Kitobni o'qish: «Лекции по истории средних веков»

Ответственные редакторы

Г. Е. Лебедева, С. Е. Федоров

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Предисловие
Василий Григорьевич Васильевский

Книги – корабли мысли, которые странствуют по волнам времени и бережно несут свой драгоценный груз от поколения к поколению.

Фрэнсис Бэкон

Публикация лекций академика Императорской Академии наук Василия Григорьевича Васильевского (1839–1899) по средневековой истории Западной Европы открывает малоизвестные нашему читателю страницы творческого наследия выдающегося русского историка. В дооктябрьской России он был основоположником и главой исследовательской школы научного византиноведения, которая завоевала международный авторитет. Главное место в трудах Васильевского занимали проблемы истории Византийской империи и славянских народов, судьбы которых оказались связаны с отечественной историей.

Научное наследие Васильевского, высоко ценимое современниками, не было обойдено вниманием в советской историографии. В 1994 году, юбилейном для российской византологии, академик Г. Г. Литаврин в большой статье, посвященной ученому, писал о его роли в исторической науке: «Среди крупнейших византинистов XIX столетия можно назвать отнюдь не столь много имен ученых, научные заслуги которых были бы признаны столь единодушно и повсеместно, высокий авторитет которых не поколебало бы истекшее время, а исследовательский метод не принимался бы по-прежнему за образец, заслуживающий подражания в наши дни. Бесспорно, к числу таких имен принадлежит и имя академика Василия Григорьевича Васильевского».¹

В течение всей жизни Василий Григорьевич совмещал научно-исследовательскую работу и преподавание. Несколько поколений российских историков и учительства в конце XIX-начале XX века, будучи студентами, начинали знакомиться с актуальными проблемами европейской медиевистики по его лекциям. Студентов историко-филологического факультета Петербургского университета лекционные курсы профессора привлекали глубиной содержания. Один из слушателей, граф П. С. Шереметев, посещавший лекции в 80-е годы, вспоминал о впечатлении от университетских чтений Васильевского: «От них, бесспорно, веяло чем-то правдивым и искренним: соединением тонкого аромата первоисточника с глубокой эрудицией теоретической мысли, и это редкое сочетание делало их особенно ценными».² Лекции Василия Григорьевича были неоднократно литографированы. В 1870-е годы Василия Григорьевича приглашали в Санкт-Петербургскую Духовную академию для преподавания истории «всеобщей гражданской» (историю христианской церкви как отдельный предмет вели только профессора академии). В памяти выпускников надолго осталось интересное изложение событий эпохи Средневековья.³ По лекциям В. Г. Васильевского начинали знакомство с медиевистикой слушательницы Высших женских (Бестужевских) курсов – первого в России женского университета. По приглашению профессора К. Н. Бестужева-Рюмина он читал лекции и исполнял обязанности заведующего историко-словесным отделением (1878–1889). Учебная программа курса, разработанная Василием Григорьевичем, охватывала европейскую историю III–XV веков и по своему содержанию близка университетской. С разрешения профессора лекции были изданы литографическим способом. В качестве учебного пособия их использовали не только курсистки, но и студенты университетов, даже много лет спустя, после того как он оставил преподавание на курсах. И. М. Гревс, известный русский историк-медиевист, ученик Василия Григорьевича и преемник по кафедре в Петербургском университете, размышляя в 1929 году о значении его педагогической деятельности для российского просвещения, пришел к такому заключению: «Можно сказать с уверенностью, что из бывших его слушателей не только те, которые сами стали профессорами или учеными специалистами, чтили его память и с удовлетворением и благодарностью сознавали себя в известном смысле его духовными питомцами», но также и «многие из тех, кто трудился на педагогическом поприще, учителями истории, литературы или древних языков».⁴

Лекционные курсы В. Г. Васильевского по истории средневековой Европы в настоящее время привлекают к себе внимание как памятник исторической мысли своей эпохи. Круг развиваемых в лекциях идей – это суждения великого русского ученого по актуальным проблемам медиевистики второй половины XIX века. В связи с этим их изучение открывает новые грани в понимании процессов преемственности научной мысли XIX и XX веков.⁵

Для истории отечественной науки существенно важно, что оказывается заполненной лакуна в наших представлениях об уровне исторического образования и преподавания в России XIX века. До сих пор о содержательной стороне подготовки историков-медиевистов широкие круги исследователей могли судить только по опубликованным лекциям T. Н. Грановского (1813–1855) и П. Н. Кудрявцева (1816–1858), профессоров Московского университета и старших коллег В. Г. Васильевского. Расцвет их учебно-педагогической деятельности приходится на середину XIX века. Сведения о том, чему учили и как учили студентов в университетских аудиториях во второй половине столетия до недавнего времени можно было найти главным образом в воспоминаниях современников. Безусловно, как ученый Васильевский принял и ценил наследие T. Н. Грановского и П. Н. Кудрявцева, но теоретические позиции его были иными. Цели, которыми он руководствовался при разработке курсов, соответствовали новому этапу развития европейской исторической науки и были связаны с потребностями образования в пореформенной России.

Избирательный подход советской историографии к научно-педагогическому наследию ученых XIX-начала XX веков проявился в том, что лекционные курсы В. Г. Васильевского, П. Г. Виноградова, В. И. Герье⁶ наряду с многими другими были исключены из повседневного учебного процесса на исторических факультетах университетов. В то время как по воспоминаниям одного из учеников Василия Григорьевича известного византиниста П. Г.Безобразова, взгляды которого на историческую науку, однако, весьма отличались от концепции учителя: «Литографированные лекции по Средним векам надолго по окончании курса делались настольной книгой у всех занимавшихся всеобщей историей. В них можно было найти ясное и критическое изложение различных теорий и исторических взглядов, кроме того, подробную литературу предмета, потому что В. Г. Васильевский обладал обширной эрудицией и зорко следил не только за капитальными явлениями западной литературы, но даже за журнальными статьями».⁷

Научно-педагогическая деятельность В. Г. Васильевского связана прежде всего с Санкт-Петербургским университетом – около тридцати лет он работал на историко-филологическом факультете (1870–1899). Он искренне любил университет, хорошо знал его проблемы, неравнодушно относился к переживаемым университетом трудностям и радовался успехам. Путь в замкнутую корпорацию профессуры столицы не был легким.

Василий Григорьевич родился 20 января 1838 года в семье священника небольшого села Ильинское-на-Соти Любимского уезда Ярославской губернии. Его отец, обремененный большой семьей, на свои доходы смог обеспечить только первые годы пребывания сына в уездном духовном училище. В последующее время и в училище, и в Ярославской духовной семинарии (1852–1856) Васильевский учился за казенный счет. Рано проявившиеся способности к гуманитарным наукам получили развитие во многом благодаря личным качествам его характера: настойчивости, трудолюбию, упорству. Он очень любил латинский и греческий языки, много читал. Накануне выпуска из семинарии Васильевского отличали блестящие успехи по всем предметам, примерное прилежание и безупречное поведение. Ректор Ярославской семинарии архимандрит Иустин ценил талантливого ученика и убеждал продолжать образование в духовной академии.

Однако Василий Григорьевич поехал в Петербург и, выдержав экзамены, стал студентом историко-филологического факультета Главного Педагогического института (1856–1859). В последующие два года, ввиду реорганизации института, он посещал занятия на историческом отделении Петербургского университета и педагогических курсах при университете. В студенческие годы определилась область будущей научной деятельности Васильевского – всеобщая история. В начале 1862 года император Александр II удовлетворил ходатайство Министерства народного просвещения об отпуске средств из казны для обеспечения способных к занятию наукой выпускников университетов, отправляемых на учебу за границу. В первую группу молодых дарований был включен Василий Григорьевич Васильевский, командированный за границу для специальной подготовки по всеобщей истории.

Во время зарубежной стажировки (1862–1864) Васильевский знакомился и осваивал последние достижения современной ему европейской медиевистики в лучших университетских центрах Германии и Швейцарии. Заметим, что кандидаты самостоятельно определяли программу занятий и о ходе ее выполнения обязаны были информировать министерство. В одном из первых официальных отчетов Василия Григорьевича о работе за границей читаем: «Хотя мои основные усилия направлены на антиковедение…, считаю обязательными для себя и занятия медиевистикой». Судя по содержанию других отчетов, вначале он выбрал для посещения занятия многих преподавателей, в том числе известных специалистов по истории Средневековья. Однако некоторые лекции «скоро перестал посещать», поскольку счел их малосодержательными, другие – «слушал с интересом… и получил большую пользу для себя». Среди последних Васильевский особо выделил лекции знаменитых в Европе ученых И. Г. Дройзена (по актуальным и мало разработанным проблемам позднего европейского Средневековья и методологии истории) и Р. Г. Гнейста (по политической истории раннефеодальной Англии), прослушанные в Берлинском университете, а в Лейпциге – чтения профессора В. Рошера, одного из основоположников нового, быстро набиравшего силу в те годы «историко-экономического» направления в немецкой исторической науке. Основательную школу историко-филологических приемов и методов исследовательской работы с античными и раннесредневековыми письменными памятниками начинающий ученый и «кандидат на занятие профессорской должности по всеобщей истории Василий Васильевский» прошел в семинарах, которые вел выдающийся европейский историк XIX века Т. Моммзен (римское право и история государственных учреждений). Он слушал лекции крупного архивиста и публикатора профессора Ф. Яффе по римской и средневековой хронологии, а на его семинарах изучал латинскую палеографию и дипломатику IX–XII веков. Посещение семинаров профессора А. Шмидта оказалось полезным для получения практики источниковедческого исследования памятников средневекового права.⁸

Весной 1870 года, вскоре после блестящей публичной защиты магистерской диссертации в собрании ученого совета Петербургского университета, Васильевский был утвержден в должности «доцента по кафедре всеобщей истории» на историко-филологическом факультете с обязанностью «чтения лекций по Средней истории».⁹ Первую лекцию в университетской аудитории Василий Григорьевич прочитал 2 октября 1870 года. Одновременно для студентов старших курсов, он начал вести специальный курс по источниковедению истории крестовых походов. Разносторонняя специальная подготовка Васильевского позволяла руководству факультета надеяться на существенные перемены в преподавании истории Средних веков как учебной дисциплины и ожидать активизации исследовательской работы по медиевистике.

До появления на факультете Васильевского чтение лекций по средневековой истории поручали профессорам разных кафедр, а временами учебные занятия вообще отменяли из-за отсутствия преподавателя. Неудовлетворительное положение с преподаванием предмета было особенно заметно на фоне успехов университетских кафедр славистики и антиковедения. Профессор И. И. Срезневский, один из основоположников русской филологической науки, знаток славянской палеографии и археографии, в те годы декан историко-филологического факультета, читал специальные курсы по кафедре славянской филологии. С приходом В. И. Ламанского – историка широкого диапазона исследовательских интересов – преподавание славистических дисциплин расширяется и углубляется. Лекции по русской истории читали профессор К. Н. Бестужев-Рюмин и разделивший с ним эту обязанность (с 1871 года) Е. Е. Замысловский – знаток древнерусского права и средневековой русской истории, который с увлечением занимался исторической географией русского и западного Средневековья, новым тогда научным направлением. Благодаря усилиям профессора Ф. Ф. Соколова – основоположника историко-философского направления и И. В. Помяловского – филолога-классика, эпиграфиста и палеографа, менялось положение в антиковедении.¹⁰

Вступая на университетскую кафедру, Васильевский отчетливо видел и понимал причины отставания русской медиевистики от уровня развития этой области исторического знания в других странах Европы (особенно в Германии, Франции, Англии), и вряд ли заблуждался насчет того, что разрыв можно преодолеть за короткий срок. Огромной его заслугой стала коренная перестройка всей учебной работы по предмету. Так называемый «общий» лекционный курс по истории средневековой Европы, который по существующим в российских университетах правилам обязаны были посещать все студенты, В. Г. Васильевский наполнил актуальным материалом современной историографии; для слушателей, избравших историю как предмет специализации, он разрабатывал дополнительные курсы по узкоспециальным и ключевым проблемам (например, «История Англии в средние века», «История Франции при королях из дома Валуа», «История городов и городских учреждений в средние века», «Источники по истории крестовых походов», «Второй крестовый поход» и другие). Очень важно, что впервые в практику российского университетского образования была включена подготовка специалистов-исследователей по византиноведению. Василий Григорьевич разработал первые специальные курсы византийской истории и проводил практические занятия по источниковедению и историографии Византии.

В Петербургском университете он ввел специальные занятия по проблемам Средневековья, так называемые «исторические семинарии». Это был особый вид аудиторных занятий со студентами-историками, на которых под руководством Василия Григорьевича они занимались чтением и разбором оригинальных письменных памятников, постигая тонкости латинской и греческой палеографии и осваивая специальные приемы источниковедческого исследования. Впервые такого рода учебные занятия появились в университетах Германии еще в середине XIX века по инициативе Л. Ранке и Г. Зибеля, крупных историков и организаторов исторической науки. Важным свидетельством плодотворности этого начинания явились успехи немецкой исторической школы в научной разработке большого комплекса известных письменных источников Средневековья, а также введение в научный оборот массы новых документов. Опыт Германии использовали в учебных заведениях Франции, Англии и других стран Европы. В практике учебного процесса российских университетов начала 1870-х годов положение было иное: умения и навыки исследовательской работы с историческим материалом студенты могли получить только на индивидуальных занятиях с профессорами, которые преподаватели проводили у себя на дому в виде исключения.

Немалые усилия приложил Васильевский к тому, чтобы семинары по средневековой истории стали постоянным видом учебных занятий для историков и были включены в расписание обязательных занятий на факультете. Академик С. Ф. Платонов вспоминал: «В особенности любовались мы Васильевским в специальной аудитории (в семинарии), где… он раскрывался вполне, не смущаемый многолюдством и не связанный лекционной формой изложения. Загромоздив кафедру принесенными их дому и из университетской библиотеки книгами и рукописями, он начинал свою беседу о каком-нибудь эпизоде византийско-готских или византийско-русских отношений, ставя нас лицом к лицу с текстом первоисточника и наглядно показывая, как из этого текста извлекался исторический вывод, иногда большого интереса и значения. Мы вступали в самый процесс ученого исследования и творчества и начинали понимать завлекательную прелесть успешного научного труда».¹¹ Школу источниковедческой подготовки на материале средневековых памятников прошли многие ученые, труды которых составляют гордость русской исторической науки, в том числе: С. Ф. Платонов, А. С. Лаппо-Данилевский, М. И. Ростовцев, А. А. Васильев, И. М. Гревс, С. И. Жебелев, Т. Д. Флоринский, H. М. Бубнов.

Полный общий курс Средневековой истории европейских стран, который был разработан Васильевским для студентов историко-филологического факультета Петербургского университета, охватывал четыре учебных семестра и состоял из четырех частей. Первая часть включала обзор положения древнейшего населения Европы и римских завоеваний, проблем романизации провинций и кризиса античного общества. Вторая часть курса была посвящена истории отношений варварского мира и Римской империи в I–IV веках, дискуссионным вопросам позднеантичной эпохи, а также событиям VI-начала IX веков. В третьей части Васильевский показывал специфику феодальных отношений, рассматривал генезис средневекового города и политическую историю IX–XII веков. Четвертая часть общего курса включала историю феодальных государств Европы в XIII–XV веках. После введения в 1884 году нового университетского устава изменились не в лучшую сторону учебные планы, количество аудиторных занятий по предмету значительно сократилось. Судя по учебной программе, которую Васильевский разработал в соответствии с новыми требованиями, структура общего лекционного курса не изменилась. Он корректировал содержание лекций, сокращая или увеличивая время на чтение отдельных разделов.

Настоящая публикация воспроизводит первые записи студентами историко-филологического факультета второй и третьей частей общего курса лекций, которые были литографированы в 1880-е годы. К этому времени Василий Григорьевич уже приобрел опыт преподавания в столичном университете и не раз апробировал подготовленный материал в студенческой аудитории. Самостоятельность и творческий поиск, отличавшие Васильевского-исследователя, в полной мере были присущи ему и как преподавателю. Он был убежден, что элементарные знания по предмету студенты могут получить при самостоятельном изучении литературы, и во время занятий рекомендовал слушателям издания, которые считал лучшими или наиболее полезными. Свои лекции Василий Григорьевич постоянно пополнял новым конкретно-историческим материалом, наработанным в науке. Он знакомил студентов с результатами собственных научных исследований, акцентировал их внимание на дискуссионных вопросах и мало изученном материале, переводил средневековые источники на русский язык, чтобы они были доступны не только студентам-медиевистам. Понимая историческое знание в целом как изменяющийся во времени процесс открытия и познания историками прошлого человечества, он был убежден в относительности любой исторической теории. В общие курсы лекций Василий Григорьевич включал историографические обзоры, считая их необходимым элементом общеисторической подготовки студента. В воспоминаниях профессора И. М. Гревса о научно-педагогической деятельности Васильевского особо выделена такая черта личности профессора: «Василий Григорьевич не любил повторений в своих университетских беседах с кафедры. Трудно было бы представить себе его читающим из года в год то же самое, как считают полезным иногда делать некоторые другие профессора, даже напечатав собственные прекрасные руководства. Отдельные курсы его носили, поэтому ярко индивидуальный отпечаток».¹²

Таким образом, благодаря деятельности В. Г. Васильевского, в течение последней четверти XIX века в Петербургском университете общий курс по истории Средневековья стал важным элементом исторического образования всех студентов историко-филологического факультета, качественно изменилась методика преподавания. Кафедра всеобщей истории обеспечивала подготовку специалистов с высокой исследовательской техникой и знанием новейшей историографии, способных разрабатывать узкоспециальные темы, актуальные в европейской историографии Средневековья и византологии. Отмеченный историографией подъем российской медиевистики в первой четверти XX века напрямую связан с научно-педагогической деятельностью и традициями, заложенными В. Г. Васильевским в Петербурге, В. И. Герье и П. Г. Виноградовым в Москве.

В лице В. Г. Васильевского на историко-филологическом факультете появился первый преподаватель, который, во-первых, имел великолепную специальную подготовку по антиковедению и медиевистике, во-вторых, выбрал медиевистику для научных исследований, отдавая приоритет истории Византии, о проблемах которой в историографии тех лет были еще самые неопределенные представления. Он написал более ста пятидесяти работ, опубликованных в разных изданиях. Наиболее ценные труды ученого были переизданы Академией наук.¹³ Первая крупная работа Васильевского «Византия и печенеги» (1872) и более поздняя «Из истории Византии в XII в.» содержали новый материал о внешней политике империи и международных отношениях в Европе, освещали историю крестоносного движения. В замечательном цикле исследований по истории русско-византийских отношений IX–XII веков были уточнены многие вопросы, показано международное положение Руси, особенности ее связей с Византией. За эти работы Московский университет присвоил Васильевскому почетную степень доктора русской истории honoris causa (1879). Большое значение для византологии и славяноведения имели труды Василия Григорьевича, посвященные истории южных славян, особенно Болгарии XII–XIII веков. Почетное место в историографии российского и мирового византиноведения занимают работы, в которых предметом исследования являются внутренние процессы в Византийской империи VIII–XII веков, в первую очередь, история аграрных отношений, а также широкий круг вопросов политической, социальной, правовой и культурной истории. Василий Григорьевич всегда использовал самый широкий круг источников, разрабатывал сложные дискуссионные темы и многое сделал для уяснения специфики Византии. В то же время в его исследованиях убедительно показано, что, несмотря на особенности исторической судьбы, Византийская империя является не архаичным «пережитком» античного мира, а средневековым государством.

Очевидно, что проблематика византиноведческих исследований Васильевского, связана с актуальными темами в западноевропейской историографии Средневековья последней четверти XIX века: генезис феодализма, развитие институтов средневековой государственности, аграрная история в связи с социальной, международные отношения, изучение специальной терминологии. Большие заслуги ученого в области византийского источниковедения были оценены в историографии. Заметим лишь, что, изучая византийские и славянские источники, Васильевский не «отделял» их от общего круга средневековых письменных памятников, расширяя тем самым источниковедческое поле всей медиевистики.

Василий Григорьевич не оставил концептуальных трудов или крупных монографических исследований по средневековой истории Западной Европы. Некоторые работы отражают характерный для него интерес к исторической конкретике. В статье «Древняя торговля Киева с Регенсбургом» (1888) рассмотрена история торговли и международных торговых отношений в Европе в Х-XII веках. Выводы Васильевского убеждали в существовании развитых торговых связей Киева и германских городов. Он обратил внимание и на эволюцию торговых отношений: в X–XI веках инициатива была у русских купцов, в XII веке «дело было иначе: регенсбургские купцы ездили туда и обратно, а Русь вела только пассивную торговлю», а также на особое значение внешней торговли для развития средневекового города.¹⁴ Исследование «Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным» (1889) содержит источниковедческий анализ такого сложного комплекса источников, как публицистика. На основе многочисленных архивных материалов подготовлена большая работа «Очерк истории города Вильны» (1872–1874). По мнению Васильевского прибалтийский средневековый город имел определенные черты сходства с западноевропейским (германским) городом. По воспоминаниям учеников Василия Григорьевича его особенно интересовала история скандинавских стран и раннесредневековой Англии.

Как член Ученого Комитета при Министерстве народного просвещения по Всеобщей и Русской истории (1874–1890), Васильевский многое делал для того, чтобы библиотечные фонды учебных заведений России пополнялись лучшими учебными пособиями и научно-популярной литературой, полезной для процесса организации обучения и интересной для учащихся. По представлению Василия Григорьевича Академия наук удостоила Большой премии имени Петра Великого пособие профессора М. Н. Петрова «Лекции по всемирной истории». Немало содействовал Васильевский выходу в свет серии «Книга для чтения по истории средних веков», инициатором подготовки и редактором которой был профессор Московского университета П. Г. Виноградов.

Последние десять лет жизни (1890–1899) Василий Григорьевич особенно много сил и внимания отдавал научно-организационной работе. Как главный редактор «Журнала Министерства народного просвещения» (с 1890 года), он значительно повысил научный уровень публикуемых на его страницах исследований по истории. В. Г. Васильевский был основателем и редактором журнала «Византийский временник» (1894–1899) – первого и единственного в дооктябрьской России специального научного издания Академии наук по истории. В 1994 году научная общественность торжественно отметила 100-летний юбилей журнала.

Василий Григорьевич Васильевский скончался в 1899 году во Флоренции, где находился на лечении. Он оставил яркий след в памяти и судьбах людей, которые с ним встречались, о чем свидетельствуют воспоминания коллег и учеников. В этом отношении показательно мнение Л. Н. Майкова, который многие годы был близко знаком с Василием Григорьевичем: «Да, скромность, поистине феноменальная, и полнейшее желание не выставлять свою личность на показ служили отличительной чертой его характера. А между тем, в ряду учено-литературных деятелей того литературного поколения, к которому он принадлежит, мало можно назвать людей столь же богато одаренных и умевших так же плодотворно употребить свои дарования на пользу русской науки и просвещения».¹⁵

Университетский курс лекций В. Г. Васильевского по истории средневековой Европы до 1917 года в полном виде типографским способом не был опубликован, хотя многие выпускники университета высказывали такое пожелание. Научные исследования Василия Григорьевича свидетельствуют о том, что он предъявлял к себе как ученому высокие требования. Его работы написаны прекрасным литературным языком и с интересом читаются не только профессионалами-историками. Столь же строго он подходил к возможности появления в широкой печати своих университетских чтений. Для «Журнала Министерства народного просвещения» Васильевский подготовил большую статью «Вопрос о кельтах» (1882–1883), которая представляла собой основательную переработку фрагмента из первой части общего курса. Он хотел публиковать лекции именно в таком виде – обновленными и дополненными новым материалом. Однако замысел остался неосуществленным.

После 1917 года положение в российской науке изменилось. Ряд причин, которые следует отнести к разряду мировоззренческих, и утвердившиеся в связи с этим историографические подходы вели к упрощенной оценке научного наследия ученых дооктябрьской России. В обобщающих работах, опубликованных во второй половине XX века дана краткая характеристика исторической концепции Васильевского, а заслуги в становлении и развитии медиевистики в России, по существу, не показаны. Прижизненные литографированные издания университетских чтений представляют библиографическую редкость.

Для настоящей публикации в качестве основного текста использованы литографированные издания Санкт-Петербургского университета за 1882/1883, 1884/1885, частично 1894 и 1896 годов, которые имеют разрешительную запись Васильевского и хранятся в библиотеке Санкт-Петербургского университета. Кроме того, включены фрагменты из авторизованной литографии 1886/1887 года.¹⁶ Основной текст был сопоставлен нами с литографированными изданиями лекций, которые находятся в фондах Российской национальной библиотеки и библиотеки Академии наук (БАН) в Санкт-Петербурге, а также в Российской государственной библиотеке и Исторической библиотеке Москвы. Приняты во внимание издания лекционных курсов Васильевского, которые ныне находятся в составе личных фондов некоторых историков, бывших выпускников Петербургского университета. Как оказалось, помимо авторизованных, сохранилось большое количество литографий (1884, 1890, 1894, 1896 годы), сделанных частными издателями и не имеющих разрешительной записи профессора Васильевского, а также есть издания без указания выходных данных. При сравнении литографированных публикаций 1880-х годов с изданиями 1890-х выяснилось, что в последних текст структурирован иначе; фрагменты лекций, где он обращался к историографическому освещению вопроса были частью изъяты, частью сокращены; некоторые разделы содержат меньше материала, чем в изданиях 80-х годов. Также нами принята во внимание ценная информация, уточняющая структуру и тематику университетских чтений, которая содержится в воспоминаниях учеников Василия Григорьевича. Привлечены материалы из личного архива В. Г. Васильевского в собрании Санкт-Петербургского филиала Российской академии наук (ф. 96), имеющие отношение к преподавательской деятельности. Сопоставление прижизненных авторизованных лекционных курсов В. Г. Васильевского, которые были в нашем распоряжении, показало наличие в них разночтений, а также уточнений и дополнений в сравнении с первым изданием. Весь этот материал вынесен в примечания к публикуемому основному тексту.

Историографическая ценность лекций, представляемых нашему читателю, в том, что их текст авторизован. Из этого следует, что прежде чем записи студентов были отданы на литографирование, Васильевский по меньшей мере дважды их просматривал. Порядок изложения исторического материала соответствует сохранившимся учебным программам, которые написаны профессором Васильевским. Вместе с тем необходимо учитывать, что авторизованные литографии основаны на записях студентов и не являются формой изложения, адекватно передающей живое слово, точную мысль лектора. Заметны, например, неполнота выражений, иногда обрыв авторской мысли, разная стилистическая манера передачи устной речи. Некоторые наблюдения Васильевского требуют более развернутой аргументации, которая, по-видимому, присутствовала во время чтения лекций перед слушателями.

Положив в основу хронологического расположения материала курса принципы эволюции и причинности, Васильевский предлагал слушателям такую периодизацию истории Средневековья: первый период – I–V века (переходное время от античной эпохи к средневековой), второй – V–XIII века (собственно «Средние века»), третий – XIII век – рубеж XV и XVI веков (переходный этап от Средних веков к Новому времени). История человечества предстает в курсе лекций как эволюционный процесс: «Зародыши новых явлений кроются всегда в предшествующей эпохе… отдельные явления связаны друг с другом; если взять какое-нибудь явление отдельно от других, то понять его правильно мы будем не в состоянии».

Особого внимания, по его мнению, заслуживают V и XIII век, потому что «сила исторических явлений тогда такова, что с периодом процветания неразрывно бывают связаны и первые моменты падения». В V веке завершается борьба «двух миров» (варварского и Римской империи) и в то же время появляются «средневековые начала». В XIII веке, с одной стороны, «начинают развиваться идеи, которые хронологически должны бы были быть отнесены к Средним векам, а по содержанию своему всего более соответствуют понятиям Новой истории». С другой – одновременно с этим «XIII век был веком полного господства церковно-канонических идеалов, расцвета богословско-аристократической культуры, веком гармонического развития всех заключавшихся в нем сил». В современной исторической науке не утихают дискуссии по вопросу о границах отдельных этапов европейской истории. Хронологические рамки относительной периодизации Средневековья, обозначенные в лекциях Васильевского, выдержали проверку временем.

Обратившись к содержанию лекционного курса можно определить критерии, положенные Васильевским в основу структуризации материала: 1) Средневековье как исторический период ценно само по себе, особенности эпохи необходимо выделять и изучать; 2) переходные периоды между историческими эпохами (от Древнего мира к Средним векам и от последних к Новому времени) представляют собой настолько значимый этап в истории европейской цивилизации, что им должно быть уделено особое внимание.

Изложение материала основывается на сочетании хронологического и проблемно-тематического принципов. Основная тема в области политической истории – становление средневекового государства и его институтов. В соответствии с европейской традицией понимания политической истории учеными XIX века, профессор Васильевский объединяет исторический материал по нескольким направлениям: процесс образования варварских королевств (вестготов, остготов, бургундов, вандалов, лангобардов, англо-саксонские государства); историческая роль личности (Хлодвига, Теодориха, Каролингов и других правителей); истоки и предпосылки политического кризиса. Центральное место в лекционном курсе Васильевского занимает история Франции. Средневековая история Германии, Италии и Англии представлена менее полно и широко. При изложении актуальных тем и дискуссионных вопросов, переходящих среди исследователей от поколения к поколению, Васильевский применяет прием историографического освещения материала (проблемы древнегерманского общества, происхождение колоната, генезис средневекового города). Проблематика социальной истории средневековья представлена на фоне лучших трудов современной Васильевскому зарубежной историографии и с комментариями его самого (социальные предпосылки бенефициальной реформы, социальная природа средневековой знати, специфика вассально-ленных отношений, социальные конфликты). Большое внимание в лекциях уделено показу наиболее ярких явлений позднеантичной и раннесредневековой культуры.

Что касается истории католической церкви в средние века, то необходимо учитывать, что курсы церковной истории читали в университете профессора Духовной академии. Василий Григорьевич выбирал для чтений в аудитории такие аспекты исторической жизни церкви, которые необходимы и важны для понимания слушателями общеисторического процесса. Выделяются четыре темы: положение христианской церкви после 313 года и в том числе кризис античного мировоззрения (в качестве примера – блестящий очерк об императоре Юлиане); проблема христианизации варварских народов, включая и такие вопросы, как историческое значение ирландских и англосаксонских миссионеров монашества, типы монастырей, деятельность св. Северина, роль св. Бенедикта и св. Бонифация в истории Западной церкви; историческая обусловленность автократической структуры католической церкви (ее истоки Васильевский видел в росте папской власти при Григории I и его преемниках, а завершение – в союзе папства и Каролингов); наконец, история крупнейших в Европе еретических движений XII века как отражение перемен в религиозном массовом сознании.

Особая притягательность и жизненная сила лекционного курса В. Г. Васильевского – в последовательности его стремления выявить и осмыслить многообразие социальных, экономических, политических связей исторических событий и явлений в их взаимосвязи и взаимовлиянии. Его лекции наполнены богатым материалом, они интересны для специалистов и студентов, а также широкого круга любителей средневековой европейской истории. Изложение увлекает потому, что это живое выражение мысли талантливого ученого: местами даны результаты его собственных исследований, местами он привлекает выводы других историков, но предварительно им проверенные и обдуманные. Университетский курс В. Г. Васильевского занимает почетное место в истории российского исторического образования.

