона, на которых были изображены 4 контура различной конфигурации, и 16 тестовых карточек с изображениями на каждой из них по одному предмету (например, матрешки, чашки, сапога и т. д.), который по форме соответствовал одному из эталонных образцов. Перед ребенком выкладывались 4 эталонные карточки, а все остальные предлагалось разложить так, чтобы под каждым эталоном были собраны те карточки, на которых изображены предметы, сходные с ним по форме. Таким образом, по характеру стимульного материала (изображения предметов окружающего мира) эта методика существенно отличалась от перцептивного моделирования, где ребенок имел дело с различными геометрическими формами, не имеющими четкой предметной отнесенности, т. е. он должен был оперировать преимущественно формальными признаками. Методика идентификации формы требовала абстрагирования от конкретного предметного содержания и выделения фигуры из фона. Полученные данные приведены на рисунке 2.

Рис. 2. Возрастная динамика выполнения задания «Идентификация формы» группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4). По оси ординат – число испытуемых, выполнивших задание правильно (в %).
Как и в предыдущем случае, приведенные результаты показывают четкую возрастную динамику формирования операции отнесения формы к эталону у детей сравниваемых групп. Однако если наибольший прирост числа правильных решений в группе здоровых наблюдается при переходе от дошкольного к младшему школьному возрасту, то у детей с аутизмом выявляется некоторое отставание в формировании операции отнесения к эталону. При этом больные дети допускают больше ошибок, чем здоровые, хотя их число сокращается в среднем от 3,54 у дошкольников до 1,04 – у подростков (у здоровых детей соответственно от 2,07 до 0,67).
Таким образом, это задание вызывает у детей, больных шизофренией, бо́льшие трудности, чем задания по перцептивному моделированию. Возможно, что бо́льшая успешность выполнения геометрического моделирования связана у больных детей с отмечаемой рядом авторов (Кононова, 1963; Поляков, Мелешко, Алейникова, 1979) относительной легкостью решения ими задач, материал которых более формален, абстрактен по содержанию. В методике отнесения к эталону ребенок имеет дело с более конкретным, предметным содержанием.
Отнесение к эталону требует отбора релевантной информации, связанной с выделением фигуры из фона. При выполнении этого задания дети с чертами аутизма обнаружили большую полезависимость, чем здоровые.
Если операционный аспект (в мышлении и в восприятии) в первую очередь отражает формирование способов познавательной деятельности, уровень развития мыслительных операций и перцептивных действий, то другая сторона познавательной деятельности, изучаемая нами, – избирательность мышления и восприятия, – отражает в первую очередь усвоение социального опыта, экологически значимых признаков и отношений.
Общим методическим приемом при изучении избирательности познавательной деятельности было использование методик «открытого типа», создание ситуаций неопределенности. Эта неопределенность задавалась «глухой инструкцией», допускающей возможность многозначных решений. Снятие неопределенности требовало опоры на прошлый опыт, на систему знаний о значимости функций и свойств предметов, на обобщенные образы-эталоны, которые формируются в процессе практического взаимодействия ребенка с миром вещей, опосредствованного его общением со взрослыми и сверстниками.
Существенным показателем избирательности мышления является характер актуализации знаний. Этот аспект мышления исследовался с помощью двух методик – «конструирование объектов» и «сравнение понятий». Нами использовался модифицированный вариант методики «конструирования объектов», разработанный для изучения эмпирических знаний ребенка о предметном мире (Слободчиков, 1975).
В этом задании ребенку последовательно предлагались 7 карточек, на каждой из которых было написано по 4 признака предмета:
1) желтый, пушистый, маленький, легкий;
2) длинный, теплый, ароматный, гладкий;
3) белый, пушистый, холодный, скрипучий;
4) низкий, деревянный, старый, сухой;
5) круглый, прозрачный, хрупкий, теплый;
6) острый, твердый, блестящий, тонкий;
7) тяжелый, холодный, гладкий, чертит.
Ребенок должен был назвать предмет, обладающий комплексом указанных свойств. Заданный комплекс свойств может более или менее однозначно вести к актуализации одного предмета. Так, например, наиболее вероятным ответом на комплекс свойств «белый, холодный, пушистый, скрипучий» является «снег». Но даже и в этом случае остается вероятность, хотя и небольшая, актуализации других предметов. Методика построена так, что большинство заданий предоставляют возможность актуализации широкого круга предметов.
Поскольку результаты выполнения заданий с «глухой» инструкцией не могут быть оценены однозначно как правильные или неправильные, для их оценки необходим объективный критерий. В качестве такого критерия была использована частота актуализации того или иного предмета в группе здоровых испытуемых. Частота актуализации отражает и качественную характеристику актуализированных предметов, и их практическую значимость. По этому критерию все ответы испытуемых характеризуются как стандартные или нестандартные. К стандартным были отнесены те ответы, частота которых в группе здоровых превышала среднюю, остальные ответы относили к нестандартным. (Например, если в группе из 50 здоровых было получено 5 вариантов ответов, то средняя частота ответа составляет 10. Следовательно, все ответы, которые использовались чаще 10 раз, – стандартные, остальные – нестандартные.)
Коэффициенты стандартности вычислялись для каждой возрастной группы испытуемых. Так, для первого варианта задания («желтый, пушистый маленький, легкий») в группе дошкольников стандартными были ответы: цыпленок, одуванчик, котенок; в группе младших школьников – цыпленок, одуванчик. У подростков стандартным оказался лишь один ответ: цыпленок. По этим данным можно видеть возрастную динамику стандартизации ответов испытуемых.
Результаты сравнительного исследования в возрастном аспекте групп больных шизофренией и здоровых детей методом «конструирования объектов» представлены на рисунке 3.

Рис. 3. Возрастная динамика избирательности мышления при решении задач на «конструирование» объекта группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4); по оси ординат – % стандартных ответов.
В группе здоровых испытуемых отмечается высокий показатель избирательности довольно рано – у младших школьников в возрасте 7–8 лет. В дальнейшем он уже мало изменяется. Средний коэффициент стандартности значительно ниже в группе больных шизофренией на всех анализируемых возрастных этапах.
На основании приведенных данных можно сделать вывод о том, что у здоровых детей раньше формируются устойчивые эмпирические связи свойств и отношений, которые лежат в основе формирования общих представлений и в дальнейшем – понятий, на основе которых формируется система знаний и опыта.
Это предположение о менее устойчивом и менее целостном характере формирования эмпирических комплексов в группе больных шизофренией подтверждает проведенный нами анализ способов «конструирования» предметов.
В процессе нашего исследования, как и в исследовании В. И. Слободчикова (Слободчиков, 1975), выявилось два основных способа воссоздания объекта на основании заданных признаков:
1) целостное конструирование, основанное на обобщении всех четырех заданных признаков. При этом все заданные признаки относились к числу постоянных, атрибутивных признаков актуализированного предмета, так что их принадлежность к предлагаемому предмету не требовала специального обоснования;
2) комбинаторный способ, основанный на внешнем объединении признаков. Приписанные определенному объекту свойства были случайными, непостоянными. Их объединение требовало специального обоснования. Так, ответ «пирог» на признаки «длинный, теплый, ароматный, гладкий» является примером целостного конструирования, а ответ «обед» (потому что он длинный, теплый, ароматный и подается на гладких тарелках) – пример комбинаторного комплекса. Данные анализа способов конструирования объектов приведены на рисунках 4 и 5.
Сначала проанализируем рисунок 4. Здесь проявляются две существенные закономерности. Комбинаторный способ конструирования предметов явно преобладает в группе аутистов, что обнаруживается на всех возрастных этапах. Вторая же закономерность является общей для обеих сравниваемых групп (как экспериментальной, так и контрольной) и заключается в отсутствии возрастной динамики данной характеристики способа мышления. Этот способ присущ лишь определенной части испытуемых, он используется ими при решении разных задач и с возрастом не исчезает. Полученные данные согласуются с результатами исследования В. И. Слободчикова, проведенного на одних и тех же здоровых школьниках в разные возрастные периоды. Все это позволяет рассматривать указанную характеристику как устойчивую индивидуальную особенность познавательного стиля.

