Kitobni o'qish: «Голубиная книга: истоки и смысл»

Shrift:

© Ермаков С.Э., предисловие, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

К изданию 2023 г

Голубиную (Глубинную) книгу современные исследователи называют порой центральным образом русского духовного стиха – особого вида народных стихотворений на религиозные темы и сюжеты, который восходит как минимум к XV в., а скорее всего, к более раннему времени. Их наибольшее распространение приходится на XVII столетие, и, видимо, это надо связывать с церковным расколом, тем более что духовные стихи играют важную роль в старообрядческой среде. По сути они есть не что иное, как народное осмысление библейских и евангельских мотивов, по каким-либо причинам оказавшихся особенно значимыми для сознания средневекового русского человека.

В XIX в. духовные стихи привлекали внимание видных отечественных фольклористов, в том числе Ф.И. Буслаева, А.Н. Веселовского, П.А. Бессонова. Был в их числе и историк литературы Василий Николаевич Мочульский (1856–1920), известный своими разысканиями в области христианских апокрифов (то есть произведений, не включенных в канон) и приспособления их к народным понятиям и представлениям. Приват-доцент (1889), затем профессор кафедры русской словесности историко-филологического факультета Императорского Новороссийского (Одесского) университета оставил нам обширное научное наследие, посвященное фольклору, русской народной духовной литературе, классике.

Магистерской диссертацией выпускника Новороссийского университета стала книга «Историко-литературный анализ стиха о Голубиной книге» (1889), которая и положена в основу настоящего издания, наконец-то появляясь в современной орфографии, в том числе с переложением обильно цитируемых автором текстов первоисточников и ряда греческих оригиналов. Этот труд стал первым исследованием, целиком посвященным уникальному памятнику народной культуры.

Автор особо сосредоточился на космогонических представлениях, представленных в Голубиной книге, ее связи с ветхо- и новозаветными апокрифами, особенно детально разбирая знаменитый «Сон о Правде и Кривде». Он опирается на работы своих старших предшественников Ф. Буслаева и А. Веселовского, но следует им не слепо, а порою полемизируя и уточняя существенные с его точки зрения детали. В этой книге впервые предпринимается попытка проследить время, а для некоторых списков – и место возникновения той или иной версии Голубиной книги, связь с богомильской ересью. В настоящее время высказанные В.Н. Мочульским взгляды на Голубиную книгу преобладают над всеми прочими. С его точки зрения основу стиха составляют библейские мотивы, а также народные легенды, возникшие из своеобразно понятых сюжетов Библии.

Вместе с тем сегодня кажется не вполне правильным считать, что Голубиная книга целиком обязана своим возникновением христианской мифологии. Житие Авраамия Смоленского, бесценный памятник древнерусской литературы, написанное примерно в 1224–1237 гг., упоминает о том, что он читал некие «глубинныя книгы» – надо полагать, апокрифы. Но, возможно, эти таинственные книги уже содержали и отголоски языческих представлений. Основанием для подобного предположения, распространяющегося и на доступные нам списки Голубиной книги служит сходство содержащихся в нем космогонических представлений с общеиндоевропейскими и дохристианскими славянскими. Неоднократно высказывалось даже суждение, что перед нами – славянский космогонический миф, облеченный внешне в православную форму, как ее представляли простые люди.

В недавнее время (1970‐е гг.) такой точки зрения придерживался, в частности, В.Н. Топоров, обращая внимание на общераспространенность представления о происхождении Вселенной из тела космического первочеловека. Он пытался проследить связь стиха с творениями гностиков начала нашей эры, например, Валентина (II в. н. э.). Могло ли случиться, что неведомые сочинители его были знакомы с трудами античных гностиков? Это кажется почти невероятным, но то, что какие-то взгляды гностиков перешли «по наследству» к богомилам, не вызывает сомнений. Богомильские же идеи на Руси, несомненно, известны были.

В.Н. Мочульский делает упор именно на библейские и христианские источники текста, пусть даже и апокрифические. И он, несомненно, во многих отношениях прав, что и доказывает большое число приводимых им текстов и параллелей. Но если Голубиная книга возникает ранее XV в., пусть даже не как единое целое, то отбрасывать предположение о ее языческом происхождении неправильно. Справедливее считать, что доступный нам текст, впервые опубликованный только в XIX в., появляется как следствие длительного складывания и фактически самостоятельного бытования отдельных его составных частей, предположительно, сложенных только в позднее время. Проследить все изменения, которые претерпевал «центральный образ» русского духовного стиха на протяжении веков существования, сегодня едва ли возможно, поскольку перед нами образец в первую очередь устной народной традиции, а из этого следует существование великого множества вариантов памятника. Не случайно только В.Н. Мочульский сам упоминает несколько десятков списков стиха, а если же допустить, что сейчас их известно несколько больше, то вполне естественно находить в записанных текстах разночтения.

Но одновременно нельзя не отдавать себе отчета и в том, что прижиться и получить более или менее широкое распространение в народе, как правило, может лишь такое представление, которое отвечает архетипическим установкам, восходящим порою к глубокой древности. И тогда Голубиная книга представляет собой удивительный синтез разных по происхождению, но близких по преобладающим идеям концепций и представлений.

С. Ермаков

Іn allen Zeiten hat der denkende Mensch versucht, sich Rechenschaft zu geben über den Ursprung der Dinge, um sich Aufschluss zu verschaflen uber dem Grund ihren Eigenthiimlichkeiten1.

Liebig, Chemische Briefe. S. 79.


Im geschichtlichen zusammenhange der Dinge schlagt ein Tritt tausend Faden, und wir konnen тшг einen gleichzeitig verfolgen. Ia wir konnen selbst dies nicht immer, weil der grobere sichtbare Faden sich in zahllose Fadchen verzweigt, die sich stellenweise unsern Blicke entziehen2.

Fr. Alb. Lange, Geschichte des Materialismus, 1866. S. 282.


Из-под той страны из-под восточныя выставала туча темная, грозная; да из той из тучи грозной, темные, выпадала книга голубиная.

В. Варенцов. Сборник русских духовных стихотворений. СПб., 1860 г. С 19.

Предисловие

Стих о Голубиной книге – «загадочный», по выражению А. Веселовского, «перл русской библейско-мифологической былины», по выражению Ягича, и, наконец «знаменитый», по выражению большинства ученых, – естественно привлекает к себе внимание, как каждого любителя родной старины, так в особенности внимание исследователя. Ряд небольших статей, посвященных вопросу о Голубиной книге, успел уже удовлетворить тому первому любопытству, которое навеяно этим «чудным» стихом, но ученая пытливость остается и до сих пор неудовлетворенной, как можно судить из слов компетентнейших лиц в данном вопросе. Удовлетворить вполне научным требованиям в данном случае тем более трудно, что со стихом о Голубиной книге связан не один вопрос, а масса вопросов, и притом таких кардинальных, как вопрос о книжной основе, о взаимодействии книжных источников, о времени перехода этих источников на Русь, о времени составления стиха, о позднейших его наслоениях и о среде, создавшей его и т. д. Таким образом, в данном случае получается слишком широкая и трудная задача для решения. Не могу при этом не припомнить слов глубокоуважаемого ученого А. Веселовского, который в одной из своих статей говорит по этому поводу следующее: «Нет ничего неблагодарнее для исследователя, как широкие задачи, обнимающие не одно одиночное явление, а несколько пли одно какое-нибудь явление, но во всем разнообразии его исторических выражений. Сколько труда он ни положил на собирание материалов, на выяснение частностей, работа всегда остается неполною, потому что нет возможности поручиться, чтобы от внимания его не ускользнула та или другая мелочь, иногда очень важная для его собственной теории, но иногда и такая, знакомство с которою могло бы удержать его от несвоевременных обобщений». Предлагая настоящий свой труд как результат довольно продолжительных занятий по вопросу о стихе о Голубиной книге, я, как начинающий рабочий, далек от мысли окончательно решить все те вопросы, которые связаны с этим стихом, а вместе с тем и удовлетворить вполне строгим научным требованиям. Но руководимый такими почтенными вожаками в этом деле, как Буслаев, Веселовский и Ягич, которые своими трудами успели уже несколько осветить эту темную область и облегчили возможность ориентироваться в этих дебрях, по меткому выражению одного уважаемого ученого, я решаюсь поделиться результатами и своих трудов и буду весьма счастлив, если этим трудом не умалю значения «знаменитого стиха» и, освещая, по крайней мере, косвенными лучами исследуемую область, поспособствую и со своей стороны решению основных вопросов и объяснению вообще «загадочного стиха» о Голубиной книге.

Фрагмент картины «Спящая царевна». Художник В.М. Васнецов


При этом нравственным долгом своим считаю выразить искреннюю благодарность следующим лицам, которые не отказывались помочь мне словом и делом и способствовали появлению этого труда в свет: А.И. Кирпичникову, И.С. Некрасову, В.А. Яковлеву, А.А. Кочубинскому, Н.П. Кондакову, Л.Ф. Воеводскому, М.С. Дринову, И.Я. Порфирьеву и А.Ф. Бычкову.