Считаю своим долгом выразить глубокую благодарность моим учителям – профессорам Санкт-Петербургского университета Г. Л. Курбатову (1929–2003) и Г. Е. Лебедевой за неизменную помощь и поддержку при подготовке материалов этого издания. Искренне признательна специалистам по классической филологии С. Ю. Крицкой и Л. А. Самуткиной, принявшим участие в технической подготовке к печати отдельных фрагментов латинского рукописного текста. От всей души благодарю Н. А. Емельянову и Д. С. Лысенко, сотрудников Костромского госуниверситета им. Н. А. Некрасова, за нелегкий труд первого компьютерного набора с рукописного оригинала текста.

Том I
Варвары и Рим

I. Германский или варварский мир. Тацит

Общий характер социального быта германцев

Приступая к рассказу о германцах, начиная рассмотрение этого составного элемента новой цивилизации, мы должны прежде всего остановиться на главном источнике, из которого мы черпаем наши сведения о первоначальном быте «варваров», на небольшом, но замечательном сочинении Тацита «De origine situ moribus ас populis Germanorum», познакомиться с содержанием и характером этого лучшего и драгоценного источника, дающего нам подробные и неоценимые сведения для знакомства с первобытным строем общественной и государственной жизни германских племен.¹

«Германия» Тацита заключает в себе всего 46 глав, из которых первые 27 составляют общую часть, а последние 19 посвящены описанию отдельных германских народцев, их образа жизни и этнографических особенностей.

Прежде чем передавать сведения, оставленные нам Тацитом о германцах, скажем несколько слов о степени достоверности этих сведений. Вопрос необходимо разъяснить, так как существует много различных мнений относительно самого сочинения, не согласных ни между собой, ни с тем воззрением, которое, по нашему мнению, должно быть принято как более беспристрастное и точное.

Некоторые ученые, во-первых, считают «Германию» не чем иным, как политическим памфлетом, имевшим целью отвратить императора Траяна от предполагавшегося им завоевания этой страны и указать ему на все непреодолимые трудности опасного предприятия. Мнение это, очевидно, несостоятельно, так как нельзя ничем даже доказать, что в 92 году по Рождеству Христову (год появления «Германии» и вместе с тем восшествия на престол Траяна) император имел в виду план похода против варваров.

Второе мнение, очень распространенное, говорит, что сочинение Тацита – намеренная сатира на римские нравы. Проникнутый глубоким уважением к идее о прежней гражданской доблести римлян, полный негодования к современному ему падению нравов в империи, он хотел рельефнее и ярче выставить пороки современников, но не прямой проповедью, а посредством противопоставления их добродетелям германского народа, который он возводит в идеал. Так что, в сущности, Тацит имел в виду не столько изображение быта германских варваров, сколько обличение нравов римлян.

Действительно, нужно сказать, что во многих чертах произведение Тацита есть зеркало, в котором отображается «физиономия» императорского Рима. Настойчивость, с которой он констатирует у германцев отсутствие известных пороков и наличие известных добродетелей, показывает, что при каждом таком случае мысль его переносится к его отечеству. Каждая похвала германцам содержит в себе более или менее открытое обличение, более или менее явную, но всегда горькую печаль и в то же время серьезное предостережение горячего патриота, обращение к погибающим, летящим вниз головой в бездонную пропасть порока римлянам.

В 17, 18 и 19 главах Тацит с особенной похвалой останавливается на добрых нравах германцев, крепости и святости у них семейных уз. «Никто там не смеется над пороком, – говорит Тацит, – и соблазнить и быть соблазненным не считается там светскостью». В той же главе он говорит, что «германские женщины живут оберегаемые своими добродетелями, без зрелищ, которые бы развращали их, без пиров, возбуждающих чувственность».¹⁷

Очевидно, что когда он говорит таким образом, нельзя не подумать, что перед ним рисуется противоположная описываемой чистоте картина упадка нравов римлян и бессилия различных законодательных мер, которыми во время республики и в первый век империи так тщетно старались остановить зло. В сущности, если мы примем в расчет устройство германских народов или, вернее, поселений и первобытный строй их общественной жизни, то окажется весьма естественным, что германские женщины не были склонны к зрелищам и пирам уже потому, что не знали их совсем и описать это так Тацит мог только с намерением показать противоположность между нравами германскими и римскими. «Из всех варваров, – замечает еще Тацит, – одни только германцы не имеют обычая многоженства, за исключением только очень немногих, которые не вследствие грубой чувственности, а вследствие благородства имеют несколько жен».¹⁸ «Имея одно тело и одну жизнь, – говорит он в другом месте, – женщины точно так же должны иметь одного только мужа и любить в нем супружество гораздо больше, чем супруга».¹⁹ И в этой черте германского народа, вызывающей такую похвалу Тацита, должны мы видеть открытый намек на легкость разводов, на распущенность нравов римлян. Мы можем найти много мест и у других римских писателей того времени, у Ювенала, Горация и даже Овидия, которые могут служить комментариями к только что приведенным выдержкам из Тацита.

Подобных мест, очевидно представляющих сатиру на римские нравы, много можно выписать из Тацита: «plusque ibi boni mores valent, quam alibi bonae leges, – говорит он в 19-й главе, – numerum liberorum finire aut quemquam ex agnatis necare flagitium habetur». Это ясный намек на безнравственный, возмутительный, укоренившийся среди римских женщин обычай вытравления плода, который, естественно, и в голову не мог прийти германцам. Такого же рода те места, где Тацит восхваляет германцев за то, что они не убивают детей, а дети и родственники наследуют имущество без всякого духовного завещания. Понятно, что не мог иметь места у них обычай умерщвления новорожденных, довольно распространенный в древности, отвратительный обычай, против которого восставало и законодательство, и потом христианство. А завещаний у них быть не могло уже потому, что письменность была там мало распространена. Но это последнее замечание получает значение, если мы обратим внимание на дальнейшие слова «пес ulla orbitatis pretia» – холостяки не имели в Германии никакой цены (Germ., 20), тогда как в Риме бездетные старики считались лакомым кусочком, их окружала всегда целая толпа льстецов, прихлебателей, паразитов, которые как манны небесной ждали для себя какой-нибудь крошки в их духовном завещании. Это явление часто осмеивали римские сатирики (см.: Гор. Sat. II. 5; Sat. II. 3).

Конечно, не без намерения автор «Германии» выводит в своей книге такие разительные контрасты. Очевидно, что, описывая у народов, подлежащих его наблюдению, вышеназванные хорошие черты, он необходимо должен был обращаться взором назад, к своему отечеству, и с прискорбием видеть там обычаи и нравы, далеко уступающие по чистоте и нравам варварам. Таким образом, мы должны признать несомненное существование обличительного сатирического элемента в «Германии», но, тем не менее, мы не должны рассматривать это сочинение как исключительно сатирическое. Цель Тацита была не только назидательная, он имел в виду не только представить картину римского общества, только переодетого, травестированного, как говорят некоторые ученые, но задался также целью описать точно и правильно быт германцев и с этой точки зрения сочинение его имеет научное значение: этнографическому и географическому описанию Германии, очень обстоятельному и подробному, посвящена вся вторая половина его сочинения (девятнадцать последних глав). С большой достоверностью можно предположить, что Тацит имел намерение совершенно объективно представить картину германского быта, но, будучи вместе с тем проникнут чувством глубокого патриотизма, он не мог равнодушно отнестись к пороку и упадку современного ему общества, и невольно иногда тон его описания звучит горькой иронией и искренней скорбью.

Наконец, есть еще ученые, которые держатся третьего, несколько отличного от второго, мнения о содержании и значении «Германии». Они говорят, что это сочинение не что иное, как романтическая утопия, риторическое описание, сентиментальная картина идеального, несуществующего общества – первобытного и неиспорченного, с простыми обычаями и добродетелями в противоположность римскому упадку нравов. В германцах Тацита мы не должны видеть будто бы именно германцев, но варваров вообще, которых не коснулась еще «растлевающая рука цивилизации» и которых Тацит выставлял как идеальный народ, а быт их – как идеальный быт. Таким образом, Тациту приписывается тенденция очень распространенная между романтическими писателями XVIII и XIX веков, например у Руссо и Жорж Санд: как Тацит выставлял в розовом свете германцев, которые, несмотря на некоторую суровость и дикость, энергией, прямотой ума, простотой сердца стоят гораздо выше римлян, так эти последние выставляли краснокожих индейцев как идеал нравственного совершенства. Согласно этому взгляду мы не должны считать действительными и реальными отдельные черты, очевидно назначенные для более резкого показа контраста во всей картине. Взгляд этот, в общем, односторонен, хотя действительно нужно заметить, что не только Тацит, но и другие римские писатели были проникнуты убеждением, что золотой век лежит далеко позади, в глубокой древности, в отдаленных младенческих годах народной жизни, и сообразно этим взглядам выставляли первобытные племена и варварский быт за образец для печального настоящего. Выражение такого взгляда мы также встречаем и в одном отрывке из «Анналов». Первобытные люди, говорит там Тацит, еще свободные от беспорядочных страстей, вели жизнь чистую, невинную, не имевшую нужды в принуждении и наказании; награды также не были им необходимы, так как они были добродетельны, сами того не сознавая; и так как они ничего не делали против обычая, то ничто не запрещалось им под страхом наказания. Но после того, как равенство исчезло, вместо уверенности и честности воцарились властолюбие и сила, образовались монархии. Точно так же, в тех же выражениях последней главы «Германии», которыми заключается описание бедного и грязного быта феннов, Тацит говорит об их грубой жизни, недостаточном земледелии, полной беспечности относительно будущего, равнодушия к лишениям всякого рода, даже к недостатку в пище и одежде и прибавляет, что они достигли того, что всего труднее достичь, а именно того, что не имеют нужды даже в желаниях.²⁰

Но все же мы не можем сказать, что подобного рода взгляды и выражения выступают в труде Тацита на первый план, составляют его главный характер. Цель сочинения все-таки остается научная, а вышеприведенные особенности представляют только окраску, необходимо вытекающую из его личных воззрений как мыслителя-стоика, как гражданина и человека.

Таким образом, нужно признать в «Германии» и сатирический элемент, направленный к обличению римских нравов, и связанную с этим некоторую цивилизацию черт жизни первобытного племени, объяснение простых и весьма естественных в варварском быту явлений высшими идеями и целями; например, описывая брачные обычаи германцев, он находит в них глубокий нравственный смысл, который едва ли могли осознавать и понимать сами германцы. Все это, конечно, нужно иметь в виду, пользуясь данными из «Германии», но доходить до отрицания этой маленькой, но великолепной книжки было бы излишней и несправедливой крайностью, и немцы основательно гордятся тем, что им выпало на долю найти в такой древности замечательного писателя, который так толково, талантливо и подробно описал их первобытный строй. Если бы не было Тацита, замечает Вайтц (Waitz), пришлось бы начинать историю германцев на 500 лет позже, только с тех пор, как появились сочинения Григория Турского и других и как написан был в первый раз свод обычного права у франков Салических. По мнению немецких ученых, известия Тацита настолько определенно и точно указывают на истинные свойства германского народа, обличают такое близкое знакомство автора со страной и ее жителями, что один из комментаторов даже утверждает, что Тацит сам должен был путешествовать по Германии, чтобы знать те многие технические выражения, те частности и тонкости быта, которые он приводит. Последнее мнение преувеличено, но, тем не менее, ясно, что Тацит получал сведения о Германии очень точные, из первых рук.

Перейдем теперь к изложению главных черт германского быта по Тациту. Подробное ознакомление с этим вопросом очень важно и само по себе, и, в особенности, для сравнительного изучения первоначального быта других европейских народов.

Тут нужно обратиться, как к первоначальному пособию, к замечательному сочинению Вайтца (Waitz) «Deutsche Verfassungsgeschiche», которое признают классическим во всей Европе.² В 1880 году вышло третье издание, значительно дополненное и измененное на основании новых трудов по вопросу об исследовании первобытного германского права, авторы которых часто находятся в оппозиции со взглядами Вайтца. Этим последним изданием и нужно пользоваться.

Из других сочинений, содержащих разбор Тацита и изучение древнегерманского быта, укажем на следующие.

1. Ehrhard. Aelteste Germanische Staatenbildung. Leipzig, 1872.

2. Sickel. Geschichte der deutschen Staatverfassung. Halle, 1879.

Последнее сочинение во многом противоречит взглядам Вайтца, но вряд ли можно сказать, что исследование Зиккеля представляет прогресс в науке. Он считает возможным конструировать древнегерманский быт на основании соображений, по аналогии с бытом позднейшим и в этой области дает слишком много свободы своей фантазии, и уже теперь должен был отказаться от многих ранее высказанных им взглядов.

3. По Вайтцу написана глава о быте древних германцев в сочинении Кауфмана: «Deutsche Geschichte bis auf Karl den Grossen», 1880.

4. Кроме того, интересен труд Зибеля (Sybel) «Die Entstehung des deutschen Königthums», появившийся в 1881 году вторым изданием в переработанном виде. Зибель доказывает существование родового быта у древних германцев и сильным движущим началом признает влияние римского права; доказывает, что королевская власть образовалась и развилась не внутри германского народа, а вследствие внешнего римского воздействия.

Взгляды Зибеля во многом противоположны со взглядами Вайтца, и еще в 40-х годах между ними возникла горячая и резкая полемика по вопросу о степени культуры древних германцев, причем Зибель, как сторонник родовой теории, доказывал, что предки немцев во времена Тацита стояли на очень низкой ступени развития. Вайтц же утверждал, что они достигли уже довольно высокого государственного и общественного развития и дошел в пылу ученого спора до того, что стал обвинять Зибеля в отсутствии патриотизма. Но потом ученые примирились, о чем сам Вайтц заявляет в первом томе своего труда (издание 1880 года). Родовая теория Зибеля отличается некоторой искусственностью в построении. В русской литературе она отразилась в известной статье Т. Грановского «О родовом быте у древних германцев», помещенной в первом томе его сочинений, а применена была к русской истории в труде профессора Варшавского университета А. И. Никитского «Очерк внутренней истории Пскова» (С.-Петербург, 1873 г.).

5. Затем, очень интересно и важно сочинение Баумштарка (Baumstark) «Ausführliche Erläuterung der Germania des Tacitus». Он много занимался изучением и объяснением тацитовской «Германии» и издал обширное сочинение, критически рассматривающее все сообщаемые Тацитом сведения, причем он не следует порядку изложения Тацита, а располагает данные в своей системе. Это сочинение важное и замечательное, хотя некоторые ученые очень упрекают Баумштарка за неумеренно резкую полемику. После его смерти труд был издан в измененном виде, в виде последовательного объяснения «Германии», по порядку – одной главы за другой, как общей, так и этнографическо-географической части.

6. Лучшее издание Тацитовой «Германии» принадлежит Мюлленгофу, который поместил также выдержки из других древних авторов, сообщающих известия о древних германцах, могущие служить дополнениями и комментариями к Тациту.

7. Из французских сочинений по этому вопросу назовем только Gef-froy: «Rome et les barbares. Études sur la Germanie de Tacite» – ряд хороших лекций, читанных в «Collège de France».³

Перейдем теперь к описанию главных черт германского социального быта, каким его рисует нам Тацит. При изучении «Германии» Тацита мы пойдем сверху вниз: рассмотрим сначала, что связывало германцев в одну общую нацию, затем спустимся к меньшим подразделениям нации, потом к сельскому общинному быту и, наконец, к личному положению отдельного человека.

При описании германских племен Тацит различает:

1) нацию;

2) племена и колена;

3) политические единицы государства, которые он подобно Цезарю называет civitates.

Очевидно, что в точном значении понятия германская нация во времена Тацита не существовала, так как отдельные колена не имели никакого единства. Самое слово «Germani» не принадлежит немцам. Первоначально этим именем называли их галлы, а потом римляне, и так это слово сохранилось за предками нынешних немцев; сами же германцы не осознавали своего национального единства и не создали на своем языке общего племенного родового названия; это единство раньше приметили их соседи и враги галлы. Они-то сначала и окрестили именем «Germani» соседнее с ними и часто нападавшее на них племя тунгров, с которых это название распространилось на все родственные им племена. Существуют различные толкования слова «Germani». По мнению одних филологов, это слово значит «громкоголосые люди», «хорошие крикуны», другие же переводят его словом «соседи». Нужно думать, что второе толкование гораздо достовернее. Сами германцы, как сказано, не называли себя никаким общеплеменным именем. Слово «Deutsch» позднейшего происхождения; оно входит в употребление не раньше IX века и происходит от прилагательного «theotisc», «theutisc», «diutisk». Первоначально это прилагательное употреблялось только для обозначения языка (diutisca lingua) и только потом стало присоединяться и к слову «народ». Оно, вероятно, находится в связи с готским словом tjod – народ. Что же касается названия «тевтоны», то римляне обозначали им сначала только одну ветвь обширной германской расы, а именно тот не особенно многочисленный народ, который вместе с кимврами навел некогда еще во времена Мария такой страх на Италию. Впоследствии имя это сделалось в римской литературе книжным названием для обозначения всей германской расы. Teutonicus приравнялось к Germanicus, но никогда не было народным, то есть распространенным среди самих германских племен; оно вовсе даже не стоит в связи с прилагательным «thutisc». Что касается теперешнего употребления слов «германский» и немецкий «Deutsch», то нужно заметить, что первое понятие обширнее второго. Под именем «немцев» разумеются только граждане образовавшихся в материковой части срединной Европы государств, в понятие же «германцев» входят, кроме того, и народы скандинавского севера – шведы, норвежцы и датчане, а также англичане. Некоторые из нынешних ученых считают нужным делить всю германскую расу на две больших половины: на германцев восточных, к числу которых они относят скандинавов и готов, и германцев западных, к которым причисляются остальные многочисленные большие и малые племена. Эта новая терминология является совершенно излишней, так как придумана для выражения отношений, не существовавших в действительности.

В сущности, германская нация не имела в древнейшие времена ни федеративного, ни какого-нибудь другого единства. Тацит указывает только на некоторую связь, бывшую между отдельными коленами, связь преимущественно религиозную, выражавшуюся в избрании общих нескольким племенам депутаций для отправления различных религиозных обрядов. Но это не было единство политическое, ибо германская раса в этом отношении представляет только множество разрозненных единиц, отдельных общин, обозначаемых Тацитом римским именем civitates, но гораздо вернее характеризуемых немецким словом Völkerschaft.

Сама территория, которую занимала германская раса, ограждена теми же пределами, какие мы встречаем и в настоящее время: германцы населяли пространство между Рейном, Вислой, Дунаем, Немецким и Балтийским морями. Придунайские земли занимали кельты, а германцы доходили только до реки Майн. Южная гористая часть Германии покрыта была лесами, такими густыми, непрерывными и бесконечными, что по древненемецкой поговорке «белка пробегала по семи миль, перепрыгивая с дерево на дерево». Не такую картину представляла северная Германия. Это была низменная пустыня, покрытая многочисленными и обширными болотами; суровый климат, туманы и облака закрывали солнце большую часть года; все реки замерзали зимой, везде водились дикие звери; пашни было мало, лугов гораздо больше. Стада были многочисленны, но плохой породы. «Боги, – говорит Тацит, – по благосклонности или по гневу отказали германцам в золоте и серебре, хотя и трудно утверждать, чтобы в земле их не было золотых или серебряных жил, но, вероятно, они не умеют извлекать из них драгоценные металлы, да и не имеют в том нужды» (Germ., 5).

Но тем не менее почва была и тогда довольно плодородна и Германия, по свидетельству некоторых древних писателей, должна была быть очень населенной страной. Указания на многочисленность населения существуют еще со времени раньше Тацита. Так, Цезарь⁴ говорит, что одни свевы (хатты) могли выставить до 200 000, способных носить оружие; цифра эта предполагает общую численность этого племени не менее, как в 800 000 человек. Население тенктеров и узипетов, упоминаемых также у Цезаря, простиралось до 400 000 жителей. Хотя Цезарь, конечно, имел некоторые побуждения преувеличивать, но его показания в данном случае сходятся и с другими известиями. Аммиан Марцеллин решительно приходит в ужас перед не уменьшающейся, несмотря на продолжительные войны и жестокие поражения, массой бургундов, готов и аллеманнов. Из этого делается понятно, почему римляне держали стотысячную армию на рейнской границе для защиты от одних германцев. Варвары одним численным превосходством своего населения, простиравшегося до нескольких миллионов, могли раздавить окончательно даже несравненно лучше вооруженные и дисциплинированные римские легионы.

Но это было уже позднее, а пока, благодаря тому что германцы распадались, как было сказано, на многочисленные группы, политически разъединенные и постоянно враждовавшие между собой и не имевшие ясного представления о племенном единстве и его выгодах, они еще не могли угрожать Риму неминуемой опасностью. Только в песне о Манне (Маны), первом человеке, и его трех сыновьях, рассказанной Тацитом (Germ., 2), родоначальниках трех больших подразделений германских колен или племен – ингевонов (живших вблизи океана), герминонов (в средней Германии) и истевонов (в южной), выражается некоторое смутное представление о единстве происхождения и о том, что известные группы многочисленных народцев более родственны между собой как потомки одного и того же из сыновей Манна. Следует, впрочем, заметить, что это скорее напоминает сагу о происхождении всего рода человеческого от одного лица, чем сознание племенного единства германской расы, и что уже во времена Тацита это тройное деление не имело никакого практического значения и даже римские писатели не в состоянии были сказать ничего определенного о том, какие именно племена принадлежали к тому или другому отделу.

Не менее того остается темным и сомнительным, сколько именно и какие племена следует различать в историческом периоде со времени Тацита. Мы знаем, что визиготы и остготы, гепиды, тайфалы и вандалы были близко родственны друг с другом и представляли отдельную группу. Подобным же образом можно было бы составить еще несколько групп, но, не имея определенных сведений, скоро приходится переходить в область догадок.

Постараемся теперь представить приблизительную картину германского быта, выработать возможно ясную и последовательную схему, в которой выразились бы их взаимные племенные, религиозные, политические, семейные отношения, которые должны были необходимо существовать, выливаясь в ту или другую, конечно, очень несовершенную, форму.

Прежде всего, если мы поставим на очередь вопрос о германской расе, то должны немедленно ответить, что ее в настоящем смысле, в народном самосознании, в смысле организованного социального или политического тела не существовало вовсе во времена Тацита. Единственной связью, объединявшей расу, естественно бессознательно, незаметно для самих германцев, был общий язык.

Затем, если от общего родового понятия германской расы мы спустимся к более частным видовым понятиям племенных колен, то увидим здесь кроме языка еще и другую связь – единство религиозное. Ход немецкой истории не был таков, что старые племена или колена, связь которых основывалась на общности происхождения, превратили свой слабый и неопределенный союз в союз государственный так, чтобы вместо отдельных маленьких народцев носителем политической жизни сделалось племя или нация. В этом отношении они представляют полную аналогию со славянскими племенами, населявшими древнюю Россию. Остготы и вестготы, вандалы долгое время оставались совершенно отдельными государствами, пока не слились с другими, чуждыми племенами. Даже мелкие народности делились, входили в связь и соединение с другими составными частями; на место старых, исчезавших являлись новые племена, новые народности – этот ход немецкой истории содействовал тому, что старое деление на племена было забыто. Но и в первоначальное время почти не было учреждений, в которых племенное родство находило бы более резкое и определенное выражение. Народцы, связанные между собой племенным родством, так же часто боролись между собой, как и с чужими племенами. Единственной объединяющей связью некоторых из этих племен был, как сказано, религиозный культ. От Тацита, например, мы имеем сведения, что марсы имели общий храм в честь богини Тамфаны; в этом храме они собирались вместе для отправления религиозных обрядов и принесения жертв («celeberrimum illis gentibus templum, quod Tamphanae vocabant…» – Тацит, Анн. 1, 51). В других местах своих сочинений Тацит приводит еще три подобных примера.

1) Несколько племен, перечисленных им (Reudigni, Aviones, Anglii, Varini, Eudoses, Nuithones и др.) – имели общий культ богини Нерты, святилище которой находилось на одном из островов Балтийского моря, неподалеку от берегов Дании или Голштинии, вероятно Рюгена.²¹

2) Семноны (Semnones), занимавшие нынешний Лаузиц на реке Шпрее, Бранденбург и Саксонию – и родственные им народности приносили жертвы и отправляли ежегодно торжество в честь Zio или Ziu (Thio) – бога войны (Germ. 39).

3) Народцы, поименованные Тацитом и входившие в состав лугиев (Harii, Helveconae, Manimi, Helisii, Nahanarvali – Germ., 43), жившие в нынешней Силезии, приносили общую жертву Кастору и Поллуксу, которых называли Aid (отсюда, вероятно, Алкуин).

Судя по этим примерам, некоторые civitates сохраняли между собой некоторую племенную связь, находившую выражение в общности религиозного культа. К какому-нибудь храму какого-нибудь общепочитаемого божества сходились для отправления культа представители от каждого из маленьких народцев; это было нечто вроде греческих амфиктионий, в состав которых входили народные единицы одного племени, имевшие свой круг богов. В этих религиозных союзах не было исключительности: боги одного племени находили доступ и к другим племенам. Но несомненно, что если не существовало замкнутости религиозных союзов, то было противоположное, то есть многие соплеменные народцы не имели общего культа. Постоянной, определенной и прочной связи между всеми племенами и коленами германской расы не было.

Идем далее, все ниже опускаясь к более частным подразделениям германской нации, обратимся к так называемым civitates (Völkerschaften). Носителями политической жизни в первобытной Германии были не племена, которые постоянно изменяли свой объем, то соединяясь, то распадаясь на еще более мелкие подразделения, а их части (civitates, Völkerschaften). Их было очень много, и Тацит перечисляет их во второй части «Германии». Назовем важнейшие, группируя их последовательно по месту жительства.

В Скандинавии жили Suiones (общее название) и Gothi.

На островах Балтийского моря (More Saelicum) и полуострове Ютландия: Dani, Cimbri, Heruli, Anglii, Saxones, Eudoses.

Между Рейном, Эльбой и Салою.

1. По берегам Немецкого моря (Oceanus Germanicus): Batavi населяли страну, называемую Ursula Batavarum, между Рейном и Ваалом, Fri-sii – между реками Рейн и Эмс, Chaud – между Эмсом и Эльбой.

2. На юг от них – Usipii, Tencteri и Sigambri на Рейне, Bructeri – в треугольнике между Эмсом и рекой Липпе; потом Angrivorii и Cherusci по Везеру (граница на востоке с народностями по Эльбе).

3. Еще далее на юг: Mattiaci (ныне – Нассау), Chatti (до Везера, ныне Гессен); к юго-востоку Hermunduri на верхнем Майне, на восток и юг они простирались до Богемского леса, верхнего Дуная и римского пограничного вала.

К востоку от них, в Богемии – Marcomanni, в Моравии – Quadi.

На севере Гермундуры граничили с Semnones, жившими по реке Шпрее, на запад до средней Эльбы, на восток до реки Одер.

В Силезии Lugii и Boio, к которым принадлежали также вандалы.

В Познани и Пруссии – Burgundiones, Gothones и другие. На берегу Балтийского моря – Rugii между Одером и Вислой, по нижней Эльбе Langobardi.

Вот главные civitates, на которые распадалась во времена Тацита германская раса. Кроме того, остаются не упомянутыми еще много имен, которые должны быть причислены к мелким подразделениям вышеназванных. Определить точные границы между областями, занятыми каждым из названных народцев, почти невозможно; можно только сказать, что границами не служили, во всяком случае, реки. Нам известно, например, что херуски жили по обеим сторонам Везера, бруктеры – по обеим сторонам Липпе, лангобарды – по обеим сторонам Эльбы и так далее.

У всех племен развивалась государственная власть, но развивалась отдельно в каждом. Большая часть тех задач, которые исполняет нынешнее государство, или были совсем неизвестны германцам, или же исполнялись не государством, а семьей, фамилией, родом. Потому говорят, что до поселения на римской почве германцы не знали настоящего государства, но жили исключительно в родовом быту, знали только государство родовое, то есть совокупность семей, соединенных в форме одной фамилии. Органом власти в этих отдельных маленьких civitates (Völkerschaften) были веча (concilia).

Укажем еще низшую единицу приводимой здесь схемы, подразделение civitates на так называемую сотню, pagus, по-немецки Gau, по-русски – волость. Это подразделение имело значение не политическое, а только судебное.

Таким образом, последовательная схема форм германского быта представляется в следующем виде:

1) германская раса – сознательного единства не существует, естественное единство – язык;

2) племена или колена – связь неопределенная, непостоянная и только религиозная (общие культы);

3) народцы (civitates) – связь и жизнь политическая, орган власти – вече;

4) волости или сотни (pagi, gaue) – судебные сходы.

Далее идут: 5) села и 6) дворы.

Если мы сопоставим германский быт с бытом славянским, то понятие германцев будет соответствовать понятию «славян вообще», понятие племен и колен будет соответствовать таким делениям, как «славяне русские», «славяне ляхитские» и так далее. Название civitates можно было бы применить к полянам, древлянам и другим, а название pagus – к русским волостям.

Теперь посмотрим, что же представляло собою древнее германское государство (ставя этот вопрос, мы имеем в виду только civitates, так как они одни были носительницами политической жизни). Рассмотрим несколько подробнее, можно ли убедительно доказывать существование родового государства в отдельных мелких германских племенах.

Сторонники теории родового быта доказывают, что государство в Германии имело очень ограниченное число функций, большую часть государственных задач исполнял род. «Древнегерманская община есть не что иное, как род, – говорит Грановский, популяризируя в своей статье “О родовом быте у древних германцев” взгляды Зибеля, – члены рода живут соседями в деревнях, или отдельными дворами на общей земле, марке, обнесенной со всех сторон лесом, болотом или другой природной границей. Это граница рода: на нее положено заклятие. Ее охраняют языческие боги (являющиеся демонами после введения христианства) и бесчеловечно жестокие постановления исключительно родовой общины.

Смерть ожидает инородца, самовольно переступающего рубеж… Не собственность, а происхождение, принадлежность к роду определяли значение лица в такой общине. Инородцу не было в ней места. Но родовые связи заключались не в одном кровном родстве: род увеличивался не через нарождение только. В состав его можно было вступить извне, посредством усыновления или брака. Вообще женщины служили часто посредницами и примирительницами родов, смягчая их начальную исключительность. Англосаксонская поэзия недаром называет женщину fre-odowebbe, то есть ткущая мир. Этот превосходный эпитет показывает ее значение в основанном на родовых отношениях обществе. Приобщенный посредством брака или другим образом к чуждой ему дотоле общине, инородец становится ее родичем, потомком ее родоначальника. Вымышленное искусственное родство (родовая фикция) заступало место кровного» (стр. 140, 141, 142).⁵

С отдельным человеком родовое государство также не имеет никакого дела; оно знает его только в совокупности членов того или другого рода, то есть группы фамилий, соединенных в одно целое в форме рода. Всякий член рода ближайшей, или, лучше сказать, единственной властью над собой признает родоначальника; к этому последнему обращается с приказаниями, требованиями и государство, перед которым он несет всю ответственность за членов своей фамилии. Таков общий характер родового государства.