Рис. 4. Использование комбинаторного способа «конструирования» объекта группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4). По оси ординат – процент решений комбинаторным способом.
Целостное конструирование основано на обобщении всех четырех заданных признаков и рассмотрении их как устойчивых свойств одного предмета. Обращает на себя внимание в обеих сравниваемых группах увеличение с возрастом числа испытуемых, использующих целостный способ конструирования и преобладание этого способа мышления в группе здоровых, начиная с младшего школьного возраста (см. рисунок 5). Некоторое преобладание целостного конструирования у дошкольников с чертами аутизма можно объяснить, с одной стороны, более высоким уровнем развития у них по сравнению со здоровыми дошкольниками мыслительных операций обобщения и с другой – несформированностью еще в дошкольном возрасте избирательности мышления. Более высокий уровень операционального мышления у детей с аутизмом уже не дает им такого преимущества перед здоровыми по уровню выполнения этого задания на других возрастных этапах по мере формирования у последних стойкой избирательности актуализации знаний.

Рис. 5. Использование целостного способа «конструирования» объекта группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4). По оси ординат – число испытуемых, решивших задачу (в %).
В разработанном нами варианте методики «Сравнение понятий» ребенку последовательно назывались 7 пар предметов, подлежащих сравнению: 1) воробей – соловей; 2) автобус – трамвай; 3) часы – река; 4) груша – огурец; 5) ботинок – карандаш; 6) плащ – ночь; 7) глобус – бабочка. В трех из семи предложенных пар (1, 2, 4) предметы были достаточно однородны и представляли меньшую трудность для сравнения, чем в четырех остальных парах разнородных предметов. В связи с этим в младшем возрасте задание давалось не в полном объеме. Ребенок должен был сказать, что у каждой пары предметов общего, похожего, и чем они отличаются друг от друга. Такая «глухая» инструкция к заданию допускала возможность выявления любых свойств и отношений предметов, т. е. многозначных решений, поскольку испытуемому предоставлялась полная свобода выбора оснований для сравнения и выбор любого признака в качестве такого основания признавался правильным.
Результаты исследования уровня избирательности методом сравнения предметов представлены на рисунке 6. Показателем избирательности является коэффициент стандартности. Он отражает процентное отношение числа стандартных признаков (наиболее часто актуализируемых каждой возрастной группой здоровых) к общему количеству признаков, использованных каждой из анализируемых групп испытуемых.
Качественный состав свойств, условно отнесенных к числу стандартных, в разных возрастных группах оказался неодинаковым. Если в группе дошкольников (которая вообще характеризуется низким коэффициентом стандартности, что свидетельствует о несформированности еще в этом возрасте избирательности мышления) большой процент стандартных свойств приходится на долю внешних, чувственно-конкретных признаков, то в группах детей школьного возраста, особенно в группе подростков, значительное место начинают занимать категориальные признаки и признаки, обозначающие основную функцию предметов. Аналогичная возрастная динамика в сторону ориентации на обобщенные (категориальные) признаки отмечается и в других исследованиях (Брунер, 1977; Оливер, Хорнсби, 1971).

Рис. 6. Возрастная динамика избирательности мышления при решении задач на сравнение группами здоровых (а) и больных шизофренией (б). По оси абсцисс – возрастные группы: 5–6 лет (1), 7–8 лет (2), 9–11 лет (3), 12–14 лет (4).
Приведенный график отражает динамику возрастных изменений коэффициента стандартности в сопоставляемых группах испытуемых. Рассмотрим динамику изменений этого показателя в группах здоровых испытуемых. Дошкольники характеризуются относительно низким коэффициентом стандартности ответов. Этот показатель резко возрастает в школьном возрасте: так, в группах младших школьников (2–4 классы) он увеличивается в 1,5 раза. Повышение уровня избирательности в этот возрастной период можно связать с началом формирования системы знаний в процессе школьного обучения. Некоторые авторы говорят о чрезмерной формализации знаний в начальные годы обучения, отмечая, что это, скорее, лишь овладение внешними формами поведения, чем истинная систематизация знаний (Оливер, Хорнсби, 1971). Подростковый возраст рассматривается как период наиболее активного формирования понятий, связанный с перестройкой знаний и приемов мышления. Эта перестройка характеризуется расширением способов мышления и аспектов, под углом зрения которых анализируются предметы и явления действительности, чем может быть обусловлено некоторое снижение избирательности мышления. По данным нашего исследования, группа здоровых подростков характеризуется некоторым снижением коэффициента стандартности. Результаты исследования старших школьников и взрослых здоровых испытуемых свидетельствуют о дальнейшей возрастной динамике этого показателя в сторону его повышения. Средние показатели избирательности мышления, характеризующие группы больных шизофренией, на всех возрастных этапах ниже, чем соответствующие показатели групп здоровых.
Совокупность приведенных данных свидетельствует, таким образом, о ряде существенных различий между сопоставляемыми группами, касающихся характера, способов и уровня усвоения детьми социально-детерминированного опыта, зафиксированного в системе знаний. Эти особенности заключаются в меньшей избирательности познавательной деятельности у больных шизофренией (на всех возрастных этапах) по сравнению со здоровыми детьми, в менее устойчивом характере связей и отношений, лежащих в основе формирования у них обобщенных образов-эталонов, общих представлений и понятий.
Данные проведенного нами исследования дают основание для формулировки гипотезы о своеобразии формирования ментального опыта у лиц шизоидного склада. Знания о предметах и явлениях окружающего мира не закрепляются (или слабо закрепляются) в форме устойчивых понятий и категорий, а скорее существуют в форме «рыхлых» конструктов, по терминологии Келли, которые отличаются очень большой субъективностью, недостаточной осознанностью, большой проницаемостью (т. е. очень большим количеством предметов, к которым может быть отнесен конструкт). При высокой когнитивной дифференцированности здесь отсутствуют согласованность, связанность, систематизированность элементов, признаков, параметров.
Данные проведенного исследования свидетельствуют о сложном характере взаимоотношений, которые складываются в процессе формирования двух анализируемых аспектов познавательных процессов: операционного и аспекта избирательности. Прежде всего, очевидна их тесная связь, которая выражается в том, что с повышением операционального уровня повышается избирательность познавательных процессов, а высокая избирательность обеспечивает более высокий уровень выполнения определенного круга задач. Однако при высокой степени взаимообусловленности этих двух аспектов познавательной деятельности формирование каждого из них подчинено разным закономерностям, что связано с различием содержания, которое каждый из этих аспектов отражает.
Так, операционный аспект отражает прежде всего характеристику способов мышления и восприятия, в то время как семантическое содержание, социальная значимость, личностное отношение в большей степени отражаются в характере избирательности. Высокий уровень развития мыслительных операций, например, во многом способствует обобщению предметов по единому логическому основанию, но такое обобщение может оказаться формальным, не учитывающим специфических характеристик объекта. Несовпадение развития указанных двух сторон познавательной деятельности отчетливо выступает в особенностях рассматриваемого нами аномального типа познавательной деятельности как пример дисгармонии, диссоциации психического развития. Выявленная диссоциация двух аспектов познавательной деятельности и, в первую очередь, мышления допускает поиск более общего фактора, обуславливающего как отставание и искаженный характер избирательности использования знаний, так и опережение темпов развития формальнооперативной стороны мышления. Можно полагать, что связанная с дефицитом социальных контактов недостаточная направленность интеллектуальных установок на социально значимые аспекты действительности создает условия для преимущественной ориентировки на формальные аспекты для формирования специфических односторонних интересов и способностей.
Анализ полученных данных позволяет предположить наличие связи между «формализмом» и необычностью мышления, характерных для больных шизофренией. Суть формального подхода к анализу действительности состоит в игнорировании фактора значимости, в отсутствии иерархии, в рядоположенности свойств и отношений. Формальное понятие внутренне родственно псевдопонятию и комплексу. Любой формально общий признак может быть положен в основу для обобщения предметов. Крайним случаем такого обобщения является создание так называемого «вербального комплекса» – объединения предметов по чисто словесной общности, при котором не вполне учитывается, что одно и то же слово может иметь разные значения и обозначать разные признаки (например, плащ и ночь обобщаются на том основании, что они могут быть длинными). Такой формальный подход дает возможность сблизить далекие, разнородные объекты и понятия, что создает впечатление необычности, оригинальности, чудаковатости мышления.