Автор

Введение

История вопроса об исследуемом мною стихе исчерпывается, как я уже сказал, небольшим количеством статей, краткими замечаниями о стихе, сделанными а propos, и обязательными рассмотрениями этого стиха в школьных учебниках. Излагать детально историю вопроса в данном случае я считаю лишним, так как при самом анализе стиха я по необходимости должен буду касаться всех мелочей и взглядов, существующих в литературе по данным вопросам. Более интересным в данном случае представляется проследить те направления, которые сказались в литературе исследуемого вопроса и которые, влияя, естественно, на постановку дела, обусловили собою и самые результаты, добытые наукою в данной области. Первое по времени направление, которое резко обозначилось в литературе рассматриваемого вопроса, можно назвать идеальным, определяя его не по существу, а по тем патриотическим стремлениям, какими проникнуты относящиеся сюда работы. Сущность этого направления заключается в явном или скрытом желании расширить область умственного достояния русского народа, возвеличить мыслительную его самодеятельность, возвысить родную старину, относя черты рассматриваемого памятника к прастарине арийской. Главными представителями этого направления являются Н. Надеждин, Афанасьев, П. Бессонов, отчасти Шевырев, Буслаев и О. Миллер. Надеждин в своей статье «О русских народных мифах и сагах» (Русская беседа 1857 г., т. IV, ч. 2, с. 19), признавая стих о Голубиной книге самим старшим из всех сохранившихся у нас остатков нашей мифической старины, старшим по первоначальному его происхождению, которое, по убеждению Надеждина, должно непременно принадлежать временам силы и цвета народного русского язычества, считает этот стих продуктом чисто народного, русского творчества. А. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» (т. I, с. 51) говорит: «Суеверные сказания, передаваемые стихом о Голубиной книге, составляют общее достояние всех индоевропейских народов, находят свое оправдание в истории языка и совершенно совпадают с древнейшими мифами индусов и с показаниями Эдды: свидетельство в высшей степени знаменательное! Происхождение их, очевидно, относится к арийскому периоду, и рукописные памятники (т. е. апокрифы) могли только подновить в русском народе его старинные воспоминания». П. Бессонов в «Заметках к 4‐му выпуску калек3 перехожих», замечая вообще о стихах, что они «сложены целым народом, под наитием религиозного творчества, творчества веры», в частности о стихе Голубином говорит, что он носит на себе следы всех постепенных переходов, от отдаленной поры языческого творчества, облекавшейся в туман и таинственность, до торжества самых светлых православных образов (Вып. IV, с. XXVI). Коренную основу стиха о Голубиной книге, по словам Бессонова, составляют древнейшие космогонические сказания, общие великорусскому племени с другими индоевропейскими народами, и в частности с древнейшими религиозными песнопениями греков. Шевырев в своих лекциях (т. I, лекция 5, с. 237), говоря, что в Голубиной книге выражается поэтическая дума народа о начале мира, в то же самое время замечает, что стих о Голубиной книге почерпнут из недоступных источников (прим. 27, с. 257). Более всех писал о Голубиной книге Ф. Буслаев. В своем раннем труде «О влиянии христианства на славянский язык», в котором касается стиха о Голубиной книге (с. 78, 1848 г.), Буслаев явно выказывает то же самое направление, какое подметили мы в трудах упомянутых ученых. Говоря о космогонических преданиях, в которых ясно выразились народные понятия об отношении человека к природе и приводя аналогии из преданий индийских, а затем немецких, Буслаев далее замечает, что «рассеянное по немецким племенам сказание о сотворении мира глубоко проникло в предания русские и долго удерживалось в народе, будучи освящено христианскими понятиями в так называемом стихе о Голубиной книге. Оно так срослось с убеждением и кругом воззрения народа русского, что могло быть заимствовано только из общего индоевропейского источника. Сличение этого стиха с немецкими и другими сказаниями может, так сказать, предложить варианты для воссоздания первобытного предания» (с. 78). «Итак, – заключает далее Буслаев, – космогоническое предание о сотворении человека не только своеземно у нас, но и являет замечательное дополнение к преданиям прочих народов. Мало того, оно так вкоренилось в народные верования, что еще и доселе живет в русских суевериях, и именно, как догмат в расколе духоборцев» (с. 84). В 1861 г. Буслаев буквально повторил тот же самый взгляд на стих о Голубиной книге в І т. «Очерков», в статье «Мифические предания о человеке и природе» (гл. III, с. 144). Но в том же самом томе «Очерков» в статье «Болот Волотович», на с. 455, Буслаев, видимо, изменяет несколько свои прежний взгляд на дело. Здесь он говорит: «Занимающимся русской народной словесностью хорошо известны многие, большею частью, апокрифические источники народного стиха о Голубиной книге, между которыми первое место занимает известная «Беседа трех святителей»; но до сих пор недоставало переходного среднего термина между этими источниками и самым стихом. «Повесть града Иерусалима» составляет именно этот любопытный переход» и есть «первообраз известного народного стиха о Голубиной книге» (с. 455). Во ІІ томе «Очерков», в статье «О народной поэзии в древнерусской литературе», дело изменяется еще более. Здесь (на с. 18) знаменитый народный стих о Голубиной книге и по внешней форме своей, состоящей в беседе между князем Владимиром и Давидом Есеевичем, и по своему содержанию является уже чисто поэтическим воссозданием апокрифической «Беседы трех святителей». Кроме того, здесь указывается также и другой важнейший источник, из которого было взято содержание стиха, – это средневековые бестиарии, т. е. так называемые физиологические сочинения о животных и вообще о природе с примесью самых фантастических, суеверных понятий (с. 20). О. Миллер, как можно судить из многих мест его «Опыта исторического обозрения русской словесности», также колеблется в своих взглядах на происхождение стиха о Голубиной книге, хотя с значительным перевесом в пользу народных основ, в пользу мифическо-арийской давности. Делая упрек Тихонравову по поводу его оценки «Калек перехожих» (см. прим. на с. 308), что он недостаточно усмотрел, при всем неоспоримом влиянии книжности, и стихию народную, несомненно, присущую нашим стихам, Миллер замечает вообще далее, что старания некоторых наших исследователей выказать преимущественно не народность наших духовных стихов останутся неудачными (с. 308, прим.). В частности, о Голубиной книге О. Миллер говорит, что в этой книге под ее позднейшим христианским значением таится основное мифическое (с. 329), а в другом месте прибавляет, что в ответах Голубиной книги заключается один величественный миф и что сравнительная мифология заставляет признать его самым древним, изначальным арийским мифом (с. 334). К этому еще остается прибавить, что сходство относящихся сюда памятников у разных арийских народов не представляет, по мнению О. Миллера, ни надобности, ни возможности предполагать заимствование с той или с другой стороны (с. 333). Таким образом, при всем желании отстоять народность и арийскую давность стиха о Голубиной книге, в этом первичном направлении и главным образом в лице Буслаева, сказалась уже уступка в пользу книжных источников и им же преимущественно дан толчок другому направлению в разработке вопроса о Голубиной книге. Это второе направление, служа естественным продолжением первого, главным образом занято вопросом о книжном влиянии на устные народные произведения, а в том числе на стих о Голубиной книге, а при открытии разных влияний сам собою возникает вопрос о книжных наслоениях на исконно-древней основе народных устных произведении. Этого, так сказать, срединного направления придерживается большинство ученых, работы которых соприкасаются с данной областью. Тихонравов в своем разборе «Калек перехожих» (см. 33‐е присуждение учрежденных П.Н. Демидовым наград), признавая, что народные представления о Голубиной книге сложились под непосредственным влиянием христианских преданий и отчасти книжного греческого апокрифа «Откровение Иоанну Богослову», в то же самое время замечает, что нельзя не согласиться с мнением Бессонова, что в стихе этом вся основа – древнейшая, языческая (с. 204–205). А. Пыпин в своей статье по поводу русских народных легенд, изданных Афанасьевым (см. Современник, 1860 г. № III, март), говорит, что духовные стихи представляют вообще наиболее обработанную поэтическую форму нашей народной легенды (с. 81); и эта, более оживленная, форма легенды, замечает в другом месте Пыпин, уже прямо относится в область народной поэзии – по своему колориту и внешности, но памятники не дают нам возможности определить ясно, в какое время произошло это перерождение народной легенды (с. 80). В «Очерке литературной истории старинных повестей и сказок русских» А.Н. Пыпин говорит: «Иногда народная поэзия заимствовала целые сюжеты из книжных преданий и повестей; это должно было произойти, конечно, там, где сфера книжного знания относилась к живейшей струне в народных понятиях и могла поэтому служить эпическим материалом, и отсюда явились опоэтизированные сюжеты духовных стихов – и стиха о Голубиной книге… Стих о Голубиной книге, одно из любопытнейших произведений русской эпической поэзии, в XVII ст. является как нечто законченное: очевидно, чтоб распространиться в народе, отразить его понятия и принять самый склад выражения, предание, служащее основой стиха, должно было давно усвоиться народу» (с. 18). В другом месте А.Н. Пыпин, ссылаясь на сличения, сделанные Буслаевым по поводу стиха о Голубиной книге и замечая, что эти сличения указывают на тесное сближение в данном случае народной поэзии с литературой письменной и на взаимное их влияние, в частности о стихе, говорит далее, что стих о Голубиной книге диалогической формой одинаково соответствует и книжным памятникам этой категории и произведениям народной словесности. По содержанию он находится в связи с преданиями, заходившими к нам путем литературы. Что касается источников, откуда черпались эти предания, то Пыпин находит их отчасти в азбуковниках (с. 139), отчасти в безымянных сборниках (с. 142, 148) и отчасти в апокрифическом «свитке божественных книг» (см. «Ложные и отреченные книги русской старины». Русское слово, 1862 г., февраль, с. 53).


Иллюстрация к сборнику П.А. Бессонова «Калеки перехожие»


Страница из рукописного азбуковника XVII в.


В. Варенцов в своем сборнике русских духовных стихов, повторяя взгляд Пыпина на происхождение духовных стихов, о стихе о Голубиной книге говорит, что в него вошли мотивы, встречающиеся в «Иерусалимском свитке» и «Беседе трех святителей». Впрочем, добавляет он, несмотря на позднейшую форму, в которую внесено уже много христианского, в нем отражаются черты старинных мифических преданий (с. 15). Ягич в статье: «Die Christlich-mythologische Schicht in dor russischen Volksepik» (см. Archiv für Slavische philologie. V. Jagic. I В. I H. 1875) называя, как я уже сказал выше, стих о Голубиной книге перлом библейско-мифической былины, говорит, что связь этого стиха с христианскими, по большей части космогоническими апокрифами, уже давно известна, и в частности, видимо, вполне соглашается с взглядом Тихонравова и Веселовского о тесной связи помянутого стиха с «Откровением Иоанна» (с. 86). Кроме того, добавляет еще, что стих о Голубиной книге находится также в связи с Псалтырью и с Давидом (с. 87). Относительно животных, встречающихся в стихе, Ягич в примечании (на с. 89) замечает, что начало изображения этих животных в физиологах и бестиариях. Находя, что в этом стихе все мифологическое, все древнеязыческое сокрыто вдали и христианские черты поглотили языческо-мифологическую первооснову, Ягич естественно пришел к мысли «о наслоениях». И.И. Срезневский в библиографических записках по поводу I и II выпусков «Калек перехожих» Бессонова (см. Известия Имп. ак. н. по 2‐му отделению русск. языка и словесности, т. 9), говоря вообще о духовных стихах, заключает, что стихи, сколько ни дороги народу, не могут быть считаемы своеобразным и самобытным произведением народной русской почвы и что, напротив того, в своих первообразах были созидаемы людьми книжными, умножаемы под постоянным влиянием книг и делались достоянием народным точно так же, как и разные знания и мысли, вычитанные из книг. Из этого, впрочем, не следует, добавляет далее Срезневский, что русские стихи на Руси не древни; но следует, что, как бы они ни были по происхождению древни, все-таки они только примкнули к народной поэзии русской, а не составляют ее необходимого явления (с. 380). Почти такого же взгляда на духовные стихи придерживается и А. Котляревский в своем библиографическом обозрении (см. «Старина и народность» за 1861 г.). Он говорит, что духовные стихи возникли в относительно позднее время, в XVI в., и притом, большею частью, из источников литературных: отреченных книг, житий святых и т. д. Они не были ни своеобразными, самобытными произведениями русского народного творчества, ни исключительною собственностью русского народа (с. 55). В другом месте, говоря о космогонических представлениях, вошедших в стих о Голубиной книге и приводя аналогичное предание индийское и древнефризское, Котляревский замечает, что, несмотря на, так сказать, литературную историю этих представлений, он считает, однако, их за чисто народные, за общее достояние индоевропейского племени: в этом убеждают нас сказания древней Эдды о смерти великана Имира и последовавшей за тем космогонии из его тела. А таким памятником, добавляет Котляревский, как древняя Эдда, трудно подкладывать какие-нибудь литературные источники (с. 70). И. Порфирьев в своей статье «Народные духовные стихи и легенды» (см. «Православный собесед.», 1869 г., сентябрь), переходя к стиху о Голубиной книге, говорит, что колорит стиха христианский: и вопросы решаются и все предметы в мире оцениваются с точки зрения христианской. Обстановка стиха также христианская. Но в тоже время видно, что стих составился не под влиянием только чисто церковного учения, но преимущественно под влиянием апокрифических сочинений и народных сказаний, в которых сохранились еще остатки старых мифических преданий разных народов; потому при христианском содержании в стихе много старой космогонической примеси. Из апокрифов всего более имели влияние на стих о Голубиной книге «Беседа трех святителей» и «Иерусалимская беседа». Изложенные в форме вопросов и ответов, они дали стиху и ту форму, какую он имеет, и большую часть вопросов, которые в нем решаются (с. 63). Этот самый взгляд на стих о Голубиной книге Порфирьев буквально повторил и в своей «Истории русской словесности» (часть I, изд. 2‐е, 1876 г., с. 295–296).

Перехожу теперь к последнему направлению, какое сказалось в разработке стиха о Голубиной книге. Если я позволил себе назвать первое направление идеальным, по скрытым, большею частью, патриотическим стремлениям, то это последнее направление, как по его отношению к разработке народных памятников и по некоторой противоположности его первому направлению, смело можно назвать реальным. Как идеальное направление, основанное главным образом на чувствах и сопровождаемое увлечениями, было данью своего времени, так и реальное направление, основанное на чисто объективном отношении к делу, выражающемся в холодном анализе фактов, является продуктом нашего времени. Девизом итого направления служит голый факт4. Главным представителем реального направления в разработке стиха о Голубиной книге является А. Веселовский. В своем капитальном сочинении «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе…», касаясь стиха о Голубиной книге – по поводу синкретических ересей и дуалистических учений, Веселовский говорит, что старший, основной стих наших калик, т. е. стих о Голубиной книге, как называет его Веселовский, не только коренится в представлениях дуалистической ереси, но и определяется составом ее главной, учительной книги, содержание которой этот стих сохранил иногда вернее дошедших до нас русских текстов апокрифа. Источником этого стиха не была «Беседа трех Святителей», поздний апокриф, создавшийся, может быть, по образцу «Вопросов Иоанна»; тем [не] менее «Повесть града Иерусалима», иначе «Повесть Иерусалимская», которая, по мнению Веселовского, не что иное, как видоизменение той же Голубиной книги, еще теперь сохранившееся в форме духовного стиха и записанное старинными грамотеями в прозаическом пересказе рукописей. Источник Голубиной книги Веселовский находит в апокрифических «Вопросах Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской», известном «Secretum» западных катаров (с. 165). Эта же отреченная книга «Secretum», известная иначе под названием «Liber S. Joannis» или «Interrogationes S. Joannis et responsiones Christi Domini», будучи главной богомильской книгой, нечто вроде еретического катехизиса, своим происхождением, по мнению Веселовского, не принадлежит секте: она только воспользовалась в данном случае древним апокрифом, так называемым отреченным апокалипсисом Иоанна, переделав его на свой лад (с. 152–153). Но, объясняя этой отреченный книгой «Secretum», а вместе с тем и апокрифическими «Вопросами Иоанна…» слишком немногое в стихе о Голубиной книге, и не имея возможности этими книгами в совокупности объяснить слишком сложный стих о Голубиной книге в полном его составе, Веселовский в своих «Разысканиях в области русского духовного стиха» поместил несколько отдельных монографий, относящихся к исследованию стиха о Голубиной книге. В этих монографиях Веселовский касается нескольких образов, встречающихся в стихе о Голубиной книге, и обилием материала желает уяснить источник и самый склад этих образов, какой отпечатлелся в данном стихе. Так, в монографии № III, «Алатырь в местных преданиях Палестины и легенды о Граале», Веселовский для уяснения «бел-горючего камня Алатыря» – стиха о Голубиной книге – собрал сионские предания о камне, положенном Спасителем в основание Сионской церкви, матери всех церквей, связав эти предания с преданиями о камне, снесенном с Синая и положенном на место алтаря в той же церкви. Стоило было, говорит Веселовский, поработать над этими материалами местной легенды народной фантазии, чтобы найти в них символический центр: алтарный камень, алтарь, на котором впервые была принесена бескровная жертва, установлено высшее таинство христианства. В русской народной поэзии этот алтарь, церковнославян. олтар, стал камнем алатырем (вместо «алтарь»), латырем (с. 23 и 24). В другой монографии, № IV: «Сон о дереве в повести града Иерусалима и стихе о Голубиной книге» Веселовский, приводя разные восточные и западные сказания о чудесных деревьях, и останавливаясь преимущественно на западных средневековых пересказах легенды о крестном дереве, желает или уяснить все черты, с какими является это дерево в сне Голубиной книги. Крестного древа Веселовский касается также и в X монографии под заглавием «Западные легенды о древе креста и Слово Григория о трех крестных древах», а также в своих «Опытах по истории развития христианской легенды», в статье «Откровение Мефодия и византийско-германская историческая сага» (см. Ж. м. н. пр., 1875 г., ч. 178). Эти исследования апокрифического сказания о крестном древе с различными восточными и западными его пересказами имеют вообще ближайшее отношение не только к сну о древе – в стихе Голубином, но также к древу кипарису и к кресту леванитову (лавандову), встречающимся в стихе о Голубиной книге и находящим свое объяснение, по мнению Веселовского, в этом именно сказании о крестном древе (см. «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе», с. 169–174). К реальному направлению в разработке памятников устных народных произведений относится также А.И. Кирпичников, как можно судить, главным образом, из его исследования литературной истории христианской легенды: «Св. Георгий и Егорий Храбрый», где в двух местах, на с. 109 и 167, он высказывает явное свое нерасположение к натурмифологической экзегезе, удобно прилагаемой ко всякому эпическому материалу. В частности он касается также и стиха о Голубиной книге в статье о духовных стихах, помещенной в «Истории русской словесности Галахова» (см. 2‐е изд., 1880 г., т. I, с. 194–204). Здесь, переходя к духовным стихам, А.И. Кирпичников замечает, что невозможно вообще определить с достоверностью, в каком веке сочинен тот или другой стих, тем менее можно узнать об авторе стиха, но почти всегда можно указать книжный источник стиха и, сличая различные редакции стиха, легко убедиться, что начальный стих ближе стоял к книге, а позднейшие певцы все более и более придавали ему форму и характер песни народной (с. 198). Литературный источник, продолжает далее Кирпичников, для многих вопросов и ответов Голубиной книги может быть указан в так называемой «Беседе трех святителей» и в вопросах «От скольких частей создан был Адам», которые, по мнению Кирпичникова, есть не что иное, как только другая редакция «Беседы трех святителей». Голубиная книга стоит вообще, по его мнению, на христианской почве (с. 201). Для некоторой полноты очерка остается еще упомянуть о П.С. Билярском, взгляд которого вообще на происхождение стихов даст право и его причислить также к реальному направлению. В своем мнении о книге П.А. Бессонова «Калеки перехожие» (см. Изв. Акад. наук, т. X, с. 256–259) П.С. Билярский не допускает в духовных стихах никакого творчества: «Какое творчество там, – говорит Билярский, – где берется готовое содержание, впрочем, очень худо прочитанное или выслушанное, и передается грубым простолюдином по крайнему его разумению? По это крайнее разумение справедливее назвать неразумием! Не говоря уже об искажении положительных сведений, каковы местные данные, имена и положения лиц и т. д., хуже всего то, что в содержании, взятом из церковных книг, при пересоздании нашими песнотворцами, нравственное достоинство чуть ли не всегда понижается, а иногда решительно уничтожается. Итак, «стихи» служат, по мнению Билярского, не отражением русской жизни, а служат выражением душевного настроения одного класса народа (певцов-калик).