Теперь, если обратимся к Германии Тацитовских времен, то увидим, что она к тому времени уже вышла из подобного строя общественной жизни, пережила пору исключительно родового быта. Доказательств только что высказанной нами мысли немало можно найти у самого Тацита. Укажем на некоторые из них. Во-первых, самое подразделение государства (civitas) на сотни (pagus) основывается не на родстве, а на числе (Germ., 12). Во-вторых, principes – старшины, жупаны, главы пагов избираются на народном вече не из какой-нибудь одной фамилии, а свободно, и по некоторым данным можно думать, что члены одного и того же рода делались по избрании в одно время главами над различными волостями-сотнями. Они – представители волостей, но избираются на общем вече, а не на родовых сходках, не вырастают из родовых отношений (ibidem). Уже один этот факт может служить веским доказательством того, что родовое начало не преобладало в быте древних германцев в историческое время. Но есть еще указания и на то, что германцы уже вышли из тесных рамок родовых отношений еще до столкновения с римлянами. Тацит прямо говорит, например, что юноша, достигнувший известного возраста, способный носить оружие, делается собственностью государства – «pars rei publicae» (Germ., 13). Также, когда являлась необходимость в важных делах собрать на совещание войско или вообще весь народ, государство передавало требования всем своим совершеннолетним людям не через родоначальников и князей, а прямо и непосредственно. Не явившийся на собрание или не ставший в ряды войска был ответственен за себя и сам терпел наказание. Эта очень важная черта доказывает, что отдельное лицо имело тогда уже прямое отношение к государству.

В известиях позднейшего времени (V и VI веков) мы видим, что государственная власть простирается уже и на тех, кто до тех пор состоял исключительно под властью главы рода, то есть на женщин. Так, Теодорих Великий в указе об одной знатной женщине, нанесшей тяжкое оскорбление другой, повелевает, чтобы ее наказал род, семья; если же это не будет исполнено, то государство возьмет на себя эту обязанность. Далее, в одном лангобардском законе (в лангобардском праве Ротари) говорится, что женщина, вступившая в связь с рабом, должна быть казнена смертью или же продана в рабство и исполнение этого закона лежит на ее роде; если же род уклоняется от этого, то королевский чиновник исполняет приговор и зачисляет ее в число невольниц короля.⁶

Во время Тацита несовершеннолетние и женщины состояли еще под властью старшины рода, что доказывает обычай наказания за нарушение супружеской верности (Germ., 19).

Таким образом, из всего вышесказанного следует, что в Германии хотя и сохранились остатки древнего родового быта, но государственное устройство уже существовало в отдельных племенах; во время Тацита государственной власти подчинена значительная часть населения – все совершеннолетние свободные люди. Органами государственной власти были: вече (concilium) всегда и князья (principes) – у некоторых народов.

Прежде чем приступить к характеристике этих двух органов государственной власти, остановимся на вопросе о сословиях, на которые разделялись древнегерманские общины.

Сословия

Германская нация, какой она является в описании Тацита, не была соединением равноправных, различающихся друг от друга только личными качествами индивидуумов. В ней существовало разделение на сословия. Но эти сословия не были тесно замкнутыми кастами и не задерживали свободного течения жизни; они не основывались также на разнице происхождения, национальности, а выработались внутри народа, или это были чуждые элементы, принятые в народ и слившиеся с ним так, что не осталось никакого воспоминания о различии.

Настоящих сословий было три.

1. Благородные (эделинги, Adeliche) – nobiles.

2. Свободные люди низшего сословия (fraie, фралинги – курлы или керлы (ceorl)).

3. Зависимые (Hörige, liberti, liti); к ним нужно еще присоединить рабов (Servi, Knechti), положение которых было таково, что они представляют собой не столько сословие, сколько противоположность настоящим сословиям.

В Германии не было особенного жреческого сословия, и это составляет важную отличительную черту их быта.

Зерно народа, естественно, составляли свободные простолюдины, они получили впоследствии у различных племен различные названия (friling – y саксов, ceorl – y англов и т. д.). Рождение от свободных родителей давало свободу. Свободная женщина только от свободного мужа могла иметь свободных детей.

Это разделение сословий мы выводим из сличения слов Тацита с немецкими источниками. Указания же Тацита не совсем точны. Он говорит, например, что у германцев существовали рабы, но германцы обращались с ними не сурово; что они хотя и не имели собственной земли, но получали от хозяина, как римские колоны, участки, которые они обрабатывали, и за это обязаны были платить господам ежегодный оброк, состоящий из хлеба, скота и одежды. В этом и состоит вся их служба. Весьма редко рабов заковывали в цепи, били или принуждали работать через силу («verberare servum ас vinculis et opere coercere rarum» – Germ., 25).

Но тем не менее, прибавляет он, каждый господин в минуту гнева мог убить своего раба даже с истязаниями, и это всегда проходило безнаказанно («occidere soient, non disciplina et severitate, sed impetu et ira, ut inimicum, nisi quod impune est» – Germ., 25). Затем Тацит говорит о вольноотпущенниках, положение которых немногим отличается от положения рабов, за исключением нескольких особенных случаев, когда они, вступая в дружину короля, возвышаются до высших степеней силы в государстве. Тациту, очевидно, недостает слова (термина), и он в одном понятии «servi» смешивает различные степени зависимых отношений: литов (letus, litus, lazzi, lissi) – полусвободных (Hörige) с настоящими рабами-невольниками (Knechti – холопы).

Первые происходили, вероятно, от потомков первобытных обитателей средней Европы – кельтов или народов туранско-финского корня, которых германцы частью вытеснили оттуда своим напором, частью поработили, привели в зависимое состояние. Покоренные народы занимали рабское положение среди завоевателей, что видно из слов, выработавшихся у некоторых германских народов для обозначения понятия «раб»; например, у немцев в позднейшем языке «Sclave», то есть «Slave» – славянин, у англов «vealch» – валах и так далее.

Много спорили в науке о правах литов: были ли они свободными или нет. Но нужно сказать, что они не были ни тем, ни другим, а составляли особенное сословие, которое имело особые права и занимало особенное положение в общине. В отличие от рабов литы – не просто вещь, они пользуются правом личной неприкосновенности (в этом литы походят на римских вольноотпущенников) и их число увеличивается через отпущение рабов на волю. Литы владеют землей не свободно, но от имени какого-нибудь хозяина, которому обязаны известными службами и повинностями. У них не было законных брачных отношений (римск. connubium) с людьми свободными. На народных сходках, когда дело шло об их частных правах, они сами могли лично являться как истцы и ответчики, но в политических делах не имели никакого участия. Что касается настоящих рабов – холопов (Knechti), то они вполне бесправны, происходили от военнопленных, от людей, потерявших свою свободу в азартных играх (Germ., 24) или каким-нибудь другим способом. Впрочем, их, по всей вероятности, было немного; основная масса населения состояла из свободных.

Перейдем теперь к дворянству.

Что касается сословия благородных (эделингов, nobiles Тацита), нужно заметить, что об этом также поднималось много споров в ученом мире. Раньше и естественнее всего должен был возникнуть вопрос, каким образом появился у германцев в их первобытном общественном устройстве этот первенствующий класс и какое он мог иметь значение? В прежнее время сословию этому, действительно придавали первенствующее значение даже и в политическом отношении, но такое мнение никак не может быть основано, по крайней мере, на словах Тацита.

Если собрать, разобрать и сравнить все места, в которых Тацит говорит о nobilitas, то обнаружится тот факт, что, по мнению великого историка, это сословие пользовалось скорее почетом и уважением, чем какой-нибудь особенной властью, каким-нибудь выдающимся политическим положением. «Германцы избирают своих королей между самыми благородными, военачальников между самыми храбрыми. Власть этих королей не ограниченная и не самовольная; что же касается военачальников, то они повелевают скорее примером, чем властью («Reges ex nobi-litate, duces ex virtute sumunt» и так далее – Germ., 7)». «Когда все в полном сборе (на вече), – говорит он в другом месте, – король или старшина, смотря по летам и по благородству происхождения, держит речь к народу и заставляет слушать себя скорее силой убеждения, чем своей властью» («Мох rex vel princeps, prout aetas cuique, prout nobilitas, prout decus bellorum, prout facundia est, audiuntur, auctoritate suadendi magis quam iubendi potestate» – Germ., 11).

Из только что приведенных, а также из многих других подобных мест «Германии» можно заключить, что дворянство пользовалось почетом, уважением, авторитетом, но только не политической властью, на которую нет и намека. «Благородство рождения, заслуги предков могут сообщить достоинство вождя и внимание со стороны военачальника даже юноше» («Insignis nobilitas aut magna patrum mérita principis dignationem etiam adulescentulis adsignant» – Germ., 13). Из этого видно, что заслуги и благородство происхождения доставляли уважение даже вождя, но именно уважение, а не власть. Прежде Савиньи и теперь Зиккель доказывают именно власть благородных, приравнивая друг к другу выражения Тацита principes и nobiles, но это воззрение неверное, и Вайтц убедительно опровергает его.

Обращаясь к позднейшим известиям V и VI веков, мы находим там те же указания на высокое общественное положение дворянства, на то уважение, которым оно пользовалось.

В одном Саксонском законе⁷ говорится, что за один мизинец эделинга платится такая же вира, как за убийство простого свободного человека. У некоторых германских племен вира за убийство эделинга полагалась вдвое или втрое большая, чем вира за убийство простолюдина. Обычай свидетельских показаний на суде также служит доказательством преимущества дворянства; свидетельское показание эделинга имело больше веса, чем показание простолюдина. Эделинг мог говорить сам за себя, и суд довольствовался этим; между тем как простой свободный человек непременно обязан был для подтверждения своего слова представить несколько соприсяжников (conjuratores), которые должны были клятвенно подтвердить его показание.

Из всех этих источников и свидетельств можно вывести ясно и последовательно поставленное нами выше положение, что германское дворянство (nobilitas) пользовалось только преимуществами почета и уважения своих соплеменников и что не было никаких прав и привилегий политических, которые были бы специально присвоены этим сословием и которыми бы оно наследственно пользовалось. Нужно полагать, что этот почет был закреплен за благородными еще в глубокой древности. Эделинги – это старые роды, из которых обыкновенно выбирались короли, поэтому племя привыкло смотреть на них как на лучших носителей своих интересов, так как их предки в отдаленные времена, еще во времена великих первоначальных переселений, были вождями народа, стояли во главе отдельных племен или частей племени и еще тогда оказали племени великие услуги. Происхождение эделингов бывает даже облечено в форму мифических рассказов. Это древнее германское дворянство, основывавшее свои преимущества на чисто нравственном фундаменте, отнюдь нельзя смешивать с позднейшим служилым германским дворянством.

Положение и численность знатных дворянских родов было неодинаково у различных германских племен. У одних их довольно много, но у большей части – число благородных незначительно, а у некоторых племен даже совсем не упоминается о них. Так, например, у баваров было только пять знатных родов кроме герцогского рода Арнульфингов. В то же время франки, кроме рода короля, совсем не имели эделингов в историческое время. У готов было два дворянских рода: Амалы – у остготов и Балты – у вестготов. У саксов совсем нет королевской власти, но упоминается о довольно значительном числе знатных родов. Этот последний факт служит неопровержимым доказательством против воззрения тех ученых, которые утверждают, что эделинги именно члены королевского рода. Такое положение решительно не выдерживает критики. Сопоставление королевского рода с эделингами невозможно, потому что мы встречаем постоянные указания на существование дворянства там, где нет королей. Возражение, которое делается на это, что будто бы у таких племен, как саксы, прежде существовала королевская власть, но потом исчезла, а потомки королевского рода обратились в эделингов, также недостаточно: еще Тацит, первоначальный источник, указывает на то, что были племена, у которых и в его время не было королей.

Таким образом, сословие дворян в германском быте существовало, но не имело привилегированного политического значения перед свободными простолюдинами.

Древнегерманский быт был по преимуществу демократическим. Ни в первобытной Германии, ни впоследствии в V и VI веках не видим мы, чтобы одно сословие присваивало себе исключительные права, чтобы один класс политически преобладал над всеми остальными. Даже право носить оружие, – как известно, это был признак благородного происхождения в средние века, – в первобытной Германии не принадлежало одним эделингам. На вечевых собраниях германцы все присутствуют вооруженными. «Они не обсуждают, – говорит Тацит, – никакого общественного или частного дела иначе, как с оружием в руках» (Germ., 13). Право являться на народный сход вооруженными принадлежало всем свободным. Оно сохранялось долго в виде обычая в лесных кантонах Швейцарии (Швиц, Ури, Унтервальден, Люцерн), и там собирались односельчане или жители одной волости, одного округа до последних времен для обсуждения общих дел, непременно со своим старым заржавевшим оружием в руках. Между вечевым собранием и ополчением их не было даже особенного различия, что ясно доказывает то право носить оружие, которое простой крестьянин имел наравне со знатным эделингом. В случае необходимости войско составлялось из всех свободных совершеннолетних членов общины. Следует заметить, что в устройстве и распределении рядов этого войска родовые связи имели еще большое значение: родичи обыкновенно располагались вместе и составляли отряд. «Более всего возбуждает их храбрость, – говорит Тацит, – состав отрядов войска, которые не представляют случайного набора чуждых друг другу людей: они собраны из членов одной фамилии и родственников».²²

Кроме этой общей массы войска, германские конунги, старшины и князья (главари) имели еще свою дружину, и наконец, сверх всего этого, каждое войско имело еще избранный отряд, который даже у народов, обыкновенно сражавшихся пешими, составлялся из конников. Каждый из них выбирал себе смелого и расторопного товарища-пехотинца, и таким образом отряд этот, в общей сложности равнявшийся 100 человекам, становился впереди войска, как его надежда, его главный оплот. В рядах этого войска смешивались и стояли друг возле друга знатный эделинг и беднейший простолюдин.

Эта равноправность сословий, этот исключительно демократический социальный строй объясняется отчасти самим экономическим бытом древних германцев.

Рассмотрим теперь несколько подробнее эту сторону германской жизни.

Экономический быт. Землевладение

Ни в одном из вопросов древнегерманского быта не поднималось ни прежде, ни отчасти даже еще теперь столько споров в ученом мире, как в аграрных отношениях: как племена относились к земледелию, как смотрели на землевладение, в какие формы оно у них вылилось, какое значение имело для жизни племен. Все эти вопросы чрезвычайно важны. На первых ступенях экономического развития народов главным и могущественным двигателем хозяйственной жизни представляются силы природы, в особенности земля. Отсюда, права на землю, распределение поземельного владения между членами общества обусловливают общественную, а за ней и политическую организацию народа. Так что на правильном понимании сущности этих вопросов основываются в значительной степени верные выводы о степени культуры, о государственном и общественном строе народа.

Еще раньше, говоря о поземельных отношениях, существовавших между кельтами, ясные следы которых сохранились в законах бретонов, мы указывали на то, что современная наука пришла к результату, что у всех решительно народов арийской семьи на той или другой, более отдаленной, степени развития непременно существовало общинное землевладение как явление общее и характерное. На основании серьезной и вполне научной аналогии с другими племенами мы можем смело утверждать, что эта форма поземельных отношений когда-нибудь непременно существовала и у германцев. Поставим еще вопрос: было ли у них общинное землевладение в то время, когда с ними впервые познакомились римляне? Обсуждая его, мы должны необходимо отправляться от известий Цезаря и Тацита как от лучших древнейших и единственных источников. Других достоверных свидетельств решительно нет. Ссылки на памятники, возникшие впоследствии, в эпоху переселения народов и образования новых государств, не должны быть допускаемы, потому что четырехвековые сношения с Римом не могли не иметь влияния на Германию и не произвести в быте ее населения значительных перемен.

К сожалению, выражения Цезаря и Тацита, особенно последнего, оказались не совсем ясными, и ученые различных лагерей толковали их вкривь и вкось, одни – подтверждая, другие – упорно отрицая существование у германцев тех времен общинного землевладения.

Мы должны прежде всего высказать свое мнение, что прямое, не искусственное понимание слов Тацита в свете широких и прочных аналогий, добытых из сравнительного изучения первоначального быта других народов – индийцев, кельтов, славян, а также и неарийцев, доказывает существование в Германии тацитовских времен общинного поземельного строя с отсутствием частной, личной собственности.

Прежние исследователи, особенно Вайтц, увлеченные отчасти национальными, патриотическими стремлениями, упорно утверждали, что нельзя доказать полное отсутствие более совершенных форм поземельных отношений у древних германцев, что при остатках общинного землевладения (Feldgemeinschaft) у них существовало уже и, пожалуй, даже преобладало, землевладение частное, личная собственность (Privateigenthum). В настоящее же время многие замечательные ученые, вопреки мнению Вайтца, прямо проводят аналогию между древнегерманским и нынешним русским общинным бытом. Об общинном землевладении в Германии и вообще у первобытных народов много написано. Укажем несколько сочинений по этому вопросу.

Прежде всего нужно назвать труд знаменитого ученого Маурера «Einleitung in die Geschichte der Mark-Hof-Dorf und Stadtverfassung»⁸ (переведен на русский язык Коршем: «Герцога Людвига Маурера. Введение в историю общинного, подворного, сельского и городского устройства и общественной власти». Москва, 1880). Затем важно сочинение французского ученого Laverge: «La propriété primitive», 1874; назовем еще небольшую, но очень интересную русскую книжку Н. Нелидова «Обзор некоторых существенных вопросов, относящихся к древнегерманскому государственному устройству» (Казань, 1868), в которой просто, понятно и последовательно рассматриваются взгляды различных ученых на экономическое положение древней Германии. Этими сочинениями мы ограничимся, хотя можно было бы назвать довольно много других трудов.

Итак, возвратимся к известиям двух вышеназванных римских историков.

Цезарь два раза упоминает о поземельной общинной собственности у древних германцев.⁹ В первой главе четвертой книги комментариев о Галльской войне он говорит о племени свевов; в других местах – уже обо всех германцах при сравнении их с галлами. Земледелием они не занимаются; пища их преимущественно состоит из молока, сыра и мяса; ни у кого из них нет определенных, отмежеванных участков земли; начальники и старшины выделяют ежегодно землю, определяя по собственному усмотрению место и количество ее отдельным родам и семействам, живущим вместе, через год они заставляют менять участки.

Рассмотрим подробнее эти слова Цезаря. Magistratus ас principes производят дележ земли, они назначают каждому роду его участок, они же назначают ежегодный передел. Эти власти-магистраты, старшины, не могут быть приняты за глав целого государства или народа, племени, потому что сам же Цезарь говорит, что в мирное время политическая германская община совсем не имела ни одного начальника (nullus magistrate communis habent). Следовательно, эти люди (magistrate и principes) могут быть рассмотрены только как выборные старшины каждой отдельной волости или сотни (page), из которых слагался маленький народец (civitas). Производство поземельного дележа этими старшинами дает право предполагать, что земля рассматривалась как собственность всей волости и обрабатывалась родами, входившими в состав волостной общины, так что определенное пространство земли отводилось в годичное пользование не отдельному лицу, а целому роду, причем только род на этот один год и селился тут на отведенном участке. Поэтому-то и раздел земли производился теми лицами, которые стояли во главе коллективной единицы, называемой Цезарем и Тацитом pagus (волость). Ежегодный переход с места на место указывает на обширность территории, принадлежащей общине, и стоявшее на низкой ступени развития народное хозяйство. Поля, очевидно, не удобрялись и плохо приготовлялись к посеву. Ежегодно поднимали и распахивали новь, и возделанное поле оставалось до следующей очереди под паром. Очевидно, что и внутри сотенных волостей не существовало точных поселений и что быт того времени был близок к пастушескому.

Таким образом, мы должны сказать, что во время Цезаря личной поземельной собственности не существовало; землей владела целая волость, и члены ее вели полуоседлую жизнь, ежегодно переходя с места на место; постоянных деревень или сел с определенным полем не было, союз марки (Markgenossenschaft)²³ совпадал с пределами целой волости.

Такое рода представление можно вывести из слов Цезаря, и оно представляет аналогию с русском общественным бытом. Это соответствует прежней русской не деревенской, а волостной общине, сохранившейся на самом севере России в Олонецкой губернии и, очевидно, представляющей наиболее древнюю архаическую форму землевладения общинного. С этим вопросом можно хорошо и подробно познакомиться по двум исследованиям П. Соколовского: 1) «Очерк истории сельской общины на севере России» (СПб., 1877) и 2) «Экономический быт земледельческого населения России и колонизация юго-восточных степей перед крепостным правом» (см. стр. 115 и passim; СПб., 1878).

Такой порядок землевладения существовал при Цезаре и с этой точки зрения он описан даровитым писателем вполне вероятно и близко к истине, благодаря тонкой наблюдательности его проницательного ума. Отчетливо понятое в свете общеарийских аналогий описание Цезаря дает прямую возможность сопоставить древнегерманскую общину с древнеславянской волостной общиной, занимавшей обширную территорию, внутри которой каждый отдельный род мог владеть землей, где ему было угодно и удобно, переходя с места на место; необходимости в правильных переделах еще не было, они стали являться только позднее.

Спустя полтораста лет другой великий историк древности, Тацит, дает нам следующее понятие о состоянии землевладения у германских племен. В устройстве общины (Germ., 26) замечается значительная перемена сравнительно с той, которую изображает Цезарь.

Частной поземельной собственности по-прежнему не существует, по крайней мере в обширном смысле слова, землевладение по-прежнему остается общинным, но существенная разница состоит в том, что коллективной единицей, собственником общинной территории является уже не волость (pagus), а меньшая единица – род или, лучше, село (vicias); сельская община уже существует, и ежегодная смена участков совершается в более узкой сфере. Роды – прежние временные владетели земли теперь прочно уселись на своих местах, построили постоянные жилища, перестали вести бродячую, пастушескую жизнь, одним словом, выработали из себя сельские общины: из одной большой волостной общины обособилось, выделилось несколько меньших – сельских, из которых каждая представляет совокупность семей одного рода. Между всеми дворами или домами каждого такого села и происходит ежегодный передел пахотной земли, если только этот обычай по-прежнему сохранился; союз марки (Markgenossenschaft) теперь совпадает с сельским союзом, сельской маркой (Dorfmarke). Но выгоны и леса остаются еще собственностью всей сотни или волости и для распоряжения ими недостаточно одного села.

Таким образом, каждая отдельная семья является членом двух общин: сельской поземельной – по своему праву на участок пахотной земли при ежегодных разделах, и волостной – по своему праву вместе с другими односельчанами и жителями других сел сотни пользоваться общим выгоном, пастбищем и лесом.

Кроме того, во время Тацита являются уже зародыши частной поземельной собственности, это принадлежащие каждой отдельной семье – дом, двор вокруг, ближайшая частица луга или огород, вообще то, что мы теперь назвали бы усадебной землей.

Резюмируя все сказанное нами для объяснения слов Тацита, мы найдем, что полтора века спустя после Цезаря германские роды владеют уже известной, хотя небольшой собственностью, имеют право на ежегодную долю пахотной земли и на пользование вместе с другими волостными угодьями – выгоном и лесом.

Необходимо прибавить, что такой быт сохранялся в Германии довольно долго: только в V и VI веках начала разлагаться общинная поземельная собственность и принимать форму отдельных частных хозяйств. При знакомстве со способами землевладения необходимо должен еще возникнуть вопрос: отличались ли чем-нибудь эделинги от простолюдинов, имели ли они право на большие и лучшие участки земли? Ответ на это мы можем отчасти найти в той же 26-й главе «Германии» Тацита. Упоминая о земельном наделе, он говорит, что участки были разделены сообразно достоинству и значению («agri pro numéro cultorum ab univer-sis in vices occupantur, quos mox inter se secundum dignationem partiun-tur; facilitatem partiendi camporum spatia praebent. Arva per annos mutant, et superest ager»). На основании этих слов можно заключить, что иногда члены наиболее знатных родов получали или большие участки, или два вместо одного. Но и здесь, впрочем, дворянское сословие не пользовалось исключительными преимуществами, так как бывало, что простой крестьянин, имевший больше скота, рабов, бывший в состоянии обрабатывать значительный кусок земли, точно так же, как и самые знатные эделинги, получал вдвое.

Мы постарались найти самое простое объяснение первоначального поземельного строя Германии, каким он представляется нам из слов Тацита, понятых и просто и истолкованны в свете весьма близких аналогий. Некоторые из самых известных немецких ученых, отправляясь от предвзятых и ложных взглядов о несовместимости такой «варварской» и «грубой» формы землевладения, как общинная, с исконным уважением «германского духа» к принципу собственности и началам права, до сих пор не решаются остановиться на таком, наиболее естественном, толковании. Знаменитый автор «Истории немецкого государственного устройства» Вайтц в последнем издании своего сочинения хотя уже и не защищает с прежним жаром господство частной и личной собственности у древних германцев по отношению к земле, все-таки не соглашается назвать их быт чисто общинным. Мы считаем полезным ближе познакомиться с его толкованием слов Тацита (Germ., 26), которые, к сожалению, никак нельзя назвать вполне ясными.

Вайтц подробно разбирает слова Тацита в главе о землевладении в своей «Deutsche Verfassungsgeschichte».¹⁰ Ни чтение вышеозначенного места Тацита, ни значение его слов, думает Вайтц, не ясны вполне. Всевозможные и самые разнообразные взгляды опираются на них. В этих словах в том виде, как они обыкновенно читаются, говорится о двойном разделе земли («in vices» и «arva per annos mutant»). Во-первых, вся совокупность земледельцев (universitas), большая собирательная единица меняет поля, то есть переходит с данного места на другое.

Как часто происходит и чем регулируется такая смена, прямо не указано. Если бы мы поняли это так, что известные племенные группы произвольно перекочевывают с места на место как придется, то получили бы представление о быте еще более грубом, чем тот, который описывает Цезарь; а он говорит даже об участии властей в разделе, следовательно, о некотором порядке. Поэтому слова Тацита объясняют так, что обрабатывались попеременно то одни, то другие поля из всех тех, которые принадлежали общине. Но и это объяснение, по мнению Вайтца, неправдоподобно. Он утверждает, что римский историк говорит здесь о единичном, а не о правильно повторяющемся действии, что видно из следующих слов: «тох inter se…» («сейчас же»). Это выражение ясно указывает на однократность действия, которое могло, пожалуй, повториться когда-нибудь не скоро, в далеком будущем, но отнюдь не должно было повторяться постоянно и правильно. Такое толкование места заставляет Вайтца признать более правильным другое чтение текста, по которому вместо слов «ab universis in vices» («всем племенам попеременно») ставят – «ab universis vicinis», то есть «целыми селами», так только объясняется, кто же были те, которые сообща принимали участие во владении и в разделе земли. Таким образом, Тацит говорит здесь только о первоначальном занятии земель и устройстве деревень или поселений. Такого рода переселения должны были случаться и во времена Тацита, и еще долгое время спустя, когда какое-нибудь племя захватывало силой новую область и начинало ее возделывать или когда оно заселяло мирным образом прежде пустынные местности, расчищало там леса и делало землю годной к посеву.

Второе предложение Тацита, в котором говорится о втором разделе, продолжает Вайтц, подвергается также различным толкованиям, смотря по тому, говорится ли здесь о перемене во владении или способе пользования, возделывания полей. Некоторые думают, что отдельные члены общества ежегодно меняли участки, которые доставались им при разделе. Это положение связывают с известиями Цезаря.

Но Вайтц, не находя ничего подобного у последнего, считает более правильным отнести слова Тацита к перемене в возделывании или засеве полей. Он думает, будто римский историк хотел сказать, что поля относительно посева ежегодно менялись, и в виде объяснения прибавил, что земли для этого было достаточно. Отсюда можно было бы вывести, что Тацит намекал на трехпольную систему (Dreifelderwirthschaft) земледелия, (то есть попеременное следование из года в год на одном и том же поле озимого посева, ярового и пара), которая потом вошла в общее употребление в Германии; но Вайтц, имея в виду исследования других ученых, не решается этого утверждать положительно, а допускает возможность видеть в словах историка указание и на другие системы, которые могли практиковаться у германцев эпохи Тацита (Zweifelderwirthschaft, Feldgraswirthschaft). Впрочем, смена засеваемых полей, то есть переход с одного поля на другое, может быть делом как отдельных лиц, так и совокупности их, целого общества; в последнем случае право отдельного лица подвергается известным ограничениям – отведенный участок (in secern) делается непостоянным. Полагают, что это и имеет в виду Тацит.

Далее Вайтц говорит о способе поселения у германцев. Он говорит, что они только в виде исключения – вследствие случайных только обстоятельств – селились отдельными дворами, окруженными каждый своим участком поля, пастбища и луга. Обыкновенно же германцы жили селами, скотоводство и земледелие управляли всеми отношениями и они же привели к необходимости строить села.

Люди, которые были связаны между собой в тесном союзе вследствие родства или какого другого обстоятельства, занимали большую или меньшую полосу земли. В одном каком-нибудь месте они строили себе жилища, но не сплошными улицами, а каждое на свободном пространстве, которое отдельному лицу нравилось. Дома окружали участки усадебной земли Hofstlette, в северной Германии – Wurth, на скандинавском севере – Taft. Затем в прилегающей территории полевой земли образуются особые клочки или участки – коны (gewänne), причем берутся в расчет и одинаковое качество почвы, и одинаковое расстояние от села. Каждый член сельской общины получал, часто по жребию, выпавший ему участок в каждом из них – и в хорошем, и в дурном, и в близком, и в отдаленном. Таким образом, число участков в каждом коне равнялось числу членов общины. Цель этого устройства – достигнуть возможности уравнительного и справедливого раздела. В каждом коне общинник получал обыкновенно равную долю, величина которой колебалась, смотря по качеству земли и по разным другим обстоятельствам. Позднее, когда вошла в обычай система трехпольного хозяйства, то вся пахотная земля, то есть все ее коны разделились на три большие части – озимое, яровое поле и пар. Все говорит, утверждает Вайтц, о древности хорошо организованной германской общины. Но и раньше, когда было больше простора в смене возделывателей территории, причем попеременно одни поля распахивались, другие отдыхали и обращались в пастбища, должны были существовать те же общие правила при обработке.

Такого рода поземельные отношения Вайтц называет Feldgemeinschaft или Flurgwang (неполная форма общинного землевладения). Feldgemeinschaft может быть такого рода, что доли в полях или конах не распределяются между отдельными членами раз и навсегда, но всякий раз, как приходит очередь до известного поля, снова производится раздел (не передел): так как общее качество всех участков одинаково, то для получателя безразлично, достанется ли ему тот же участок или другой, одинаковый по величине. Это – строгая Feldgemeinschaft. Указания на такую земельную организацию мы встречает и позднее. Но известия Цезаря и Тацита не подтверждают, что в их время везде распространено это полное общинное землевладение. По всей вероятности, существовало оно только не в полном виде Flurgwang, то есть в необходимости каждого отдельного хозяина сообразоваться в своих хозяйственных действиях с деятельностью остальных жителей деревни, оставлять под паром известную часть своего участка и выгонять свой скот в известное поле вместе со всеми другими. Таким образом, Вайтц, который ранее совершенно отвергал существование у германцев права коллективного общинного землевладения, потом сделал некоторые уступки в своей теории, убежденный замечательными исследованиями других ученых.

По мнению Маурера, марковое устройство древних германцев представляет переход от быта номадов к оседлой земледельческой жизни, в состоянии которого находились германцы, современные Тациту и Цезарю. Потому первые учреждения германцев при поселении в империи были рассчитаны на скотоводство и необходимые для него пастбища и носили на себе характер «союзности, общественности». Это замечание, по словам Маурера, должно быть отнесено не только к поселениям целыми деревнями, но и к отдельным дворам. Первоначально многие из них составляли союз, общество.