Выявленные закономерности аномального формирования познавательной деятельности в онтогенезе позволяют по-новому подойти к раскрытию природы целого круга хорошо известных клиницистам своеобразных особенностей интеллектуальной деятельности больных шизофренией – таких как «формальная» сохранность интеллекта, склонность к схематизму, к формально-отвлеченному мышлению. Маленький аутист, в первую очередь, начинает постигать физические свойства предметов – протяженность, объемность, вес, форму, цвет, величину, количественные отношения, – достаточно легко обобщая этот опыт. Наряду с этим, он значительно отстает в приобретении и обобщении опыта, который несет общение: опыта освоения орудийных функций предметов, выделения их практически значимых форм и отношений, опыта постижения человеческих взаимоотношений, эмоционального опыта. У детей-аутистов при относительно удовлетворительном развитии перцептивных операций наблюдается значительное отставание формирования социальной перцепции: они отстают от сверстников в распознавании и оценке мимики, жестов, поз, интонации (Поляков, Назаренко, 1988). Это прямое следствие дефицита общения, ибо социально-перцептивные способности формируются лишь во взаимодействии с другими людьми, их структура, содержание и уровень зависят от конкретной практики общения.
Таким образом, применительно к успешности выполнения разных видов деятельности и формирования способностей, диссоциация у детей-аутистов закономерно проявляется в относительно благоприятном развитии способностей и умений, формирование которых существенно не детерминировано общением, и в недостаточном развитии способностей и умений, формирование которых опосредовано общением и степенью усвоения социального опыта. Прямым следствием такого дефицита являются недостаточный уровень произвольной регуляции собственного поведения ребенка, не направленного на общение с другими людьми, несформированность эмоциональной регуляции, включающей как эмоциональную оценку собственного поведения, так и оценку других с опорой на социально заданные критерии. Все это создает большие трудности при включении таких детей в детский коллектив и особенно при поступлении в школу.
1.4. О связи аномалии формирования познавательной деятельности с другими характеристиками психического развития
Наряду с выделением своеобразия данного вида аномального развития познавательной деятельности существенным является вопрос о его месте и роли в более общей структуре соответствующего аномального развития личности в целом. Это стало в нашем исследовании предметом специального анализа. Для изучения поставленного вопроса данные экспериментального исследования дополнялись анализом биографических данных исследованных больных. При анализе биографических данных особое внимание уделялось тем характеристикам личности, которые имеют непосредственное отношение к формированию познавательной деятельности: прежде всего – к особенностям формирования потребности в общении, установления эмоциональных контактов со взрослыми и сверстниками, к особенностям формирования интересов и направленности личности. Особое значение мы придавали анализу игровой деятельности, существенно определяющей психическое развитие ребенка. Игра формирует его эмоции, мотивы и интересы. В игре формируются познавательные процессы ребенка. «Ни в какой другой деятельности нет такого эмоционально наполненного вхождения в жизнь взрослых, такого действенного выделения общественных функций и смысла человеческой деятельности, как в игре» (Эльконин, 1978, с. 278). Путь развития игры идет от предметного действия к игровому ролевому действию. Как подчеркивает Д. Б. Эльконин, предметное действие – по крайней мере, в самом начале своего формирования – двойственно по своей природе. Оно, с одной стороны, содержит общую схему, связанную с общественным значением предмета, а с другой – операционно-техническую сторону, которая должна учитывать физические свойства предметов. Автор высказывает предположение, что в игровой деятельности усваивается главным образом значение предметов, происходит ориентация на их общественную функцию, их общественное использование. Вместе с тем, в игре не происходит познания новых физических свойств предметов. Это происходит в познавательной ориентировочно-исследовательской деятельности. «Деятельность с предметами только по их значению и есть предметная игра детей раннего детства» (там же).
Суть ролевой игры заключается в воссоздании социальных отношений между людьми. Главным моментом игры становится взятие на себя роли. Смысл игры для детей разных возрастов меняется. Для младших он – в действиях того лица, роль которого выполняет ребенок, для детей постарше – в отношениях этого лица к другим. Игра создает условия для развития произвольного поведения и самосознания.
Экспериментально-психологический анализ особенностей игровой деятельности у детей, больных шизофренией с синдромом аутизма, проведен А. С. Спиваковской (Спиваковская, 1980). Для исследуемой группы этих детей было характерно непринятие социализированного сюжета: после нескольких действий по сюжету игра внезапно прерывалась беспорядочной двигательной активностью (прыжки, беготня, катание по полу) или действиями, не относящимися к игре (пением, разговорами на посторонние темы, исследованием неигровых предметов и т. д.). В эпизодах сюжетной игры у больных детей обычно отсутствовало принятие роли взрослых. Дети чаще изображали неодушевленные предметы: «Я – гриб, мухомор» и т. д. Автор высказал предположение об аффективной природе выявленной патологии игры. Вероятно, вследствие потери аффективных контактов с окружающими адекватные для нормы мотивы игры, заключающиеся в воспроизведении деятельности взрослых, не обладают у больных шизофренией столь выраженной, как в норме, побудительной силой.
Было установлено, что содержание спонтанных игр детей, больных шизофренией, существенно отличается от содержания игр здоровых. В играх больных отражается не деятельность взрослых, а те стороны действительности, которые по аффективным причинам зафиксировались в сознании детей (игра в «разрушение», в «стукалку», в сказочные сюжеты). Границы игры и реальности размываются; игнорируется условность игры, ей присуща одержимость, эмоциональная захваченность, доходящая до экстаза. Манипулируя с функциональными игрушками, больные дети нередко игнорируют их орудийные свойства, и вся игра сводится к получению механических, шумовых и т. д. эффектов. Игра детей, больных шизофренией, не становится той деятельностью, в которой формируются и наделяются социальным смыслом предметные действия.
В целях изучения особенностей игровой деятельности, увлечений и специфики формирования интересов у детей, характеризующихся с раннего детского возраста нарушением контактов с окружающими и дисгармонией развития двух аспектов мышления – операционального и аспекта избирательности привлечения знаний (Гончарова, Мелешко, 1989) – нами проводился психологический анализ историй болезни, состоялись беседы с родителями больных и самими детьми. Общей чертой детей всех исследованных возрастных групп стало отсутствие у них ролевых игр. Ни на одном возрастном этапе они не играли со сверстниками в сюжетные игры, не принимали социальных ролей, не воспроизводили в играх ситуаций, отражающих реальные жизненные отношения между людьми: профессиональные, семейные и т. д. Интерес и склонность к воспроизведению такого рода взаимоотношений у них отсутствовали.
Поскольку подавляющее большинство исследованных нами детей характеризовалось относительно высоким уровнем развития интеллекта, для этой группы оказались нехарактерными чисто манипулятивные игры. Лишь у некоторых такого рода игры наблюдались в раннем возрасте, но они не имели предметного характера: манипулируя с предметом, ребенок игнорировал его социальное значение, его общественную функцию и ориентировался в основном на физические характеристики предмета (добивался шумового эффекта путем постукивания предметов друг о друга, открывания и закрывания дверей, пересыпания различных мелких предметов (камешков, пуговиц и т. д.). Иногда дети играли в функциональные игры, но игра сводилась к однообразно повторяющимся действиям с каким-либо предметом или игрушкой. Например, игра «в руль» заключалась в том, что в течение нескольких часов подряд ребенок мог крутить колесо, подражая звуку машины. Других действий игра не включала.
Исследованные нами дети, как правило, играли в одиночку и не включали в свои игры других детей. Содержание таких аутистических игр было необычным: наблюдаемая нами девочка, например, играла только с мелкими насекомыми. Характерным увлечением исследованной группы детей были игры в буквы и цифры; их интересовали телефонные диски, телефонные книги; один мальчик пронумеровал всех членов своей семьи и называл их не по именам, а по номерам. Нередко игры имели и более сложный характер, но всегда они были настолько индивидуальны и своеобразны, что другие дети не могли принять в них участия. Так, один наблюдаемый мальчик так своеобразно играл «в завод», что, по его словам, другие дети отказывались с ним играть: «Разве это завод? Одни цифры!» Резко отличает исследованную группу детей от здоровых отсутствие интереса к просмотру кинокартин и телевизионных передач, и прежде всего с сюжетами, отражающими реальные события и взаимоотношения между людьми. Многие не любят также и читать. Некоторые проявляют интерес к чтению, но лишь к определенным книгам, перечитывая их много раз. Нередко они только пролистывают книги, не вникая в их содержание, не могут пересказать прочитанного. Часто у больных обнаруживалась склонность к чтению сложных, не доступных их пониманию книг либо философского содержания, либо написанных на непонятном для них языке. В таких случаях они говорили, что их интересует «не содержание, а форма».