Калики перехожие. Художник И.М. Прянишников


Соломон освящает Храм. Гравюра XIX в.


В заключение этого краткого очерка долгом считаю предупредить читателя, что, держась в своем исследовании стиха о Голубиной книге строго реального направления, я позволю себе также приводить аналогии из области народных представлений для того, во-первых, чтобы показать имеющееся в данном случае сходство и различие чисто народных представлении от книжных, во-вторых, для того, чтобы лучше осветить наличные факты, в-третьих, ввиду тех соображений, что книжный памятник, пущенный в народное обращение, мог естественно возбудить народные реминисценции, отразить их и на себе или в виде осложнения и смеси образов, или в виде замены одного образа другим, или в виде, наконец, переиначивания самой рамки действия – обстановки происходящего или произошедшего события, трактуемого в данном памятнике.

Списки стиха о голубиной книге
Предварительные выводы о составе стиха и предположения о его редакциях

Прежде чем приступить к книжным источникам стиха о Голубиной книге, я считаю небезынтересным и небесполезным сделать краткое обозрение списков этого стиха. Небезынтересным оно представляется потому, что из обозрения списков возможны предварительные выводы о составе стиха и предположения о его редакциях, а эти предварительные выводы интересны будут в особенности при сопоставлении их с дальнейшими выводами, добытыми более сложным путем, – путем анализа книжных источников. Небесполезным это обозрение является потому, что выводы, сделанные из голых фактов, не осложненных книжными сопоставлениями, не затемненных чужими и личными комментариями, могут иметь некоторого рода ценность, а при сопоставлении этих предварительных выводов с дальнейшими и при возможности их совпадения могут быть если не окончательно отклонены, то, по крайней мере, несколько смягчены упреки в предвзятости идей и в субъективном освещении фактов. Кроме того, это предварительное обозрение списков будет полезно еще и потому, что даст возможность читателю сразу войти в исследуемую область и ознакомиться как с главным, так и со всеми мелочами сложного стиха о Голубиной книге. Всех списков стиха о Голубиной книге 22; из них 16 списков помещено в издании Бессонова «Калеки перехожие» (т. I, с. 269–378), 5 – в «Сборнике русских духовных стихов» В. Варенцова (1860 г., с. 11–39); 1 список – в русских народных песнях, собранных И. Киреевским (ч. I, 1848 г., с. 43); 2 списка Н.И. Надеждина напечатаны в «Русской беседе» за 1857 г. (IV, ч. II, пр. 31 и 34 смеси); 1 список – по рукописи графа А.С. Уварова № 636, из сборника XVII и XVIII вв., напечатан в «Летописях русской литературы и др.», издаваемых Н. Тихонравовым (т. II, 1859 г.); и, наконец, 1 один список В.М. Ундольского из летописного сборника XVII в., сообщенный И. Срезневским, – в Изв. Импер. ак. н. по отделу русского языка и словесности (т. III, с. 47–48). Список Киреевского и два списка Надеждина вошли впоследствии в издание Бессонова: первый – под № 83, а два последних под №№ 90 и 91. Кроме того один из списков Надеждина, записанный у духоборцев, напечатан также в сборнике Варенцова под № 2‐м5. Все эти списки не представляют, конечно, отдельных редакций стиха и многие из них есть только варианты, иногда даже весьма незначительные, главных текстов стиха. Между тем Бессонов в своем издании помещает все варианты в неприкосновенной их целости, почитая их отдельными самостоятельными редакциями, чем, естественно, внес много лишнего балласта и сделал книгу неудобной для ученого употребления, как уже давно об этом заметили И. Срезневский и Билярский в своих мнениях о «Калеках перехожих» (см. Изв. Ак. н., т. X, с. 254–249). Рассматривая списки стиха о Голубиной книге и сличая их между собою, нельзя не заметить, что этот стих составной и состоит из нескольких частей. Одни из них существенны и встречаются почти во всех списках с самыми незначительными разноречиями в главном, другие же части не существенны и в тех списках, где они встречаются, варьируются на разные лады. Стих обыкновенно начинается эпическим вступлением, необходимым аксессуаром народных эпических произведений, в котором обрисовывается обстановка события, именно появления или выпадения книги Голубиной, как ключа ко всему тому, что передается далее в самой книге. Это эпическое вступление, за исключением трех списков: 91‐го Бессонова, 3‐го Варенцова и списка Ундольского, где приступа никакого нет, встречается во всех прочих списках, и отличается большим разнообразием. Отвечая вполне эпической неопределенности в № 85, где сказано «по горам-горам, по долам-долам», и следуя той же народной манере в слишком неопределенном обозначении: «из тучи…» в №№ 78, 81, 82, 83, 88, 1, это эпическое вступление в остальных списках начинает постепенно осложняться, приспособляясь, видимо, к содержанию памятника, взятого народом из книжных источников. Так, в №№ 77, 79, 87 и в списке Уварова обстановка события осложняется следующим обозначением: «Близко городу Ерузалимова (или «ко городу к Иерусалиму»), посреди поля Сорочинского, что на камне белыим Алатыри». В № 76 и 86 в это вступление вносится новая черта: «От каменя от Алатыря, от его головы от Адамовой, посреди поля Саричинского». Еще более осложнения и приспособляемости заметно в № 89, где говорится: «По стороны святого града Иерусалима, у дуба Маврийского, у чудного креста Леванитова, у святой главы Адамовой». В № 80, 4 и 5 обстановка опять несколько меняется, отличаясь еще более точным обозначением: «на славную на Фавор гору, ко чудну кресту к животворящему, ко тому ко камню ко белатырю, ко честной главы ко адамовой». И, наконец, в белорусском списке Надеждина № 90 обстановка переносится уже на Русь: «што на матушке на Святой Руси, на Святой Руси на подсветноей, што на той горе Саирачинскоей». Итак, это эпическое вступление, отсутствуя совершенно в трех списках, а в других, переходя от эпической неопределенности до более точного и приспособленного к памятнику обозначения, есть, очевидно, народная приставка. Самое разнообразие формулы этого вступления говорит об отсутствии твердых книжных устоев в данном случае, которые содержали бы народную фантазию в более определенных границах. Из всего сказанного можно сделать предварительное заключение, что первая часть стиха о Голубиной книге есть эпическое зачало и, служа обычным аксессуаром эпических народных произведений, не есть существенная часть этого стиха, а есть лишь народная приставка. К эпическому вступлению можно отнести также обрисовку самой книги Голубиной и лиц, собравшихся около этой грандиозной книги с целью узнать из нее великие мировые истины. Но при кажущемся разнообразии в изображении книги Голубиной, а в особенности лиц, собравшихся и беседующих, в этой заключительной части вступления замечается больше устойчивости, чем в его начале. Голубиная книга описывается обыкновенно здесь следующими словами: «И не малая, не великая, долины книга сороку сажень, поперечины двадсяти сажень»; или «эта книга не малая, эта книга великая; на руках держать – не сдержать будет; на налой положить Божий – не уложится». Эта обрисовка Голубиной книги остается во всех почти списках с самыми незначительными вариациями, в которых народная фантазия не преминула воспользоваться богатыми эпическими красками для выражения понятия грандиозности, обозначающей символически великое значение книги Голубиной. Что касается лиц, собравшихся около Голубиной книги и беседующих, то и здесь, при видимом разнообразии этих лиц, замечаются если не положительные книжные устои, то по крайней мере книжные намеки, обусловившие некоторого рода устойчивость в данном случае. Большинство стихов, эпически предварив о том, что к этой книге


Голубиная книга. Художник Н.К. Рерих

 
«соходилися, соезжалися
сорок царей со царевичам
сорок князей со князевичам
сорок попов, сорок дьяконов…»
 

представляет беседующими двух лиц, и именно – Володимира Володимировича предлагающим вопросы и Давида Ессеевича отвечающим на эти вопросы, причем имя Володимира варьируется в списках до неузнаваемости по прихоти народной этимологии. Гораздо меньшее количество списков представляет беседующими Волота Волотовича и Давида Евсеевича; причем в списках под № 84, 89 и 90 Волот является сам толкователем или разрешителем вопросов космогонических, Давид Евсеевич – вопросов бытовых, вопросов житейской мудрости, а в списках под № 80 и 81 и в списке Ундольского Волотоман снова является в роли вопрошающего, заменяя Владимира, а отвечает ему тот же Давид Евсиевич. Затем в списках под № 4 и 5 в числе собравшихся князей упоминаются: Псай, Костянтин, Василий сын Акульевич (или Сенакурьевич) и Волотоман Волотоманович. Предлагает вопросы Волотоман, а отвечает все тот же Давид Авсеевич. Это упоминание и наименование нескольких царей, говоря об осложнении редакции стиха, ничего не говорит о его составе, и беседующими остаются все те же два лица. Остается упомянуть еще о двух списках под № 91 и № 3, где является одно лицо Давыд Осеевич или Васильевиць, отвечающее на предложенные вопросы. Итак, заключительная часть вступления, допуская изменения в названиях лиц, говорящие о свободе эпического творчества, в то же самое время в значительном большинстве случаев оставляет беседующими двух лиц. В этом устойчивом факте я позволяю себе видеть уже книжную основу, затемненную, впрочем, различным наименованием этих лиц до того, что в данном случае сквозят лишь намеки на эти книжные устои. Народная фантазия позволяла себе в данном случае некоторого рода свободу, пользуясь тем, так сказать, простором, который является обычным условием народных эпических вступлений. Вслед за вступлением непосредственно следуют вопросы и ответы по космогонии, созданию человека и каст. Эти космогонические вопросы встречаются во всех списках, за исключением одного под № 85, где этих вопросов совсем нет. И в этой части стиха о Голубиной книге замечается некоторое разнообразие. Так, большинство списков представляет одну лишь космогонию без создания человека и каст. Таких списков 12 (см. № 77, 78, 79, 83, 84, 87, 88, 89, 91, 1, 2 и 3); в четырех списках под № 80, 81, 4 и 5 находится космогония без создания человека, но создание каст есть. И, наконец, в остальных четырех под № 76, 82, 86 и в списке Уварова – полная космогония с созданием человека. Это разнообразие может скорее говорить о редакциях стиха, нисколько не умаляя значения этой части в составе стиха о Голубиной книге. Итак, повторяясь во всех списках стиха о Голубиной книге, эта космогоническая часть стиха есть, несомненно, существенная часть Голубиной книги, которая, не изменяясь в главном, могла, очевидно, по разным спискам упрощаться или осложняться. За космогоническими вопросами и ответами следуют вопросы о первенстве или старейшинстве предметов в мире. Эта часть стиха о Голубиной книге есть также существенная часть этой книги, так как, за исключением единственного списка под № 90, встречается во всех остальных списках и притом неизменно в главных своих чертах с самыми незначительными вариациями в мелочах, которые наблюдаются отчасти в перестановке предметов, отчасти в названиях этих первенствующих и старейших предметов в мире. Далее в стихе о Голубиной книге идет сон о Правде и Кривде. Этот сон встречается в большинстве списков, и нет его лишь в списках под № 79, 85, 89, 90 и 91, который равняется № 2‐му Варенцова. Разнообразие, замечаемое в том, что в иных списках Правда побеждает Кривду, а в иных Кривда одолевает Правду, а также и в том, что Правда и Кривда являются под разными образами, то двух зайцев – белого и серого, то двух лютых зверей, то, наконец, двух юношей, есть опять-таки признак редакций стиха и не касается существа и значения этой части стиха о Голубиной книге. По существу своему она есть также необходимая часть книги Голубиной и повторяется неизменно в основной своей идее в большинстве списков. Остается еще указать на сон о древе, который встречается лишь только в двух списках под № 81 и № 4, а в остальных списках стиха о нем нет никаких намеков. Очевидно пока, что этот сон есть позднейшая прибавка и не составляет сам по себе ничего существенного и необходимого в стихе о Голубиной книге. Перехожу теперь к редакциям стиха о Голубиной книге. В вопросе о редакциях стиха по спискам, имеющимся у нас под руками, возможны пока лишь гадательные предположения. Делая попытку определить эти редакции, я обращаю главное внимание при этом на существенные части стиха, а второстепенные в данном вопросе приобретают значение лишь настолько, насколько они способствуют и с своей стороны определению этих редакций. Рассматривая и сличая списки между собою, я прихожу к мысли, что в имеющихся списках стиха можно найти три главных редакции стиха. Первая редакция стиха есть самая простейшая. К ней относится списки под № 79, 85, 89, 91. Признаком этой редакции служат: космогония без создания человека и каст, отсутствие сна о Правде и Кривде. При этом эпической обстановки или совсем нет, или она не слишком сложная; кроме того является один лишь Давид или выводится и Владимир в качестве вопрошающего. Вторая редакция более сложная. Признаками этой редакции могут служить полная космогония с созданием человека, затем сон о Правде и Кривде. Кроме того, более сложная эпическая обстановка с заменой иногда Владимира Волотом Волотовичем и с переменой их ролей. Этим признакам отвечают списки под № 76, 82 (1 Киреевск.), 86 и список Уварова. Третья редакция позднейшая и самая сложная. К этой редакции относятся списки под № 81, 80, 4 и 5. Признаками этой редакции служат космогония без создания человека, но с упоминанием о создании каст. сон о Правде и Кривде, а также отчасти и сон о древе. При этом эпическая обстановка осложняется как более точным обозначением места события, так и упоминанием нескольких лиц, собравшихся к месту события. Есть еще списки смешанные, которые чрезвычайно трудно подвести под какие-либо типы, и могут быть названы смешанной редакцией. К этой редакции относятся отчасти списки под № 77, 78, 83, 84, 88, 1 и 3.