У них в общем владении находились неразделенные луга, выгоны и леса. При устройстве первоначальной деревни каждый участник союза получал известное пространство для дома и двора, затем ему выделялся участок земли в пахотном поле и давались права пользования в неразделенных общинных землях. Участие члена союза во всех составных частях полевой марки сначала было чисто идеальное, и это не только в лесах, пастбищах и лугах, но и в наделе пахотной земли. Это следует из ежегодной перемены владения и ежегодно вновь предпринимаемого отвода отдельным лицам земли, как это делалось во времена Цезаря; та же система сохранилась и во время Тацита и кое-где уцелела в Германии до позднейшего времени.

В большей же части страны это древнее устройство не удержалось в первоначальной чистоте. Участки, находившиеся в пользовании, мало-помалу перешли в отдельную собственность, подобно тому как продолжительная аренда переходит в наследственную. Маурер думает, что в Германии переход этот совершился около времени переселения народов. Но в отдельную собственность были обращены повсюду только участки пахотной земли и усадьбы; леса и луга вместе с водами и дорогами остались в общем владении. Даже относительно полей община удержала за собой право определять способ пользования землей. В приведенных строках заключается сущность мнения Маурера. Он не допускает существования отдельной поземельной собственности у германских племен в эпоху Цезаря и Тацита. Надобно заметить, что сведения, сообщаемые обоими писателями древности, не противоречат мнению Маурера.

Конечно, древнегерманская Feldgemeinschaft не может быть приводима к понятию о полной поземельной общине, какая, например, существует теперь у русских крестьян. Немецкий исследователь Nasse (автор труда «История следов общинного устройства в Англии») в своей рецензии на Бюхеровскую переработку книги Лавалэ вооружается против отождествления древнегерманского общинного быта с русским. Нам кажется, говорит он, что Лавалэ недостаточно указал на различие между развитием аграрных отношений в России и среди германских племен. Нынешняя русская сельская община представляется ему, по-видимому, живой картиной древнегерманского общинного землевладения, и потому-то русская община стоит на первом плане в его построении. Но основная черта устройства последней – признание равного права всех совершеннолетних жителей на равное участие в землях, составляющих сельскую общину – никаким образом не может быть доказана в германских селах в историческое время. Можно считать вероятным, что с тех пор как германцы прочно уселись на известных местах, всякий взрослый член союза получил свой участок на общинной ниве, но после того как раздел был совершен, и каждый получил свою coxy (Hufe),²⁴ при возрастании населения безземельный (на долю которого не хватало участков) должен был рассчитывать только на свой труд для других или же на обработку невозделанной земли как на жизненные средства, передел уже не производился. Пустующая земля, которой было много, конечно, долго избавляла новые поколения свободных поселян при возрастающем населении от безземелья; при этом или части принадлежавшей к общине девственной земли разделялись на новые сохи при старом селе, или на ней образовывались новые младшие села. Часто также при увеличившемся населении несколько семейств обрабатывали один участок, одну соху. Только позднее в большей части Германии естественное разделение (die Naturaltheilung) сделалось общераспространенным. Но о праве безземельных требовать нового передела земли с целью увеличения числа сох через уменьшение величины прежних, сколько известно Nasse, не находится никаких сведений в немецкой истории.

Таким образом, Nasse отвергает существование у германцев такой общины, которая бы основывалась на периодически повторяющемся переделе пахотной земли. Причем Nasse в конце прибавляет, что и в древнерусском поземельном строе несколько столетий ранее настоящего времени периодические переделы не составляли необходимости.

Это последнее замечание должно быть признано весьма основательным; оно свидетельствует о хорошем знакомстве Nasse с новейшими трудами русских ученых. По этим исследованиям существование переделов до прикрепления крестьян к земле оказывается весьма сомнительным; только с развитием крепостного права деревенская община, ограниченная известной территорией должна была «в случае нарушения равенства подворных участков» (от неравномерного изменения в составе семейств) «прибегать теперь к новому способу для уравнения этих участков – к переделу земли, который при прежней свободе выселения должен был составлять лишь исключительное явление» (См.: Соколовский. Очерк истории сельской общины на севере России. С. 93; с. 86–92).

Приведенными сведениями о землевладении у древних германцев мы должны будем ограничиться. Как бы то ни было, но мы должны сказать, что из двух главных видов владения землей – общинного и частной собственности – во всяком случае тогдашнее германское владение гораздо более подходит к первому.

Дружина

Своеобразное место в ряду учреждений, из которых слагались формы жизни древних германцев, занимала дружина (тацитовское comitatus).¹¹

Прежде всего заметим, что германская дружина далеко не имела такого всеобъемлющего значения, какое придают ей некоторые ученые, между ними и Гизо, полагающий, что большинство немецких государств на римской почве было основано дружинами. Как увидим ниже, ничего подобного не было; но во всяком случае в социальном отношении дружина имела важное значение в Германии.

Дружина представляет общество свободных людей, собравшихся добровольно вокруг своего вождя. Они не теряли личной независимости и обязаны были повиноваться вождю только как своему военному начальнику. Дружинники жили обыкновенно в доме вождя; вместо платы он давал им пищу, одежду, оружие, коня, устраивал обильные пиры, раздавал роскошные подарки из военной добычи (см.: Germ., 14). Они имели полное право выйти из дружины одного вождя и перейти к другому.

Связь между ними и вождем была исключительно нравственная; отличительной чертой этой связи была добровольная верность (Treue), а не обязательное подчинение. Для дружинников считалось вечным позором и стыдом возвратиться живыми с поля сражения, в котором убит был их вождь; за него и с ним должны они были умирать. Они раньше поклялись защищать его и посвящать свою храбрость его славе: «Вожди сражаются для победы, дружинники дерутся за вождя».²⁵ Если он был конунг или князь и лишен власти, то они могли не покидать его и следовать за ним повсюду. Очевидно, что учреждение это важное и интересное, но, тем не менее, не в нем должны мы видеть основное начало различных германских государств, образовавшихся на развалинах Римской империи. Дружинники уже потому не могли основать их, что вообще были немногочисленны. Подтверждение этого мы имеем в свидетельствах многих писателей.

Так, Аммиан Марцеллин в рассказе о битве Юлиана Отступника с аллеманнами у Агрентората (Страсбург) говорит, что конунг их Chono-domarius после долгой борьбы наконец сдался со своей дружиной и что дружина состояла из 200 человек, что составляло весьма незначительный процент в сравнении с остальным ополчением аллеманнов (пало 6000 человек).²⁶ Из позднейших известий мы знаем, что норвежский король имел дружину в 120 человек, и когда захотел удвоить ее, народ возроптал.

Во всяком случае дружина составляла опору вождя, его славу и почесть во время мира, его защиту во время войны, она была основой той силы, с которой соперничавшие между собой князья вели борьбу («haes dignitas, hae vires; magno semper et electorum iuvenum globo circumdari in pase decus, in bello praesidium» – Germ., 13). Дружина заменяла конунгам недостаток постоянного войска и чиновников. С другой стороны, учреждение это давало возможность отдельным лицам следовать излюбленным идеалам своего сердца. Удалая и тревожная, но добрая и веселая, чувствующая избыток жизненной силы молодая дружина постоянно старалась найти применение этой силы, и в случае долгого мира в своей земле предлагала часто свои услуги другим воюющим племенам («si civi-tas, in qua orti sunt, longa pace et otio torpeat, plerique nobilium adulescen-tium petunt ultro eas nationes, quae tum bellum aliquod gerunt» – Germ., 14). Учреждение это, впрочем, не удержалось навсегда в первобытной чистоте свободных отношений дружинников к своему вождю. Пока господствовала неприкосновенность общинного землевладения и оно сохраняло первобытный характер. Но когда появились постоянные наделы и участки общинной земли обратились в частную поземельную собственность отдельных лиц, и когда вместе с тем естественно явились свободные безземельные люди, искавшие себе пропитания службой, – это учреждение существенно изменилось. Дружинник является уже не вольным товарищем вождя, а вольным наемником. У англосаксов и северных германцев в позднейшие времена нет даже юридического различия в понятиях «вольный работник крестьянина» и «дружинник короля».

Тот и другой называются у скандинавов Hus Korl (Huskerl), у англосаксов – thegn, gesith (позднее немецкое – gesinde – челядь). Крестьянин-хозяин и конунг по отношению к работнику и дружиннику одинаково именуются Hlaford (то есть «кормилец»). Как дружинник служит оружием королю, так и «Huskerl», «Gesinde» должны были помогать крестьянину оружием, если у него случалась ссора с другим.

Вообще челядь (Gesinde), в которую превратилась первоначальная дружина свободных ратных товарищей вождя, состояла тогда из различных элементов. В нее вступали, во-первых, люди, не любившие труда, искавшие веселой жизни, веселых пиров и общества военных товарищей; во-вторых, молодые люди из богатых фамилий, когда у них пробуждались отвага и сила, жажда славы и воинских подвигов, и, в-третьих, бедные, несостоятельные люди, или же такие, которые вынуждены были искать убежища. Крестьянские Huskerl пополнялись, разумеется, только из людей третьей группы, в дружинах же королевских наемников попадались представители каждой из трех.

Изменение характера дружинного быта лучше всего рисует нам древняя англосаксонская поэма о Беовульфе,¹² происхождение которой относится к VIII веку. Из встречающихся в ней описаний видно, что дружинники короля должны были исполнять даже разные низкие службы. Блестящей представляется их жизнь, когда они представлены в своем великолепном вооружении и слушают на королевском пиру певца; является тут и королева и говорит почетные слова, раздает подарки – золотые запястья и кольца, одежду и гривны²⁷. Но все-таки один из товарищей должен во время пира служить чужеземцам, и та же комната, в которой пируют днем, служит ночью дружине местом сна.¹³

Также хорошо обрисовывается дружинный быт в рассказе о короле Фродо, напоминающем рассказы нашего народного эпоса о князе Владимире – Красном Солнышке и его удалой дружине. Фродо должен был жениться, так как его дружинники пообносились и некому было починить их износившееся платье.²⁸

Дружинники со времени изменения характера их быта исполняли различные полевые и домашние работы; доказательством этого служит рассказ о короле Сигурде. Когда во время работ на поле он попросил сына своего Олафа оседлать ему коня, то юноша рассердился и не исполнил просьбу отца, в виде злой насмешки он оседлал козла вместо коня. Из этого ясно только, что молодое поколение, к которому Олаф принадлежал, считало такие услуги уже унизительными для свободного и благородного человека. О том, что прежде эти услуги были обычными, свидетельствуют названия разных придворных должностей, исполнявшихся прежде дружинниками, как, например, Maréchal (маршал) – от mahre – лошадь, Schale – слуга (Knecht).

Из «Беовульфа» ясно также, что дружинники получали плату, чего не существовало прежде. Формула присяги, сохранившаяся у англосаксов, говорит, что дружинник обязан быть верным и ни словом, ни делом не совершать ничего такого, что было бы оскорбительно для господина, под условием, что господин будет держать его, как он того будет заслуживать, и что он исполнит все, что требуется в договоре, заключенном между ними, когда он ему подчинился и признал его власть.

Некоторым противовесом обязанности послушания является возможность и право дружинника всегда оставить своего hlaford’a, кроме только того времени, когда ему грозит серьезная опасность. Впоследствии к этому присоединяется еще новое существенное изменение – являются дружинники, не живущие при дворе короля и сами имеющие дружину. Так, например, Беовульф, дружинник короля, поселился на своем наследственном участке и все-таки оставался в дружине. (Thegn, Degen)¹⁴ датский начальник береговой стражи в «Песни о Беовульфе» является также дружинником короля, но и сам имеет дружинников под собой.

Важно еще обратить внимание на вопрос: кто же имел право держать дружину? Прежде писатели, которые вообще придавали дружине в высшей степени важное, первенствующее значение в судьбах германских племен, предполагали, что дружиной мог окружать себя каждый, принадлежавший к сословию эделингов. Но это мнение опровергнуто исследованиями Вайтца и другими учеными, и в настоящее время почти никто уже не считает возможным его держаться. Оказывается, что только главари (principes) – старшины административно-политических отделов нации (civitates), а вовсе не эделинги пользовались этом правом. С этой точки зрения делается совершенно ясно, почему дружина не представляла самостоятельного и отдельного начала в первобытном германском общественном организме, настолько сильного, чтобы оно могло оказаться в состоянии произвести такой огромный переворот, как разрушение целости Римской империи.

Такие предприятия, как походы англов и саксов, как страшное нападение Ариовиста на Галлию и нашествие Радагайса на Италию, никак не могли быть выполнены дружинами. В таких движениях действовали вместе самые разнообразные элементы. Иногда отдельные, не связанные между собой племенным родством толпы, иногда же целые небольшие народцы (Volkerschoften) приходят в движение и предпринимают поход на чужие страны. Вождем их является король или простой предводитель – герцог. Часто несколько племен или несколько частей различных племен соединяются под начальством непременно одного вождя. Часто враждебно с оружием в руках наступают они на римлян и силой пытаются захватить новые земли на территории провинций Римской империи. Нередко также получают они от римского правительства плату или землю и за это обязываются исполнять всякую службу в интересах империи и принимаются в союз римского государства, которое думает воспользоваться ими как новыми силами, но, само того не осознавая, вбирает в себя элемент, который тут же начинает работать на разрушение обветшавшего здания.

Слишком разнообразна и богата историческая жизнь, чтобы можно было подвести ее проявление под одно какое-нибудь определенное правило, под действие одной только силы, и дружинный строй, в особенности, не может быть назван той силой германского быта, которая разрушила Римскую империю, разорвав ее на части, овладев одной за другой ее различными провинциями. Дружина представляет, повторяем, оригинальную черту древнегерманского общественного устройства, она выдвигается в известные моменты вперед, но не выходит из рамок общего строя и ее значение остается ограниченным.

Государственный быт

Мы уже раньше упоминали, что германские племена не составляли одного целого государства, а разделялись на множество отдельных политических тел (civitates), в свою очередь распадавшихся еще на волости, сотни. Характерной чертой государственного быта всех племен Германии служит непрочность связи, соединявшей общины в государстве; эта связь легко могла быть разорвана и так же легко вновь восстановлена.

Если народ был слишком многочислен, так что не мог собираться на одном вече, если возникала сильная и долгая распря, если было несколько членов королевского дома или же несколько мужей, владевших силой и славой и могущих поддерживать притязания на роль вождя; если часть народа при военном походе находила землю, которая ей больше нравилась, то государство распадалось на части, на уделы, причем вследствие благоприятных обстоятельств всегда могло последовать новое соединение.

В начальные эпохи политического развития народов отдельные ветви государственной власти, которые впоследствии являются самостоятельными с резко очерченным кругом действий своих органов, обыкновенно еще неясно выделяются друг из друга, находятся почти в безразличном смещении; законодательство, управление и суд являются функциями, которые отправляются в большей части случаев одними и теми же органами. Государственная власть у древних германцев в эпоху Тацита принадлежала народу; народное вече у Тацита (concilium), состоявшее из всех свободных членов государственной общины, распоряжавшейся территорией и решавшей все важные дела, было главным и общим всем германским государствам политическим органом. Правило это настолько общее, что по собранию на одном вече мы можем судить о принадлежности нескольких племен к одному государству. Надобно думать, что первоначально были только одного рода собрания, именно – собрания марок. Впоследствии, при увеличении населения, когда марки стали подразделяться, марковые собрания стали собраниями целой народности (civitas) – собраниями свободных людей всего государства, собственно государственными собраниями, а рядом с ними возникли собрания волостей государства (centeni, pagi). Взаимное отношение этих двух видов вечевых собраний составляет важнейшую черту древнегерманской государственности. Круг дел, подлежащих ведению обоего рода собраний, в двух пунктах однороден: решались судебные споры и тяжбы, и оба имели право распоряжаться подведомственной им областью (маркой). Территориальное пространство, на которое простиралась компетенция каждого из двух собраний, важность и количество каждой особой группы дел, поступающих на рассмотрение того и другого, были различны, но оба собрания вели судебные дела и распоряжались землей, это были Gerichtsversammlung и Markversammlung (Marveginge), хотя в большинстве случаев судебные дела решались в низших, волостных собраниях, так как они обыкновенно стояли ближе к самому делу, лучше могли рассмотреть сущность тяжбы.

Государственная марка первоначально доставляла земскому или государственному вече немного хлопот, так как эту марку тогда составляла только, во-первых, пограничная, иногда очень обширная, но оставляемая в пустошь полоса земли, которую не обрабатывали, не уничтожали на ней лесов для безопасности от набегов соседей, и, во-вторых, – вновь завоеванные незаселенные земли.²⁹ В этой области, конечно, дел было очень немного: все управление государственной маркой состояло в запрещении на ней селиться или, в известных случаях, в разрешении занять ту или другую часть пустующей государственной земли.

Остальная же территория делилась между отдельными сотнями, и общинно-поземельные дела этих волостей или сотен и их собрания были гораздо многочисленнее.

Во время Цезаря все земли общины – пахотные поля, луга и леса – состояли под исключительным ведением сотенного или волостного собрания.

Во время Тацита количество подведомственных ему земель становится гораздо меньше, так как пахотная земля уже распределена между сельскими общинами, и все вопросы, касающиеся пользования ею, не находятся в ведении сотни и сотенной сходки; но леса и пастбища оставались еще большей частью общим владением и состояли под управлением сотни или волости.

Далее, в третьем пункте, функции обоих вечевых собраний расходятся, области их компетенции различны. Только земская община, только общегосударственное вече решает вопросы о войне и мире; оно одно дает право свободы несвободным; в ней юноша объявляется совершеннолетним, наконец, только здесь избираются principes вожди, старейшины, судьи отдельных волостей. Это последнее обстоятельство делает отношение между вечевыми собраниями обоих видов наиболее ясным. Сотня не имеет никаких политических прав и полномочий: она не представляет отдельного государства в государстве, а только часть, подразделение государства; она находится в подчиненном отношении к земскому вече, к земле как к целому. Если бы нужно было обозначить оба собрания – земское и сотенное – по главному характеру подведомственных им дел, то пришлось бы сказать, что сотня – судебная сходка, земля – политическое вече.

Организация обоих собраний, так же как и организация земли и волости, различны. Во главе волости или сотни необходим судья, старейшина, главарь (principes); во главе земли и земского вечевого собрания – конунг может быть и не быть. Еще существенное отличие: устройство земли – это особый совет старшин, старейших лучших людей.

«De minoribus rebus principes consultant, de maioribus omnes, ita tarnen, ut ea quoque, quorum penes plebem arbitrium est, apud principes pert-ractentur» (Germ., 11), то есть менее важные дела эти старшины (лучшие люди) решали самостоятельно, более важные – по крайней мере подготавливали к решению в народном собрании. Некоторые ученые утверждали, что совет старейшин состоял преимущественно из знатных людей, эделингов, но это совершенно несправедливо.

Мы не имеем точного определения, кто имел право участвовать в совете; вероятно, что такого определения вообще не было. На основании слов Тацита, впрочем, мы можем заключить очень ясно, что едва ли это право принадлежало исключительно знатным людям. Когда Civilis задумал свое восстание против римлян, он созвал на совет «знатных людей племени» и наиболее способных из простолюдинов (Tacitus. Historiae. L. IV, 14). Так, конечно, бывало и в других случаях. Знатное происхождение заменяло недостаток личных способностей и заслуг; мужество, опытность, слава, старость давали и свободному простолюдину место и влияние в совете. То же было и позже, в средние века. У фризов, например, до IV столетия, кроме общего собрания – веча, существовал совет из 46 выборных лиц из старшин и духовенства. Они оправдывались перед императором Валентинианом в набегах на римскую территорию, говоря, что это делают вследствие решения совета вельмож (Ammiani Магсеllini Rerum gestarum. Lib. XXX, 6).

Народные собрания у древних германцев, по рассказу Тацита, были обыкновенные и чрезвычайные. Первые созывались в обыкновенные дни, во время новолуния и полнолуния. Тацит замечает (Germ., 11), что свобода германцев вредит до некоторой степени скорому ходу дел в их собраниях, потому что они собираются не все вдруг и проходит несколько дней прежде, чем все сойдутся. Германцы сходились для совещания под открытым небом, на высотах или в долинах, преимущественно вблизи мест, где совершалось поклонение богам. Свободные люди, составлявшие собрание, являлись туда вооруженными. Ношение оружия было важным правом свободного германца и составляло признак его свободы. Не являвшиеся без уважительной причины подлежали наказаниям. Что касается самого хода собрания, то нужно думать, что не только право решающего голоса, но и право предложения принадлежало всем. Тацит формулирует это с ясностью: «mox rex vel princeps, prout aetas cuique, prout nobilitas, prout decus bellorum, prout facundia est, audiuntur, auctori-tate suadendi magis quam iubendi potestate» (Germ., 11). То есть не только человек знатного происхождения – конунг или вождь, но и человек пожилой, опытный, или известный своей храбростью, или даже только красноречием, мог держать речь к народу.

Одобрение, удовольствие, принятие предложения выражалось потрясением оружия, неодобрение – просто шумом. Самое почетное выражение согласия состояло в аплодисментах оружием («si displicuit sententia, fremitu aspernantur; sin placuit, frameas concutiunt: honoratissimum adsen-sus genus est armis laudare» – Germ., 11). Таким образом большинством голосов решалось дело, если и не правильной их подачей, то, по крайней мере, судя по общему впечатлению.

Наряду с вече иногда являются у древних германцев короли, конунги (у Тацита – reges, в отличие от principes).³⁰ Из сведений, сообщаемых нам Тацитом, видно, что некоторые племена имели королей, другие же нет, хотя при этом он упоминает везде о существовании королевского рода, из чего можно заключить, что монархическая власть не составляла особенности отдельных племен, так как почти у всех в разное время замечается смена безкоролевья и правления исключительно вечевого королевским правлением.

Но там, где был король, он являлся носителем и представителем государственной власти. Римляне, говоря о войнах с германцами, упоминают, что иногда король объявлял войну, иногда же – народ. Король был верховным жрецом, он же – верховный судья, то есть председатель на общенародном, вечевом собрании и предводитель на войне. В последнем случае он равен герцогу – военачальнику; вследствие этого сходства некоторые ученые выводили королевскую власть из герцогской, исключительно военной, говорили, что во время общей опасности выбирался общий вождь – верховный, который, когда опасность миновала, не слагал с себя власть, а оставлял за собой и даже передавал ее потомству; таким образом, первоначально выбранный герцог обращался в наследственного конунга. Но вряд ли это справедливо. «Reges ex nobilitate, duces ex virtu-te sumunt», – говорит Тацит (Germ., 7), a Цезарь указывает на то, что у германцев «in pase nullus est communis magistratus, sed principes regio-num atque pagorum inter suos ius dicant controversiasque minuut» творят суд и улаживают споры (Comment, de bello gal., VI, 23).

A на время войны избирался dux вместо короля. Да и вообще Тацит постоянно различает и правильно употребляет слова тех и dux. Существенное отличие конунга от герцога в том, что в мирное время герцог обязан слагать свою власть, тогда как власть конунга была прочной. Германцы, несмотря на свою воинственность, все-таки считали нормальным положением жизни страны и народа мир, а не войну, поэтому-то и власть конунга – главы народа во время мира постоянная.

Немецкие саги часто прославляли королей, которые мирно сидели у себя дома, посылая на войну своих богатырей; королевская честь вовсе не требовала того, чтобы он сам ходил в битву во главе своего войска. Он является хранителем мира по преимуществу. Этот мир – честь короля. Кто нарушает мир и начинает раздор и вражду, тот оскорбляет короля и обязан заплатить «мировые деньги» – пеню, так же как господина дома оскорбляет тот, кто у него обидел другого словом или пригрозил ему оружием.

Короли избирались «ex nobilitate», как говорит Тацит в только что приведенных словах, из среды благородных фамилий; наследственности в строгом смысле не было, хотя по смерти короля избрание обыкновенно ограничивалось одним из членов его же фамилии. Очевидно, что это избрание совершалось по установленным обычаем обрядам. Сначала провозглашалось имя кандидата, потом его поднимали на щит и три раза обносили вокруг собрания, чтобы показать народу. У скандинавов его ставили на камень. Если предлагаемый кандидат был угоден народу, то одобрение выражалось обычным громом оружия, заменявшим подачу голосов. Затем новоизбранному королю давали в руки копье, которое служило символом власти, и начиналась народная присяга верности.

Короли так же, как судьи и старшины, выбирались на всю жизнь. Король был единственным чиновником государства, так как бюрократии, очевидно, не существовало у древних германцев; в управлении ему помогали только его дружинники. Королевская власть имела весьма важное значение, так как король являлся представителем народного единства. Государственный союз был крепче там, где во главе его стоял конунг. Народ, который не имел короля и видел свое единство только в вечевых или военных собраниях, повторявшихся в больших государствах через неопределенные и длинные промежутки времени, не осознавал своего единства так ясно, как сознавалось оно тогда, когда было воплощено в одном лице, в одной фамилии, возвышавшейся над всеми, в одном доме, который для всех, даже самых отдаленных родов, был обиталищем права, убежищем от насилия. Часто случалось, что королевская власть возникала вследствие необходимости, являлась противовесом междоусобных распрей в стране. Иногда два каких-нибудь знатных рода начинали борьбу и мало-помалу втягивали в нее всю страну, жители которой являлись сторонниками того или другого честолюбца, членами его партии.

Для прекращения междоусобий, для водворения мира избирался король. Основой королевской власти было прежде всего общее уважение, которое народ питал к конунгу, а также его материальные богатства. Ему давался двойной участок земли, в его пользу шла половина «мировых денег». Тацит припоминает также о натуральной повинности, которую платили королю; наконец, огромное значение в глазах народа имело так называемое сокровище короля (Schatz), то есть те драгоценные украшения, запястья, кольца, ожерелья и тому подобное, которые давались ему во время счастливых войн и потом переходили из рода в род, увеличиваясь все новыми вкладами; королевское сокровище играет важную роль и в древнегерманских народных преданиях.

Скажем теперь еще несколько слов о двух-трех важнейших сторонах древнегерманского общественного государственного устройства.

Прежде всего обратим внимание на их юридические понятия, опишем их судебное устройство. В этой области у древних германцев главную роль играло право самосуда, самозащита, право кровной родовой мести. Об этом учреждении много и подробно говорит Вайтц. Но он увлекается, по обыкновению стараясь доказать, что германцы времен Тацита не были варварами, и утверждая, что право кровной мести не могло уже у них иметь большого и самостоятельного значения. Право кровной мести в древней Германии не сходно было со средневековым правом частной войны (Fehderecht), по которому только дворянин имел возможность личной расправы с врагом. В Средние века в Германии как каждый свободный человек пользовался правом носить оружие, так точно каждый свободный мог отомстить за себя или за родственника. Мы имеем множество указаний на живучесть этого обычая: в Дании он упоминается в 1400 году; даже от XVI и XVII столетий сохранились договоры, основанные на праве кровной мести; точно так же в Швейцарии сохранился обычай, что в случае убийства только женские члены фамилии приносили жалобу в суд, чтобы за мужчинами оставалось неприкосновенным право на месть, которое теряется в случае обращения к покровительству суда. Право кровной мести первоначально было даже обязательным и долго сохраняло этот характер.

Так, в скандинавской саге рассказывается, что одна мать дала пощечину своему сыну, который не отомстил за обиду, и когда после этого он еще медлил, она вместо хлеба дала ему камень. Подобных фактов встречается весьма много. В другом месте мы видим, что отец отказывается выйти из горящего дома, где уже погибли его сыновья, так как он слишком стар и слаб и не в силах отомстить за них.

Но опасность бесконечного продолжения кровомщений, вызываемых одно другим, уже с самых ранних пор ведет к стремлению ограничить обычай, более строго и узко определить тех, которые имели право мести, а также и тех, которые могли ей подлежать. Право это начинают давать только сыну, брату или самому близкому родственнику убитого; мести подлежат кроме самого виновного только его ближайшие родственники.

В законе франков салических («Салической правде») предполагается, что родичи убитого должны представить виновного в суд и удовольствоваться присужденной ему вирой. Только в случае, если виновный оказывается не в состоянии заплатить виру, суд выдавал его головой обвинителям, и тогда семья убитого могла делать с ним, что хотела. Намеренное, никакими побуждениями не оправдываемое убийство вело за собой наказание смертью; только в случае особого соглашения сторон убийца такой категории мог отделаться пеней, вирой (compositio), но только с ограничением, а именно, что вся она, в большинстве случаев очень высокая, должна быть выплачена виновным из собственных средств; родственникам при этом запрещалось помогать убийце.

Таким образом, у франков салических кровная месть уже в VI веке была подчинена определениям закона. В этом отношении законодательство франков опередило многие другие. В других государствах, например, у англосаксов, даже в X веке ограничения не шли так далеко. В законе короля Эдмунда говорится, что родичи убитого имеют право мщения, но только в отношении убийцы, а не его родных; они могут его преследовать, пока он не предложит законным порядком уплатить виру, родичи виновного при этом, как им угодно, могли помогать или нет виновному в уплате выкупа.

Но даже и принять выкуп считается иногда столь постыдным, что у датчан, например, было правило, что родственники виновного должны были поклясться родственникам пострадавшего, что и они бы приняли виру, если бы находились в таком же положении.

Все это делалось для того, чтобы те, которые, по выражению того времени, согласились «носить своего сына в кошельке», не должны были очень стыдиться своего поступка. Этим мотивирован также и обычай, чтобы предложение виры было делаемо в пренебрежительной форме.

Право личной мести в прежние времена существовало, конечно, еще без тех ограничений, какие явились в позднейший период. Судебный процесс также много представлял личной инициативе каждого человека, хотя суд происходил в волости (pagus) и дело разбиралось при помощи всей общины. Тут нам нужно пояснить смысл одного места из Тацита, которое может быть понято неверно и потому возбудить недоразумения.

В XII главе «Германии» он говорит: «eliguntur in isdem consiliis (т. e. на общих земских вечевых собраниях) et principes, qui iura per pagos vi-cosque reddunt; centeni singulis ex plebe comités consilium simul et auctori-tas adsunt». Это известие довольно странное; Тацит, по-видимому, предполагает, что на суде, который производится «per pagos vicosque» (в волостях), принцепсами присутствуют сто лиц выборных «ex plebe». Но оно должно быть понято иначе. Выбранные в народных вечевых собраниях главари или судьи чинят суд и расправу в отдельных сотенных волостях и селах. Буквальный же смысл слов Тацита о ста выборных лицах – носителях юридических представлений племени был бы неестественным, несообразным со всем общественным строем племени. Эта неточность Тацита легко объясняется тем, что он, зная о германском названии pagi – сотня, не совсем понял этот термин и смешал в слове centeni понятие о представителях всей волости (principes) – главари, судьи – с понятием о выборных из самой волости ста лицах, которые играли роль судей. Суд производился на волостных сотенных сходках, которые тем и отличались от общих, земских, что имели судебные функции, тогда как первые исполняли политические. Дела разбирались в присутствии и при помощи всей сотни, и, как сказано, судебный процесс представлял довольно широкое поле действия личной инициативе.

Обвинитель сам приводил обвиняемого в суд.