Такое поведение детей-аутистов в ситуациях сюжетно-ролевых игр вполне объяснимо, если учесть, что эти игры должны порождаться прежде всего потребностью воспроизводить, моделировать жизненные ситуации и взаимоотношения взрослых, в которые ребенок, вследствие своего особого социального статуса, реально не может быть включен. Эта потребность детерминируется социальной направленностью детей, присущим им стремлением подражать взрослым. У детей-аутистов вследствие отмеченных выше психических особенностей отсутствует потребность в таком подражании, а следовательно, и активность, и инициатива в моделировании подобных ситуаций.
Означает ли это, что ослабление социальной направленности приводит к отсутствию у детей с чертами аутизма интереса ко всякого рода играм, кроме аутистических? Опыт работы по психологической реабилитации детей-аутистов, проводимой в детском полустационаре Научного центра психического здоровья РАМН, показывает, что существует широкий класс игр, которые оказались более адекватными, чем ролевые, для детей с описанными особенностями психики. Это так называемые «игры с правилами», которые, в отличие от сюжетно-ролевых, характеризуются наличием четких правил и жесткой последовательностью действий.
Круг таких игр весьма широк и разнообразен: они могут быть интеллектуальными, развлекательными, дидактическими, могут быть более отвлеченными или же наглядно-действенными, настольными или подвижными. Общим для этой категории игр является обязательное выполнение правил в строгой последовательности, т. е. определенного алгоритма. Другой особенностью игр с правилами является то, что в большинстве случаев они групповые, т. е. в них участвует несколько человек (как и в сюжетно-ролевой игре). Роль ведущего в такой игре естественна и необходима, поскольку кто-то должен ее организовать, сформулировать ее условия, ее правила, последовательность их выполнения. Следование этим правилам не требует инициативы и творческой активности, необходимых в сюжетно-ролевых играх: по сравнению с ролевой, игра с правилами является более определенной.
Вместе с тем очевиден высокий психологический эффект этих игр. Усвоение и выполнение системы правил требует произвольного поведения и определенного уровня его регуляции, формирует внимание, память, сенсорику, моторику, мышление ребенка. Участие в играх с правилами способствует развитию социальной направленности и социальных взаимоотношений. Каждый участник игры должен учитывать партнера, соблюдать очередность. Направленность на выигрыш порождает соревновательный момент в игре, интерес к социальным оценкам. В случае затруднений необходимо обращение за помощью или оказание помощи партнеру, при возникновении конфликтов – жалобы, обращение за помощью к взрослому либо самостоятельное их разрешение. Все это важные моменты в формировании социальной направленности и регуляции поведения. Наконец, участие в игре способствует актуализации у ребенка положительных эмоций даже в тех случаях, когда он настроен не на выигрыш, а на сам процесс игры и получает от нее лишь функциональное удовольствие. Групповая игра с правилами допускает и известное распределение ролей. Так, наиболее активным детям может быть поручена роль ведущего, формулирующего условия игры и следящего за их выполнением.
Особенности игровой деятельности детей с чертами аутизма учитывались нами при организации психокоррекционной работы с ними. Учитывая возраст детей, основной формой реабилитационной работы с ними являлась организация игровой деятельности. Не игнорируя и всячески используя преимущества сюжетно-ролевой игры, мы все же в качестве ведущего метода коррекционной работы предпочли игры с правилами как более адекватные способностям детей-аутистов и импонирующие их потребностям. Такие игры способствовали формированию произвольного поведения, социальной направленности и социальной регуляции ребенка, развивали его познавательные процессы, эмоции, общение. Все это создавало основу для выполнения системы требований, связанных с учебной деятельностью.
При анализе увлечений и интересов исследованных детей обращает на себя внимание прежде всего однообразный и односторонний характер этих увлечений. Они любят перечитывать одни и те же книги, прослушивать одни и те же пластинки, коллекционировать однообразные предметы, любят вырезать. Некоторые любят рисовать, лепить, увлекаются резьбой по дереву, но продукты их творчества, как правило, однообразны. По содержанию и характеру отношения к действительности увлечения исследованных нами детей условно можно разделить на две группы: оторванные от действительности (сочинение бессмысленных стихов, «чтение» книг на непонятном языке, вычерчивание схем и маршрутов вымышленных городов и т. д.) и связанные с продуктивной деятельностью. Эти виды деятельности отражают определенные стороны действительности, но прежде всего – формальные, одномерные, аддитивные, не иерархизированные по степени социальной значимости. Можно предполагать, что они отражают те стороны действительности, которые наиболее доступны для анализа лицам, характеризующимся отмеченными выше особенностями познавательной деятельности. С другой стороны, склонность к такого рода деятельности способствует формированию односторонних способностей, которые достигают иногда достаточно высокого уровня развития. К таким увлечениям можно отнести рано проявляющийся интерес к цифрам и буквам, а в дальнейшем – интерес к математике и изучению иностранных языков, интерес к шахматной игре, интерес к музыке и т. д. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что круг способностей и интересов, характеризующий детей изучаемой группы, относительно узок. Можно полагать, что он ограничен развитием односторонних способностей, которые могут порой достигать достаточно высокого уровня. Но эти дети не производят впечатления ярких, многосторонних индивидуальностей, что можно было бы ожидать при гармоническом развитии личности, отличающейся высокими способностям к абстракции и обобщению.
Недостаточная склонность таких детей к анализу содержательных форм действительности, ограниченность в усвоении ими общественного опыта в сочетании с гипертрофированным развитием формального мышления становятся источниками бессодержательных умствований, позволяющих сопоставлять и сближать все на свете. При недостаточности фактических знаний и наглядных представлений формализм умственных проявлений (употребление слов и речевых оборотов, понятий и суждений) предшествует у ребенка постижению полноты их значений. В условиях нормального развития это несоответствие преодолевается по мере того, как в повседневной жизни, в игровой деятельности и в обучении, в постоянном общении со взрослыми и сверстниками происходит усвоение общественного опыта, приобретение конкретных знаний, выделение социально значимых сторон действительности. Детская активность (особенно в младшем школьном возрасте) пробуждает и поддерживает следование примеру и стремление к одобрению. Однако в нашем случае дело обстоит совсем иначе: недостаточность развития названных выше сторон познавательной деятельности у детей-аутистов еще более усиливает и подчеркивает односторонний характер их интеллектуальных способностей. Проблему реализации способностей детей-аутистов нельзя решать лишь в рамках анализа их интеллекта, ее необходимо рассматривать в контексте развития других сторон психики, прежде всего – в контексте личностных особенностей: направленности личности, интересов и творческой активности, уровня сформированности произвольной регуляции поведения в широком плане, в первую очередь связанной с ориентацией на других людей, на социальные нормативы.
Аутистическая направленность препятствует усвоению социальных правил и норм поведения. Здоровый ребенок овладевает всем этим естественно, часто на неосознаваемом уровне, тем самым реализуя свою социальную направленность, потребность в общении. Ребенку-аутисту для овладения этими правилами необходимо их осознание, нужны значительные волевые усилия. Как точно подметил Аспергер, «то, что другие могут усвоить в бессознательном подражании поведению взрослых, дети-аутисты могут с большим трудом выучить с помощью понимания, с помощью правил и законов» (Asperger, 1944, p. 21). Раннее развитие формально-логического мышления, с одной стороны, и снижение его детерминации факторами социального опыта – с другой усиливают склонность больных шизофренией к формальному анализу, когда способность к абстракции и переносу открывает безграничные возможности для умственных упражнений, а формальный подход к анализу предметов и явлений действительности как рядоположенных не ограничен рамками социально значимых оценок. Это и лежит в основе «оригинального» и необычного мышления, столь часто отмечаемого у больных шизофренией.