Глава 1. Книжные источники стиха о Голубиной книге. Разбор мнений по данному вопросу. «Беседа трех святителей» как источник стиха о Голубиной книге

В вопросе о книжных источниках стиха о Голубиной книге существует в науке большое разноречие, как мог заметить уже читатель из краткого очерка, помещенного выше. Мы коснемся только основных взглядов. По вопросу о книжном влиянии на стих о Голубиной книге ранее всего был высказан тот взгляд, что источником этого стиха была «Беседа трех святителей». Такого взгляда придерживаются Ф. Буслаев6, И. Порфирьев7 и А.И. Кирпичников8. Ф.И. Буслаев более других сделал и высказал по данному вопросу. Спрашивается, многое ли объяснил Буслаев этой апокрифической «Беседой» в стихе о Голубиной книге. К сожалению, весьма немногое, так как внимание его было отвлечено главным образом космогоническими мотивами, нашедшими себе обильные аналогии в народных представлениях, а литературную обработку в древних памятниках немецкой литературы9, и отчасти – физиологическими вставками, вызвавшими у него мысль о сближении стиха с «Физиологом»10. Таким образом, у Буслаева является уже несколько источников стиха о Голубиной книге, а именно: народные представления, «Физиолог» и «Беседа трех святителей». К сожалению, Буслаев не анализировал самой «Беседы» и ограничился в данном случае лишь общими замечаниями и теми аналогичными мотивами, которые сами, так сказать, бросаются в глаза. А при таких условиях Буслаев не мог, очевидно, выяснить точно и ясно вопроса, в какой степени влияла «Беседа трех святителей» на происхождение стиха о Голубиной книге, а следовательно, и не обосновал своего взгляда прочным научным образом. С течением времени, с открытием новых памятников и с расширением научного горизонта, стали появляться в новые аналогичные мотивы, рассеянные по памятникам, а с ними начали появляться и новые источники стиха о Голубиной книге. Так, А.Н. Пыпин, как я сказал выше, находит источники этого стиха отчасти в азбуковниках11, отчасти – в безымянных сборниках12 и отчасти – в апокрифическом «Свитке божественных книг»13. Таким образом, новый аналогичный мотив дает слишком широкое право в данном случае памятнику быть и новым источником других памятников. Такой прием сближения между собою памятников при отыскании аналогичных мотивов, полезный сам по себе как предварительная черновая работа, вряд ли может иметь научное значение в вопросе о влиянии книжных памятников на устные народные произведения. Объясняя отчасти материальный состав данного произведения, этот прием совершенно непригоден для определения среды и лиц, создавших его. По моему мнению, слишком мало указать на аналогичные мотивы, рассеянные по памятникам, для определения влияния одного памятника на другой. Хронология памятников также в данном случае не имеет решающего значения. Необходимо указать на самую возможность влияния одного памятника на другой, обусловленную его внутренним содержанием, его целым составом и теми целями и назначением, какое или вполне заметно, или сквозит в данном памятнике, т. е., другими словами, необходимо в вопросе о влиянии установить тесное внутреннее соотношение памятников между собою, не ограничиваясь при атом одними внешними, механическими сближениями.

Перейдем далее к другому основному взгляду на источники стиха о Голубиной книге. По этому взгляду источник стиха о Голубиной книге находится в апокрифическом «Откровении Иоанну Богослову» или, другими словами, приспособляясь к славянской письменности, в «Вопросах Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской». Впервые этот взгляд высказал Н. Тихонравов, признавая, впрочем, этот апокриф только одним из источников стиха о Голубиной книге14. А. Веселовский в данном направлении пошел гораздо далее. Он считает уже апокрифические «Вопросы Иоанна Богослова на горе Фаворской» главным источником стиха о Голубиной книге и, сближая при этом эти «Вопросы» с еретическо-богомильской книгой «Liber S. Joannis», старается, видимо, обосновать свой взгляд более прочным научным образом15. Этого взгляда придерживается также и В. Ягич16.

Так как взгляд этот на источники стиха о Голубиной книге представляется в настоящее время последним словом науки, то на нем мы остановимся подолее. Апокрифические «Вопросы Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской», или, как этот апокриф называется в рукописях «Слово святого Иоанна богословца о пришествии Господнем, како хощет прийти на землю», имеет свое основание в греческом апокрифическом апокалипсисе Иоанна, о котором упоминают Фабриций в «Codex Apocryphus», t. II, р. 953; А. Birch в «Auctuarium codicis apocryphi Fabriciani», 1804, t. I, p. 243–260 и Grabe в «Spicilegium Patrum», L I, p. 375. Тишендорф издал греческий текст этого апокрифа в «Apocalypses Apocryphae», Lipsiae 1866 г. по 7 спискам: по двум крайне неисправным – Ватиканскому (№ 346) у Birch’а и Виндобонскому у Lambecin (libri octavi Nesselio 119); по трем спискам Veneti Marciani и двум парижским17. Хотя эти списки позднейшего происхождения и относятся к XIV, XV и XVI вв.18, тем не менее, начало этого греческого апокрифа относят к V–IX вв., приняв с одной стороны во внимание некоторые свидетельства самого апокрифа, а с другой – псевдофеодосианский комментарий к грамматике Дионисия Фракийского (§ 14, § 246), который упоминает впервые об этом апокрифе и относится к IX в.19


Три святителя. Икона XVII в.


В славянской письменности этот отреченный Апокалипсис встречается также в нескольких списках, из которых самый древний находится в болгарском сборнике XIII в. на л. 51, принадлежащем Императорской библиотеке в Берлине. В. Ягич, открывший и издавший этот сборник в Starine, кн. V, считает этот болгарский список отреченного Апокалипсиса Иоанна прототипом прочих списков, встречающихся в славянской письменности20. Ближе всех к этому болгарскому списку XIII в. стоит список XIV в., изданный И. Срезневским в «Памятниках юсового письма», список болгарский по происхождению, по сербской рецензии21. Сербский текст этого апокрифа открыл А. Попов и указал в «Описании рукописей библиотеки А. Хлудова», по рукописи № 162, на л. 248, писанной на пергамене в XIV в.22 По русским спискам этот апокриф издал Н. Тихонравов в «Памятниках отреченной литературы»23. Списки эти более поздние (XV и XVI в.) и менее удовлетворительны, как можно заключить по сравнению с греческим подлинником, изданным Тишендорфом. Тем не менее эти «Вопросы Иоанна» перешли к нам без всяких искажений древнегреческого подлинника. Сличение славянского текста с греческим показывает, что и у нас этот апокриф почти не подвергся никаким изменениям; немногие места, недостающие против греческого подлинника в одной славянской редакции «Вопросов», свободно дополняются из другой, так что из двух редакций восстановляется славянский текст, вполне согласный с греческим текстом. Содержание этого апокрифа заключается в следующем: по вознесении Иисуса Христа на небо Иоанн Богослов остался на горе Фавор. Он просил Господа открыть ему, когда будет второе пришествие Его на землю и что будет тогда с небом, землею и морем. После семидневной молитвы Иоанн взят был облаком на небо и поставлен пред лицом небесным (Бога Вышнего); он услышал голос и увидел небо отверсто: «И пакыи слишах глас глаголящи ми24 вьзри праведни Иоване. Вьзрех и видех очима моими книги лежящяя, яко мнить ми ся з гор толика бе тльстота их и дльгота их, еже ум человеческыи не может изрящи, и имахоу з печати». Тогда Иоанн начал просить Господа открыть ему, что написано в книгах этих. «И слышахь глась глаголящи ми слыши праведны Иоване, сия книгы еже видиши то есть писало, еже на земли и в преисподныхх, всак еяд праведных». Далее идут вопросы о времени второго пришествия Спасителя и излагаются признаки этого пришествия. Среди этих признаков упоминается, между прочим, пришествие и воцарение на земли Антихриста в продолжение трех лет. Вслед за уничтожением царства Антихристова и очищением земли, которая «убелит ся… яко и снег и будет вса земля яко и харьтиа, не имящи скврьныи…», последует воскресение мертвых, а с ним и пришествие во славе Христа – судить мир. Когда снесены будут книги с семью печатями и когда агнец, имеющий четыре рога, распечатает и раскроет эти книги, последует постепенное разрушение вселенной в порядке постепенного распечатывания книг. За сим идет самый суд над грешными и праведными. Вот вкратце содержание апокрифического Апокалипсиса Иоанна.

Сличая содержание этого апокрифа с содержанием стиха о Голубиной книге, легко заметить, что общего между ними весьма немного. Единственный аналогичный мотив, легко замечаемый между ними, это грандиозная книга, которая, как в апокрифическом апокалипсисе, так и в стихе о Голубиной книге выказывает в своем образе эпический характер. Но при видимом сходстве в обрисовке этой книги замечается и ощутительная разница. Обрисовка таинственной книги в апокрифическом Апокалипсисе находит себе непосредственное основание в каноническом Апокалипсисе, где в 5‐й гл., 1‐м стихе говорится: «И видел в деснице сидящего на престоле книгу написану внутри и отвне, запечатанную семью печатями». Апокрифический Апокалипсис указывает уже на несколько книг и придал обрисовке этих книг более эпических черт, определяя толщину книг в семь гор, а «долгота же их и ум человек не может разоумети». Голубиная книга, созданная, несомненно, под влиянием апокрифов, могла, очевидно, воспользоваться в данном случае некоторыми чертами апокрифического Апокалипсиса. Она также определяет «долину, ширину и вышину» книги, но самая обрисовка при этом гораздо суживается и уменьшается в размерах. Она измеряется уже саженями и локтями, определяясь при этом эпическими цифрами: двадцать, тридцать и сорок. В этом уменьшенном образе книги сказывается вместе с тем и существенная разница между этими двумя книгами. Таинственная книга апокрифического Апокалипсиса есть книга конечных судеб мира, заключающая в себе главным образом бесчисленные деяния людей. Сообразно со своим содержанием она и является при конце мира как оправдательный документ жизни праведников и как обличение беззаконий грешников. Неизмеримой бесконечности грехов человеческих вполне отвечают апокалипсические книги, долготы которых человеческий ум не может постигнуть. Голубиная книга есть книга более настоящего, чем будущего. Она повествует о начале мира, затем, касаясь истории человечества, излагает его мудрость и только отчасти касается будущего. Следовательно, эта книга имеет дело с более определенным материалом, заключенным в определенные формы, а потому и обрисовка книги Голубиной, при всей своей эпической эластичности, имеет сравнительно с апокалипсической книгой более ограниченные размеры.


Иоанн Богослов. Старинная русская икона


Итак, допуская в данном случае формальное сближение и возможность влияния апокалипсического образа книги на обрисовку книги Голубиной, я тем не менее признаю между этими книгами большое различие по существу.