Для этого существовала особая формула, которая произносилась истцом перед ответчиком; услыхавший ее должен был непременно явиться на суд, иначе процесс в случае неявки непременно решался не в его пользу. Обвинитель сам допрашивал обвиняемого и, что всего страннее, он сам, а не суд, имел власть принудить обвиненного отвечать. Эта власть или сила заключалась в известной форме определенно поставленного вопроса.

Кто не отвечал на вопрос, поставленный в такой форме, тем самым проигрывал процесс. Ответ должен был точно соответствовать вопросу. Уклонение от формулы опять влекло за собой опасность проиграть дело. После того как обвиняемый еще раз ответил, со своей стороны один из опытных знающих людей, судей (шеффенов), выражавший мнение предстоящей общины, произносил приговор. Последний не содержал заключения, кто прав, кто виноват, а только решение о том, чего требует право, если та или другая из указанных в приговоре двух сторон подкрепит свои показания известным процессуальным действием. Таким образом, приговор был условный; смотря по тому, будет ли или нет представлено требуемое доказательство, он решал дело в пользу той или другой стороны.

Процессуальные действия, посредством которых доказательство могло быть представлено, была клятва соприсяжников и Суд Божий посредством поединка (поля). Соприсяжники назывались также свидетелями, но их присяга была совершенно отлична от той, к которой приводят обыкновенно свидетелей. Соприсяжники не клялись в том, что они вообще будут говорить правду, и не разъясняли того, что им известно из обстоятельств, предшествовавших делу и сопровождавших его; они клятвенно утверждали только одно, заранее сформулированное положение, от скрепления которого присягой поставлено было в зависимость решение суда. Совсем не спрашивалось, могли ли свидетели или нет сделать еще какие-либо показания, которые помогли бы судье составить убеждение о праве или виновности сторон: это было неважно. Вся задача была в том, чтобы решать дело сообразно обычаям, чтобы решить: 1) которая сторона обязана будет представить доказательства и 2) принесена ли присяга как следует, с положенным числом соприсяжников.

Свидетели поэтому приглашались только тогда, когда приговор был уже произнесен. А выигрывало дело, если он присягнул в том-то, со столькими-то (обыкновенно двенадцать) соприсяжниками – вот постановление суда.

Соприсяжниками (conjuratores) бывали обыкновенно родичи обвиняемого; если же, по их мнению, клятву в его невинности нельзя было произнести, они старались удержать его даже от начала процесса.

С первого взгляда можно подумать, что такая процедура процесса не давала возможности оправдать правого человека, но необходимо помнить, что клятва считалась у древних германцев делом священным, и, кроме того, можно было отрицать приговор, произнесенный шеффеном, и тогда дело решалось поединком недовольного с шеффеном. Форма вызова состояла в том, что лицо, проигравшее процесс, но не желающее подчиниться несправедливому решению, втыкало в землю у двери дома шеффена обнаженный меч. Таким образом, судья, пришедший для исполнения приговора, увидев этот вызов, возвращался назад и должен был назначить поле.

Так решались у германцев дела о собственности, об увечьях, о ранах, словесных оскорблениях, насильственных действиях и так далее. Наказания, назначаемые в суде, в большинстве случаев ограничивались денежной пеней. Свободный человек был почти избавлен от телесного наказания, которое применялось в очень редких случаях. Вследствие того, что назначалась пеня как наказание за большую часть преступлений и поступков, впоследствии у англосаксов мы встречаем целые тарифы за увечья. Особенно любопытны штрафы Кентского графства. Так, например, за простые побои там назначалась пеня в 12 шиллингов, за побои, от которых пострадавший получал глухоту, – 18 шиллингов, за оторванное ухо – 20 шиллингов и тому подобное (подобного же рода примеры мы часто встречаем и в древнерусском праве).

Часть этих штрафных, «мировых» денег шла в пользу короля; если же его не было, то «мировые» деньги обыкновенно пропивались: устраивали пир, часто подававший повод к новым дракам, новым увечьям и новым пеням. Только измена, трусость и противоестественные пороки, по словам Тацита, наказывались смертью.³¹

Этими описаниями мы должны ограничиться при освещении государственного быта древнегерманских племен.

Семейный и религиозный быт

Когда отдельные роды древнегерманских племен прочно уселись на своих местах, когда соединились в общинные союзы, тогда начали устраиваться и сплошные поселения – села, деревни. Устройство жилищ у древних германцев было первобытное и незатейливое. Стены домов строились частью из дерева, частью из плетня, обмазанного глиной, покрывались тесом или соломой; отверстие для пропуска дневного света и для выхода дыма было одно и то же.

Жилища были просты и рассчитаны на удовлетворение только самых насущных потребностей. Позднее стали устраивать подклет – Tung (русское – скрыня), которая помещалась внизу под землей и для поддержки тепла зимой покрывалась соломой (Germ., 16). Хлевы для скота строили обыкновенно рядом с жилищем, иногда даже под одной крышей. Германцы не имели городов, а жили селами и редко только отдельными дворами (Germ., 16). Входить в подробности описания жилищ германцев мы, впрочем, не имеем в виду, а хотим здесь обратить внимание на характерные черты их домашней жизни, к числу которых принадлежит прежде всего положение женщины.

Тацит главным образом в XVIII и XIX главах «Германии» дает нам подробные указания для решения этого вопроса. Он говорит тут о положении женщины в семье, описывает обряд заключения брака, упоминает о приданом, которое, по его словам, вопреки римскому обычаю, приносит не невеста жениху, а жених невесте («dotem non uxor marito, sed uxori maritus offert» – Germ., 18).

Некоторые факты, как уже указано нами раньше, идеализированы Тацитом из желания представить более яркую противоположность между нравственно чистыми и простыми обычаями варваров и испорченными нравами римлян, хотя это нисколько не мешает нам пользоваться известиями Тацита как достоверными. Формальная, фактическая, обрядовая сторона обычая у него описана почти всегда верно, только объяснения тенденциозны. Приданое, приносимое женихом невесте, продолжает римский историк, состояло не из туалетных принадлежностей, нравящихся женщинам, и не из нарядов: жених предлагал пару волов, лошадь со сбруей, щит, меч и фрамею. И эти подарки, по мнению Тацита, обозначают, что мужу и жене должно жить одной жизнью, умереть одной смертью, что жена должна иметь свою долю в работе и обязанностях, которым подвергается муж.³²

Объяснение Тацита, конечно, тенденциозное. Гораздо вернее будет предположить, что пара волов, лошадь и оружие представляли не что иное, как покупную цену невесты – вено. В древности, как известно, монет не существовало и меновой ценностью служил скот. Легко может быть, что покупная цена, выплачиваемая женихом родителям невесты, впоследствии возвращалась ими в дом новобрачной, что и подало Тациту повод называть это приданым (dos – дар); во всяком случае, первоначальный смысл этих даров был именно такой. Покупная цена за невесту существовала не только у германцев, но у всех первоначальных народов. Браку предшествовала «покупка» жены. Плата производилась известным числом лошадей и коров, как и при всех других покупках. Но эта «покупка» отличалась от других тем, что цена ее определялась не спросом и предложением, а обычаем; обычай требовал, чтобы уплачена была женихом вира за будто бы похищенную девицу (вено), а размер виры зависел от сословия, к которому она принадлежала.

Невеста также дарит жениху что-нибудь из оружия, и это означает, по мнению Тацита (высказанному в только что читанном отрывке), символическое заключение связи на всю жизнь. Объяснение опять-таки идеализированное и тенденциозное. В сущности, это оружие, по большей части меч, вручает жениху не сама невеста, а ее отец или старший родич, вообще тот, кто имеет над ней власть, право опеки (mundium); подобно тому как вручение копья королю означало передачу верховной власти избранному лицу народом, так эта передача невестой оружия жениху означала передачу власти над ней ее будущему мужу.

Простолюдины имели обыкновенно одну жену, князья и знатные имели их иногда несколько. У некоторых племен после смерти мужа; жена уже не могла выходить замуж во второй раз; у греков, например, вдовы даже вешались при гробе мужа. Неверность жене или нецеломудрие свободной девушки наказывалось жестоким образом, но равным образом и насилие, совершенное над свободной девушкой мужчиной. Так, один закон позднейшего времени определяет, что такому мужчине должен был вбит в сердце дубовый кол и что изнасилованная девушка должна сама при этой мученической казни нанести три первых удара.

Строгому наказанию подлежал даже тот, кто непристойно и грубо касался груди и волос свободнорожденной женщины.

Но Тацит, хотя и идеализировал вообще быт германцев, не скрыл, однако, другую, менее идеальную сторону их семейной жизни.

На женщине, говорит он, лежит главная тяжесть полевых и домашних работ; мужья предпочитают вести праздную и веселую жизнь, проводить время на охоте, в играх, пирах и попойках, на которых они в огромном количестве уничтожают свой любимый напиток – пиво, которое они, по выражению Тацита, «портят» из ячменя («Potui humor ex hor-deo aut frumento, in quandam similitudinem vini corruptus» – Germ., 23).

Судя по некоторым указаниям Тацита и других, можно подумать, что женщина принимала известное участие в делах войны. Так, Тацит говорит в VIII главе «Германии», как нередко отступающие, сломленные врагом войска снова обретали храбрость благодаря мужеству и энергии женщин. Также Дион Кассий рассказывает, что во время нападения германцев на Рецию при императоре Марке Аврелии на поле сражения между трупами найдены были тела вооруженных женщин («Римская история», кн. 31, гл. 3, 2–4). Флавий Вописк в биографии Аврелиана говорит о десяти вооруженных и переодетых в мужское платье девушках, взятых в плен во время битвы. К такому же разряду примеров принадлежит упоминания у Saxo Grammaticus.

Но все это указания частного характера, и они не дают нам права выводить общее заключение. Сам Тацит не упоминает о деятельном участии женщины в битве; он говорит только (в VII главе), что жены и даже дети следовали обыкновенно за мужьями и отцами во время походов, находились вблизи сражающихся, поощряли их своими криками, перевязывали раны, приносили пищу и питье. В этом нет ничего удивительного: не только древние германцы, но и все первобытные народы, отправляясь в поход, брали с собой семью и весь домашний скарб; все это перевозилось на больших телегах, из которых составлялось нечто вроде обоза (Wagenburg), следовавшего на некотором расстоянии от войска.

В этом «вагенбурге» и находились жены, матери, сестры и дети воинов, занятые обыкновенно исполнением обязанностей маркитанток и сестер милосердия, и своей энергией они часто поддерживали ослабевший воинский дух мужчин. Иногда случалось, что они с помощью сторожевых собак, всегда их сопровождавших, выдерживали нападения врагов. Вообще женщина пользовалась у германцев уважением (Germ., 7, 8, 18, 20).

Скажем теперь несколько слов о положении детей у германцев. Мальчик считается малолетним до 12–13 лет. Когда он достигал этого возраста, его приводили в общее собрание и торжественно вручали ему копье (фрамею). Этим обрядом (Verhaftmachung) его признавали способным носить оружие: юноша, получая возможность сам защищать свое право в суде, мог участвовать в военном ополчении, платить виру и получать часть ее, если убивали члена его рода; мог жениться и быть попечителем (Vormund) другого. Но фактически после этого признания совершеннолетия он, разумеется, еще не мог пользоваться всеми правами и вполне распоряжаться собой. Такие юноши часто отдавались под защиту (Mund) какого-нибудь взрослого и значительного лица, которому служили как оруженосцы, чтобы приучиться к военному делу и выказать свою храбрость. Эта школа, которую юноше надо было пройти для достижения полноправия, иногда была весьма тяжела; очень часто с неофитом обращались весьма сурово. Так, у герулов он должен был сражаться без оборонительного оружия – щита до тех пор, пока не докажет вполне своей храбрости. У хаттов юноши не могли стричь волосы на голове, не брили бороды и носили железное кольцо на руке до тех пор, пока не убьют неприятеля (Germ., 31). Когда юноша достаточно доказал свою храбрость, ему вручали щит, и тогда он отпускался со службы и становился полноправным членом государства.

Признания полной зрелости можно было достичь не только на войне, но и выказав свою храбрость на охоте.

Часто бывало, что уже в том самом собрании, в котором заявлялось совершеннолетие или, лучше, выход юноши из детского возраста, полагалось вместе с тем основание для службы его у другого лица в виде оруженосца. Именно обычай допускал, чтобы при Werhaftmachung не сам отец давал оружие сыну, а поручал исполнение этого обряда другому. Тогда этот акт представлял собой не только emancipatio, но и adoptio. Юноша выходил из под власти отца и вступал «под руку» того, кто совершал над ним обряд. В обряде Werhaftmachung имеет, по мнению некоторых ученых, свой зародыш рыцарский обряд посвящения, и это справедливо. Следует только заметить, что, может быть, обряд ударения мечом (ritterochlad) при посвящении в рыцари скорее соответствует второму вручению оружия, в частности щита, о котором было говорено выше.

Упомянем еще о погребальных обрядах германских и затем изложим в самых общих чертах их народные верования. Способ погребения у германцев был двоякий: они или сжигали трупы умерших, или предавали их земле. Нельзя сказать, чтобы распространение того или другого можно было различить хронологически или этнографически. Раскопки доказывают, что они существовали безразлично и одновременно у разных племен, так как часто в большом кургане находился и пепел в сосуде, и остов погребенного человека. Покойник предавался погребению в своей одежде; если позволяли семейные средства, с умершим погребалось и сжигалось оружие и различная домашняя утварь. В могилах, которые раскрывают теперь во множестве, часто находят на ногах, на руках, на пальцах и на шее остовов кольца золотые или бронзовые, медные или железные; подле них обыкновенно лежали пряжки, пояса и другие украшения, стекло, янтарь, глиняные и костяные изделия. Отсюда видно, что слова Тацита о погребальных обрядах, а особенно об отсутствии в них всякой пышности (funerum nulla ambitio – Germ., 27), о том, что германцы не кладут на костер ни дорогих материй, ни благовоний, не совсем точны. Напротив, при сожжении костер украшали оружием и платьем умершего, об этом, впрочем, как бы в противоречие себе же, упоминает и Тацит (там же – Germ., 27), убивали при костре его коня, его охотничью птицу – ястреба, а иногда и еще какую-нибудь певчую птицу. Наконец, умерщвляла себя иногда и жена, которая хотела следовать за мужем в царство мертвых, или его любимый слуга. Так, например, в Эдде рассказывается, что когда умерла Брунгильда, то вместе с ней были сожжены тринадцать ее служанок и один слуга.¹⁵ У греческого писателя Прокопия есть также указания на факты подобного рода (Procopii. De bello gothico. VI (II). 14, 25).

Этот обычай, кажущийся нам верхом жестокости, был связан с суровой религией германцев, краткий очерк главных оснований которой мы теперь и сделаем в заключение нашего обозрения главных сторон быта будущих разрушителей Римской империи. Да и нужно сказать, что вопрос этот далеко еще не хорошо и достоверно исследован, так что трудно было бы изложить его вполне основательно. Обращаясь к свидетельству Тацита, мы видим, что он называет германских богов теми же римскими, латинизированными именами, которыми Цезарь называл богов галльских. «Deorum maxime Mercurium colunt, cui certis diebus huma-nis quoque hostiis litare fas habent», – говорит римский историк Тацит (Germ., 9).

Под этим Меркурием мы, по всей вероятности, должны разуметь особенно почитавшегося у многих германских племен саксов, данов – Одина или Бодана (Wuotan, Wodan). Замещение это может быть выведено посредством смешения германских названий дней недели с латинскими. В IV веке германцы приняли от своих соседей кельтов обычай называть дни недели по именам богов, подставив, конечно, на место кельтских имена своих собственных соответствующих божеств. Таким образом, в сохранившемся до нашего времени английском названии среды – Wednesday – мы ясно можем видеть следы имени Одина. В датском языке сходство сохранилось еще яснее: среда называется у них Onsdag – очевидно сокращение из Odinedag. Имя Одина было поставлено на место римского Меркурия (dies Mercurii), уже усвоенного кельтами, имя которого сохранилось во французском названии – Mercredi.

Тени умерших, в сопровождении которых Один, бог грозных сил природы, бури и молнии, представлялся воображению германцев, дали повод приравнять его к Гермесу, Меркурию, провожавшему, как известно, в подземный мир тени умерших. Другой бог, упоминаемый Тацитом, – Марс («Martern concessis animalibus plaçant» – Germ., 9) – может быть приравнен к германскому Ziu или ТЫо, преимущественно почитавшемуся у свевов-хаттов, которые сами прежде назывались Ziuvari, то есть служители, поклонники Ziu. Следы этого мы можем видеть в английском названии вторника – Thuesday, англосаксонском Tivesday, швабском и баварском Zisdag, немецком Dienstag (это слово очевидно и происходит от Dienst – служба).

Третий бог, составлявший вместе с двумя первыми германскую троицу, Тор (Thor, Туг) – бог грома, сопоставленный у Тацита с Геркулесом, вероятно по сходству атрибутов, приписывавшихся одинаково германскому богу и греко-римскому герою палицы и молота. И его имя сохраняется в английском названии четверга Thursday, саксонском Torsday, немецком Donnerstag. Из женских божеств упомянем Фрею (Фрейя, Фрия), имя которой доныне сохранилось в английском Friday, в датском Fredag и в немецком Freitag (названия пятницы).

Остальные божества не представляют особенной важности и интереса. Гораздо большее значение для определения степени культуры германцев имеет упоминание о человеческих жертвах, приносимых этим богам, и особенно Одину.

Германская религия имела по преимуществу характер мрачный, суровый, не смягчаемый даже культом более мягким светлых богинь, подобных галльским dames blanches. Божества германцев являются кровожадными, жестокими, силой требовавшей для поклонения ей человеческих жертв. Эти жертвоприношения ставят обыкновенно в особенно резкий упрек германской религии, которую даже называют «религией крови». Упрек, впрочем, совсем безосновательный. Человеческие жертвы составляли общее явление в первобытных религиозных культах всех народов арийского корня. Разница состоит только в том, что у других народов под влиянием изначально более мягкого характера обряда или иных общественных условий жертвы эти исчезают гораздо раньше, чем у германцев, которые сохраняли сей кровавый обычай довольно долгое время. Мы имеем сведения, что даже в VII веке германцы, уже принявшие христианство, продавали своим соседям, еще язычникам, рабов для жертвы. Об этом обычае упоминает св. Бонифаций (Bonifacius), апостол Германии. Саксы, которые в V веке опустошили набегами северное побережье Галлии и вторглись глубоко внутрь страны, после победы приносили своим богам в жертву каждого десятого пленника.

В большинстве случаев жертвой служили рабы и военнопленные, но иногда свободные люди и даже царские сыновья. В одном памятнике с острова Готланд говорится, что весьма долго сохранялся обычай приносить в жертву сыновей и дочерей.

Римляне оставили нам ужасающие описания этих жертвоприношений у кимвров и тевтонов, где исполнителями кровавого обряда являлись престарелые женщины. В белых одеждах, перехваченных металлическими, обыкновенно железными поясами, с распущенными по плечам редкими прядями седых волос, с босыми ногами, женщины подводили жертву к громадному металлическому котлу, который считался великой народной святыней. Одна из них всходила по лестнице, поднятой высоко вверх над краем котла на скамью, наклоняла голову несчастной жертвы и рассекала горло обреченному на ужасную смерть. Вытекающая быстрой струей из раны кровь служила средством для гадания о будущем.¹⁶

Суровым чертам древнегерманской религии в известной степени соответствовали и суровые нравы, с которыми мы и познакомились раньше. Все это важно при изложении истории столкновения варварского мира с миром римским.

Свести сразу к немногим общим началам все хорошие и дурные черты быта германцев довольно трудно. Мы постарались в своем изложении осветить основные точки зрения, с которых должен рассматриваться вопрос о социальном и государственном строе германцев, и пока должны ограничиться сказанным; но нам придется вернуться еще раз к этим вопросам, когда мы будем говорить о взаимодействии двух миров: варварского и римского; когда они придут в соприкосновение, тогда мы ближе познакомимся с чертами их уже изменившегося быта из описания Григория Турского и других источников. Но не следует упускать из виду, какой является нам Германия у Тацита, как изображается характер и жизнь ее населения в описании даровитого историка древности.

Многое пока еще не развито в быте племен, многое еще сурово и дико, но кое-что уже смягчено, явились первоначальные, своеобразные формы социального организма, которые, как известно, нелегко даются каждому первобытному народу, переживающему долгие и темные годы своего младенчества, но которые уже сулят ему прочное и жизненное будущее и изучение которых чрезвычайно важно для познания социологических законов вообще и для понимания быта других народов в частности.

II. Борьба двух миров и возрождение империи

Маркоманнская война

Познакомившись в главнейших чертах с германцами и их бытом, нравами и строем жизни, перенесемся опять на римскую почву, проследим в ее главнейших моментах историю столкновений, которые должны были окончиться роковым смертельным ударом, уничтожившим последнюю искру жизни в умирающем теле так недавно еще всесильной всемирной империи.

Не будем говорить о многочисленных, мелких, однообразных и утомительных подробностях первоначальной борьбы римлян с германцами до Августа, во время его царствования и вскоре после, а остановим наш взгляд только на том периоде борьбы, который начинается со времени Марка Аврелия и открывается первым после Тевтобургской катастрофы¹ видным событием в отношениях римлян с германцами.

Европейскую границу Римской империи составляли реки Рейн и Дунай. На этой границе для защиты территории империи от нападений германских варваров была расположена огромная армия, состоявшая из войск регулярных (легионов) и иррегулярных (союзников) численностью в 100 000 человек и разделенная на два корпуса – южный и северный. Майнц (Mogontiacum) был главной квартирой верхнерейнского корпуса, Castra Vetera – главной квартирой корпуса нижнерейнского. После того как проведен был знаменитый пограничный вал от Кельгейма (Keklheim) близ Castra Regina (ныне Regensburg на Дунае) до Кобленца на Рейне на границе оставлено было 50 000 войска. Укрепления по этой линии начаты были, как вы помните, еще при Друзе и Тиберии. Траян² в 97-992 годах приказал насыпать громадный вал, который был дополняем и укрепляем его преемниками и отчасти сохранился в развалинах до наших дней. На протяжении 70 немецких миль (490 верст) извилистой ломаной линией тянулся он от Рейна до Дуная. Римляне называли его limes, palus, vallum; от palus явилось германское Pfahl, сохранившееся в именах многих городов и местечек (Pfahlbrome, Pfahlheim, Pfaheheim, Pfahldoef); весь вал у позднейших германцев носил название Pfahlgraben, или просто Pfahl, или Tenfbelsmaner (Чертова стена).

Восточную половину вала составляла римская военная дорога, на несколько футов возвышающаяся над остальной поверхностью и защищенная сторожевыми башнями, расположенными на небольшом расстоянии друг от друга. Западная половина, по Неккару, Майну и Рейну, представляла обширную земляную насыпь в 16 футов высоты; впереди вала был широкий ров, в промежутке, при подошве вала – стена или острог из крепкого тына заостренных кверху, вколоченных в землю бревен. Позади находились укрепленнные сторожевые башни, по одной на каждую милю.³ Простираясь на такое большое расстояние, вал очевидно не представлял непреодолимой преграды, не мог быть везде одинаково хорошо защищаем, и вообще служить преградой для вторжения варваров; но все-таки он служил для римлян весьма полезной сторожевой линией.

Римляне удерживали за собой вал до конца III века. Таким образом, в продолжение 200 лет ограждаемая им территория принадлежала к Римской империи, и до сих пор она наполнена остатками римской культуры. Население, жившее здесь, было вполне романизировано. Эта область, занимаемая ныне Вюртембергом и Баденом, в римское время называлась Десятинные поля (Agri decumates – см. Germ., 29).

Для нас важно не столько военное, сколько культурное значение римского пограничного вала и охранявшей его линии легионов. Римский легионер являлся носителем культуры (Kulturträger) в завоеванных странах в первые четыре столетия нашей эры; позднее эту миссию выполняли средневековые монашеские ордена. Canabae – поселения при постоянных лагерях римских легионов – обращались в солдатские посады, большие торговые села и, наконец, в цветущие городские общины. Кроме того, приток колонистов, преимущественно состоявших из людей беспокойных, но вместе с тем и предприимчивых людей с капиталом и знаниями, наполнил пограничные местности при военных дорогах и внутри вала густым народонаселением. Бавария, Вюртемберг и Баден украсились римскими городами, селами, виллами. Течение рек было отрегулировано, болота осушались, леса прорезались дорогами и просеками, открывались каменоломни и рудники.

Бани, храмы, гостиницы, мастерские, театры свидетельствуют нам сейчас своими развалинами о былом процветании края; цирюльники, торговцы, писцы, ремесленники и ученые переносили на Рейн и Дунай удобства и наслаждения культурной жизни.

Кроме главных городов существовало еще множество мелких пунктов, и теперь остающихся свидетелями тогдашнего утонченного городского быта. Сохранившиеся памятники вводят нас в мир идей и чувств, которые некогда одушевляли здешнее население. Особенно интересными являются следы занесенного сюда с Востока культа бога Митры, обряды которого имеют много сходного с христианскими обрядами и который именно в силу нравственной чистоты своих догматов дольше всех других противостоял распространению нового учения. До сих пор еще существует много остатков алтарей и капелл с изображением Митры, свидетельствующих о значительном распространении восточного культа в этой местности.

Из Италии перенесено сюда возделывание культурных растений – садовых цветов, плодовых деревьев, виноградной лозы. Все это не оставалось, конечно, без влияния и на соседей – германцев, которые усваивали черты римского хозяйства, римскую утварь и домашние принадлежности. Римские купцы проникали внутрь Германии; точно так же, как и легионеры, они являлись там носителями греко-римской культуры. Но сами германцы не пользовались безусловным разрешением переходить через границы и поселяться навсегда или на время на римской территории: они пользовались этим правом только в отдельных местах и в определенное время. Только гермундуры составляли исключение, и им, предпочтительно перед всеми другими племенами, дозволялось вступать даже в Augusta Vindelicorum (Аугсбург).

Иногда между соседями происходили легкие столкновения и ссоры; римляне делали частые, хотя недалекие походы на германскую почву, но крупных столкновений не было до известной Маркоманнской войны, которая нанесла первый удар дунайской границе и вместе с тем всей римской пограничной защите.

Маркоманнская война (167–180 гг.) была большим наступательным движением германских племен на Римскую империю. Название это, собственно говоря, неточно, так как, кроме маркоманнов, сидевших на Дунае, участвовали квады, жившие за маркоманнами в Богемии, Моравии и верхней Силезии, и другие многочисленные народы: гермундуры, буры, виктогалы, вандалы и даже племена не германские, например язиги – сарматское племя, кочевавшее в низменных равнинах Дуная и Тейссы.

Театром войны была нижняя Австрия, Штирия и верхняя и средняя Венгрия. От Регенсбурга до самого устья Дуная сторожевая римская линия была под угрозой многие годы со стороны варваров, осевших здесь в невиданном еще до тех пор количестве. Между ними не было твердого единства и постоянного союза; то один, то другой народ вступали в борьбу с Римом, а иногда и несколько племен заключали временный союз для действий против империи. Точно так же нередко случалось и наоборот, что часть варваров вступала в соглашение с Римом и боролась против своих прежних союзников и соотечественников. Так, например, язиги и буры, заключая мир с Марком Аврелием, поставили непременным условием, чтобы Рим продолжал войну против квадов и маркоманнов. Вандалы-асдинги предлагали свой союз и готовность вести войну против других германцев, если римляне отведут им за то землю для поселений. Подобные факты случались нередко; это не была одна большая война, а ряд войн, которые находились только в фактической связи между собой. Один какой-нибудь народ нападал, война была удачна, и соседи, соблазненные успехом, предпринимали в свою очередь подобный же поход.

Маркоманнская война началась в 167 году нападением маркоманнов и квадов, которые вторглись на римскую территорию, осадили Аквилею и доходили почти до нынешней Венеции. Провинции Реция, Норик, Паннония, Иллирия страшно пострадали: при заключении мира было выдано врагам до 20 000 пленных римлян.

Сам Рим был в большой тревоге. Император Марк Аврелий собрал жрецов и гадателей, стали совершать таинственные обряды и умилостивляли богов жертвоприношениями. Ввиду опасности вооружили даже гладиаторов и рабов. Нападение было остановлено, враги отступили назад. Но борьба скоро вновь началась. Три года сряду, от 171 до 174 года, император провел на театре войны в стране квадов. Город Карнунт (несколько ниже нынешней Вены по Дунаю) был его главной квартирой. Во время зимних кампаний, на берегах Грана (приток Дуная), среди монотонных равнин Венгрии он писал свои знаменитые «Размышления».

В это время отдельные отряды врагов все прибывали и прибывали. 173 год (или 174 по другим источникам) особенно замечателен. Марк Аврелий и его войско, окруженное квадами в безводном месте верхней Венгрии, к западу от река Гран, терпели страшный недостаток в воде. В минуту полного изнеможения войска вдруг поднялась буря, полил дождь, освежил и утолил жажду умирающих солдат. В одном и том же месте с неба проливалась вода и бушевал огонь: римлян освежала вода, а там, где были варвары, дождь только усиливал пламя. Римляне оживились и с новым ожесточением напали на квадов и выиграли битву, которая изменила ход целой войны.⁴ На основании этого события создались две легенды: языческая и христианская, на которые различные ученые совершенно напрасно опираются в некоторых своих выводах об отношении Марка Аврелия к христианству. Квады были окончательно разбиты. Вслед за ними стали просить мира и другие племена; о союзе и общем соглашении между ними не было и речи. Каждый вел переговоры сам за себя. Условия со стороны варваров были сходны, но, однако, в частностях не одни и те же. Так, язиги выговорили себе позволение проходить через римскую провинцию Дакию чтобы вести переговоры с роксоланами (народом, жившим в нынешней Буковине). Правда, для этого они должны были просить разрешения у римского наместника провинции. В роксоланах некоторые ученые неправильно видят руссов; это были удалые конники, одетые в блестящие панцири, которые вели кочевой образ жизни; по характеру они совсем не похожи на славян, которые имели постоянные жилища и занимались земледелием. Одним из условий мира было разрешение варварам селиться вблизи северного берега Дуная, на пограничной с римлянами территории, но с различными ограничениями: жилища их должны были находиться на расстоянии 7 верст от берега, острова не должны быть заселены или занимаемы под поля и пастбища, судам не дозволялось плавать по Дунаю. Для торговли назначены были также определенные местности. Кроме того, многочисленные римские крепости и гарнизоны расположились на границе и внутри – на территории самих варваров.

Эти гарнизоны явились причиной возобновления войны. Квады, не желая выносить притеснений, попытались выселиться к семнонам (Sem-nones), путь их лежал по направлению к нынешней Праге, но были остановлены. Тогда они вместе с маркоманнами принесли жалобу императору, и, когда она осталась без последствий, вскоре, в 178 году возобновилась война. Марк Аврелий отправился на Дунай, боролся с успехом против различных племен, но в 180 году умер в пограничной крепости Виндобона (ныне Вена).