Говоря о необычности и причудливости мышления больных шизофренией, нельзя забывать о существеннейшем факторе, способствующем безграничному развитию этой особенности. Речь идет о недостаточной мотивации быть понятым другими. Мышление для других требует специальной регуляции и организации деятельности, использования общепринятых способов, стандартных связей и отношений и адекватного словесного выражения. Таким образом, можно полагать, что нарушение контактов, нарушение общения самым тесным образом связано с формированием отмеченных особенностей познавательной деятельности.
Среди исследованных нами больных шизофренией и лиц шизоидного круга разных возрастов нередко встречались лица с ярко выраженными односторонними интеллектуальными способностями, но они никогда не производили впечатления гармонично развитых, многосторонних личностей. Проиллюстрируем это положение рядом примеров.
Сергей Л… 5 лет (ранний детский аутизм, синдром Аспергера)
В раннем детском возрасте не отмечалось реакций на дискомфорт. Сидеть и ходить начал вовремя, первые слова появились после года, но активная фразовая речь – лишь к трем годам. Очень рано освоил пирамидку и в 1 год умел вставлять фигурку в соответствующую форму, к двум годам знал все буквы. Сам научился читать после трех лет, хотя самостоятельно не читает, просит, чтобы читали ему. Знает буквы русского и латинского алфавита. Писать также научился самостоятельно, но пишет в зеркальном отражении. Рисунки однообразны: рисует уток и тут же их зачеркивает, считает их злыми. Рано проявился интерес к поездам (любит смотреть на проходящие поезда), к трубкам и железкам, к цифрам (обращал внимание на номера домов и машин, различал римские и арабские цифры). Любит играть в конструктор. В 4,5 года проявился интерес к электроприборам, с помощью отца и самостоятельно собирает электрические схемы. Этот интерес в настоящее время является самым главным и стойким. По свидетельству матери, общается только на интересующие его темы: любит говорить о проводниках и полупроводниках, обнаруживает в этой области физики опережающие возраст знания, на эту тему может беседовать даже с незнакомыми людьми.
В отделении и дома пассивен, безынициативен, держится отгороженно, не стремится к контактам с детьми, не участвует в играх, на занятиях отвечает лишь на отдельные вопросы. Речь тихая, неразборчивая, без интонаций, не смотрит на собеседника. Однако при переключении беседы на физические темы оживляется, речь становится внятной, поглядывает на говорящего. Обнаруживает хорошее понимание речи и большой словарный запас, употребляет обобщающие слова.
При экспериментально-психологическом исследовании также не проявляет спонтанной активности, инструкции выполняет не сразу, постоянно требуются повторные побуждения. Обнаруживает достаточно высокий для его возраста уровень обобщения: правильно, хотя и с постоянной стимуляцией со стороны экспериментатора, производит предметную классификацию, определяя следующие классы: животные, овощи, фрукты, мебель, одежда, транспорт. Задачу на пересечение классов решил, осуществив самостоятельный перенос принципа решения со вспомогательной задачи на основную. Однако при конструировании объектов по заданным признакам обнаружил явную склонность к нестандартным решениям: 4 нестандартных ответа из 5. Произвольное внимание неустойчиво, требовалась постоянная стимуляция извне. При попытках вовлечь его в ролевую игру Сережа так и не смог взять на себя роль и действовать в соответствии с ней, полностью отсутствовала собственная инициатива, каждое его действие приходилось определять и стимулировать. В процессе игры он ни разу не взглянул на своих партнеров. Стремление получить оценку собственной деятельности не проявил, хотя улыбался, когда его хвалили. Заметный интерес Сережа проявил к выполнению счетных операций и конструированию геометрических фигур по образцу. В конце занятий сам выбрал образец и обнаружил стремление продолжить занятие.
Приведенные данные свидетельствуют в первую очередь о том, что дисгармония психического развития может проявляться на достаточно ранних этапах онтогенеза. По ряду характеристик интеллектуального развития Сережа далеко опережает своих сверстников (рано выучил цифры и буквы, знает латинский алфавит, обладает определенными знаниями в области физики, владеет операцией классификации и т. д.). Но в то же время обусловленная аутизмом недостаточная социальная направленность, ограниченность в усвоении общественного опыта, отсутствие интереса к окружающим приводит к тому, что он, зная буквы и умея читать, не читает, пишет «наоборот», имея богатый словарный запас, почти не говорит и оказывается совершенно беспомощным и несостоятельным в ситуации ролевой игры, моделирующей реальные жизненные отношения, не проявляя ни интереса, ни способностей в нее включаться, когда вынужден принимать в ней участие. Его природные способности к обобщению развиваются однобоко, односторонне и формально. И вместе с тем видно, как эти способности формируют ярко выраженный односторонний интерес к физике (то, что именно к физике, очевидно связано с профессией отца). Очевидна также положительная роль этой познавательной потребности в психическом развитии Сережи. Она стимулирует его активность, в том числе и речевую, даже делает его избирательно более общительным, вызывая у него положительные эмоции. В воспитании таких детей, в коррекционной работе с ними необходимо опираться, в первую очередь, на эти естественные потребности, склонности и интересы.
Антон Р., 10 лет, 4-й класс массовой школы
Раннее физическое развитие в пределах нормы. Речевое развитие с чертами опережения: первые слова – 9 месяцев, первые фразы – 1 год 2 месяца, развернутые фразы в 2 года. С раннего возраста педантичен. В детском саду был отгорожен от детей, не принимал участия в общих играх, не участвовал в ролевых играх. В 5,5 лет читал по слогам и считал до 20. В школе с 6 лет 10 месяцев. Учится ниже своих возможностей, на 3 и 4. Учителя о нем говорят, что «теоретически знает все, а практически – ничего». Домашние задания выполняет только с родителями. Трудно дается письмо. Отличается моторной неловкостью. В школе общается только с теми ребятами, которые его выбирают. Читать не любит. В течение длительного времени многократно перечитывает одну и ту же «Книгу будущих командиров». Из школьных предметов больше всего нравится математика, занимается в математическом кружке. С 8 лет увлекается исторической тематикой. Интересуется русской культурой, хочет посвятить себя ее восстановлению. С этой целью начал заниматься игрой на баяне как «истинно русском инструменте». Переписал древнерусскую азбуку. В 4-м классе усилилась несобранность, стал еще более отвлекаем на уроках, «погружался в свои мысли». Стал много рассуждать о строении Вселенной, говорил, что человеку отводится мало времени для жизни. С этого времени наблюдается психиатрами (дифференциальный диагноз между шизоидной психопатией и латентной шизофренией). Экспериментально-психологическое исследование выявило у мальчика опережающее его возраст развитие мыслительных операций (абстрагирования, обобщения, включения в класс, формально-логических операций). Самостоятельно и быстро решает задачу на пересечение классов. В умственном плане, не прибегая к практическому действию, может произвести классификацию геометрических фигур. Выполняет задание на включение дополнительных классов, требующее анализа соотношения множеств и подмножеств.
Наряду с этим при выполнении заданий «открытого типа», допускающих возможность многозначных решений и требующих предпочтений тех или иных признаков на основе собственных критериев испытуемого, он обнаруживал снижение уровня избирательности. Так, при сравнении понятий у него выявились склонность к актуализации сверхобщих неспецифических свойств предметов и малозначимых латентных признаков («ботинок и карандаш стучат»), тенденция к образованию вербальных комплексов, позволяющих условно и формально объединять разнородные предметы («ботинок и карандаш ходят, карандаш – по бумаге»), замена смыслового анализа формальным грамматическим анализом слов. В методике «Конструирование объектов», производя целостное конструирование, т. е. обобщая все 4 признака, актуализировал нехарактерные (нестандартные) для данного комплекса предметы (например, «острый, твердый, блестящий, тонкий – лед»). Отмеченные особенности создают впечатление определенной вычурности, необычности мышления.