Шаткость такого формального сближения, не оправдываемого общим содержанием того и другого памятника, сознавал, видимо, и А. Веселовский. Для того чтобы прочнее обосновать свой взгляд на происхождение стиха о Голубиной книге, А. Веселовский привлекает к сравнению отреченную книгу «Secretum», известную также под названием «Liber S. Joannis» или «Interrogationes S. Joannis et responsiones Christi domini», которую он считает еретическо-богомильской редакцией апокрифического Апокалипсиса Иоанна. Глубинный стих, по выражению А. Веселовского, не только коренится в представлениях дуалистической ереси, но и определяется составом ее главной учительной книги – «Liber Joannis», известной «Secretum» западных патаров25. Рассмотрим и со своей стороны эту отреченную книгу.

Первое свидетельство об этой книге находим у Саксона Райнера в «Contra Waldenses», который на с. 271 говорит о тех заблуждениях, которые встречаются в рассматриваемой нами отреченной книге, именно: «…quidam vero episcopus eorum (i.e. ecclesiae concorezensis) et antiquissimus Nazarius coram me Reinhero et multis aliis ditit pluries, quod beata virgo fuerit angelus… et ditit, quod habuerit hunc errorem ab episcopo et filio maiore ecclesiae Bulgariae jam fere elapsis annis LX»26. С этим показанием Райнера вполне согласна приписка, находящаяся в конце латинского списка этой отреченной книги, принадлежащего инквизиторскому Каркассонскому архиву, которая говорит: «Hoc est secretum haereticorum de Concoregio, partatum de Bulgaria Nazario suo episcopo plenum erroribus»27. Впервые этот латинский список опубликовал Бенуа (Benois)28. Так как Саксон Райнер писал «annis domini currentibus МССХХХ», то, следовательно, епископ Назарий был в Болгарии около 1170 г. Тогда же Назарий мог добыть в Болгарии «Книгу Св. Иоанна» и принес ее в Верхнюю Италию, где, будучи сам епископом, и распространил ее, а отсюда эта книга перешла в Южную Францию к катарам29. Уже это сведение показывает, что «книга Св. Иоанна» или «Interrogationem S. Joannis» не была первоначально составлена на латинском языке. И действительно, в венецианской библиотеке Святого Марка находится рукопись XVI в., которая содержит греческий список этой отреченной Иоанновой книги30. Латинский текст отреченной книги «Liber S. Joannis» издал J. Thilo в «Codex apocryphus Novi Testamenti». T.I. Lipsiae 1832, p. 884–896. При рассмотрении содержания этой отреченной книги всякому бросится в глаза тот факт, что в ней заключается учение богомилов и патаров – о Боге, о сотворении мира, о человеке и его душе, о воплощении сына Божия, о Марии и Иоанне Крестителе, об истинных христианах, о молитве и кончине света. Приписка, имеющаяся в латинской рукописи, вполне объясняет ее происхождение. Сличая латинский текст отреченной книги «Liber S. Joannis» с славянскими списками апокрифического Апокалипсиса Иоанна – с апокрифическими «Вопросами Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской», Рачкий находит между ними лишь формальное сходство, выражающееся в том, что как в первой, так и во вторых спрашивает Иоанн, а отвечает Иисус Христос31. Но и здесь уже замечается между ними разница в том, что в латинском тексте эта беседа происходит еще при жизни Спасителя, в славянских – уже по вознесении Господа. Касаясь самой сущности обоих текстов, легко видеть громадную разницу, как в их содержании, так и их цели. В латинском списке идет сначала рассказ о творении мира, человека, о воплощении Сына Божия, а затем – о кончине мира32. В славянских рассказывается только о втором пришествии Христовом. Причем в славянских списках второе пришествие Христово описывается в православном духе с легендарными по местам вставками, в латинском списке рассказ приноровлен к учению богомильской секты. Так, в славянском тексте говорится, что перед концом света настанет плодородный год, тогда придет Антихрист, против которого Бог пошлет Еноха и Илию «на обличение его»33. Этого места нет в латинском тексте, так как оно противоречит взглядам богомилов на пророков Ветхого Завета, между которыми в латинском тексте Енох действительно упоминается как посланник сатаны. Еще более противоречат учению секты следующие слова славянского текста: «Тогда пошлю аггелы мои на лици всея земля. и возмоут от нея все славное и честное, и святыа книги, и славныя и честныя кресты, и ссоуды црковныи, и все на облацех вознесется, и великии честныи крест на немже роуце свой простерт, и вси чини аггельстии поклонятся емоу…»34. Это место также выброшено в латинском тексте. Итак, между отреченной книгой «Liber S. Joannis» и апокрифическими «Вопросами Иоанна Господу на горе Фаворской» как в формальном, так и по существу заметна громадная разница. Спрашивается, насколько справедлив взгляд А. Веселовского, который считает отреченную книгу «Liber S. Joannis» богомильской редакцией апокрифического Апокалипсиса Иоанна, выразителем которого в славянской письменности были «Вопросы Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской». Уже простое сличение содержания этих двух текстов и даже поверхностное их рассмотрение дает право усомниться в полной справедливости этого взгляда. «Liber S. Joannis», как легко можно заметить, состоит не из одного отреченного Апокалипсиса, который, правда, некоторыми сходными местами, как например, описанием второго пришествия Христова, напоминает несколько апокрифический Апокалипсис и дает таким образом некоторое основание взгляду А. Веселовского; но состоит также и из другой книги, говорящей о падении Сатаны, о творения им мира, человека и о судьбе человека в мире и как бы в дополнение к истории судеб человечества – о воплощении Сына Божия. Соглашаясь вполне с мнением А. Веселовского, что «Liber S. Joannis» есть книга отреченно-богомильская и зная обычную манеру богомилов – пользоваться для изложения и пропаганды своего учения апокрифами, приспособляя их к духу этого учения, я полагаю, что как отреченный Апокалипсис, помещенный в конце «Liber S. Joannis» есть переделка апокрифического Апокалипсиса Иоанна, так точно и первая часть «Liber S. Joannis», излагающая творение мира и человечества, имеет также свое основание в апокрифе однородного содержания. Спрашивается, существовал ли такой апокриф, который повествовал бы о началах мира и первичных его судьбах, ил, и иными словами, существовала ли апокрифическая книга Бытия35. Такая книга, несомненно, существовала, как можно судить об этом из «книги бытия небеси и земли», легшей в основание Палеи – сокращенной – исторической, а также из рассмотрения Палеи толковой, где в отделе творения мира и человека замечается довольно много апокрифической примеси36. Кроме того, о существовании апокрифической «книги Бытия» можно заключать из многочисленных списков апокрифической «Беседы трех святителей», в начале которой в большинстве списков предлагаются апокрифические вопросы и ответы о творении мира и человека. Что касается того вопроса, существовала ли эта апокрифическая «книга бытия» отдельно, то намек на это может дать отчасти апокриф «и неси твари», изданный Н. Тихонравовым по рукописи XVI в. Троицко-Сергиевской лавры под № 77437. Еще более укрепить это мнение может «Слово святого Ивана Фе(олога)» с следующим заглавием: «Основание небо и создание земли, о сотворении Адамле, со свержение Сотонаилове, спадшего с небес, и оугнание Адамово из рая», встречающееся в рукописном сборнике XVII в. Императ. публичной библиотеки, под № ХС, на л. 41 и изданное отчасти Ф. Бычковым38. И, наконец, окончательно утвердить эту догадку может, во-первых, «Слово о небеси и о земли», находящееся в сербской рукописи XVI в., хранящейся в Праге и сообщенной отчасти Ягичем в Архиве39, во-вторых, «Слово сказание о Бытие», встречающееся в позднейших болгарских списках «Беседы трех святителей»: в списке, сообщенном Новаковичем и изданном в Starine, кн. VI, на с. 47–59, и в двух списках, хранящихся у М.С. Дринова, где это «Слово…» стоит отдельно впереди перед апокрифической «Беседой». Если относительно апокрифической «книги Бытия» в том смысле, как я ее понимаю, возможны лишь вероятные предположения, то относительно существования отреченной или еретической «книги бытия» не может быть никакого сомнения. Она известна в славянской письменности в нескольких списках и носит при этом разные названия. Так, в рукописи Археологического музея при Киевской духовной академии под № 135, на л. 47, она встречается с названием «Слово о зачатии неба и земли». Рукопись, судя по письму, позднейшая и поступила в библиотеку от Е. Барсова40. В рукописи В.И. Григоровича под № 56, также позднейшего письма, эта отреченная книга носит следующее заглавие: «Сказание трудолюбивых мужей и боголюбивых списано от божественных книг Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Дамаскина о преславных прениих неведомых вещей о безначалие Господе б҃же наше како бысть Господь Саваоф прежде всея видимыя и невидимыя твари…»41. Из самого заглавия уже видно, что этот список имеет отношение к еретической редакции «Беседы трех святителей»; но по существу своему он ничем не отличается от вышеупомянутого «Слова о зачатии неба и земли». И, наконец, об этой отреченной «книге Бытия» упоминают Пыпин и Буслаев под названием «Свитка божественных книг»42. Эти последние списки также позднейшего письма, как и самое название позднейшего происхождения, образовавшееся, по всей вероятности, под влиянием «Свитка Иерусалимского»; притом списки эти несколько попорчены. Представляя незначительные отмены сравнительно друг с другом, эти два списка «Свитка» по существу своему совершенно сходны с списками Барсова и Григоровича. Сличение этой отреченной «книги бытия» по спискам славянским и латинскому, находящемуся в первой части «Liber S. Joannis» показывает, что как в том, так и в другом случае отразились следы вероучения еретическо-богомильского. Следы эти в особенности заметны в рассказе о Боге, о творении мира и творении человека. Участие двух начал – доброго и злого – в творении мира и в судьбах человечества заметно как в списке латинском, так и в списках славянских. Но этот главный и основной принцип вероучения богомилов не в одинаковой степени отразился во всех этих списках. В то время как в латинском списке принцип двух самостоятельных начал, существующих в мире и участвующих в судьбах мира и человечества, выдержан более или менее полно и проведен последовательно, в славянских списках он выразился слабее и, видимо, потерял несколько своей точности, определенности и последовательности в позднейших славянских пересказах. Являясь вполне самостоятельным в латинском списке, злое начало творит здесь мир и человека по своему образу. Бог, как доброе начало, принимает участие лишь в последующих судьбах человечества – в искуплении его от греха и смерти ценою крови своего Божественного Сына. В славянских списках злое начало является далеко не самостоятельным и вполне зависимым от Бога. Бог творит здесь мир, Бог же творит и человека. Участие же злого начала в творении «духов плотных», и в судьбах человечества допускается лишь с соизволения Божия. Таким образом, в славянских пересказах заметно явное приближение к христианскому монотеизму; тогда как в латинском – выдержан еретическо-богомильский дуализм. В этом различии списков отреченной «книги бытия», при очевидной еретической их основе, я позволю себе видеть отчасти различие тех толков, какие сказались в вероучении богомилов. Как известно, в учении богомилов слишком рано возникли два толка, обусловившие собою раскол в секте. Один толк проповедовал чистый или абсолютный дуализм, имевший манихейско-павликианское происхождение и бывший первичным и старейшим в секте; другой – умеренный дуализм, который, по всей вероятности, и был в основе самого богомильства, но возник не при появлении секты, а несколько позже. Абсолютный дуализм признавал господство в мире двух самостоятельных начал, находящихся между собою в вечной борьбе. Все материальное находит себе источник в злом начале, духовное – в добром. Умеренный дуализм также признавал участие в судьбах мира двух начал, но при этом выказывает склонность к христианскому монотеизму и ставит злое начало в зависимость от доброго. Участие злого начала в судьбах мира и человечества определяется соизволением Божиим. Абсолютный дуализм был распространен в особенности во Фракии, среди армяно-павликианских поселений; затем у боснийских богомилов и отчасти у итальянских патаров и французских катаров. Умеренный особенно привился у греческих богомилов; затем в Сербии и отчасти у богомилов болгарских43.

Страницы из списка отреченных книг. XV в.


Таким образом, в латинском списке отреченной «книги Бытия» я позволю себе видеть следы абсолютного дуализма, в славянских – следы дуализма умеренного.

Подводя итоги всему вышесказанному, я прихожу к следующим выводам:

Отреченная книга «Liber S. Joannis» состоит из двух книг: 1) отреченной «книги Бытия» и 2) апокрифического Апокалипсиса Иоанна, приноровленного к мировоззрениям богомилов. Если этот последний может быть назван в некотором отношении богомильской редакцией апокрифического Апокалипсиса Иоанна, то вся книга «Liber S. Joannis», состоя из двух книг, ни в коем случае не может быть названа еретической редакцией одного апокрифического Апокалипсиса и в настоящем своем виде представляет род отреченной Библии, или богомильско-еретическое Священное Писание. Что касается того обстоятельства, что эта отреченная книга носит название «Liber S. «Joannis» или «Interrogationes S. Joannis et responsiones Christi domini», каковое название по сходству его с апокрифическими «Вопросами Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской» и ввело в заблуждение А. Веселовского, то оно легко объясняется тем, что отреченная книга Иоанна, представлявшая, по всей вероятности, отреченную переделку апокрифического Апокалипсиса Иоанна в связи с его Евангелием, или, точнее, с некоторыми местами его Евангелия, была первичной книгой по происхождению и главной – по употреблению в еретическом ритуале богомильской секты. И лишь впоследствии при большей систематизации вероучения богомилов прибавили к этой Иоанновой книге и отреченную «книгу Бытия», образовав таким способом нечто вроде еретической Библии и оставив ей при этом прежнее название книги Иоанновой, освященной уже сложившимся до того ритуалом секты. Остается сказать еще несколько слов об отношении этой отреченной книги Иоанна к стиху о Голубиной книге. Отношение это определяется лишь тем апокрифическим материалом, который вошел в содержание книги Иоанновой, но никак не теми еретическими принципами, которые проглядывают в отреченной книге Иоанновой и которые, как увидит читатель ниже, никакого отношения к стиху о Голубиной книге не имеют.