Сын его Коммод продолжал борьбу, но в то же время сумел склонить на свою сторону несколько племен и деньгами,⁵ и таким образом ему удалось в том же 180 г. заключить мир на прежних условиях, то есть на условиях 175 года, но с тем отличием, что римляне оставили свои укрепленные места в земле варваров, а маркоманны дали обещание не собирать общего веча больше одного раза в месяц и в определенном месте под надзором римских чиновников.⁶

Маркоманнская война послужила прелюдией того великого мирового события, которое положило конец существованию великой империи древнего мира, после которого выступают в качестве действующих лиц на расширившуюся сцену всемирно исторической драмы новые германские и романские, а позднее и славянские народы. Это событие обыкновенно называется Великим переселением народов.

Прежде чем приступить к изложению самой истории Великого переселения, укажем на главные пособия, из которых мы черпаем сведения. Первым назовем один труд бывшего военного, генерала Виетерсгейма; получив классическое образование, он занимался изучением этого интересного периода и, выйдя в отставку, издал результаты своих занятий. Заглавие его труда: Wietersheim Е. Geschichte der Völkerwanderung. Leipzig, 1859–1864, всего четыре тома. Первые два тома, посвященные изложению судеб римской империи, написаны слабо и не имеют прямого отношения к нашему предмету. Но последние два составлены основательно и имеют большое значение.

Справедливая оценка известного научного значения труда Виетерсгейма побудила известного ученого Феликса Дана (Dahn F.), между прочим автора исторического романа «Борьба за Рим», переработать его, воспользоваться богатым материалом, заключенным в сочинении Виетерсгейма, и придать его труду вполне научную форму. Это, переделанное Даном, сочинение Виетерсгейма вышло в 1880 г. в двух томах и представляет чрезвычайно интересный исторический труд, обнимающий собой довольно значительный промежуток времени (Wietersheim Е., Dahn F. v. Geschichte der Völkerwanderung. Leipzig, 1880. Bd. 1–2).

Потом укажем на труд Пальмана (Pallman R.) «Die Geschichte der Völkerwanderung von der Gothenbekehrung bis zum Tode Alarichs». Gotha, 1861–1864. 2. Bd. Сочинение это имеет более специальный интерес: автор преимущественно занимается готами. Первый том весь посвящен готам, второй – народам готской ветви (герулам и другие), явившимся в Италию с Одоакром. Труд самого Дана (Dahn F.) «Urgeschichte der germanischen und romanischen Völker».⁷

Кроме названных сочинений можно указать еще на некоторые статьи, разбирающие этот вопрос, например на статью Платнера (Platner С.) «Über die deutschen Völkerzuge zur Zeit Wanderung» (Forsch. Dt. Gesch).⁸

Указанием на эти пособия пока и ограничимся; более подробные указания на литературу мы будем иметь возможность делать ниже, по мере того, как будем излагать отдельные частные фазисы Великого переселения народов.

Первый период Великого переселения народов

Маркоманнская война была прологом начавшегося постоянного напора германцев на границы империи. Движение германцев на юг началось еще раньше, потом затихло на время, и Маркоманнская война представляет первый факт, свидетельствующий о возобновлении этого движения после долгого перерыва со времени Августа.⁹ Таким образом, эта война находится в связи с тем огромным движением германских племен, наводнявших в течении III и IV столетий пограничные провинции империи, а в V веке проникших, наконец, в самые отделенные углы ее и образовавших там новые государства, которое и называется Великим переселением народов. Поэтому нужно думать, что этот фазис переселения некоторых германских племен тесно связан с передвижениями других народов, живших к северу от маркоманнов, и Шафарик утверждает, что Маркоманнская война явилась следствием напора на эти племена народов славянских.¹⁰ Знаменитый славянский ученый опирается на известие не особенно выдающегося латинского писателя Юлия Капитолина в его биографии Марка Аврелия (сведений о Маркоманнской войне у нас вообще мало и они заимствованы из «Scriptores historiae Augustae»), который прямо говорит, что маркоманны и квады двинулись на римские границы только потому, что их теснили другие народы с севера. По мнению Шафарика, эти народы были славяне. Но он едва ли прав; он слишком широко понимает распространение славянского племени. Скорее напор готов, движение которых от Балтийского моря к Черному должно было начаться около 150 года, сказался в Маркоманнской войне. Это предположение делается тем более вероятным, потому что известно, что некоторые племена готской группы, например вандалы, причисляемые к готской семье на основании прямого свидетельства Прокопия, участвовали в войне. Вандалы явились с востока – это был передовой отряд готского движения, и, если предположить тут славянское движение, его несомненно нужно ставить на задний план и Маркоманнскую войну объяснить как отражение других передвижений, которые уже тогда совершались в странах более северных, в глубине тогдашнего варварского мира – то есть нынешней России и Польше. Действительно, несколько десятилетий спустя после этой войны мы уже замечаем постоянный напор германцев на римские границы. Так что историю Великого переселения народов отнюдь не следует начинать, как обыкновенно делают в общераспространенных учебниках, с 375 года и нашествия готов; первый период его начался гораздо раньше; оно открылось с начала III века, вскоре после Маркоманнской войны.

Для нас, конечно, важно сначала вдуматься в причины переселения – Völkerwanderung.

Прежде всего нужно заметить, что самое понятие «Völkerwanderung» может возбудить недоразумения: оно вызывает представления о каком-то блуждании, кочевании полудикого племени, но этого, конечно, быть не могло: германцы в описаниях Тацита являются народом оседлым и странствование или кочевание никак не могло представлять характерной черты германского быта.

Прежде ученые, например Ф. Гизо, объясняли германский «Völkerwanderung» отличительными чертами дружинного быта: удалые дружины, утверждали они, поднимались со своих мест, устремлялись в новые страны; по дороге увеличиваясь в числе, они образовывали целые дружины-народы и основывали новые государства. Теперь этот взгляд вполне опровергнут; у нас есть ясные доказательства, что дружины, во-первых, не были многочисленны, а во-вторых, не выходили из обычных рамок германской общественной жизни. С другой стороны, мы имеем верные указания на то, что целые германские племена, с женами и детьми, со всем домашним скарбом, со скотом, обозами и всем движимым имуществом иногда вдруг подымались со своих мест и отправлялись в путь искать новых земель. Иногда отдельный народец (civitas Völkerschaft) при этом распадался, связь между его волостями (Gau) уничтожалась: одни из них оставались, другие подымались всем родом, забирали все имущество и уходили в новые места. Это было особенно свойственно, по мнению Платнера, вандалам.

Таким образом, в только что описанном явлении мы наблюдаем весьма своеобразное противоречие: с одной стороны, видим, что племя живет оседло на определенных местах, с определенными занятиями, в постоянных жилищах и с известной организацией; с другой стороны, замечаем, что временами все племя подымается и стремится вперед, неизвестно куда, отыскивая новое отечество. Как же объяснить это с первого взгляда непонятное явление?

Для этого обратимся к теории Дана, которая сначала может показаться парадоксальной, но на самом деле прекрасно объясняет сущность вопроса. Она изложена в обширной статье в его сборнике «Bausteine gesammelte Kleine Schriften» (Berlin, 1879), а потом повторена во введении к переработанному изданию труда Виетерсгейма.

Великое переселение народов, думает Дан, есть последний шаг, заключение старого развития, последнее колебание волны в движении, продолжавшемся столетия. Не в Европе началось оно, а в Азии. Большое выселение германцев из Центральной Азии через Кавказ и вверх по Дунаю временно и на несколько поколений приостановилось после того, как оно уперлось на юге при Дунае и на западе при Рейне в железную стену римского могущества. Пока плотина оставалась крепкой и не подгнила внутри, она исполняла свою службу и дикий поток был неподвижен. Но как скоро сила сопротивления ослабела – и не столько вследствие внешнего напора, сколько вследствие внутренней порчи, волны опять пришли в движение, затопили преграды, проникли внутрь империи, и понадобилось триста лет, чтобы все снова пришло в порядок.

Ф. Дан утверждает, что одновременно с начавшимся упадком внутри Римской империи начала действовать и другая причина внутри германских племен, теснившихся у пограничного вала между Дунаем и Рейном: именно, в промежуток времени, занятый остановкой движения германцев на римских границах, совершился в их среде переход к преобладанию земледельческой жизни, к оседлому земледелию. Все арийские народы еще в незапамятные времена, когда они еще жили вместе в средней и северной Азии, достигли сообща известной степени культуры. Они жили преимущественно скотоводством и охотой, хотя им уже были известны зачатки поверхностного, первобытного, безыскусственного и непостоянного земледелия.

После истощения своих пастбищ или истребления дичи на тех пространствах, где они останавливались, они легко меняли жилища. Без сожаления и без горести они расставались с поселениями и с полями, на обработку которых не было потрачено большого труда; собирали они своих жен и детей, небольшой домашний скарб, пожалуй, и самые легкие деревянные хижины или палатки из дубленых кож, помещая все это на широкие телеги, запряженные волами, и отправляли их вперед, куда глаза глядят, по направлению, которое указывалось полетом птиц либо небесными знаками или же определялось необходимостью отступления перед следующим по пятам более сильным соседом. Так в продолжение столетий, без определенной цели, от одной речной области к другой, с одного пастбища к другому двигались германцы, только в целом и постепенно все более и более теснимые на запад; обратное движение было закрыто надвигающимися с востока массами других племен (готов, славян и монголов).

Германцы остановились перед преградой римских укреплений и легионов, пока еще непреодолимых. И в этот-то промежуток времени, когда римляне впервые познакомились с ними и когда главнейшие черты их строя нашли себе мастерские описания в сочинениях Цезаря и Тацита, совершился в их быте переход от первобытного земледелия к оседлому, и немедленно после этого обнаружился необыкновенно сильный прирост населения. Дан утверждает, что эти два явления – переход к оседлому быту и быстрое увеличение населения – тесно связаны природой как причина и следствие и составляют естественный закон. Он говорит об этом вполне определенно, но любопытно было бы проверить этот закон на примере других народов.

Успехи земледелия, продолжает Дан развивать свою теорию, не могли идти параллельно с увеличением населения; плодов еще было слишком мало для того, чтобы прокормить молодые многочисленные поколения, и различные указания некоторых писателей того времени (например, Иордана) на голод имеют полное основание. Вопрос о том, как плодородная земля, которая прокармливает теперь гораздо большее количество людей, не могла тогда дать средства к жизни для сравнительно меньшего количества народа, Дан ставит в связь с объяснением тогдашнего хозяйства, тогдашней обработки земли. Каждому племени нужно было очень много земли, причем значительная часть не обрабатывалась совсем – это широкая пограничная полоса марки, покрытая лесом или пустырями, другая же, менее значительная, также не засевалась, а занята была общинной землей (Allmende) – выгонами, лугами и пастбищами; и только сравнительно незначительная доля земли, розданная отдельным лицам (Дан признает отдельную личную собственность пахотной земли), засевалась хлебом. Обрабатывать землю не умели так, чтобы плодородие ее усиливалось, между тем число членов семейств росло и стал чувствоваться недостаток в земле.

Сначала можно было пополнять этот недостаток расчисткой части леса и осушением болот, но это дело при первобытном состоянии обработки подвигалось вперед трудно и медленно и тянется очень долго. В Германии это длится в течение всех Средних веков и деятельно применяется позднее монахами и нижнегерманскими колонистами. Также можно было отрезать части от общинной земли и тем самым увеличивать наделы частных лиц, но тогда являлось другое затруднение – постоянно происходили столкновения желаний отдельных лиц на землю с правами на нее всей общины.

Таким образом, Дан приходит к окончательному выводу, что в те времена при переходе германцев к оседлому земледелию, вместе с которым обнаружился сильный прирост населения, за которым успехи земледелия не могли поспевать, очень легко мог сказаться недостаток в земле и появиться первые признаки голода – и это-то последнее и было главной движущей силой, поднявшей германцев с насиженных уже отчасти мест и заставившей их двигаться опять бурной волной на юг и на запад.

Мнение Дана нужно признать глубоко верным, оно в большинстве случаев подтверждается частыми упоминаниями писателей о том, что германцы постоянно просили римлян выделить им участки на римской территории, на которых они могли бы поселиться, причем готовы были нести весьма значительные повинности. Нужно только сделать оговорку относительно неверного взгляда Дана на господство частной поземельной собственности у германских племен; впрочем, это ошибочное мнение в данном случае неважно, оно не нарушает правильности теории. Недостаточность наделов при увеличении населения, которую Дан объясняет бесконечным дроблением участков, могла почувствоваться и при общинном землевладении, особенно если оно не сопровождалось периодическими переделами общинной земли. Новгородцы колонизировали север России при общинном землевладении¹ и так же положено было начало распространению русского племени в Сибири. Вот в чем состоит, по мнению Дана, к которому мы охотно присоединяемся, главная причина Великого переселения. Дан не отвергает и другой причины, часто выставлявшейся историками как главная, именно напора других племен и между ними славянских с Востока, который и заставил усевшиеся было в Средней Европе племена обрушиться на Римскую империю. Это явление, несомненно, существовало и все места, очищенные германцами, ушедшими на юг, занимали другие племена, напиравшие на них с северо-востока. Так, когда снялись с места племена, населявшие первоначально пространство между Вислой и Эльбой, эти очищенные земли в VII и VIII веках оказываются уже занятыми славянами. Это обстоятельство имело то значение, что лишало возможности германцев вернуться назад и оставляло единственный путь – прорвать плотину римских пограничных укреплений.

Грозно потрясая оружием, теснились германцы на римских границах; устрашенные голодом, они сначала просили мирным путем у римлян дать им земли или готовы были теперь силой завоевать новую территорию. Долго с железной силой удерживали их римские легионы, но разлагалось римское государство; в конце концов потеряли энергию ослабевшие легионы, прорвана была линия укреплений и толпы варваров наводнили римскую территорию.

Вот каковы были причины и характер Великого переселения народов.

Движение охватило первоначально только те племена, которые жили к востоку от Эльбы. Оно увело их сначала недалеко от прежней родины – в соседние прикарпатские и придунайские страны. Оторвавшись от своего отечества, некоторые из племенных колен, правда, метались туда-сюда в беспокойстве целые два столетия и разбились на множество мелких обрывков. Некоторые совсем исчезли, например герулы, сциры, другие снова сплотились под начальством даровитых вождей в крепкое ядро нового народа – вестготы, остготы, вандалы. Совершенно неправильно представление, основанное на аналогии с судьбами этих народов, об общем беспокойном передвижении всех германских племен в течение веков. Даже не все племена, жившие на востоке от Эльбы, испытали подобную готам судьбу: аллеманны, маркоманны, гепиды и бургунды двигались в более тесном кругу и с большей усидчивостью на одном месте. Но, во всяком случае, это было действительно переселение народов, движение, которое существенно отличается от прежних, происходивших во времена Цезаря и позднее, когда только части, обломки племен уходили из старых жилищ искать нового отечества. Так, мы знаем, что лангобарды во время голода разделялись обыкновенно на три части и бросали жребий, которой трети оставить землю и идти на новое место. Подобное явление встречаем мы и у других племен – кельтов и греко-италиков в первобытный культурный период. Такие движения бывали у германцев, живших к западу от Эльбы, но масса населения оставалась здесь на месте и земли оставались немецкими. Напротив, переселение III и IV веков отлично тем, что здесь поднималась с мест целая масса населения, земли между Эльбой и Вислой были очищены германцами и их места, как сказано, заняты славянами, и все это совершалось вследствие двух главных раньше уже очерченных причин: перехода племен к оседлому земледелию и все продолжающегося напора других племен с северо-востока.³³

Движение, начавшееся в области между реками Вислой и Эльбой, совершалось в двух направлениях.

1. Аллеманны шли на юг и запад; за ними следовали бургунды, франки и в V веке вандалы.

2. Готы – на юг и юго-восток; за ними герулы, гепиды, лангобарды.

Обратимся теперь к описанию частных подробностей истории этих двух движений, составивших первый период Великого переселения народов.

Первое движение

Имя аллеманнов в первый раз делается известным в 213 году, когда император Каракалла боролся с ними на верхнем Майне. По новейшим исследованиям, племя это тождественно с семнонами Тацита, которые на своем прежнем местожительстве, в марке Брандебургской, последний раз упоминаются в 180 году, квады тогда хотели найти у них убежище. Затем имя их исчезает и вместо него появляется имя прежде неизвестного народа аллеманнов, живущих в весьма близком соседстве к югу от прежней территории семнонов и в состоянии беспокойного движения. Этим же предположением можно объяснить и само данное им имя – Alahmannen – «люди святилища» Alahheilig, так как, по указанию Тацита, у семнонов был особенный храм – центр национальной жизни (Germ., 39). Но Бахманн (Bachmann. Forsch zur Deutsch. Gesch. XV, 1876) говорит, что ни у одного из германских племен Alahheilig не значит «священная роща», а что название «аламанны», «алеманны», «Allemannen» есть общее название, так могли именоваться люди всех племен.¹¹ Объяснение, которое дал Бахманн, на самом деле очень древнее; оно встречается у одного византийского писателя – Агафия, со ссылкой на латинского писателя Азиния Квадрата.¹² Но ни то ни другое объяснение не колеблет теории, отождествляющей аллеманнов с семнонами Тацита. Сами же себя они называли племенем Suabi и являются, таким образом, предками нынешних швабов. Теперешний обычай отличать аллеманнов Бадена, Эльзаса и восточной Швейцарии от швабов Вюртемберга и Баварии совершенно произволен и не имеет никакого историко-этнографического основания. Итак, аллеманны – те же семноны, только продвинувшиеся несколько на юг; они распадались на десять-двадцать маленьких народцев, которые действовали по большей части врозь, часто ссорились и боролись между собой.

Особенно страшными для римлян они стали в первой половине III века: аллеманны прорвались через римский пограничный вал, завладели agri decumates (правый берег Рейна), много раз вторгались опустошительными набегами в Галлию и Италию. Император Аврелиан отбросил их; они были побеждены Пробом,¹³ однако при этом удержали за собой limes. В 250 году аллеманны проникают до самой Италии, но римляне успели тогда удержать и обуздать их. В 270 г. они переправились через Рейн, прошли Рецию, перевалили через Альпы и ограбили Верхнюю Италию. Император Аврелиан приобрел борьбой против них большую славу и даже титул восстановителя империи («Restitutor orbis»); но после его смерти аллеманны возобновили свое нападение, направляя его уже на запад. Пограничный вал был прорван, Десятинные поля захвачены и наводнены варварами. Аллеманны перешли Рейн, вторглись в Галлию и взяли 70 городов. Энергичный император Проб выгнал их оттуда, отнял захваченные города, освободил Десятинный край и восстановил прежнюю границу.

Но это было последнее усилие падающего Рима. Вскоре после смерти Проба (282 год) аллеманны прочно утвердились в Agri decumates. Границу между римским и германским миром составлял теперь Рейн от Майнца до Баденского озера. Прежние крепости к югу от вала, которые были заброшены, пока вал мог служить защитой, теперь снова были востановлены.

В старые обиталища аллеманнов на верхнем Майне теперь выдвинулись бургунды, которые и прежде были восточными соседями семнонов (они жили на Одере и Висле); и почти в то же время они двинулись по Майну на юг. В IV веке римский вал служил уже границей аллеманнов с бургундами, которые часто ссорились между собой из-за соленых ключей при нынешнем Киссенгене.¹⁴ Рим, конечно, обращал эти ссоры в свою пользу и соединялся с соседями своих врагов, чтобы одновременно вести войну.

Во время борьбы Констанция и Магненция аллеманны перешли Рейн, опустошили Галлию вдоль и поперек и заняли пространство на левом берегу Рейна (около 60 верст в ширину), то есть Эльзас, область реки Mo-зеля и Пфальц. Когда явился со своими войсками знаменитый Юлиан Отступник, в 357 году произошло известное сражение при Аргенторате (Страсбург), подробно описанное Аммианом Марцеллином (Rerum ges-tarum. XVI. 12, 27–38, 42 и далее).¹⁵ Аллеманны были изгнаны из Галлии, но перевес римлян был недолговременным. Несмотря на поражения, нанесенные им в предыдущие годы и в последнее время, новые полчища варваров продолжали наводнять территорию римской империи; один народ был разбит – на место его являлся другой, третий; они, по выражению Аммиана Марцеллина, вырастали после каждого поражения в новом огромном количестве (Rer. gestar. XXVIII. 5, 9).

В 370 году через всю аллеманнскую землю прошло бургундское войско на помощь Валентиниану против аллеманнов. Валентиниан не явился на условленное место, и бургунды одни выступали против аллеманнов.³⁴

Таким образом, мы видим, что Великое переселение народов началось гораздо раньше 375 года, когда открылось движение гото-вандальское; оно началось в III веке.

В борьбе на границах Галлии с самого начала принимают участие народы, обитавшие на среднем Рейне и в его низовьях, северные соседи аллеманнов. С III в. они начинают называться франками. Имя это некоторые производят от старонемецкого frak (нын. frech) – «смелый, дерзкий», но вернее производить его от галльского frank – «длинноволосый». Но, в сущности, это только новое наименование для некоторых давно известных народцев, образовавших теперь союз или федерацию. Наряду с этим общим наименованием удерживаются в продолжении III и IV веков и прежние частные названия: хамавы, сугамбры, салии, хаттуарии, бруктерии. Существует и другая теория о происхождении франков, приводимая Рихардом Шредером (Schröder R. Die Franken und ihr Recht, Weimar, 1881). Он говорит, что ядро франкского племени составляли хатты, племя чисто германское; затем он следит за передвижениями хаттов в области Рейна на север и доказывает, что хаттуарии – колония хаттов, а батавы и некоторые другие – только их ветви. Шредер основывается на исследовании названий местностей и народов в странах нижнего Рейна. Впрочем, теория эта не вполне кажется удовлетворительной, потому что отвергается лучшим знатоком древненемецкого языка Мюлленгофом.¹⁶ К этой теории мы еще вернемся;³⁵ она многое могла бы объяснить в вопросе о причинах такого большого значения и распространения франков. Во всяком случае, несомненно, что название «франки» – новое и своим возникновением указывает на новый факт в истории германских племен – объединение отдельных народцев в федеративные союзы. Это явление свидетельствует о пробуждении сознания племенного единства.

Только после Хлодвига старые названия исчезают, и мы встречаем франков уже постоянно под этим именем, только с подразделением на салических и рипуарских.³⁶

Остается совершенно неизвестным, что побудило разрозненные племена к образованию союза и в чем он выражался, но, по-видимому, союз не был заключен для борьбы с Римом. Связь между союзниками первоначально была слабая. Каждое колено – или даже, кажется, каждое маленькое государство, на которые распадались племена, проводило свою политику, как у аллеманнов. В то время как одни громили римские владения, другие поставляли вспомогательные войска императору; отдельные лица и целые толпы поступали на римскую службу и даже достигли высоких должностей, например Сильван в 354 году, Арбогаст при императоре Валентиниане в 389 году.

В первый раз имя франков встречается в источниках около 240 года по P. X. Толпа их перешла через Рейн и после была разбита на обратном пути около Майнца. В 264 г. отряд франков прошел через всю Галлию, перешел Пиренеи и достиг даже Африки. Потом они были также разбиты римлянами, и часть пленников поселили на берега Черного моря; но те успели впоследствии перебраться оттуда в Средиземное море и возвратиться, на родину к берегам Рейна.

Около 290 года франки салические утвердились на острове между двумя устьями Рейна в области романизованных батавов (insula Batavorum). Отец Константина Великого – Констанций Хлор, сам Константин и его сын, а также и Юлиан имели с ними, а также и с другими франками постоянные столкновения, наносили им сильные удары, захватывали много пленных, которых бросали на съедение зверям на арене цирка, или же селили в виде военных колонистов на опустошенных полях, или же прямо заставляли служить в войске. Но согнать их совершенно с занятого острова было невозможно. Около 350 года салические франки сидят уже к югу от Мааса, хотя в других местах вверх по Рейну римская граница оставалась по-прежнему нетронутой (только Кельн два раза подвергался разорению).

После смерти Феодосия (в 395 г.) опекун императора Гонория Стилихон был в Галлии в 402 году и устроил здесь отношения с франками, принявшие совершенно дружелюбный характер. Ввиду опасностей, угрожавших Италии, защита рейнской границы была поручена франкам. В большом нашествии германских племен на Галлию в 406 году франки сначала честно исполняли свою задачу; но после, устав удерживать границу от напора врагов, сами отправились грабить вместе с ними. Этот грабеж и разорение Галлии продолжались два года. Германцы воспользовались смутными обстоятельствами следующих годов (410, 411) для прочного утверждения в пределах Галлии. Салические франки расширили свою область на юг от Мааса, а рипуарские заняли широкую полосу по левому берегу Рейна вверх до города Майнца. Около 428 года они были еще раз изгнаны оттуда, но ненадолго, и все-таки удержали за собой землю и даже германизировали ее.

За франками сделали шаг вперед и бургунды.

В 413 году им была отведена часть левого рейнского берега по формальному договору. Условия договора точно неизвестны; по-видимому, бургунды отказались от поддержки галльского узурпатора – Новина,¹⁷ с другой стороны, они приняли обязательство, подобно франкам, защищать Галлию от других германцев. Как бы то ни было, но это было поселение, непохожее на все прежние.

Бургунды остались первобытным народом, удержав и старые свои жилища на правом берегу Рейна. Это было знаменитое Бургундское царство, с центром в Вормсе, так хорошо известное из саги о Нибелунгах. Настоящая история знает об этом царстве только то, что оно было разрушено в 437 году.

В это же время была потеряна римлянами и Рейнская граница выше Майнца и Вормса (то есть далее на юг). Но аллеманны, прочно утвердившиеся в Agri decimates, захватили еще Эльзас и восточную Швейцарию; год этого события неизвестен, но следует заметить, что в отличие от бургундов здесь не было договора с римлянами. Эльзас и Швейцарию насильственно захватили; это была не уступка земель со стороны римлян, а простое завоевание варварами части их территории.

Из всех только что рассказанных историй видно, как трудно было римлянам защищаться от постоянного напора многочисленных германских сил, со всех сторон неудержимо прорывавшихся и наводнивших когда-то сильную империю.

Второе движение. Готы

В заключение краткого очерка истории первого Великого переселения народов расскажем в общих чертах о главных фазах другого передвижения, начавшегося на северо-востоке Германии, – о переселении готов.

Народы гото-вандальской группы, которых некоторые ученые не выделяют из числа немецких племен (Deutsche Stämma), а включают только в более обширную группу, родовую (Germanische Stämma), занимали большое пространство на материке (в Познани и собственно Пруссии), гранича там с бургундами и лангобардами; принадлежавшие к этой группе вандалы жили в Силезии; также готы жили, может быть, и по ту сторону Балтийского моря – в Скандинавии, хотя этот последний вопрос составляет и теперь предмет споров. Во всяком случае, мы должны иметь в виду, что история застает их первоначально именно в Познани, Пруссии и даже наших остзейских провинциях, где они жили по соседству со славянами и в тесном соприкосновении с финнами. Из исследований ученых о языке финнов видно, что слова финского языка в большинстве случаев заимствованы из языка готского.

Это были, по всей вероятности, первые места их жительства в Европе, и затем часть их перебралась на северные берега Балтийского моря – на остров Готланд и Скандинавский полуостров.

Вскоре после 150 года, по саге, которая рассказана в сочинении позднейшего историка готов – Иорнанда (Иордана), готы материка, может быть, вследствие толчка, сообщенного готами скандинавскими, высадившимися на южные берега Балтийского моря, пришли в движение. Если можно принять за вполне достоверное показание Иордана, который, впрочем, не всегда точен, то это движение стояло в связи с Маркоманнским движением.

Около 170 года часть вандалов явилась на Дунай, требуя у римлян земли для поселения. Вероятно, и другие племена, боровшиеся с Римом во время Маркоманнской войны, пришли в движение вследствие распространения готов. Но сами готы в продолжение одного поколения после Маркоманнской войны оставались на старых местах; затем готы массами поднимаются с берегов Балтийского моря и идут на юго-восток по направлению к степям нынешней южной России. Иордан (Iornandis. De Ge-tarum sive Gothorum origine et rebus gestis) говорит, между прочим, что на пути у Днепра готы встретили какой-то неизвестный народ Spaly; одни ученые предполагают, что это были «поляне», другие сравнивают название спалов со спалеями, о которых рассказывают мифические предания.

Познакомиться ближе с подробностями готского переселения можно из названного выше сочинения Виетерсгейма. Он предполагает¹⁸ следующий маршрут их: по течению Вислы, с пересечением поперек ее большого северного выгиба, через Полоцк, мимо Варшавы, оттуда через Люблин к Кракову и Львову и к Карпатам (путь в 80–85 миль), потом к Черному морю. Здесь они заняли обширную степную область от Днестра до Дона. В 214 году готы в первый раз появляются на северном берегу Черного моря и вступают в борьбу с римлянами в направлении Дакии. Вслед за ними и под их руководством и другие соседние народы начинают громить уже азиатские берега Черного моря и совершают целый ряд смелых набегов, напоминающих нам своими чертами и позднейшие походы руссов, и еще более удалые предприятия казаков XVII в., когда они на легких ладьях отправлялись из устья Дона, приводили в трепет Константинополь, достигали Синопа и Трапезунда.

Морские походы готов особенно интересны для нас потому, что имеют отношение и к русской истории.

Около 250 года готы утвердились в южной России и разделились на две ветви: восточную – грейтунгов (позднее – остготы) и западную – тервингов (позднее – визиготы или вестготы). Мы должны сказать: источники дают основание говорить, что значение долгого пребывания готов в России больше, чем ученые привыкли предполагать. И если объяснение встречающихся у Константина Багрянородного названий Днепровских порогов, не подходящих к языкам славянским, удовлетворительно с точки зрения теории норманистов, то эти названия можно было бы, вероятно, объяснить готским языком. Если легенда о призвании князей-варягов отбрасывается как несостоятельная, ее можно было бы сопоставить с рассказанной у Иордана легендой о готах и их выселении из Скандинавии. Все вопросы очень интересные, но ученые пока не имеют убеждающих научных результатов.

Важное значение имеет история морских набегов готов. О них написаны целые исследования (см. новое издание Виетерсгейма и мою статью «Житие Иоанна Готского» в ЖМНП, 1878 г., статью Ф. Вруна «Следы долговременного пребывания готов в России» в сборнике «Черноморье», Одесса, 1880 г., и сочинение М. Соколова «Из древней истории Болгар» и т. д.).¹⁹ Эти походы имеют некоторое отношение к русской истории. Они напоминают нам о существовании мореходства на Черном море в промежуточный период между упадком греческого мореплавания и русскими морскими походами IX века. Обыкновенно говорят, что морские походы на Византию в начальный период русской истории, несомненно, указывают на какой-то переворот в жизни славян, страдавших будто бы до того времени, да и после, водобоязнью, на появление среди них предприимчивого, смелого и знакомого с морем племени. Но если уж славяне в самом деле страдали водобоязнью и действительно нуждались в учителях, чтобы отучиться от нее, то почему такими наставниками не могли быть готы? Очень вероятно, что не только на южном берегу Крыма, но и в южной России, между Доном и Днестром готские поселения долго оставались и после ухода вестготской массы. Существование таврических готов в продолжение всех средних веков засвидетельствовано целым рядом несомненных источников; к VIII в. относится жизнь и деятельность Иоанна, епископа этих готов (см. мою статью), остатки готского языка в Крыму слышались еще в XVII в. Если не так долго, то, во всяком случае, до VIII или IX в. подобные обломки готского племени должны были существовать и в Приднепровье. Следовательно, довольно легко будет воссоздать связь мореходных традиций и привычек от готских переходов III века до морских походов Руси. Эти готские походы, как сказано, представляют весьма любопытную аналогию и большое сходство с позднейшими удалыми экспедициями донских казаков, которые громили малоазиатские турецкие берега, направляясь на Трапезунд и вообще в те самые местности, куда прежде направлялись готы и те же самые однодеревки.