Для понимания особенностей формирования познавательной деятельности Антона представляется весьма существенным прежде всего ограниченность его контактов как со взрослыми, так и со сверстниками, что проявилось в патологии его игры и в несформированности достаточной мотивации к учению, т. е. в несформированности двух видов деятельности, в которых отражаются основные общественные отношения и формируются главные критерии социальных значимостей. Именно с несформированностью этих критериев можно гипотетически связать недостаточность избирательности мышления, проявляющейся в актуализации малозначимых латентных свойств и отношений, а также использование способов мышления, неадекватных уровню развития его мыслительных операций. Вместе с тем развитие интересов и увлечений мальчика (любовь к математике, интерес к древнерусской истории, склонность к рассуждениям на отвлеченные темы) формируется на основе развития его операционных способностей и формирует сами эти способности.
Илья Г., 7,5 лет, ученик 1-го класса массовой школы
Раннее развитие в пределах нормы, опережающее речевое развитие: фразовая речь с полутора лет. Рос раздражительным, упрямым, педантичным. Был моторно неловок. С двух лет воспитывался бабушкой. С этого времени после расставания с матерью стал еще более раздражительным, капризным, расстроился сон, появились страхи: боялся световых бликов на стене. Был груб с бабушкой.
В детском саду по интеллектуальному развитию не отставал от сверстников, но адаптировался плохо. В общих играх участия не принимал, играл один: возил машинки. Игра в транспорт – единственная, которая сопровождает его с раннего детства и до настоящего времени. Излюбленной темой его разговоров являются машины, автобусы, их маршруты. По словам матери, «машины – его страсть». В 5 лет 10 месяцев во время прогулки убежал от бабушки и долго ездил в автобусе по городу. С этого времени уходы из дома и езда в транспорте стали регулярными. Домой возвращался всегда сам. После поступления в школу поведение его не изменилось. В школе продолжает играть в свои транспортные игры, школьной дисциплине не подчиняется, интереса к занятиям не проявляет, говорит, что учиться не хочет. Со сверстниками не общается. Холоден к матери. Говорит, что людей не любит, любит фантазировать по поводу того, как в автобусе двери будут защемлять пассажиров или как они будут вываливаться из транспорта, как он будет давить детей велосипедом. В связи с трудностями поведения несколько раз стационировался в детские отделения психиатрической больницы № 6.
Дифференциальный диагноз: 1) шизоидная психопатия с декомпенсацией? 2) шизофрения малопрогредиентная?
Экспериментально-психологическое исследование выявило у мальчика несколько опережающее его возраст развитие конкретных мыслительных операций (абстракции и обобщения формальных признаков – цвета, формы, величины, установления количественных отношений, элементарных формально-логических операций). Так, он самостоятельно решает задачу на пересечение классов. В наглядно-действенном плане может произвести классификацию геометрических фигур по двум признакам. Выполняет задание на включение подкласса в класс. Исследование выявляет у Ильи достаточный для этого возраста уровень развития перцептивных действий. Так, не прибегая к наглядно-практическому действию, он может в умственном плане произвести расчленение фигуры на составляющие элементы и затем сконструировать целостную фигуру из этих частей. При этом явно отстает формирование общих представлений и понятий о предметах окружающей действительности и их взаимосвязи. Так, классификацию животных он пытается произвести по внешне-функциональным признакам: к птицам относит всех летающих, включая насекомых – бабочку, пчелу, муху. Остальных представителей животного мира (нелетающих) объединяет в группу бегающих («Петуха можно отнести и туда, и сюда, потому что он и летает, и бегает»).
При исследовании избирательности мышления и восприятия у больного выявляется выраженная тенденция к предпочтению внешне-формальных признаков предметов (цвет, форма, величина), при восприятии зрительных изображений на карточках часто обращает внимание на качество бумаги и качество фотографий в ущерб анализу содержательной стороны изображения.
Отстает и имеет необычный характер формирование предметного восприятия. Так, при восприятии незавершенных контуров он называет не детали целостного предмета, а не связанные между собой разнородные элементы. (При восприятии незавершенного контура собаки он перечисляет следующие элементы: ступня с пяткой, угол с тремя точками, цифра 9 с точками и полоска).
В задании «Конструирование предметов» – использует комбинаторный способ. Так, соответствующая по возрасту группа здоровых детей на комплекс «белый, пушистый, холодный, скрипучий» в 100 % ответов называет снег. Илья называет «одуванчик»: «он скрипит, если зажать между пальцами».
Таким образом, развитие познавательной деятельности мальчика характеризуется выраженной дисгармонией. С одной стороны, даже несколько опережающее его возраст развитие мыслительных и перцептивных операций, с другой – отставание развития предметного восприятия, представлений и понятий, избирательности познавательной деятельности, ориентировка на внешне-формальные характеристики предметов в ущерб анализу их смыслового содержания. Такой тип дисгармонического развития познавательной деятельности формируется в системе дисгармонического общего психического развития мальчика как одна из характеристик диссоциации развития его личности. Диссоциация проявляется в достаточно высоком для его возраста уровне развития формальных интеллектуальных способностей, в хорошем речевом развитии, с одной стороны, и в недостаточности эмоционального развития, нарушении контактов с окружающими, в увлечении однообразными аутистическими играми, в несформированности мотивации к учебной и произвольной деятельности – с другой.
Приведенные примеры, на наш взгляд, достаточно наглядно и убедительно иллюстрируют тесную связь и взаимообусловленность формирования основной направленности личности, реализующейся в характере мотивов, увлечений, интересов, в системе ценностей и развитии особенностей познавательной деятельности. Как следует из приведенных кратких описаний основных этапов индивидуального развития, черты глубокой дисгармонии, свойственные формированию познавательной деятельности, оказываются характерными и для развития более общих, в том числе и личностных, параметров психического развития. Такие особенности познавательной деятельности, как нарушение избирательности, игнорирование значимых, включающих социальные связи и отношения параметров действительности и ориентировка на формальные ее стороны тесно связаны со своеобразием игровой деятельности, не отражающей общественных отношений и значений, с развитием односторонних увлечений, интересов и способностей.
Рассмотрение всей совокупности полученных данных дает основание для следующих выводов.
У исследованной группы детей, характеризующихся шизоидными чертами психики – трудностями общения, установления эмоциональных контактов с окружающими и дизонтогенезом психического развития, – на всех изученных возрастных этапах выявились особенности формирования познавательной деятельности по сравнению с контрольной группой здоровых. Обнаруженные особенности характеризуются изменением соотношения и динамики развития существенных сторон познавательной деятельности. При данном типе аномалии развития отмечается прежде всего снижение темпа формирования и особый характер избирательности познавательной деятельности. Снижение избирательности связано с ослаблением ее детерминации опытом социально-практического использования предметов окружающей действительности, что проявляется в ухудшении ориентировки ребенка в практической значимости свойств и отношений предметов. Своеобразие формирования мышления выражается, с другой стороны, в отсутствии отставания либо в опережении (по сравнению со здоровыми сверстниками) развития операционной стороны мышления, его формально-логического аспекта, что отчетливо проявляется в способности к абстрагированию и обобщению предметных признаков, не дифференцированных по социально-практической значимости.
Выявленные особенности данного типа аномалии развития познавательной деятельности выступают как диссоциация, дисгармония, характеризующаяся парциальным искажением формирования одних ее аспектов при нормальном или усиленном развитии других ее сторон.
Анализируемый тип патологии познавательной деятельности формируется как одна из сторон определенного типа аномального развития личности и тесно связан с такими существенными аномалиями личностного развития, как недостаточная потребность в общении и установлении эмоциональных контактов. Недостаточность общения со взрослыми и сверстниками имеет непосредственное отношение к формированию аномалии ведущих видов деятельности, характеризующих разные этапы возрастного развития, – игровой и учебной. Аутистические игры не способствуют усвоению ребенком общественных функций предметов и не воссоздают полноценных социальных отношений с другими. У исследованных аномальных детей не формируется достаточной мотивации учебной деятельности и потребности в получении социальных оценок.
Можно полагать, что связанная с дефицитом социальных контактов недостаточная направленность личностных установок на социально значимые аспекты действительности создает условия для преимущественной ориентировки на «формальные» ее аспекты, для развития специфических односторонних интересов и способностей.