Перехожу теперь к изложению собственного взгляда на источники и происхождение стиха о Голубиной книге. Источником стиха о Голубиной книге, дающим объяснение как формальному составу стиха, так и ключ материальному его содержанию, служит, по моему мнению, апокрифическая «Беседа трех святителей». Имеющиеся у меня под руками списки этой «Беседы» дают полную возможность выяснить отношение апокрифической «Беседы» к стиху о Голубиной книге и дают право установить между ними близкую генетическую связь. Но это количество списков сравнительно со всеми имеющимися списками «Беседы» в разных книгохранилищах не дает еще права произнести решительное слово о происхождении самой «Беседы», а потому в данном вопросе я ограничусь пока одними лишь предположениями44. Всех списков «Беседы трех святителей», имеющихся у меня под руками, 25. Так как все эти списки могут быть подведены под известные типы или редакции, то и рассматривать я их буду по этим редакциям в порядке предполагаемого их возникновения. Известные мне списки «Беседы» заметно делятся на три редакции. Первичная редакция краткая, не определяющая точно своего материального состава, но дающая в постепенном своем развитии намеки на то, что послужило зерном ее происхождения, какие были причины и цели ее возникновения. Вторая редакция – полная, отчасти носящая следы своего постепенного развития и осложнения, отчасти же стершая эти следы, будучи впоследствии несколько систематизирована. Наконец третья редакция отреченная, или с явными следами еретичества, или только с одними намеками на еретическую примесь.

К первой редакции относятся следующие списки: греческий, находящийся в Московской синодальной (патриаршей) библиотеке под № 248 (по каталогу Маттеи) и имеющий заглавие: «Διάλογος τῶν ἀγίων Вασιλεος καἰ Γρηγορίου τοῦ ϑεολόγου». Har.: «Вασ. “τί ἐστἰἀρχή”». Список этот относится, по всей вероятности, к X–XI вв. и, судя по его содержанию, взят из греческого списка «Изборника» Святослава. Самый «Изборник» Святослава 1073 г. существовал в греческой письменности в нескольких списках, как можно судить из переводных списков славянских, значительно разнящихся между собою. Один из таких греческих списков «Изборника» находится между рукописями Коаленевой библиотеки, описанной Монтфоконом, под № СХХ olim ССІХ, р. 192–195, и был перенесен в Коаленеву библиотеку из Афонской лавры Св. Афанасия. По мнению Монтфокона этот греческий сборник относится к X в. (см. Montfaucon, Bibl. Соіві., р. 194). Буквальный перевод этого греческого списка «Беседы» составляет список славянский, находящийся в «Изборнике» Святослава 1073 г. Московской синодальной библиотеки под № CCCLVI, на л. 241, изданном иждивением члена учредителя Общ. любит. древней письменности T.С. Морозова. СПб., 1880 г. По соображениям Горского и Невоструева, греческий подлинник этого «Изборника» по своему составу должен принадлежать к XI в.45 Этот список «Беседы», нося на себе явные следы болгарского правописания, относится к болгарской рецензии и имеет следующее заглавие: «Въпроси и ответи Григора богословьца и васили’я. Нач. Василии: чьто иесть начало». Несколько отличается от этого списка «Беседы» список, находящийся в «Изборнике» Святослава 1073 г. Румянцевского музеума, под № CCCLVI, на л. 10746. Список этот, при всем желании русского переписчика приспособить его к русскому правописанию и переделать его на русский лад, сохраняет, однако ж, также следы болгарской рецензии. Список этот имеет такое же заглавие и начало, какое и в списке синодальном. Самым близким к румянцевскому списку «Беседы» по языку и содержанию стоит список XV в. Румянцевского же музеума под № VI, на л. 260 об, носящий заглавие «Въпрошаниа и оутвети евангельскых словес сказала василием и феологом григорием». Все представленные списки «Беседы», нося очевидный характер апокрифического толкования Священного Писания, трактуют только о воплощении Сына Божия и о невидимости Божества, начинаясь, очевидно, фактами новозаветной истории. Дальнейшим развитием этой первичной редакции апокрифической «Беседы» служит список XV в Румянцевского музея под № ССІV, на л. 376 об., имеющий заглавие «Вопросы и ответы Василия Великого и Григория Богослова. Василеи рече: что есть начало». К трактату о невидимости Божества по поводу воплощения Господа, здесь прибавляются еще толкования о Боге и Его величии, об ангельских чинах и мироздании. Еще шаг вперед в развитии и осложнении первичной редакции «Беседы» составляет список XVI в Московской синодальной библиотеки под № 330 (682), на л. 167 об., имеющий заглавие «Вопроси василиевы и’ Григориеви отве. Нач. Василии реч что есть начало». К содержанию предшествующего списка здесь прибавляется толкование о втором пришествии Христовом. Таким образом, уже в первичной, довольно ранней, редакции «Беседы» намечен тот состав и определился тот характер, который точнее выразился в последующих редакциях «Беседы». Представляя в начальном своем виде диалог, а не беседу трех святителей, эта первичная редакция «Беседы» по своему содержанию заключает апокрифическое толкование Священного Писания, начинаясь именно толкованием Евангелия и в частности – воплощением Сына Божия. Впоследствии к этому апокрифическому толкованию Евангелия стали прибавлять и толкование книг Ветхого Завета и первоначально, как видим из первой редакции «Беседы», – толкование, именно, книги Бытия. Вторая редакция «Беседы», известная по более поздним спискам, начиная с XV в., расширяясь в объеме и точнее определяясь в своем составе и назначении, сохранила, однако ж, следы своего постепенного образования и развития из первоначальной редакции. К этой второй редакции «Беседы» относятся следующие списки: 1) Москов. синод. библиотеки XV в. под № 682, на л. 325 об. – 328 об., имеющий заглавие «Оу оустроении словес Василия – Григория феолога Иоанна». Список этот издан Н. Тихонравовым в «Памятн. отр. литер.», 2‐й т., с. 429–432; 2) список Соловецкой библиотеки XVII в. под № 399 (86), на л. 328, гл. 97, с заглавием «Устроение словес Василию и Григория Феолога и Иоанна»47. Оба эти списка имеют общую основу, различаясь лишь в конце; причем список соловецкий представляет значительные дополнения и прибавки к списку Синодальному, сделанные, очевидно, впоследствии; 3) список М. синод. библиотеки 1665 г., под № 908, на л. 120–129 с заглавием: «Слово и’ван‘на златаустаго, василия великаго, григория бгслова», изданный также Н. Тихонравовым в «Памятн. отреч. литер.» 2‐й т., с. 433–438; 4) список Соловецкой библиотеки XVII в. в «Алфавите иностранных речей» № 17, на л. 176–183, изданный А. Карповым48; 5) два списка Импер. публ. библиотеки XVII–XVIII вв., изданные в «Пам. стар. рус. литер.», вып. 3, с. 171–178, и имеющие заглавие «Иные вопросы по ответам в ки день и час сотвори Господь первого Адама и протчая по сих»; 6) списки, сообщенные князем П.П. Вяземским и изданные в «Пам. древн. письменности», вып. I, 1880 г., под № 1, 3, 4 и 5 (с. 88–91; 92—123). Списки эти позднейшего письма и представляют варианты к двум упомянутым уже спискам, изданным Пыпиным и Костомаровым в «Пам. стар. рус. литер.», вып. 3‐й, с. 171–178. Первый список имеет заглавие «Вопрошение о беседе триех свтителеи Василиа великого Григориа богослова Иоанна Златаустаго». Третий и четвертый – списки безымянные, озаглавленные просто: «Ответы и вопросы». Пятый список носит заглавие «Беседы снискателны о вопросах и о ответех от бгомудрых отць и от многих философов и искусных мужей: обоя вкупе»; 7) список В.И. Григоровича, также в рукописи позднейшего письма на л. 6, имеющий следующее заглавие: «Святых василия великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого пророчества выписано от библии от евангелиста и апостола»; 8) болгарский список прошлого столетия, находящийся в болгарском сборнике, на л. 51а, сообщенном Новаковичем и изданном в Starine, кн. VI, 1874 г., на с. 47–59. Список этот не окончен и начинается «сказание-м оть битиа». Вслед за сим сказанием идут далее «Вопросы и ответь великого Василия Григория и богослова Иоана Златонстого о васаком».


Страница из Изборника Святослава. 1073 г.


Наконец, остается еще упомянуть о списке археологического музея при Киевской духовной академии, также позднейшего письма под № 466 (0.4.71), имеющем заглавие «Беседа триех святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого. Вопросы и ответы».