Первый морской поход готов относится к 256 году. Они проникли на восточный берег Черного моря и бросились на Питиунт. Отбитые с большими потерями, они появляются затем в виду города Фазис (близ нын. Поти), но и здесь цель их – овладеть сокровищами храма Артемиды – не была достигнута. Тогда они еще раз напали на Питиунт и, взяв его, отплыли к Трапезунду на Каппадокийском берегу Понта. Приблизившись незаметно, они небольшими отрядами взобрались на стены города; гарнизон и жители не сделали даже попытки к сопротивлению. Множество пленных, богатая добыча, всякого рода сокровища достались варварам, которые после этого успеха возвратились домой.

Сведения о походах готов мы черпаем из сочинений современных историков и отцов церкви, например Зосима, Григория Неокесарийского, из Scriptores historiae Augustae (XXV, 9, 4). Например, Григорий, епископ Неокесарийский, говорит, что готы часто находили помощь даже у жителей тех городов, которые они грабили, не говоря о том, что прежде захваченные готами пленники являлись теперь участниками и даже руководителями набега; тотчас по удалении врагов многие хотели воспользоваться бедствием сограждан и соседей в интересах самого гнусного корыстолюбия; многие прямым насилием удерживали в неволе спасшихся из плена единоплеменников; другие – наглым образом захватывали чужое имущество только на том основании, что они потеряли свое во время нашествия (Книга правил Св. Апостолов, Св. Соборов и Св. Отцев. Изд. Св. Синода. 1874, Прав. VII, VIII).

О лицах этого последнего разряда Григорий отзывается так: кто от борадов и готов пострадал, те сами сделались борадами и готами для своих (Прав. VI). Название «борады» (это одно из мелких готских племен) должно быть сопоставлено с встречающимся у Зосима словом «бораны», и дальнейшее сопоставление боранов с варягами, которое делает Забелин, вероятно.²⁰

В другой раз (в 269 году) точкой отправления готов было избрано устье реки Днестра, где варвары построили 3000 лодок-однодеревок. Морская экспедиция сопровождалась сухопутным движением; по берегу моря шел обоз с женами и детьми и сухопутное войско. Прибрежья Черного моря около Кюстенджи и Варны; Пропонтида, Кизик, Геллеспонт, Афонский полуостров, Солунь видели флотилию; сухопутная сила готов перешла по реке Саве к городу Софии и затем, разбита наголову императором Клавдием (Claudius Gothiens) в сражении в верхней Мезии в 270 году.²¹ Около 50 000 готов было убито. Количество взятых в плен готских женщин было так велико, что превосходило в два раза количество римских легионеров. Точно так же неудачно кончилась и морская часть экспедиции: 2000 судов было потоплено; впрочем, остатки эскадры еще и после того грабили берега Греции и Малой Азии.

В следующем году император Аврелиан, известный своими блистательными военными успехами, видя трудность противодействия варварскому элементу, с такой силой обрушившемуся на империю, решил отказаться от Дакии и уступить ее готам. Она перестала быть римской провинцией, стала называться Готией (Gothia) – и с этого времени прекращается здесь господство римского языка и культуры. Замечательно, что на эту меру решился именно Аврелиан – «restitutor imperii», герой Пальмирской войны; это служит новым очевидным доказательством того, как трудно было императорам противостоять напору варваров и удерживать отдельные провинции в своей власти. Несмотря на наносимые им поражения, готы являлись опасными противниками. Дакия является после Десятинного края второй провинцией, уступленной Римом варварам. Римский бог Terminus,²² вопреки исконному священному обычаю, отступил назад, и в Дакии поселились готы и жили здесь в мире с империей около ста лет до нашествия гуннов, хотя и упоминаются некоторые столкновения с ними во время царствования Диоклетиана и Константина. Вместе с тем и на западе в прирейнских странах аллеманны и франки также постоянно угрожали римлянам войной.

Между тем в империи в течение этих ста лет начинается целый ряд мероприятий, вызванных внешней опасностью и отсрочивших на некоторое время падение империи и торжество германизма. Третье столетие представляет нам момент страшного кризиса в истории Рима: оно наполнено борьбой с варварскими свежими силами, которые высокой и бурной волной перекатываются через Альпы, нападают на границы, вторгаются вглубь римской территории. А в империи в это время уже достигли последней степени разложения все основы прежней государственной силы, все начала античной жизни. Грустную, чтобы не сказать ужасную, картину представляла империя. Язвы были неизлечимы, они усиливались различными случайными бедствиями: голодом, моровыми поветриями. Энергичные, хотя и не радикальные, а потому малодейственные реформы Диоклетиана и Константина только на некоторое время могли отсрочить смертельный час погибающего организма империи.

Экономическое состояние римского общества и причины падения империи

Обратим теперь наше внимание на внутреннее состояние империи начиная приблизительно с половины III века и в продолжение всего IV-го. При первом же взгляде нам бросятся в глаза страшные экономические бедствия, полное падение общего материального благосостояния и, взамен его, развитие огромных богатств в руках немногих, подавляющий рост неимущего пролетариата.

Прежде всего признаки упадка обнаружились в распадении муниципальной власти и городского самоуправления в общинах Италии и провинций, в разложении своеобразного строя, составляющего долгое время цвет, силу, славу и блеск империи. При наблюдении этого печального, но несомненного факта падения муниципального строя в империи невольно и настоятельно рождается вопрос о причинах этого странного явления. Объясняется оно по-разному. Указывают, между прочим, на развитие государственной системы бюрократии и централизации, завершившееся в реформах Диоклетиана и Константина, но начавшееся еще со времен Адриана, системы, которая, понятное дело, должна была убить начала общинной свободы в городах, парализовать деятельность выборных властей и посадить на их место императорских чиновников-кураторов. Но с этим взглядом нельзя вполне согласиться: он многого не объясняет. Вообще вопрос этот темный, потому что источники того времени плохие, памятников нет, а надписи стали только недавно изучаться.

Лучше других, настолько хорошо, насколько это возможно при современном состоянии источников, объяснил причины упадка муниципальной жизни Фюстель де Куланж, который посвятил этому вопросу несколько глав в конце первого отдела своего труда «Les institutions politiques de l’ancienne France». Он рассматривает упадок муниципия в связи с ослаблением промышленной и деятельной части населения и уничтожением свободного земледелия и мелкого землевладения.

Римские императоры, по мнению знаменитого французского историка, вовсе не стремились уничтожить сословные отличия; напротив, они признавали и поддерживали это разделение, основывавшееся исключительно на цензе: имущественные различия определяли принадлежность людей к тому или другому сословию. Общество IV столетия распадалось на следующие классы или сословия.

1. Самое низшее место занимал класс плебеев (plebs): городское население, составлявшее корпорации ремесленников и торговцев.

2. Класс куриалов, мелких земельных собственников, разделявшихся на простых куриалов и принципалов (principales).

3. Верхнюю ступень сословной иерархии занимали римские сенаторы, крупные землевладельцы, получившие право присутствия в верховном римском центральном учреждении – Сенате. Они не должны были непременно заседать в римском Сенате, а должны были только удовлетворять двум условиям – владеть имуществом в 400 000 сестерций (около 70 000 руб.) и пройти предварительно всю лестницу муниципальных должностей в своем городе. В их руки мало-помалу перешла вся земля, которая раньше составляла собственность среднего сословия.

Наконец, вне этих классов находились рабы и вольноотпущенники.

Классы были резко отделены друг от друга и наследственны (каждый по прирожденному праву вступал в ряды сословия, к которому принадлежал его отец). Но мог опуститься в низший класс тот, кто делался бедным, а тот, кто приобретал все больше и больше богатства, мог, напротив, подниматься по ступеням сословной иерархии – и это последнее сделалось предметом искания для всех энергичных людей. Правительство не сопротивлялось «лестничному» восхождению наиболее деятельных представителей населения из самого низшего, даже рабского положения, до самого высокого; однако не допускалось, чтобы один человек в течение всей жизни возвысился более чем на одну ступень.

Таким образом, каждое сословие, уменьшаемое постоянно частью поднимавшихся вверх своих членов, постоянно же восполнялось снизу: плебеи восполнялись рабами, куриалы плебеями и так далее. Когда вся муниципальная карьера была пройдена, человек, после того как отличился на римской службе, награждался императором званием римского сенатора, и этот почетный титул закреплялся за его родом на вечные времена.

И вот, наиболее характерным явлением во внутренней истории Римской империи III века оказывается то обстоятельство, что класс аристократии постоянно возрастал и сделался, наконец, всемогущим, между тем как средние классы впали мало-помалу в нищету и рабство. «Это явление, – говорит Фюстель де Куланж, – не есть следствие деспотизма, непомерного гнета налогов или привилегий, как думают некоторые; преобладание земельной аристократии и уничтожение класса средних, мелких собственников (куриалов) – факты тесно между собой связанные и объясняющиеся социальным строем государства».

«К половине III века цвет сословия куриалов, даже большая его часть возвысилась до сенаторского достоинства, вступила в ряды не провинциальной, не городской, а имперской аристократии. Это обстоятельство само по себе не разложило, не разорило бы сословия куриалов, если бы оно продолжало получать снизу все, что отнимали у него высшие классы общества. Представим себе это постоянное, но медленное восхождение из сословия в сословие, которое составляло общее социальное правило во всей империи. Неудивительно, что это явление было могучим стимулом для труда, источником благосостояния в течение трех веков. Пока плебеи могли подниматься до степени куриалов, а самые богатые куриалы уходить в число сенаторов, до тех пор совершалось правильное возобновление во всех классах. Но к IV столетию дело переменилось.

Ремесленные и торговые коллегии разорялись, и развитие класса плебеев прекратилось. Это и было то зло, которое подточило корни городских курий. Класс куриалов разлагался: лучшие члены уходили вверх, эта потеря не могла восполняться снизу, так как обедневшие и ослабевшие плебеи не имели силы подыматься до степени куриалов; внутри сословия образовалась пустота, класс, истощенный сверху и не подкрепляемый снизу, все больше и больше уменьшался и числом, и благосостоянием, несмотря на энергичные меры правительства воспрепятствовать этому явлению.

Равновесие между сословиями исчезло. Куриалы, на которых лежала вся тяжесть муниципальной службы, из года в год все менее и менее были способны выносить эту тяжесть и стремились бежать из своего сословия, и, таким образом, один из главных и наиболее необходимых органов муниципальной жизни был поражен болезнью и смертью.

Состав общества видоизменяется, и если мы бросим на него взгляд накануне германского нашествия, в самом конце IV века, то нашим глазам представится следующая картина. В городах живет сословие плебеев, которое пользуется свободой, но вот уже в продолжение 5–6 поколений они беднеют и вымирают. В деревнях живут два многочисленных класса: рабов (servi) и зависимых людей (tributarii, coloni – о них речь впереди), признаваемых лично свободными, но прикрепленных к земле и вполне закабаленных хозяевами. Поверх этой толпы несчастных и обездоленных, если не считать очень немногих остающихся мелких собственников, возвышается только один небольшой по числу, но всемогущий по значению класс крупных земельных собственников, которые носят название римских сенаторов.

Действительно, ужасно положение государства, в котором незначительное число магнатов захватили в свои руки, во-первых, всю землю (путем ли купли, за долги ли, или просто насильственным захватом) и все капиталы и таким образом держали большинство населения в экономическом рабстве, а во-вторых, – как римские сенаторы, так и defensores, заменившие во второй период истории провинциальной жизни прежних декурионов и дуумвиров и имевшие преобладающее значение и в куриях, и в провинциальных сеймах, – имело исключительное право на власть политическую»³⁷.

И мы должны сказать, что характеризованное нами только что падение класса мелких земельных собственников и городского управления – этих зачатков экономического благосостояния и политической свободы отдельных общин империи – и поглощение этих благодетельных учреждений имперской земельной, политической (служилой) аристократией римских сенаторов, магнатов, должно быть поставлено в ряду самых важных причин падения Римской империи.

* * *

Обращаясь к дальнейшему исследованию причин падения Римской империи, мы должны остановиться еще на христианстве и определить его участие в историческом процессе разложения античного общества. Тот поверхностный взгляд на историческое дело христианства, который был высказан Гиббоном, взгляд легкомысленный и бросающий некоторую тень на капитальный и замечательный труд высокодаровитого историка,²³ конечно, должен быть оставлен. Мы должны признать, что само вероучение новой религии диаметрально противоречило всему античному не только нравственному, но и социальному строю, и усилия первых христиан сами по себе подрывали основы муниципального порядка, последней жизненной силы империи. Это ясно и прекрасно объяснено у Фюстеля де Куланжа и у Ренана («Mark Aurèle»).

В III и IV столетиях, говорит Фюстель де Куланж, замечается упадок муниципального строя. Нужно искать его причины не в тирании центральной власти, которая не виновна в болезни, постигшей городское самоуправление, а в другом явлении.

«Нужно помнить, что в эту эпоху совершилась религиозная революция, которая должна была поселить большую смуту в муниципальной жизни. Как известно, в первые века империи каждый город имел свое особое божество, избирал для исправления богослужения своего жреца, точно так же, как избирал своих ежегодных магистратов. Управление общиной соединено было с религией. Общественные торжества были религиозными церемониями. Игры цирка и театральные представления составляли часть культа. Муниципальные должности декурионов до известной степени схожи с жреческим достоинством: они председательствовали на религиозных празднествах, делали большие пожертвования в пользу храмов для поддержания культа.

В течение III века христианство стало быстро распространяться и особенно между средними классами общества, между мелкими землевладельцами, из которых и состоял класс куриалов. Естественно, что новая религия запретила своим последователям исполнять языческие обряды, а запретить приносить жертвы богам значило то же самое, что запретить быть декурионом и вообще исправлять какую бы то ни было муниципальную должность… Таким образом, христианам невозможно было вмешиваться в муниципальную жизнь: городская община была языческой, и церковь объявила ей войну. Что из этого вышло, легко отгадать».

«Христианин сначала отказался от исполнения муниципальных обязанностей, потом отказался от звания декуриона. Чтобы остаться христианином, он должен был перестать быть гражданином. Тогда устрашенное правительство стало издавать суровые законы, стало возвращать беглецов в курии; определяло как обязанность, что каждый собственник земли в 25 югеров должен быть куриалом. Христианин продал свою землю, отдал ее в пользу церкви, сделался бедным; законы воспретили эту продажу и эти пожертвования. Они пригвоздили человека к курии, они принуждали всех быть магистратами по очереди. Тут-то и потерял силу муниципальный строй. Муниципальные обязанности, как невыносимая тяжесть, давили не только на материальные средства, но и на совесть христианина. Их возненавидели, их проклинали. Страстное сочувствие обращено было к церкви, курия же внушала только отвращение. Смертный приговор муниципальному строю в его прежнем виде был произнесен: он погибал, несмотря на строгие меры императорского правительства, направленные к его поддержанию».

Таким образом, Фюстель де Куланж наглядно объясняет связь между распространением христианства и падением муниципального строя.

Еще лучше, яснее, глубже и художественнее изображает Ренан этот интересный процесс внутренней социальной жизни империи. Большой отрывок из его последнего сочинения «Mark Aurèle»²⁴ мы позволим себе привести в переводе.

«По мере того как Римская империя приходила в упадок, христианство поднималось. В продолжение III в. христианство сосет, как вампир, древнее общество, подрывает все его силы и приводит его к тому общему расслаблению, против которого напрасно борются патриотические императоры. Христианству незачем было нападать открытой силой: достаточно было только запереться в своих церквах. Оно мстит за себя, переставая служить государству, ибо оно удерживает почти для одного себя основания (принципы), без которых государство не может существовать. Это та самая великая война, которую ведут против государства наши консерваторы. Армия, магистратура, общественная служба имеют нужду в известном количестве серьезных и честных элементов. Когда классы, которые могли бы доставить эту серьезность и эту честность, замыкаются в воздержании, страдает все тело.

Церковь в III в., захватив в свою пользу все, истощает гражданское общество, отнимает у него кровь, водворяет в нем пустоту. Малые (христианские) общины убили большое (римское) общество. Античная жизнь, жизнь вполне внешняя и мужественная; жизнь, проявлявшаяся в военной славе, героизме и цивилизме, жизнь форума, театра, гимназий – побеждена жизнью еврейской, жизнью антивоенной, любящей тень, жизнью людей бедных, сидящих взаперти. Политика не предполагает людей слишком отделившихся от земного. Когда человек решается искать только неба, он не имеет здесь, на земле, отечества. Нацию составляют не монахи или аскеты; ненависть и презрение к свету не готовят к борьбе с жизнью. Индия, которая из всех стран наиболее погружалась в аскетизм, представляет с незапамятных времен землю, открытую для всех завоевателей. То же самое в некотором отношении было с Египтом. Неизбежное последствие аскетизма есть то, что он заставляет рассматривать все не относящееся к религии – ничтожным и пошлым. Воин, правитель в сравнении со священником – грубые существа; гражданский порядок является только как гнетущая тирания. Христианство улучшило нравы древнего мира, но с точки зрения военной и патриотической оно разрушило древний мир. Гражданская община и государство могли впоследствии существовать рядом с христианством, лишь только заставив его подвергнуться самым глубоким изменениям.

«Они живут на земле, – говорит автор письма к Диогнету, – но в действительности их отечество на небе». В самом деле, когда у мученика спрашивают о его отечестве, он отвечает: «Я христианин». Отечество и гражданские законы – вот, по Клименту Александрийскому, тот отец и та мать, которых должен презирать настоящий гностик, чтобы сесть одесную Бога. Христианин затруднен и неспособен, когда речь идет о мирских делах; Евангелие образует верных, а не граждан. То же самое было и в исламе, и в буддизме. Господство этих двух всеобщих религий покончило со старой идеей отечества. Не было больше ни римлянина, ни афинянина: только христиане, магометане, буддисты. Впредь люди будут распределяемы по их культу, а не по их отечеству; их будут разделять ереси, а не вопросы национальности.³⁸

Вот что видел ясно Марк Аврелий и что сделало его так мало благосклонным к христианству. «Лагерь благочестия», эта новая «система отечества, основанного на Божественном слове» (Ориген), не имеет ничего общего с римским лагерем, который никак не помышлял приготовлять своих граждан к небу. Церковь в самом деле признает себя совершенным и полным обществом, высшим, чем общество гражданское; пастырь имеет более значения, чем магистрат.

Отечество христианина – церковь, как отечество еврея – синагога; христианин и еврей живут во всех странах, где они находятся, как иностранцы. Христианин едва даже признает отца и мать. Он ничем не обязан империи, а империя ему обязана всем, ибо только присутствие верных (верующих), рассеянных в римском мире, останавливает гнев небесный и спасает империю от разрушения. Христианин не радуется победам империи; общественные бедствия кажутся ему подтверждениями пророчеств, осуждающих мир на гибель от огня и варваров. Космополитизм стоиков также имел свои опасности, но горячая любовь к цивилизации и греческой культуре служили противовесом излишествам их отрешенности.

Во многих отношениях христиане были, конечно, верными подданными. Они никогда не бунтовали; они молились за своих гонителей; несмотря на свои неудовольствия против Марка Аврелия, они не приняли участия в возмущении Авидия Кассия. Они выставляли на вид принципы самого абсолютного легитимизма. Так как Бог дает власть тому, кому Ему угодно, то следует без всякого испытания повиноваться тому, кто владеет ею официально. Но эта видимая политическая ортодоксия была, в сущности, только культом успеха. «Между нами не было никогда партизанов Альбина, приверженцев Нигера», – говорит с похвальбой Тертуллиан в царствование Септимия Севера. Но по правде, чем Септимий Север был более законным государем, чем Альбин или Песценний Нигер? Он имел больше успеха, чем они, вот и все. Христианский принцип – «нужно признавать того, кто держит в своих руках власть» – должен был содействовать водворению культа совершившихся фактов, то есть преклонению перед силой. Либеральная политика ничем не обязана и никогда ничем не будет обязана христианству. Идея представительного правительства противоположна той, которую прямо проповедовали Иисус, св. Павел, св. Петр, Климент Великий.³⁹

Самую важную из гражданских обязанностей, военную службу, христиане не могли нести. Эта служба кроме необходимости проливать кровь, что экзальтированным верующим казалось преступным, соединена была с такими действиями, которые для боязливой совести казались идолопоклонническими.⁴⁰ Без сомнения, было много христиан-солдат во II в.; но очень скоро несовместимость призваний сделалась явной: солдат оставлял оружие или делался мучеником. «Нельзя служить двум господам» – вот принцип, беспрестанно повторяемый. Изображать меч или лук на перстне было делом запрещенным. «Мы достаточно сражаемся за императора, – говорили христиане, – если молимся за него». Большой упадок римского войска, замечаемый к концу II в. и особенно ярко обнаружившийся в III в., имеет свою причину в христианстве. Цельс заметил здесь истину с удивительной проницательностью. Военная храбрость, которая, по воззрению германца, одна только и открывает Валгаллу, не есть даже добродетель в глазах христианина. Если она употребляется на службу делу хорошему – в добрый час, если нет – это не больше как варварство. Конечно, человек, очень храбрый на войне, может быть человеком очень посредственной нравственности, но общество, составленное из совершенных людей, было бы так слабо! За то, что он был слишком последователен, христианский Восток потерял всякую военную силу.

Ислам этим воспользовался и дал миру печальное зрелище этого вечного восточного христианина: везде он один и тот же. Несмотря на различие рас, вечно обожаемый, вечно избиваемый, неспособный смотреть прямо в лицо военному человеку, вечно подставляющий свою шею под удар сабли; жертва малоинтересная, потому что она не возмущается и не умеет держать оружия даже тогда, когда его кладут ему в руки.

Христианин бежал также гражданских должностей, общественных повинностей, гражданских почестей. Добиваться этих почестей, искать этих должностей или даже только принимать их – это значило показать знак веры в такой мир, который принципиально считался осужденным и в основании был запятнан идолослужением. Закон Септимия Севера позволил «приверженцам иудейского суеверия» достигать почестей, освободив их от обязанностей, противоречащих их верованиям. Христиане, конечно, могли воспользоваться этими разрешениями, но они этого не сделали. Украшать венками свою дверь при объявлении дней торжества, принимать участие в увеселениях, в общественных удовольствиях – было для них отступничеством. То же запрещение по отношению к трибуналам (суду). Христиане никогда не должны были обращаться к ним со своими тяжбами; они должны были обращаться к третейскому суду своих пастырей. Невозможность смешанных браков окончательно воздвигала непреодолимую преграду между церковью и обществом. Верным (верующим) запрещено было прогуливаться по улицам, вмешиваться в общественные разговоры; они должны были видеться только друг с другом. Даже гостиницы не могли быть общими, во время путешествия христиане приходили в церковь и здесь участвовали в агапах, получали долю при раздаче остатков от священных приношений».

Далее Ренан говорит, что христианство имело влияние на искусство. Скульптура и живопись считались враждебными ему. Отсюда находит себе объяснение поразительный факт исчезновения скульптуры в первой половине III века. По словам Ренана, христианство «сразу убило античное искусство». Более медленное, хотя не менее решительное поражение нанесено им богатству. Христианство явилось в этом отношении «необычайной экономической революцией». Римская империя, уничтожив родовые привилегии, расширила, напротив, имущественные. Не установив настоящего равенства между гражданами, она создала глубокое различие между богатыми и бедными; ошибочный взгляд греков, презиравших крестьянина и рабочего, нашел здесь себе полное выражение. Первоначально и «христианство не сделало ничего для крестьянина: оно даже повредило сельскому населению установлением епископств, выгодами которых пользовались только одни города». Но христианство имело огромное влияние на поднятие достоинства ремесленника, рабочего. Одна из заповедей, с которыми Церковь обращается к рабочему, состоит в том, чтобы он исполнял свое ремесло со вкусом и прилежанием. Слово «operarius» входит в честь. В надгробных надписях ремесленник и мастерица – христиане получают похвалы за то, что были хорошими тружениками. Ведущий честную жизнь, снискивающий честным путем ежедневное пропитание работник именно и есть идеальный христианин. Скупость – высшее преступление в глазах христианина. Милостыня считалась священной обязанностью для каждого. Богач, не дающий своего излишка неимущим, признается похитителем чужого добра. Сама церковь делалась благотворительным учреждением, где находили кров и пропитание бедные и странствующие.

«Богатого везде приносили в жертву». Немногие из богатых вступали сначала в лоно церкви. Их положение было одним из самых трудных. Бедные, гордившиеся евангельскими добродетелями, третировали богатых с таким видом, который мог показаться высокомерием. Богатый должен был заслужить прощение своему богатству; царствие небесное было ему недоступно, пока он не очистит своего богатства милостыней или не искупит мученичеством. Общности имущества не было уже, если только она вообще когда существовала. То, что именовалось «апостольской жизнью», то есть идеал первоначальной жизни Христа, оставалось мечтой, потерянной вдали. Но собственность верного только наполовину ему принадлежала, и в действительности церковь предъявляла на нее уже такие права, как и сам владелец собственности.

Вот очень интересные, глубокие, верные, только иногда парадоксальные и преувеличенные положения великого французского историка-мыслителя, в которых он определенно и прямо высказал мысль, что новая сила, вырастающая в человеческом обществе на закате дней империи, не могла не подорвать окончательно основ древнего государства и общества.

Реформы диоклетиана и Константина. Происхождение колоната

Итак, мы видели, что положение империи в III в. было критическое, что нужны были коренные и всесторонние меры для того, чтобы обновить разрушающееся здание, восстановить силы дряхлеющего организма, иначе катастрофа должна была неминуемо разразиться. Прежде всего нужно было отразить варваров, остановить их усилившийся напор. И действительно, целый ряд энергичных императоров Иллирийского дома, как Клавдий Готский, Аврелиан, Проб и другие, так упорно и успешно сражались с германскими полчищами, что принудили германцев временно приостановить свое наступательное движение в пределы империи. А последующие императоры: Диоклетиан (284–305) и Константин (306–337), примирившийся с христианством после неудачной борьбы не на жизнь, а на смерть и искусно воспользовавшийся великой новой силой, целой системой последовательных реформ придали государству новый вид, поставили империю на ноги и на некоторое время отсрочили ее падение, а восточной ее части дали возможность просуществовать целых одиннадцать веков. Останавливаться подробно на реформах Диоклетиана и Константина за недостатком времени мы не будем и ограничимся тем, что отметим только главные пункты, очертив только остов нового здания бюрократической монархии со строго централизованным управлением и самодержавной, освобожденной от всех ограничивающих форм, властью императоров во главе.

Прежде всего Диоклетиан, приноравливаясь к требованиям времени и понимая обнаруживавшееся не раз в продолжение III века стремление провинций, особенно западных, к самостоятельности и отдельности, а также невозможность для одного императора управиться с таким обширным, растянутым на огромное пространство государством, как римская империя (особенно ввиду опасности, угрожавшей целости империи на северных и восточных границах), избрал, уже вскоре после вступления на престол, себе в соправители друга своего Максимиана, дав ему особый почетный титул Цезаря. Но уже через несколько лет после того, в 293 году, Диоклетиан решился назначить еще двух Цезарей, опытных полководцев Галерия и Констанция Хлора. Сам же Диоклетиан присвоил себе и распространил на Максимиана титул Августа. Управление государством было разделено между этими четырьмя лицами следующим образом: Восток и Фракию Диоклетиан оставил себе, Италию, Африку, Испанию отдал Максимиану, Констанций Хлор получил Галлию и Британию, Галерий – Иллирию, юг Македонии и Грецию. Такая система верховного управления должна была поддерживаться всегда, причем четыре верховных правителя – оба Августа и оба Цезаря – составляли нечто вроде искусственной династии. Каждый Август, вступая в исправление своей высокой обязанности, усыновляет одного из Цезарей, который считается наследником его сана и власти. По истечении двадцатилетнего срока оба Августа отказываются от власти в пользу своих Цезарей, которые, приняв титул Августов, назначают и усыновляют себе двух новых Цезарей; эти последние, по истечении того же срока, должны заступить их место в качестве Августов и так далее в том же порядке.

Эта идея равномерного распределения власти в Римской империи некоторое время была осуществлена; во главе ее мы видим, впрочем недолгое время, четырех лиц. Несмотря на такую систему, мысль о единстве власти не исчезла, так как один из Августов носил название главного – римского императора и ему должно было принадлежать первенство, то есть решающий голос в делах управления и избрания цезарей. Таким путем Диоклетиан надеялся предотвратить произвол легионов при избрании нового императора, создать прочный и определенный закон престолонаследия, обеспечить для империи способных правителей, облегчить защиту отдаленных провинций. Сам Диоклетиан остался верен своему плану и по истечении срока в 20 лет со вступления на престол сложил с себя императорское достоинство и возвратился к частной жизни.

Сущность этого учреждения была очень скоро отвергнута, так как появилось соперничество между отдельными правителями, но некоторые частности его удержались. Так, сохранен был порядок областного управления; из четырех провинций, находившихся под властью августов и цезарей, образовались четыре префектуры: 1) Восток (Oriens); 2) Иллирия; 3) Италия с Африкой; 4) Галлия с Британией и Испанией.

Во главе управления этими префектурами стояли гражданские чиновники (praefecti praetorio). Первоначально такое название носили чиновники военные, начальники преторианских когорт, императорской гвардии (как, например, известный Афраний Бурр при Нероне); теперь же они сосредоточивали в своих руках только гражданскую власть. На их рассмотрение шли судебные дела высшего порядка, влекшие за собой высший денежный штраф; им же было предоставлено право помилования приговоренных к смерти преступников. Военная же власть была вполне отделена от них и получила самостоятельную организацию. Это разделение было сделано для того, чтобы лишить возможности отдельных правителей усиливать свою власть до размеров, опасных для центрального правительства. При таком положении дел можно было надеяться на безопасность империи со стороны честолюбивых стремлений высших чиновников, так как без денег не могли ничего предпринять военные правители провинций, а без войска – гражданские.

Префектуры подразделялись на диоцезы (dioceses), которых было всего 12, диоцезы – на провинции (всего 101), также имевшие свое более или менее самостоятельное управление. Таким образом, вокруг префектов и других правителей собирается целый штат чиновников (comités) самых различных наименований. Лактанций, автор сочинения «De mortibus persecutorum» (главный источник для истории гонений христиан, особенно при Диоклетиане), с негодованием говорит об этом увеличении должностных лиц. Система, естественно, оказывалась вредной и для муниципального строя: последние более или менее способные люди покидали курии, чтобы занять какое-нибудь более выгодное место (ведь служба в куриях только разоряла их) в рядах императорской бюрократии – это с одной стороны; с другой – чиновники центрального управления в диоцезах, которые стояли к городским общинам каждой провинции гораздо ближе, чем прежнее далекое и почти неизвестное учреждение – римский сенат, гораздо больше вмешивались в дела общин, стесняли их самоуправление. Все это наносило сильный удар по разлагающемуся муниципальному строю. Деление империи на провинции впоследствии имело значение в делах управления христианской церкви: провинции совпали тогда с епархиями, диоцезы – с митрополиями; для дел же внешних и финансовых назначались также особые центральные учреждения с огромными канцеляриями.