Полученные данные служат основанием для формулирования гипотезы об особом типе формирования ментального опыта при шизотипической и шизофренической патологии, который обусловлен дефицитом «ментальной модели мира». Потребность в общении и познавательная потребность на всех этапах развития тесно взаимосвязаны и выступают как общая потребность во взаимодействии с окружающим миром.
Глава 2. Особенности когнитивного стиля больных шизофренией
2.1. Когнитивный стиль: постановка проблемы
Больных шизофренией, как и лиц шизоидного круга, характеризует особый познавательный стиль, отражающий своеобразную специфику их деятельности и поведения. Это личностные свойства индивидуальности, непосредственно участвующие в анализе познаваемых объектов и интерпретации действительности.
В психологии когнитивный стиль рассматривается как индивидуальные различия в восприятии, анализе, категоризации и воспроизведении информации, в способах интерпретации окружающего мира.
Существенную роль при восприятии играют предпочтения (избирательность), соответствующие познавательным склонностям и возможностям того или иного субъекта.
Первоначально когнитивный стиль был описан и интерпретирован с позиций гештальт-психологических представлений о поле (предметном и социальном окружении) на материале перцептивной деятельности. Поведение полезависимого типа личности в большей мере подчинено полю восприятия. Поленезависимый тип ориентирован на собственную внутреннюю активность (Witkin, Goodenough, 1982).
Впоследствии перцептивная артикуляция стала рассматриваться как частный случай структурирующей способности в интеллектуальной деятельности в целом. Самим Уиткиным и его последователями когнитивный стиль стал рассматриваться с позиций когнитивного контроля (Gardner et al., 1968), куда были включены такие категории, как конкретность – абстрактность, диапазон эквивалентности, широта обобщения, толерантность к нереалистичному опыту, ригидный – гибкий познавательный контроль, импульсивность – рефлективность и др.
На основании характеристик познавательного стиля стали выделять особые типы личности – конкретный (зависимость от авторитетов и наличной ситуации, стереотипность суждений и нетерпимость к неопределенности) и абстрактный (ориентировка на внутренний опыт, независимость в оценках, готовность выходить за пределы ситуации, креативность) (Harvey, Hant, Schreder, 1961).
Отечественные исследования когнитивных стилей относятся к 1970–1990 годам прошлого столетия: это исследования В. Колги, А. В. Соловьева, М. С. Егоровой, И. М. Палея, И. П. Шкуратовой, В. В. Селиванова, М. А. Холодной (Колга, 1976; Соловьев, 1977; Егорова, 1979; Палей, 1982; Шкуратова, 1994; Селиванов, 2002; Холодная, 1990). В них когнитивные стили, будучи характеристиками познавательной сферы, в то же время стали рассматриваться как проявления личностной организации в целом. Подчеркивалась их связь с потребностями, мотивами, аффектами и т. д. Когнитивный стиль стал интерпретироваться как посредник между ментальным миром субъекта и миром реальности, обеспечивающим уникальность интеллектуальных возможностей людей с разным складом ума.
М. А. Холодная рассматривает когнитивные стили как метакогнитивные способности, обусловленные особенностями организации ментального опыта, включающего способы обработки информации, понятийные структуры, схемы и т. д. Когнитивные стили отвечают за регуляцию интеллектуальной деятельности, влияя на ее продуктивность, своеобразие личностной организации и ее социальную реализацию (Холодная, 1997). В зависимости от зрелости лежащих в их основе механизмов, они способствуют либо обогащению картины мира, либо ее обеднению. Когнитивные стили относятся к базовым характеристикам человеческой индивидуальности, связанными с полом, возрастом и особенностями высшей нервной деятельности. Они рассматриваются как системообразующий фактор в структуре интегральной индивидуальности (Мерлин, 1986).
Существенной характеристикой когнитивного стиля является избирательность наиболее важных, экологически валидных характеристик окружающего мира.
Особенности избирательности познавательной деятельности больных шизофренией явились предметом специального экспериментально-психологического исследования, проводимого в течение многих лет в отделе медицинской психологии Научного центра психического здоровья РАМН.
При построении этого исследования мы исходили из сформулированной выше гипотезы о снижении социальной направленности как следствии аутизма у больных шизофренией, результатом чего является недостаточность опосредования познавательной деятельности больных факторами социального опыта. В связи с этим основным методическим приемом исследования явилось сопоставление уровня выполнения изучаемыми больными разных видов познавательной деятельности (мышления, зрительного восприятия, восприятия речи), различающихся по роли социального опосредования в их структуре. Предполагалось, что более нарушенными окажутся те психические процессы, в которых роль этого опосредования достаточно велика, а целый ряд психических процессов, где роль данных факторов ограничена, окажутся относительно сохранными.
В целях исследования был выбран определенный клинический вариант шизофрении, характеризующийся относительно благоприятным, непрерывным или приступообразным, течением процесса. Одна из причин такого выбора заключалась в том, что своеобразные изменения психики, характерные для шизофрении, наиболее рельефно выступают в картине негативных психопатологических проявлений, в структуре изменений личности именно при данном варианте течения болезненного процесса. Общей клинической чертой обследованных больных являлось наличие выраженных в разной степени негативных симптомов при практическом отсутствии продуктивной симптоматики в период исследования. В качестве контрольной группы исследовались здоровые испытуемые.
2.2. Исследование восприятия речи у больных шизофренией
Формирование особого вида психической и в том числе познавательной деятельности, с опережающим развитием ее операциональной стороны и искажением и задержкой развития содержательной, обусловленной усвоением социального опыта, естественно, должно отражаться в речи больных шизофренией и в восприятии ими речи других людей. Следует отметить, что именно речь может явиться одним из наиболее адекватных объектов исследования влияния диссоциации развития: в речи и в процессе ее восприятия эти две стороны – «формальная», отражающая усвоение фонетических структур и грамматических правил, и содержательная, семантическая – разводятся, пожалуй, наиболее естественным образом, и для их изучения используются соответствующие их специфике методы исследования.
Выше были отмечены характерные черты речевого развития детей-аутистов с шизоидными чертами и детей, больных вялотекущей шизофренией: раннее развитие речи и овладение грамматическим строем языка, своеобразный словарь с использованием неологизмов, склонность к словотворчеству при сравнительно малых выразительных средствах речи, слабой ее модулированности и направленности на собеседника.
Следует отметить, что у большинства больных, включенных в исследование, нарушение восприятия речи на клиническом уровне не фиксировалось. Только специально построенные эксперименты позволили выявить особенности речевых процессов, обусловленные аномалией психического развития.
Были проведены серии экспериментов, в которых предъявляемый для опознания речевой материал различался по способу организации. Был использован такой известный в экспериментальной психологии прием, как маскирование предъявляемых для опознания речевых стимулов белым шумом. В таких затрудняющих условиях их опознание не может быть однозначным и существенно зависит от гипотез, выдвигаемых на основе речевого опыта, т. е. определяется фактором избирательной актуализации знаний.
Очевидно, что этот фактор в структуре процесса восприятия может иметь разный «вес», в первую очередь, в зависимости от уровня разборчивости (четкости) предъявляемого материала: при определенном соотношении сигнала и шума большую роль при опознании может сыграть анализ акустических признаков сигнала. Как показало исследование, результаты больных шизофренией и здоровых практически не различаются при слишком большом или малом уровнях шума.
Различия в результатах сравниваемых групп выступают при уровнях разборчивости, дающих примерно от 40 до 70 % распознавания (в зависимости от особенностей предъявляемого материала): в этих условиях восприятие больных шизофренией оказывается менее, чем у здоровых, подвержено влиянию прошлого опыта. В то же время влияние фактора избирательной актуализации может определяться и характеристиками используемого речевого материала: оно будет большим при предъявлении осмысленного, обладающего избыточностью за счет включения в разные виды контекста, материала и уменьшаться по мере снижения его структурирования.
В связи с этим можно было предположить, что различия в результатах испытуемых сравниваемых групп – здоровых и больных шизофренией – при опознании разного вида речевого материала будут выражены неодинаково: они должны быть тем значительнее, чем большую роль играет опора на прошлый опыт. Для проверки этого предположения были проведены серии экспериментов, в которых использовался различный в смысловом отношении и варьируемый по способам организации речевой материал.