Прежде чем приступать к рассмотрению этой редакции списков «Беседы» по существу, я должен предупредить читателя, что, руководясь главным образом общим составом, я несколько широко обобщил все только что помеченные списки «Беседы», относя их к одной редакции. При внимательном рассмотрении всех этих списков легко разделить их еще на подредакции, заметно отличающиеся друг от друга. Но я такого дробления не буду делать ввиду, во-первых, их общего внутреннего сходства и одинакового отношения их к первичной и к последней отреченно-еретической редакции «Беседы», и, во-вторых, ввиду самого удобства дела. Все эти списки «Беседы», отнесенные мною к второй редакции, уже во внешнем отношении резко отличаются от списков редакции первичной. Представляя собою сравнительно с первой редакцией значительное расширение в объеме, все эти списки носят название «Беседы трех святителей», а не диалога первичной редакции. Вникая в существо дела – в их внутреннее содержание и состав, – нетрудно заметить, что некоторые из этих списков «Беседы» составляют промежуточную ступень в развитии апокрифической «Беседы» и ведут свое начало непосредственно от первой редакции; другие же, будучи дальнейшей ступенью в развитии «Беседы», представляют собою некоторого рода систематизацию, как в содержании, так и в ее составе. К первому разряду относятся списки: М. синодальной под № 682; соловецкой – под № 399 (86); Киевской дух. акад. под № 466; Вяземского под № 1 и 5. Начинаясь апокрифическим толкованием фактов и событий евангельских, эти списки в конце «Беседы» присоединяют также толкование событий и фактов ветхозаветных, взятых именно из книги Бытия. Разница в этом случае со списками первичной редакции состоит лишь в количестве самих фактов и в обилии апокрифического материала, привлеченного в данном случае для объяснения и толкования библейских событий. Ко второму разряду относятся списки: М. синодальной под № 908, изданный Тихонравовым; список Григоровича; болгарский список, изданный Новаковичем; список Соловецкой библиотеки, изданный А. Карповым; два безымянных списка Пыпина и два списка Вяземского под № 3 и 4. Эти списки, как я сказал выше, представляют уже попытку систематизации содержания «Беседы». Начинаются они апокрифическим толкованием событий ветхозаветных, черпая факты из книги Бытия, затем, резко обрываясь, переходят непосредственно к толкованию новозаветных событий, черпаемых из Евангелия, Апостола и Апокалипсиса Иоанна. Кроме того, в списках: Вяземского – под № 3, в списке Соловецком, изданном А. Карповым, и отчасти в списке В.И. Григоровича – после толкования событий из Бытия вставляются апокрифическо-символические толкования Псалтыри (103 псалма) и некоторых мест из книги Премудростей Соломона и премудрости сына Сирахова. Постепенным образованием и развитием апокрифической «Беседы», представляющей в начальном своем виде толкование новозаветных событий, и объясняется, по моему мнению, та запутанность, которая нередко замечается по спискам этой редакции в смешении вопросов новозаветной истории с вопросами истории Ветхого Завета. Таким образом, присматриваясь к материальному составу списков этой редакции, легко в данном случае различить следующие составные ее части: 1) апокрифическое толкование книги Бытия; 2) отчасти – толкование Псалтыри и книг Премудростей Соломона и Иисуса – сына Сирахова; 3) толкование Евангелия; 4) Апостола и 5) Апокалипсиса Иоанна. Черпая свои толкования из обильных апокрифических источников, полных восточного мистицизма и средневекового символизма, «Беседа трех святителей» в позднейшем своем виде, когда между библейским фактом и его символическим толкованием образовалась пропасть, приняла кажущийся по внешности характер загадок с соответствующим мудрым их истолкованием. По внутреннему своему содержанию, определяясь и постепенно расширяясь обильным апокрифическим материалом, «Беседа трех святителей» в позднейшем своем виде превратилась в апокрифическое – довольно систематическое изложение истории Ветхого и Нового Заветов, иначе – в апокрифическую Библию. Из апокрифов, вошедших в ее состав и заметно отпечатлевших в ней свои следы, можно пока отметить следующие: 1) апокрифическую книгу Бытия (в узком смысле – зачатия неба и земли); 2) книгу Адама; 3) апокриф «от скольких частей создан был Адам»; 4) апокрифические сказания о Моисее (О переходе Черного моря); 5) апокрифические сказания о Давиде и премудрости Соломона; 6) одно из апокрифических Евангелий49; 7) апокрифические сказания о крестном древе, и, наконец, 8) апокрифический Апокалипсис Иоанна. Этот апокрифический состав «Беседы», находя отчасти полное свое выражение в одном лишь списке рассматриваемой редакции – в списке В.И. Григоровича, в остальных всех списках представляется не в полном виде и притом нередко состоит из незначительных апокрифических отрывков, слитых между собою внешним образом или вставленных друг в друга без внутренней генетической связи, без видимой последовательности в изложении библейских событий. При таком взгляде на «Беседу трех святителей» в позднейшем ее виде как на апокрифическую Библию, сам собою возникает вопрос, кто был ее составителем и какие причины и цели руководили в деле составления этой апокрифической Библии? «Беседа трех святителей» в начальном своем виде, относящемся по времени происхождения к X или даже к IX в., носила, как я сказал выше, характер толкования Св. Писания в апокрифическом духе. Это апокрифическое толкование, относясь к тому времени, когда апокрифическое – при всем своем мечтательном характере – было более или менее благонамеренно, а потому и не строго отличалось от канонического, могло естественно удовлетворять благочестивую пытливость даже православных христиан. С течением времени, когда эта «Беседа», пополняясь и осложняясь обильным апокрифическим материалом, превратилась в род апокрифической Библии, она могла удовлетворять не только любознательности, но и более насущным потребностям, заменяя собою каноническую Библию, полного состава которой не существовало тогда в славянской письменности. Подтверждением только что высказанного взгляда может служить также и та систематизация апокрифического материала, которая замечается в позднейших списках «Беседы» рассматриваемой редакции. Но этими предполагаемыми целями составления «Беседы трех святителей» далеко еще не уясняется вопрос о том, кто был ее составителем. Несмотря на то что «Беседа трех святителей» в том виде, в каком является она в рассматриваемой редакции списков, не представляет почти ничего злонамеренного, указывающего на еретичество, тем не менее есть основание думать, что слишком рано она сделалась достоянием еретиков. Одним из оснований такого предположения служат индексы апокрифических и отреченных книг. В так называемой Кирилловой книге, напечатанной впервые в Москве в 1644 г. и имевшей потом несколько изданий (2‐е раскольничье 1786 г. и 3‐е гродненское 1791 г.), помещается статья о ложных книгах на лл. 1–8, в которой, между прочим, упоминается и о «Беседе трех святителей». Приводим это место по гродненскому изданию 1791 г., л. 7‐й об.: «ино лгало о Василии Кесарийстем, о Григории Богослове и о Иоанне Златоусте. Вопросы и ответы, что от колика частей сотворен бысть Адам, и что Пров царь другом Христа назвал; то поп Иеремия Болгарский солгал…» Этому же болгарскому попу Иеремии приписывается «Беседа трех святителей» и в древнейшем тексте индекса отреченных книг, находящемся в Погодинском Номоканоне XIV в. под № 13, на л. 186–18950. Несколько иначе об этом говорится в статье о ложных книгах, взятых из молитвенника митрополита Киприана и напечатанной, во-первых, в «Материалах для истории Русской церкви», ч. 1, с. 40–41, и, во-вторых, изданной А.С. Павловым в «Памятниках древнерусского канонического права» по сборнику XVI в. Синодальн. библиотеки под № 853, на л. 5–751. Приводим это место по изданию А.С. Павлова: «…и что глаголано о Василии Кесарийстем и о Григории Богослове и о Иоанне Златоустем, что въпроси и ответи о всем по ряду…. то ересь….»52. В этой Киприановой редакции статьи о ложных книгах «Беседа трех святителей», упоминаемая в числе богоотметных книг, не приписывается, однако ж, попу Иеремии. Таким образом, хотя в некоторых списках индекса отреченных книг и приписывается «Беседа» попу Иеремии, но это, по моему мнению, не может служить точным обозначением ни времени возникновения этой «Беседы», ни лица, создавшего ее. Эта «Беседа в виде простого диалога существовала гораздо раньше попа Иеремии, «Богумилова сына и ученика», по выражению Киприанова индекса53, как это доказывают греческие и славянские списки «Изборника» Святослава 1073 г. Кроме того, в том же самом «Изборнике» Святославовом помещены два списка индекса отреченных книг, один на л. 204 под заглавием «от англьскых оустав», другой – на лл. 253–254 под заглавием: «Богословьца от словес». Первый из них издан К. Калайдовичем в приложениях к Иоанну Экзарху Болгарскому по синод. списку «Изборника»54. В обоих этих списках при довольно полном перечне ложных книг и при упоминании попа Иеремии совершенно не упоминается «Беседа» в числе книг запрещенных. Это обстоятельство ясно указывает то, что «Беседа» в первоначальном своем виде не была богоотметной книгой и лишь впоследствии, пополняясь в изобилии апокрифами, из коих некоторые успели уже принять окраску еретическую, и под влиянием этих же апокрифов принимая постепенно систематический вид апокрифической Библии, эта «Беседа» и сама стала достоянием еретиков. Более точным, хотя и косвенным, указанием времени такого перерождения «Беседы» в смысле еретичества может служить, по моему мнению, так называемое «Прение Панагиота с Азимитом», изданное А. Поповым по трем редакциям: 1) по списку сербского письма XIV века; 2) по списку русскому XVI в. и 3) по списку Минеи Четьи – Макария, Август, синод. библиотеки № 183, л. 597–59955, и П.П. Вяземским – по списку XVII в.56 В этом «Прении», как известно, ясно различаются две части В первой исключительно рассматриваются вопросы о тайнах мира. Азимит испытывает Панагиота, предлагая ему вопросы: сколько небес, что поверх неба, что под землею, что сотворил Бог прежде – небо или землю, что больше – небо или земля, или море, каков рай, от чего происходит молния, как совершают свое течение солнце, луна и звезды и пр. Панагиот на предложенные вопросы отвечает совершенно в духе апокрифическом, роднящемся с началом апокрифической «Беседы трех святителей» в позднейшем ее виде. Вторая часть «Прения» исключительно посвящена разоблачению латинских заблуждений. Название Азимит было впервые пущено в ход патриархом Константинопольским Михаилом Керуларием в 1053 г. Название это по словам историка Георгия Пахимера, современного царствованию Михаила Палеолога († 1282), в свое время показалось латинянам очень обидным и с того времени употреблялось греческими полемистами против латинян, как поносительное слово. Название же «Панагиот» значит «всеосвященный» [и] в качестве псевдонима дано в беседе лицу, играющему роль представителя православия. А. Попов считает это «Прение» полемической сатирой на императора Михаила Палеолога, посягнувшего в интересах политических на унию Греческой церкви с Римской, чем и возбудил против себя народную массу и низшее духовенство. Результатом такого возбуждения народного и были анонимные сочинения, оскорбительные для императора Михаила Палеолога, к числу которых относится также и «Прение Панагиота с Азимитом», в котором равно предаются посмеянию и император, и латиняне57. С этим мнением А. Попова относительно происхождения и назначения «Прения» соглашается также П.П. Вяземский58. Соглашаясь вполне и со своей стороны с этими взглядами, я не могу при этом не обратить внимания на одно место самого памятника, подтверждающее только что высказанный взгляд. Отвечая на предложенные Азимитом вопросы, имеющие целью испытать вероучение Панагиота, этот последний излагает вначале это вероучение, как сказал уже, в апокрифическом духе, совершенно сходном, как в порядке изложения, так и по существу, с началом апокрифической «Беседы трех святителей». Вслед за изложением Панагиотом своих апокрифических знаний Азимит, оставшись, видимо, вполне довольным такими ответами, говорит: «Ине искоусих бга живаго и разоумех яко вера греческая чиста и непорочна, тверда и непоколебима, воистину препрел мя еси философе»59. В этих словах действительно заключается едкая сатира православного грека против еретических заблуждений императора Михаила Палеолога, склонившегося в латинскую ересь. Это же место чрезвычайно важно и по отношению к «Беседе трех святителей». Что «Прение» черпало свой материал из апокрифической «Беседы», в том убеждает нас не только начальная часть «Прения», совершенно сходная с апокрифическим Бытием, вошедшим в состав «Беседы», но также и апокрифическое толкование Псалтыри, встречающееся во 2‐й редакции «Прения» А. Попова и в списке Вяземского и толкование Премудростей Соломона, встречающееся в одном лишь списке Вяземского. Таким образом, большая половина «Прения» равняется по своему содержанию также половине апокрифической «Беседы трех святителей». А это обстоятельство дает некоторое право предполагать, что апокрифическая «Беседа» уже в XIII в. существовала в том виде, в каком мы знаем по спискам второй редакции, и притом с репутацией еретичества, так как в данном случае ее употребили православные как орудие для посмеяния латинских еретических заблуждений Михаила Палеолога. Еще большим доказательством того, что апокрифическая «Беседа трех святителей» была также достоянием еретиков, служит отреченно-еретическая редакция «Беседы трех святителей», к рассмотрению коей мы теперь и приступим. К этой третьей отреченной редакции «Беседы» относятся следующие списки: 1) М. синод. XV–XVI в. под № 408 (713) на л. 519 об. с заглавием: «Вопрос' и' ответ святых отець»; 2) список (1‐й) XVII–XVIII вв., изданный Пыпиным в «Пам стар. рус литературы», вып. 3, с. 169–171 с заглавием «Беседа триех святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого, вопрошение с толкованием, списано с патерика римского»; 3) Соловецкой библиотеки XVII в, под № 942, на л. 106–114, с заглавием: «Беседа святых триех святителеи Василия Великого Кесарийского, Григориа Богослова и Иоанна Златоустого с толкованием от патерика римского». Этот последний список совершенно схож с предшествующим списком Пыпина, представляя лишь в конце некоторые к нему добавления, и именно в виде отдельной небольшой статьи, носящей заглавие «Вопросительная словеса о родословии». 4) два болгарских списка, хранящихся у М.С. Дринова: один снят в копии из рукописи XVIII в., находящейся в г. Панагюриште (в Болгарии) и начинается следующим образом: «Слово сказание от Бытие»; за сим Бытием идут безымянные вопросы и ответы – несомненно, наша «Беседа трех святителей»; другой находится в болгарском Котельском сборнике 1805 г., вывезенном также из г. Панагюришта. Список этот с л. 27 об. начинается Бытием, с л. 29 идут «Вапрос святыя василия великого, григория бгослова, иоана златоустого за васаки разум». Первый из этих болгарских списков имеет особенное значение по отношению к стиху о Голубиной книге. И, наконец, 5) безымянный список, изданный П. Вяземским в «Пам. древн. письм.», вып. I, 1880 г., под № 2, на с. 91–92. Все эти списки третьей редакции «Беседы» не в одинаковой, конечно, степени носят следы еретичества. Следы эти выразились главным образом в отделе творения мира. В то время как в болгарских списках М.С. Дринова следы эти очевидны, указывая явно на участие в судьбах мира двух начал, в остальных списках сохранились лишь намеки на это еретичество в вопросах о падении Сатаны, создании земли из пены морской и в прочих чертах, в которых выразились космогонические еретические представления. Следует при этом заметить, что эти еретические взгляды главным образом выражаются в начальной части «Беседы», которая носит при этом иногда особое название: «Слово от Бытия» и затем лишь начинается собственно «Беседа трех святителей». Эта заметная прибавка, а в некоторых списках даже гладкая сшивка еретического «Бытия» с апокрифической «Беседой» есть, очевидно, позднейшая поделка (подделка? – Ред.) еретиков. В таком именно виде представляется «Беседа» в болгарских списках М.С. Дринова. Рельефнее всего, впрочем, эта еретическая окраска апокрифической «Беседы» сказалась в списке В.И. Григоровича, в котором вначале совершенно особняком стоит еретическое «Бытие», нося при этом заглавие «Беседы трех святителей», в котором обстоятельно излагаются богомильские космогонические взгляды. Вслед за этим еретическим «Бытием» совершенно отдельно стоит апокрифическая «Беседа» также с заглавием «Беседы трех святителей». Следуя непосредственно друг за другом и встречаясь в таком виде в нескольких списках, это еретическо-богомильское «Бытие» вместе с апокрифической «Беседой» составляли, несомненно, одно целое, одну еретическо-богомильскую редакцию «Беседы трех святителей». Кстати, при рассмотрении списка Григоровича не могу не указать в данном случае на довольно интересный факт. Рукопись В.И. Григоровича, новейшего письма, вывезенная из Чебоксар, в которой находится только что помеченный список «Беседы», имеет на верхнем оборотном листке надпись: «Глубина». Не придавая особенного значения этому, может быть, случайному обстоятельству, я, тем не менее, не прочь присвоить «Беседе трех святителей» это название и притом по соображениям более веским. Название «Глубина» нередко давалось Псалтыри. Так, укажу между прочим на рукописную Псалтырь XVI в. Румянцевского музея под № 329, в которой на л. 1 под фигурною заставкою следует: «предисловие Псалтыри нарицаемеи златоречивеи. Протолкуется глубина премудрости»; на л. 20 об. повторяется то же самое: «начинается книга Псалтырь златоречивая. Протолкнется глубина премудрости велемудрого царя давыда». Подобные факты дают некоторое право предполагать, что название «Глубина» применялось издавна к книгам каноническим, исполненным мудрости, нуждающейся при этом в толковании. «Беседа трех святителей», заключая в начальном своем виде толкование Св. Писания, и притом нескольких книг, а в том числе и Псалтыри, служила преимущественно источником мудрости, как можно судить по ее популярности и распространенности, и могла легко усвоить себе название «Глубины». Подтверждением этого взгляда могут служить разные списки статьи об истинных и ложных книгах. Так уже в статье об истинных и ложных книгах, помещенной в «Изборнике» Святослава, на л. 204, по списку синодальному (см. у Калайдовича в Иоанне экзархе Болгарском во 2‐м приложении) упоминается загадочная книга «Глубина» среди книг Нов. Завета, и притом – среди книг дозволенных. Затем, так как статья об истинных и ложных книгах составилась на основании апостольских и соборных правил, то она помещалась обыкновенно в кормчих и церковных уставах. В этих кормчих также упоминается книга «Глубина» среди книг дозволенных60. Дальнейшая судьба этой загадочной книги «Глубины» совершенно совпадает с судьбой апокрифической «Беседы». Будучи первоначально книгой дозволенной, эта «Глубина» в XIII ст. переходит явно в число книг запрещенных. В житии Авраамия Смоленского, подвизавшегося во дни смоленского князя Мстислава (1197–1215), писанном Ефремом, учеником Авраамия, также в XIII ст. и изданном в отрывках епископом Макарием в 3‐м томе «Истории Русской церкви» (см. 2‐е издание. СПб., 1868 г.), во 2‐й главе говорится, между прочим, следующее: «И вшед сатана в сердца безчинных воздвиже на нь; и начаша овни клеветати (на Авраамия) к епископу, инии же хулити и досажати, овии иеретика нарицати и, а инии глаголах на нь, глубиньныя книги почитает». Эти «глубинные книги» есть, очевидно, книга «Глубина» индекса книг. Такая именно судьба, как уже мы видели, постигла «Беседу трех святителей». Будучи на первых порах книгой благонамеренной, она в старинном списке индекса совершенно не упоминается среди книг ложных. В XIII именно столетии эта «Беседа» приобрела, как мы также видели, репутацию еретичества и внесена поэтому в список ложных богоотметных книг.

1.Во все времена люди мыслящие пытались объяснить происхождение вещей, чтобы понять причину их особенностей.
2.C точки зрения исторической выбор одного пути, по которому мы можем идти, лучше тысячи возможных вариантов. Увы, мы не всегда можем сделать выбор сами, потому что более грубая, видимая нить разветвляется на бесчисленное множество мелких, которые порой ускользают от нашего взора.
3.Калеки (калики) часто употребляется в словосочетании «калики перехожие». Это устойчивое обозначение странников, живших преимущественно милостыней и исполнявших преимущественно духовные стихи и былины. Сейчас чаще употребляют написание через «и», но в настоящем издании мы сохраняем в нескольких местах авторский вариант, чтобы облегчить в случае необходимости поиск источников, на которые ссылается автор. – Ред.
4.Замечу здесь кстати, не касаясь стиха о Голубиной книге, что, как идеальному направлению, вращающемуся преимущественно в области чувств, – в разработке памятников, – подобных исследуемому нами, более всего пришлась по вкусу мифологическая экзегеза – удоборастяжимая и удобоприменимая ко всякому эпическому материалу, так точно и реальное направление в своих поисках и добывании фактов выказывает временами склонность к бенфеевской теории заимствования.
5.Помета «епископ» В. Варенцова NN – принадлежит мне.
6.Ф. Буслаев. Очерки, т. I, с. 455, и т. II, с. 18.
7.И. Порфирьев. Народные духовные стихи и легенды. Прав. соб. 1869. Сентябрь. С. 63.
8.Галахов. История русской словесности. 2-е изд., 1880, с. 201.
9.Ф. Буслаев. О влиянии христианства на славянский язык. 1848. С. 78.
10.Ф. Буслаев. Исторические очерки. Т. II. Ст. «О народной поэзии в древнерусской литературе». С. 20.
11.А.Н. Пыпин. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских. СПб. 1857. С. 139.
12.Ibid., с. 142 и 148.
13.А.Н. Пыпин. Ложные и отреченные книги русской старины. Русское слово 1862. Февраль. С. 53.
14.См. 33-е присуждение учрежденных П.Н. Демидовым наград. Разбор книги «Калеки перехожие» П. Бессонова, составл. Н. Тихонравовым. СПб. 1865. С. 204–205.
15.А. Веселовский. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе. СПб. 1872. С. 152, 153 и 165.
16.Archiv für slavische philologie. См. статью «Die Christlich mythologische Schicht… V. Jagic. В.I. H. I. 1875. С. 86.
17.Tischendorf. Apocalypses apocryphae. Lipsiae 1866, с. 70–94: «Αποκαλυφις τοῦ ἀγίου Ιωάννου ϑεολόγου. Har.: Μετά τἠν ἀνάληψιν τοῦ κυρίου ἡμῶν ἠσοῡ Χρηστοῦ παρεγενόμην ἐγὼ Ιωάννης μόνος τὀ ὄροος τὀ Θαβώρ…»
18.Ibid., с. XVIII – ХІХ.
19.Fr. Lücke. Versuch einer vollständigen Einleitung in die Oftenbarung des Johannes. 2-e Aufl. I Liefcrung, str. 302–308. Bonn, 1852. См. также В. Сахаров. Эсхатологические сочинения и сказания в древ. – рус. письменности. Тула, 1879. С. 129–130.
20.Jagič V. Оріsі i izvodi iz nekoliko južnoslovinskih rukopisa. Starine. Kn. V. U Zagrebu 1873. Гл. V и VI, с. 43, 74, 78.
21.И. Срезневский. Древние славянские памятники юсового письма. Прим. к сборн. статей, читанных в Отд. рус. языка и словесности. Изд. Акад. наук. Т. III. СПб. 1868. С. 178–186; 406–416.
22.А. Попов. Описание рукописей и каталог книг печати библиотеки А.И. Хлудова. М., 1872. С. 344.
23.Н. Тихонравов. Памятники отреченной литературы. Т. II. С. 174–192. СПб., 1863.
24.Цитирую по Берлинскому списку. См. Starine. Кн. V. С. 75.
25.А. Веселовский. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе. СПб. 1872. С. 165.
26.S. Raineri. Contra Waldenses. Сар. VI. Biblioth. РР. Мах. Tom XXV. P. 271.
27.J. Thilo. Codex Apocryphus Novi Testamenti. Lipsiae, 1832. P. 884. См. также – Migne. Dictionnaire des Apocryphos. Paris, 1856. T.I. P. 1155.
28.Benois. Histoire dea Albigeois et des Vandois. Paris, 1691, t. I. P. 283–296.
29.Dr. Fr. Rački. Bogomili i Patareni. Rad jugoslovenske Akademije znatnosti i umjetnosti. Kn X. V Zagrebu 1870. P. 240.
30.C. Schmidt. Histoire et doctrine de la secte des Cathares ou Albigeois. 1849. Paris. 2 v. p. 275. На этот греческий список указывает Thilo, Codex apocryphus novi testamenti, p. 885, прим. inter graecos codices mss.б qui olim apud Nanios, Patricios Venetos, asservati et postea in Bibliotli. S. Marci translati sunt, codex chartaceus sec. XVI num. CXXVIII, continet narrationem apocrypham de interrogationibus S. Johannis et responsinibus Christi Domini, cujus initium. То же самое повторяет и Migne в Dictionnaire des Apocryphes, т. I. P. 1155, замечая, что рукопись относится к XV в.; а в другом месте (Liste alphabetique, p. LIII), говорит, что это произведение было распространено на юге Франции в XIII в.
31.Fr. Rački. Bogomili i Patareni. Rad jugoslavenske Akademije znatnosti i umjetnosti. Kn. X. 1870. P. 246.
32.Кстати следует заметить, что эсхатология здесь изображается скорее в духе евангельском, чем в апокалипсическом.
33.Н. Тихонравов. Памятники отреч. литературы. т. 2. С. 476.
34.Ibid., с. 477.
35.Возбуждая вопрос о существовании апокрифической «книги бытия», я имею в виду в данном случае не широкое понятие «книги бытия небеси и земли», обнимающей почти все события канонического бытия, но узкое понятие «бытия», трактующего исключительно о зачатии неба, земли и рода человеческого, так как для последующих судеб человеческого рода существовали отдельные апокрифы, как то: «Книга Адама», «Откровение Авраама» и т. д.
36.В. Успенский. Толковая палея. Казань, 1876. С. 8–9; 19–20; 25, 30–35, 44–50. См. также Ив. Жданов. Палея (Оттиск из Унив. известий Св. Владимира), 1881. С. 20, 28 (прим.), 33 и 35.
37.Н. Тихонравов. Памятники отреченной литературы. Т. 2. С. 347–350.
38.А.Ф. Бычков. Описание церковнославянских и русских рукописных сборников Импер. публичн. библиотеки, 1882. Ч.I. С. 485.
39.Агсhіv für slavische philologie. V. Jagič. I В. I H. Berlin, 1775. С. 9.
40.H. Петров. Описание рукописей церковно-археологического музея при Киевской духовной академии. Вып. I. Киев, 1875. С. 58.
41.См. рукописный каталог книг и рукописей В.И. Григоровича, хранящихся при Импер. Новорос. университете. В приложении к этому труду я намерен издать этот интересный список В.И. Григоровича.
42.А. Пыпин и В. Спасович. Обзор истории славянских литератур. СПб., 1865. С. 70–72. Ф. Буслаев. Очерки. Т I. С. 615–618. Буслаев привел из этого «Свитка» некоторые отрывки в своем исследовании «О Горе-злосчастии». См. также А. Пыпин. Ложные и отреченные книги русской старины. Русское слово, 1862. Февраль. С. 52–56.
43.Божидар Петрановић. Богомили црьква босаньска и крьстяпи. У Задру, 1867. С. 47–52. См. также: Н. Осокин. История альбигойцев до кончины папы Иннокентия III. Казань, 1869. С. 132–148. Fr. Rački. Bogomili i Patareni. Rad jugoslovenske akademije znatnosti i umietnosti. Kn. X. V Zagrebu, 1870. С. 160–174. В. Левицкий. Богомильство – болгарская ересь X–XIV вв. (Исторический очерк). Христ. чтение, 1870. Март. С. 370–431; апрель. С. 645–661.
44.Считаю долгом предупредить читателя, что апокрифическая «Беседа трех святителей» представляет, по моему мнению, настолько интересный и сложный памятник, что не в далеком будущем я намерен посвятить ей специальное исследование в связи с теми апокрифами, которые имеют отношение к этой «Беседе». А пока – такое исследование значительно расширило бы рамки настоящего труда и при всей своей пригодности и полезности для существа дела было бы лишним балластом в настоящем труде, и без того весьма сложном, по многим вопросам, затрагиваемым самим стихом о Голубиной книге.
45.Горский и Невоструев. Описание слав. рукописей Москов. синод. библиотеки. Отд. 2-й. Ч. 2. М., 1859. См. № 161, л. 241.
46.А. Востоков. Описание русских и славянских рукописей Румянцевского музеума. СПб., 1842., Р. 500.
47.Список этот доставил мне И.Я. Порфирьев, за что приношу искреннюю благодарность.
48.А. Карпов. Азбуковники или алфавиты иностранных речей по спискам Соловецкой библиотеки. Казань, 1877. С. 124–132.
49.Судя по порядку излагаемых новозаветных событий и по некоторым местам, прямо указывающим на свой источник, можно думать, что в данном случае толковалось Евангелие от Иоанна, дополненное в начале – в вопросах о благовещении и воплощении Сына Божия – Евангелием от Луки. Что касается апокрифических Евангелий, которые могли быть в данном случае источником апокрифических толкований, то предположительно можно указать: 1) на первоевангелие Иакова, а также псевдоевангелие от Матфея, останавливающиеся особенно на истории Богоматери и на воплощении сына Божия, и 2) на Евангелие Никодима, трактующее о страданиях и смерти Иисуса Христа. См. М. Альбова, Об апокрифических Евангелиях. Христ. чт., 1871. № 1. С. 72–80, 88–90; а также арх. Михаила, Библейская письменность каноническая, неканоническая и апокрифическая. Чт. в Общ любит. духовн. просв. М., 1872. Кн. II. С. 96–99.
50.А. Пынин. Исследования для объяснения статьи о ложных книгах. Летопись занятий Археографической комиссии 1861 г. Вып. I. Отд. I. С. 25–27.
51.А.С. Павлов. Памятники древнерусского канонического права. Рус. историч. библиотека, издаваемая археографической комиссией. СПб., 1880. Т. 6, № 117. С. 789–796.
52.Ibid. с. 795.
53.Ibid., с. 791–792.
54.К. Калайдович. Иоанн Ексарх Болгарский. М., 1824. См. 2-е приложение.
55.А. Попов. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV в.). М., 1875. С. 251–286.
56.П.П. Вяземский. Прение Панагиота с Азимитом. Пам. древн. письменности. Вып. IV. 1879. С. 54–66.
57.А. Попов. Истор. – литер. обзор полемических сочинений против латинян, с. 240–246.
58.П.П. Вяземский. Прение Панагиота с Азимитом. Пам. древн. письм. Вып. IV. 1879. С. 38.
59.Цитирую по списку XVI в. второй редакции А. Попова, с. 280.
60.V. Jagič. Slovenski tekstori kanona о knigama staroga i novoga zavjeta podjedno s indeksom lažnih knjiga. Opisi a izvodi. Starine. Кн. IX. С. 108. Ягич приводит русско-сербский текст статьи о ложных книгах по рукописи XVI в. с отличиями текста по русской рукописи XV в. библиотеки Григоровича. См. также Г.А. Розенкампф. Обозрение Кормчей книги. СПб., 1839. С. 187. А также А. Пыпин. Исследования для объяснения статьи о ложных книгах. Лет. занятий Археографической комиссии 1861 г. Вып. I. С. 36, 48 и 51.

Bepul matn qismi tugad.