В первой серии экспериментов материалом, предъявляемым для опознания, служили элементарные в семантическом отношении языковые структуры – использовался вариант методики определения уровня разборчивости звукосочетаний (логофонов), разработанный сотрудниками лаборатории структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ В. Н. Сорокиным и В. Н. Ложкиным и апробированный на здоровых испытуемых (15 человек). Полученный материал сопоставлялся с результатами исследования больных шизофренией (15 человек). В этой и во всех последующих сериях экспериментов испытуемыми были больные малопрогредиентной шизофренией, начавшейся в юношеском возрасте.
Методика. В магнитофонной записи для опознания предъявлялись трехбуквенные логофоны (согласный-гласный-согласный), при этом учитывались все характеристики согласных (звонкие – глухие – сонорные) и гласных звуков, в начале и конце логофона стоял один и тот же звук (например, БАБ, ПАП и др.). Чтобы исключить по возможности влияние на результаты опознания таких факторов, как артикуляционные особенности дикторов и индивидуальная избирательность слуха аудиторов, списки логофонов зачитывались тремя дикторами при четырех соотношениях сигнала и шума, т. е. предъявлялись 12 раз. Исследование проводилось в звукоизолированной комнате, запись воспроизводилась через наушники на одном уровне громкости. Испытуемый должен был опознать маскированный логофон и сразу же записать его в протокол.
Эта серия экспериментов, наряду с выявлением нарушения слуха у больных, могла обнаружить у них и нарушения внимания, поскольку выполнение предложенного задания требовало прежде всего именно устойчивого и длительного внимания аудиторов.
Следует отметить, что такое длительное и монотонное задание не вызывало отрицательных реакций у испытуемых – больных шизофренией: ни один из них не давал отказов по ходу эксперимента, не обнаружил пресыщения или снижения качества выполнения задания, признаков утомления к его концу. По данным самоотчета больных, задание оценивалось ими как достаточно сложное, но интересное и импонирующее их склонностям. Такая оценка существенно определялась тем, что их деятельность в условиях эксперимента хотя и была строго регламентирована, но имела выраженный индивидуальный характер: больной был предоставлен самому себе, отсутствовали вмешательство и контроль со стороны экспериментатора, что создавало адекватные и оптимальные условия для деятельности больных шизофренией изучаемой группы при выполнении подобного рода заданий.
Результаты исследования (см. таблицу 4) показали, что как у здоровых, так и у больных закономерно повышается число правильных опознаний по мере повышения отношения сигнал/шум от серии к серии. При этом результаты в группе больных шизофренией оказались несколько более высокими, чем у здоровых испытуемых, что отмечалось во всех сериях эксперимента по всем видам согласных (от 5 до 7 % по звонким согласным, от 3 до 6 % – по глухим, от 2 до 4 % – по сонорным). По количеству отказов испытуемые сравниваемых групп практически не различались. Таким образом, в условиях эксперимента, когда опора на прошлый речевой опыт резко ограничена и опознание строится на анализе акустических признаков предъявляемых стимулов, больные шизофренией оказались даже несколько более «перцептивно точными», чем здоровые испытуемые.
Таблица 4. Результаты опознания элементарных речевых структур (% правильных опознаний от общего числа ответов)

Материалом второй экспериментальной серии служили содержательные речевые стимулы-слова. Роль социальной детерминации в процессе восприятия была значительно большей. Это достигалось за счет особенностей организации предъявляемых для опознания речевых стимулов: были использованы ситуации, создающие установку на восприятие слов, относящихся к одному кругу понятий, т. е. актуализация при опознании речевого сигнала (акустических образов, гипотез) существенно определялась речевым опытом.
Были исследованы 35 больных шизофренией и 35 здоровых испытуемых. Исследовалось слуховое восприятие (предъявлялись в магнитофонной записи маскированные «белым шумом» слова) и зрительное, при этом использовались такие затрудняющие опознание условия, как тахистоскопическое предъявление материала.
Для опознания испытуемым предъявлялись слова, относящиеся к одному кругу понятий: при исследовании слухового восприятия в первом варианте методики – названия птиц, во втором – названия молочных продуктов. При исследовании зрительного восприятия первый вариант был аналогичен использовавшемуся в «слуховой» серии (название птиц), а второй содержал наименование предметов сельскохозяйственного инвентаря. Списки слов как в «слуховой», так и в «зрительной» методиках составлялись одним и тем же способом, варьировались только входящие в них наборы слов: среди пяти трижды повторяющихся слов одного семантического поля предъявлялись контрольные, которые по фонетическим признакам в «слуховой» методике (число слогов, ударная гласная) или по «рисунку» в «зрительной методике» (общие буквы, длина слова и т. д.) были сходны с ожидаемым в ситуации эксперимента словом, относящимся к тому же кругу понятий, что и остальные слова. Так, среди названий птиц и в «слуховой», и в «зрительной» методиках вместо ожидаемого «ласточка» давалось слово «лампочка»; среди названий молочных продуктов вместо ожидаемого слова «молоко» – «молоток», а среди предметов инвентаря вместо «борона» или «борозда» предъявлялось слово «борода» (зрительное восприятие). Контрольные стимулы занимали в списках одни и те же порядковые места – 5-е, 10-е, 14-е и 16-е, т. е. повторялись четырежды. Таким образом, контрольное слово выпадало из понятийного контекста, предъявляемого речевым материалом. Приведем один из использовавшихся в экспериментах списков слов: 1. Воробей. 2. Соловей 3. Сорока 4. Ворона 5. Лампочка. 6. Ворона. 7. Сорока. 8. Соловей. 9. Воробей. 10. Лампочка. 11. Вор о – на. 12. Воробей. 13. Сорока. 14. Лампочка. 15. Ворона. 16. Лампочка.
Как показали полученные данные, у здоровых испытуемых на результаты опознания существенно повлияла непосредственно предшествующая деятельность – опознание относящихся к одному семантическому кругу стимулов. Эта закономерность прослеживалась по результатам всех серий экспериментов и проявлялась в тенденции к опознанию контрольных стимулов как слов, относящихся к актуализируемому кругу понятий.
Влияние создаваемой в экспериментальных сериях установки на восприятие слов, основывающейся на использовании смысловых связей, на больных шизофренией оказалось ослабленным (см. таблицы 5 и 6).
Таблица 5. Зрительное восприятие (% опознаний)

Таблица 6. Слуховое восприятие (% опознаний)

Как видно из приведенных данных, больные шизофренией в большем числе случаев и на более ранних этапах предъявления правильно опознают контрольные стимулы. Особенно четкие различия выявляются при первом предъявлении контрольного слова, в дальнейшем эти различия сглаживаются. Данная закономерность прослеживается при анализе результатов исследования как зрительного, так и слухового восприятия.
Подтверждением полученных данных служат результаты анализа выдвигаемых испытуемыми сравниваемых групп гипотез: в целом группа больных шизофренией дает почти в полтора раза (на 48 %) больше гипотез, чем группа здоровых, поэтому повторяемость гипотез в группе была более низкой – ответы больных отличались бо́льшим разнообразием.
Различия в результатах становятся более наглядными, если рассмотреть качество выдвигаемых испытуемыми гипотез. С этой целью мы разделили все гипотезы на две группы: относящиеся к акустическому кругу понятий и не принадлежащие этому кругу. В первую группу вошли все гипотезы – названия птиц, которые предлагались испытуемыми вместо правильного опознания: например, выдвигаемые для опознания сло́ва «ястреб» гипотезы «дятел», «зяблик», на слово «перепел» – «селезень», «тетерев», «лебедь» и т. п. Вторую группу составили все остальные гипотезы. Это были, как правило, слова, по каким-то фонетическим признакам сходные с опознаваемым стимулом («перепел» – «перечень», «перец» – «перстень»; «галка» – «лайка», «гайка» и т. д.).
Наиболее существенные различия между группами выступают при анализе второго типа гипотез – не относящихся к актуализированному кругу понятий: здесь больные шизофренией дают на 82 % больше гипотез, чем здоровые.
Обнаруживаются существенные различия в средней частоте использования этих двух групп гипотез: здоровые в два раза чаще дают ответы первой группы, чем второй, у больных же эта разница составляет всего 21 %.
Bepul matn qismi tugad.