Таким образом, деятельность Диоклетиана привела к созданию бюрократического строя в империи. В этом отношении Рим и на этот раз, правда вряд ли к пользе, послужил образцом для новейших государств Европы.

Благодаря реформам Диоклетиана ослабевшая империя восстанавливает несколько свои силы, сплачивается воедино более крепкой, хотя искусственной и потому непрочной и подверженной случайностям связью, поддерживается целой армией чиновничества, выстроенной и распределенной по ступеням длинной, расходящейся вниз во все стороны, но ведущей вверх к одному центру – императору – иерархической лестницы. Разумеется, недостатки нового строя сказались весьма скоро; бюрократизм и централизация дали только временный отдых империи, они не спасли ее от гибели, а только отсрочили смертный час, хотя, впрочем, для восточной половины империи – надолго.

Для той же цели объединения империи последующими реформами придан новый и пышный блеск императорской власти. Многие атрибуты для этого были заимствованы с Востока: явились диадема, царский жезл, одежды, установлен придворный этикет и церемониал, коленопреклонения, челобитье, целование рук, чего прежде и в помине не было. Император получает высокий титул «Dominus» (то есть «владыка», «господин»), тогда как прежде он, несмотря на фактическую высоту своего общественного положения, довольствовался званием «princeps senatus» и в частной жизни ничем не отличался от обыкновенных сенаторов и других состоятельных полноправных граждан. Регалии императорской власти Рима сделались впоследствии необходимой принадлежностью власти государей в образовавшихся на территории империи средневековых монархиях.

Вслед за тем в правление Константина в пользу Римской империи во всемирной истории совершился новый важный факт: император и империя получили поддержку в христианстве, в том самом христианстве, которое до сих пор упорно и страстно преследовалось римским правительством. Многие, объясняя мотив, побудивший Константина принять христианство, объявить его равноправность с религиями языческими в пределах своего государства, утверждают, что не одна сила нравственного убеждения самого императора в преимуществах новой веры над старыми культами заставила его обнародовать Миланский эдикт. Говорят даже, что это было далеко не главным побуждением для столь важной государственной меры, что цель Константин преследовал политическую: его глубокий и тонкий государственный ум понял непобедимую силу христианской общины и, конечно, лучше пожелал он иметь христиан в числе защитников государства, чем в числе его врагов и для того принял их веру под покровительство закона.²⁵

Этот взгляд нельзя не признать правильным. Действительно, христиане, хотя и не имевшие численного перевеса в римском государстве и составляющие еще меньшинство населения, представляли тем не менее сильную общественную организацию. Между их общинами существовал крепкий союз; все более деятельные силы государства отходили к христианскому обществу. Эту-то силу общины и понимал Константин и искал в христианах точки опоры для своей власти. Вступив же в союз с христианством, которое уже имело свою крепкую организацию, император должен был признать его в том виде, в каком оно уже утвердилось. Таким образом, государство не могло преобразовать уже утвердившиеся порядки церкви, а потому и отношение между светской властью и церковью в Риме должно было получить иной вид, чем, например, в еврейской земле – родине христианства.

Перенесение столицы империи из западной части (Рима) в восточную – Византию (Константинополь) также имело важное значение. Помимо всего прочего, факт перенесения столицы показывает, что Римская империя в сознании римлян уже более не связывалась с одним только Римом, не ограничивалась одним «вечным городом», но что все уже были убеждены, что – везде Рим, где римская монархия.

* * *

Мы характеризовали в самых общих чертах административные реформы Диоклетиана и Константина. Но наиболее интересны и важны для изучения реформы экономические, которые нам следует теперь осветить и рассмотреть в связи с вопросом первостепенной историко-экономической важности – о происхождении колоната.

Прежде всего определим, какие подати существовали в Римской империи. Отличительная черта податной римской системы, по мнению немецкого экономиста Родбертуса,²⁶ еще с республиканских времен вплоть до эпохи Диоклетиана есть единство подати и стремление облагать не отдельные виды дохода или промыслы, а все хозяйство граждан. В древнем мире вообще, а в римском в особенности, прямые подати ложились первоначально не на землю лица, или состояние (aurum mercatorium), даже не на доход, а на все имущество лица, – такая подать называлась tributum. Облагалось хозяйство, в которое почти нераздельно входили и земледельческие, и промышленные, и торговые элементы. Начиная с эпохи Августа единство древнего хозяйства начинает разрушаться, а вместе с тем и подать дробится. При Диоклетиане появляется уже несколько видов податей: поземельная, подушная, промысловая, торговая и т. д. Главными из них являются две: 1) поземельная (capitatio terrena или iugatio) и 2) подушная (capitatio humana). Особенное значение имеет подать поземельная.

Как она распределялась? Что составляло единицу обложения? Со времен податной реформы Диоклетиана и Константина слово iugum⁴¹(означает «ярмо» или «упряжка волов») – единица обложения – означала земельный надел, служивший основанием для раскладки поземельного налога; это единица распределения подати, и iugum вполне соответствует древнерусскому «соха». Благодаря недавно найденным и только что изданным сирийским отрывкам, содержащим в себе переведенный с греческого сборник законов V века по P. X., в настоящее время нет уже сомнения, что римская coxa (iugum) или голова (caput) не есть отвлеченная идеальная, фиктивная единица или величина известной стоимости, с которой взимается известная монета, как думали прежде, а совершенно реальная единица измерения полей и земель, установленная законом в соответствии с различным качеством земли в различных местах и потому не везде одинаковая по величине.

Вот важные факты, которые теперь подтверждаются сирийским законником и могут считаться несомненными. При Диоклетиане совершено было всеобщее измерение недвижимых имуществ в империи, введен был кадастр, составлены писцовые книги, долженствовавшие подлежать пересмотру через каждые пятнадцать лет. Правда, существуют указания на то, что общие переписи производились и раньше, даже во времена Августа. Так, евангелист Лука говорит: «В те дни вышло повеление от кесаря Августа сделать перепись по всей земле. Сия перепись была первая во время правления Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город» (Лука 2, 1–3). Но известие это сомнительно; в те времена общей переписи не было, имелись только частные цензы сирийских имуществ.

Такие кадастры должны были, по первоначальному предначертанию, повторяться периодически, и по прошествии каждого периода, смотря по собранным сведениям, подати должны были уменьшаться или увеличиваться. Это распределение податей называлось индиктом (indictio). Отсюда произошло в римской империи исчисление по индиктам, то есть по кадастровым 15-летиям (начиная с 312 года), по бюджетным периодам. При кадастре единицей измерения служит югер 0/₄ десятины). Но податной величиной, подлежащей земельному налогу, единицей распределения его считалась соха – iugum или caput, которая состояла не всегда из одного и того же количества югеров, а заключала их в себе больше или меньше, смотря по тому, к какому из семи определенных законом классов земли принадлежал участок. В Сирии, например, существовала такая норма для возделанной земли помимо пастбищ:

соха равняется пяти югерам земли под виноградником

соха = 20 югерам земли первого класса

* = 40 * * второго или лучшего класса

* = 60 * * третьего класса

* = 225 деревьям масличной или оливковой плантации 1-го класса

* = 450 деревьям масличной плантации 2-го класса

Таким образом, если мы оставим в стороне виноградные и масличные насаждения, то уже в римской империи земля по качеству почвы разделялась на три разряда, точно так, как это было после в Византийской империи, а затем и в Московском государстве. В последнем при определении величины сохи, то есть при определении количества податей на ту или другую местность принималось в соображение качество почвы. Вообще способ распределения налогов, употреблявшийся в Московском государстве, едва ли следует считать совершенно оригинальным, как этого желает Соколовский.

«Податная система древней России, – говорит он, – представляет в высшей степени своеобразное явление… Подати налагались в древней России не на лицо, а на имущество. Так как имущество состояло главным образом в земле, то она и была преимущественным предметом обложения… Для распространения поземельных налогов употреблялся весьма оригинальный способ. Вся занятая земля Московского государства разделялась на участки, называемые сохами, таким образом, что каждый из этих участков по доходности был равен другим и мог быть обложен в одинаковых размерах с другими.

Понятно, что при различных достоинствах земли соха не могла представлять какой-нибудь определенной величины и изменялась по временам и местным условиям. Вникая в смысл системы, вернее было бы сказать, что делилась не земля, а сумма налога разделялась на определенные, равные доли, которые потом и разлагались по земле, причем равномерность обложения не могла быть иначе достигнута, как только пропорциональным изменением величины участков. При определении величины сохи, т. е. при определении количества податей на ту или другую местность, принималось в соображение, во-первых, качество почвы, разделяемой в этом отношении на худую, среднюю и добрую. Первой полагалось на соху больше, второй – менее, третьей – еще менее: так, если в соху доброй земли полагалось 800 четвертей, то средней земли шло 1000, худой 1200 и так далее» (Соколовский П. Экономический быт земледельческого населения России перед крепостным правом).²⁷

Из сказанного только что нами о податной системе Римской империи последнего периода видно, что Соколовский не прав, приписывая податной системе Московского государства такую полную оригинальность.²⁸

Итак, с целью более правильного распределения податей существовал кадастр, податные книги. Мы не знаем точно, как была сделана опись, но только известно, что она простиралась на все римские владения. Составить ее, конечно, было трудно, это была очень важная и сложная операция, которая притом должна была постоянно повторяться, так как имущества быстро менялись, хозяйства то увеличивались, то уменьшались числом, владетели участков беспрестанно менялись и так далее. Но правильного повторения кадастра не было, производились только частные переписи. Писцовые книги велись аккуратно; есть сходство между римским и византийским порядком их ведения и русским, так что гораздо правильнее предполагать заимствование этой системы в Московском государстве из Византии, чем от татар. Сама по себе сложность системы предполагает необходимость наличия многочисленных чиновников, которые составляли, вели и проверяли книги. Греческие названия этих чиновников сходны с русскими: дозорщики, справщики. Теперь, когда было известно, сколько следовало податей с известного количества земли определенного качества, сколько такой земли находится в каждой провинции и общине, являлась возможность правильного разложения податей. Таким образом, если в известный год император решал, что следует собрать такую-то сумму на государственные потребности, то эту сумму распределяли сначала на провинции, потом на городские общины, на курии и, наконец, сообразно с количеством и качеством земли – между отдельными землевладельцами. Общая цифра государственного бюджета подвергалась частым колебаниям, а следовательно, изменялась и величина налогов. Ярким примером того, каким огромным колебаниям могли подвергаться подати в провинциях, служит распоряжение Юлиана Отступника, понизившего в Галлии сумму податей со 100 (приблизительно) миллионов рублей до 28 миллионов.

Отсюда определяется приблизительное количество галльской поземельной подати. Из одного места похвальной речи Константину неизвестного ритора²⁹ мы знаем, что число сох в одной земле эдуев заключало до 25 000 (или 32 000); так как земля эдуев, по расчету Гиббона, = ¹ /₄₈ всей Галлии (Франции), то мы можем принять в последней 1 200 000 тягол или сох. Золотой солид времени Константина составлял несколько менее 4 руб., значит при 45 золотых с сохи получится всей подати до 100 миллионов, а при семи – 28 миллионов.³⁰

Раскладка податей по новой системе была легка и удобна и совершалась с аккуратностью и быстротой. Прежде всего подати лежали на земле, и государство, определив общий бюджет и части его на отдельные провинции, представляло раскладку податей между отдельными землевладельцами куриям, которые имели свои собственные писцовые книги и хорошо знали состояние земельных имуществ в общине.

Помимо заведования распределением подати на земельные имущества граждан общины, на членов курии возложена была и круговая порука в правильном внесении податей, то есть если один или несколько куриалов не уплачивали следуемого с них налога, все остальные должны были отвечать за него.

Это последнее обстоятельство тяжело отзывалось на положении сословия куриалов, ослабленного уже значительным давлением государства. Вследствие тяжких для империи времен, нашествий варваров и других бедствий государство постоянно увеличивало налоги, которые все падали на куриалов, так что многие из членов сословия спешили выйти из него, а оставшимся делалось положительно невыносимо выполнять все обязанности. Они были готовы, забыв о привилегиях своего почетного звания, навсегда отказаться от своего положения, и сословие прежде богатое, сословие, на котором правительство главным образом основывало свой доход, на которое оно возложило обязанность уплачивать главную массу поземельного налога, могло очень скоро исчезнуть. Понятно, что правительство не могло допустить этого, оно прибегло к принудительной мере, а именно прикрепило куриалов к их сословию и, следовательно, сделало невозможным для каждого куриала избежать возложенных обязанностей. Куриалы, которые первоначально являлись представителями городского самоуправления, превращаются в сословие служилое, с передачей по наследству звания и связанных с ним обязанностей. Новый закон заходил так далеко, что даже если куриал, умирая, не оставлял законного сына, незаконный являлся наследником его прав, вернее, обязанностей как куриала. Из такого порядка вещей следует, что звание, которое в начале эпохи империи служило приманкой для честолюбия лучших людей, в конце IV и начале V века сделалось невыносимым наказанием.

Таким образом, главной податью в финансовой реформе Диоклетиана является земельный налог (capitatio terrena), лежавший, естественно, на землевладельцах; второе место по важности занимает налог подушный (capitatio humana), который лежал, как думал Савиньи,³¹ исключительно на тех, которые землей не владели. Этот взгляд оказался, впрочем, неверным: и Цахариэ фон Лингенталь,³² и другие ученые доказали, что не только люди, не имеющие земли, например рабы, подлежали поголовному налогу, но его нередко платили и те, которые были уже обложены и поземельной податью. Подушная подать первоначально падала на низший класс городского населения (plebs urbana), но впоследствии он был освобожден от него, так как должен был платить в значительной степени увеличившийся налог промысловый.

В рассмотрение частностей очень важного податного вопроса в реформах Диоклетиана и Константина мы не можем входить, скажем в заключение, что для объяснения последующих экономических явлений самое важное место занимает поземельный налог.

* * *

Только что очерченную податную систему, установленную для всей империи реформами Диоклетиана и Константина, нужно иметь в виду при рассмотрении вопроса о сущности и происхождении колоната, то есть крепостного сословия, заменившего в новые времена рабство древнего мира, к которому мы теперь и обратимся. Вопрос этот необыкновенно трудный и сложный, но чрезвычайно важный, так как только на его всестороннем и глубоком понимании может основываться правильное изучение средневекового права, средневековых социальных отношений между различными классами общества.

В определении сущности колонатного права большая часть ученых согласна, так как источники говорят об этом достаточно ясно. Колоны Феодосиева и Юстинианова кодексов – крестьяне, прикрепленные к земле, за пользование которой они платят известный оброк или арендную плату землевладельцу. По своему личному положению это люди полусвободные, ими нельзя располагать, как рабами, и они не могут располагать собой, как свободные люди. Это лично свободные люди, но прикрепленные к земле (adscripti glaebae). На этом тезисе могут сойтись тоже все ученые, занимавшиеся колонатом, но одни будут преимущественно настаивать в колонате на элементе подчинения, другие – на элементе самостоятельности. Это различие тесно связано с разницей во взглядах на положение и обязанности колонов в государстве с одной стороны, на сословное происхождение класса – с другой. На первом вопросе мы не останавливаемся, отсылая желающих к книге П. Виноградова³³ «Происхождение феодальных отношений в Лангобардской Италии», в которой он обстоятельно и хорошо разобран, а обращаемся ко второму – к вопросу о происхождении колоната, как наиболее спорному, в особенности ввиду новых интересных исследований, которые проливают на него новый свет.

Что за люди вошли в состав этого нового класса, какой из прежних классов римского общества доставил главный материал, из которого выработался новый своеобразный институт – ответить трудно. Одни ученые полагают, что в колонов обращались рабы: крупные землевладельцы сажали на свои земли рабов в качестве арендаторов. Сначала это было только делом обычая, но при Диоклетиане и Константине положение колонов было санкционировано законом. В таком случае учреждение колоната составляло прогресс в римской жизни, так как заменяло рабство другим, лучшим, более человеческим состоянием. Другие ученые представляют дело иначе; говорят, что в колонов обратились прежде свободные римские крестьяне, доведенные до этой необходимости непомерной тяжестью увеличившихся налогов. В таком случае учреждение колоната было шагом назад в римской жизни, оно заменяло лучшее, свободное, положение худшим – полусвободным.

Разберем мнения ученых о происхождении колоната, о тех условиях, которые подготовили появление и развитие этого важного института в римской жизни.

Различные мнения о происхождении колоната легко можно разделить на три главные группы: одни находят, что законодательство IV века нимало не создало какого-либо нового института колоната, а просто регулировало в подробностях, и притом постепенно, давным-давно сложившиеся в Италии или провинциях отношения; другие, напротив, выводят колонат из определенного законодательного акта римских императоров; третьи, наконец, различают в истории колоната два периода – подготовительный, когда постепенно складывались фактические отношения, послужившие материалом для колоната, и законодательный, когда в IV веке и последующих веках материал этот был переработан и приведен в окончательной порядок законодательством.

Мы остановимся только на самых выдающихся взглядах, так как рассматривать все подробно нам недостало бы времени. По мнению Лаферьера, колоны императорской эпохи – нечто иное, как галльские клиенты, упоминаемые у Цезаря (ambacti) и римские клиенты времен республики, которым роздали земельные участки вместо того, чтобы держать и кормить их в доме. Он даже старается определить эпоху, когда совершился этот переход от клиентелы к колонату, и останавливается на эпохе Августа. Впрочем, он прибавляет, что сословие колонов увеличивается значительно присоединением к ним варваров.³⁴ Мнение Лаферьера не может быть принято; сходство между клиентелой и колонатом ограничивается одной чертой: клиент и колон зависят от господина, все остальное различно, и само размещение клиентов по земельным участкам в эпоху Августа есть гипотеза, не только не подтвержденная источниками, но прямо им противоречащая.

Рудорф⁴², за ним Шульц находят основы колоната не в исконно итальянских учреждениях, а в провинциальном быте. Они указывают на засвидетельствованное источниками существование в Египте и других провинциях класса мелких свободных и, по-видимому, наследственных арендаторов.³⁵ Но Рудорф и Шульц, отметив действительно интересное и важное явления экономического строя в провинциях, придали ему слишком исключительное значение. Фактом этим нужно воспользоваться, чтобы показать, что почва для развития колоната была подготовлена в некоторых провинциях с давних пор, но он не снимает с нас обязанности разъяснить вопрос о том, как сложился этот общий для всей империи институт.

Ученые, о которых мы только что упомянули, слишком пренебрегают законодательным элементом в обращении колоната и видят последнее там, где следует видеть только подготавливающие и предсказывающие его формы. Не менее неправильно весьма распространенное воззрение, по которому колонат является результатом чисто законодательного акта, юридическим институтом в собственном смысле, установлением государственной власти. К числу таких взглядов принадлежит теория Савиньи.³⁶ Знаменитый исследователь римского права ясно высказал общее соображение, которое заставляет искать источник колоната именно в государственном установлении: никакие частные соглашения, никакие фактические условия, говорит он, не могли изменить положение не только целого класса, но даже отдельного человека, вопреки установленному государством праву или помимо его, и колонат мог произойти только вследствие законодательной деятельности правительства.

Савиньи несколько раз изменял свое мнение об этом спорном вопросе, наконец, в прибавлении к статье о колонате³⁷ он присоединился к мнению тех, которые связывают образование этого нового института, столь противоречащего, как думали, традициям римского гражданского права, с возникновением германских поселении на римской территории; у варваров-де этот класс уже существовал, и германские колонисты перенесли его на римскую почву. Теория эта нашла подтверждение в найденном только в нынешнем столетии одном из списков кодексов Феодосия II (от 409 г., направлен правителю восточных провинций)⁴³: по случаю победы над небольшим племенем сциров (готской ветви), когда взято было в плен много варваров, указ предписывает наместнику, чтобы он пригласил тех из провинциальных владельцев, которые нуждаются в хороших работниках. Им предоставлено право принять к себе пленных варваров и поселить на своих землях не в виде рабов, а на колонатном праве, то есть чтобы они оставались лично свободными, обрабатывали бы предоставляемые им участки помещичьей земли, за что должны платить им оброк, определенный законом, также доставлять известную подать и в пользу правительства. Таким образом Савиньи доказывает, что колонат есть явление, заимствованное римским правом от германского исконного быта.

Теория не выдерживает критики. Эдикт о сцирах никак не может иметь решающего значения в этом вопросе. То, что германские пленные были поселены на римской территории как колоны, доказывает только, что колонатное право уже существовало в то время в Римской империи, так как едва ли для варварских колонистов (и особенно для военнопленных) императорское правительство стало бы вырабатывать свое право, напротив, варвары должны были подчиняться существующим нормам, входить в обыкновенные рамки сложившихся веками социальных отношений.

Перейдем теперь к чрезвычайно остроумной и любопытной теории Родбертуса; взгляды его изложены в статье «Untersuchungen auf dem Gebiete der Nationalökonomie des klassischen Entwicklung Roms unter den Kaisern, oder die Adscripticier, Inquilinen und Kolonen», помещенной в «Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik», изд. Гильдербранда, 2 Jahr., 1 Band, 3 und 4 Heft. Jena, 1864.⁴⁴ Родбертус внимательно изучил сочинения римских писателей, занимавшихся сельским хозяйством – Катона, Варрона, Колумеллы, Плиния и другие и при помощи остроумного и тонкого сопоставления всех известий доказывает свой взгляд на происхождение колоната; он утверждает, что это явление стояло в прямой зависимости от изменения характера римского землевладения и земледелия.

Родбертус выводит происхождение колоната в его различных видах и степенях (coloni, adscripdicii и inquilini) единственно из общего хода развития аграрных отношений в Римском государстве и представляет его не исключительным, а общим аграрным институтом того времени. Он вооружается против мнения тех, которые утверждают, как Гегель (Hegel «Gesch. der Städteverfassung Ital.»),³⁸ что колоны прежде всего были вполне свободными людьми и только вследствие тяжелых экономических условий впали в зависимое положение.

«Я буду указывать, – говорит он, – что ход развития был совершенно обратный и что адскриптиции, инквилины и колоны (различные виды крепостных) развились из обыкновенных сельских рабов землевладельцев». Две совершенно определенные искомые точки ведут его к этому убеждению: во-первых, переход от крупного хозяйства (Latifundien – Wirtschaft) к мелкому (Parcellen – Zwergwirtschaft), который в промежуток времени между Плинием Старшим (при Веспасиане) и Плинием Младшим (при Траяне) совершился таким образом, что хозяева больших имений роздали небольшие части их своим рабам за натуральный оброк. Это привело прямо к колонату – наиболее свободной и выгодной форме крепостного состояния. Во-вторых, то обстоятельство, что когда после прекращения значительных завоеваний приток рабов на невольничьи рынки остановился и нужно было землевладельцам самим разводить рабов, на латифундиях образовались рабские роды, которые (так как сельские рабы причислялись к движимости, принадлежащей к поместью) сделались так называемым «железным инвентарем» имения. Этот путь ведет к адскриптициям и инквилинам. Позднее социальному материалу, который накопился на этом двойном пути, придана была форма колонатного права различных оттенков законодательством константиновских и послеконстантиновских времен.

Таким образом, развитие римского землевладения, по мнению Родбертуса, должно было привести к тому, чтобы труд более свободный был признан более выгодным, чем труд рабский. Последуем за Родбертусом в интересных рассуждениях, которыми он старается доказать свою оригинальную мысль.

«По правде, – говорит Плиний Старший, – латифундии погубили Италию, а также и провинции»⁴⁵ (verumque confitentibus latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias). Каким образом совершился процесс сосредоточения прежних исконно римских мелких хозяйств в немногих колоссальных центрах, почему латифундии, поместья римских вельмож, значительные части которых пустовали под пастбищами, а другие обрабатывались руками скованных, заклейменных рабов, почему они принесли такой вред – это все в блестящем очерке описывает Моммзен в «Римской истории». Много прекрасных страниц посвящено там научному и, вместе с тем, художественному воссозданию картины социально-экономического положения римского общества.

Приступая к объяснению вышеприведенных слов Плиния, Родбертус говорит, что нужно понимать термин latifundia не только в смысле обработки земли – это были не только крупные земельные имущества, комплексы собственности⁴⁶ (Eigenthumskomplexe), но и крупные хозяйственные предприятия – комплексы (grosse Wirthschaftscomplexe). Этот несомненный факт Родбертус констатирует, не входя в рассмотрение причин. И, по его мнению, не столько крупное землевладение, сколько способ ведения хозяйства, система обработки земли крупными хозяйствами довела Италию чуть не до гибели. Далее, продолжает даровитый экономист, в промежуток времени между Плинием Старшим и Плинием Младшим положение дел изменилось; причем землевладение осталось крупным, латифундии остались и даже, может быть, увеличились, но вместо прежней системы обработки земли в огромных имениях, которая производилась в последнее время республики и первые годы империи толпами рабов, является теперь обработка мелкая, латифундии раздробляются хозяевами на мелкие фермерские хозяйства, которые отдаются на правах аренды обыкновенно собственным рабам помещика.

Чем объяснить такую резкую перемену?

Родбертус приводит несколько причин; одни из них сельскохозяйственного, другие – политико-экономического характера. Остановимся только на последних.

Изменение системы ведения хозяйства объясняется изменением спроса на рынке, на котором стали требоваться со времен империи другие сельскохозяйственные продукты, чем прежде. Распределение национального дохода определяется всегда национальной потребностью, которая обнаруживает себя на рынке. Этот выросший национальный спрос определяет, в свою очередь, национальную производительность в сельском хозяйстве и промышленности. Наконец, вызванная спросом сельскохозяйственная производительность определяет весьма часто меру и величину обрабатываемых (возделываемых в виде отдельных хозяйств) земельных участков. Продукты так называемой «мелкой культуры» – садовые продукты разных сортов, затем разведение домашней птицы и так далее – производятся с гораздо большей выгодой на мелких участках, тогда как крупные хозяйства могут держаться только там, где господствует спрос на зерновой хлеб и на такой скот, который может выносить далекую перевозку.

В странах, где экономическое влияние имеют большие, населенные города, господствует обыкновенно спрос на продукты мелкой культуры, и потому большие хозяйства, естественно, распадаются на мелкие.

Рабы трудились в крупных поместьях Рима и Италии в первом веке империи, когда обращение товаров и производимых продуктов проходило в спокойных условиях и когда все хорошие и дурные побуждения свободной торговли могли беспрепятственно обнаруживать свое действие. Значительный прирост населения и еще более значительное увеличение богатств, которые из всех прибрежных стран Средиземного моря стекались в Рим и Италию, должны были выработать на рынке новый спрос, совершенно отличный от того, который выставляло немногочисленное население, ограниченные расстояния и простота нравов Рима в эпоху до греческих, азиатских и африканских завоеваний. Явилась потребность в продуктах именно мелкой культуры, и тогда культура Италии приняла чисто «садовый» характер; земледельцы последовали за новыми экономическими побуждениями, повиновались новым экономическим отношениям, и крупные хозяйства раздробились.

Родбертус объясняет это явление весьма простым политико-экономическим законом, который остроумно и прекрасно изложен Тюненом (Thünen) в его сочинении «Der isolierte Staat». Вот смысл этого закона. Если мы представим себе государство с большим городским центром, который привлекает к себе все полевые продукты окрестной территории и сам отдает ей свои ремесленные изделия, то и он, центр, должен оказывать влияние на производимые культуры; тогда различные системы обработки земли и вообще сельского хозяйства, разные производства должны будут расположиться около этого центра в виде концентрических кругов. Ближе к центру будут возделываться продукты, не терпящие далекой перевозки – садовые продукты, цветы, фрукты, овощи, а также домашняя птица. Второй круг, более отдаленный от центра, будет занят интенсивно возделываемыми земельными участками; еще далее расположится область экстенсивного полеводства; наконец, в самых отдаленных частях будет процветать пастбищное хозяйство и скотоводство. Таким образом, ближе к городу располагаются мелкие хозяйства, а крупные могут развиться только в самом отдаленном кругу, при котором сравнительно незначительные расходы, сопряженные с системой пастбищного хозяйства и скотоводства, и дешевизна жизни дают возможность выносить дороговизну перевозки производимых продуктов (то есть скота).

В Италии, продолжает Родбертус, таким центром был Рим, а вся Италия сама по себе производила такое же влияние центра на остальные области огромного государства. Хлеб привозился в Италию из провинций и там еще могли держаться латифундии в широком смысле слова, хотя и там применяется закон Тюнена, в Италии же – на всем ее пространстве – они раздробились на мелкие частные хозяйства.

Не следует слишком буквально понимать слова Родбертуса, как это делают его новейшие исследователи и противники. Тем не менее положение это можно считать весьма справедливым. На основании этого закона в Италии преимущественно должна была развиться садовая культура, требовавшая мелкой обработки.

При разборе этого вопроса нужно еще принять во внимание изменившиеся римские привычки. Когда римские богачи-землевладельцы перестали лично заниматься сельским хозяйством, они, естественно, оставили свои деревенские жилища, переселились в Рим, предоставив ведение хозяйства управляющим (villici). Но система обработки полей рабами под управлением виллика, вместе с упадком и вырождением самих рабских поколений, падала, хозяйства латифундий разрушались, а класса свободных арендаторов, которым можно было бы сдать землю, не было. Когда еще при этом итальянский рынок стал требовать других продуктов, кроме хлеба, и когда начал ощущаться недостаток управляющих латифундиями, помещики должны были перейти к мелкой, частичной культуре (Kleinwirtschaftsystem) и системе мелкой аренды (Kleinpachtsystem). Если бы тогда господствовали наши социальные отношения – свобода личности и капиталистическое хозяйство, то, естественно, при этих условиях выработался бы класс свободных арендаторов, которые выплачивали бы аренду деньгами. Но так как не было в древности таких свободных людей, из которых мог бы образоваться класс мелких арендаторов, и так как денежное хозяйство к этому времени находилось в упадке, то владельцы крупных поместий должны были, раздробив латифундии на мелкие фермерские участки, размещать на них своих же собственных рабов. Последние должны были землю обрабатывать и вместо денег вносить за определенный период времени плату или оброк натурой. Такие люди стали называться колонами, хотя, разумеется, в первое время после этого изменившегося их положения они все-таки оставались такими же рабами, как и прежде. Таким образом, первоначальные колоны – те же рабы, но такие, которых хозяин, переходя к мелкой культуре, сажал как оброчных работников на своей земле.

Объяснив таким образом происхождение колоната в собственном смысле, Родбертус переходит ко второму вопросу: обращается к адскрипциям и инквилинам.

Первым о них упоминает Марциан, указывая на рескрипт Марка Аврелия, который гласит: «Si quis inquilinos sine praediis, quibus adhaerent, legaverit, est inutile legatum…».⁴⁷ Здесь говорится о том классе, который потом стал называться адскриптициями. Как же совершился процесс прикрепления людей к земле?

В эдикте Марка Аврелия говорится об обыкновенных рабах, которые уже в большинстве случаев из поколения в поколение оставались на одном и том же земельном участке. Каждое римское имение имело значение только в совокупности со своим инвентарем: рабочим скотом, хозяйственными постройками, земледельческими орудиями и т. д. К таким же инструментам причисляли раба (instrumentum vocale). Когда имения закладывались или совершались другие юридические сделки, которые давали право на имущество третьим лицам, в особенности когда хозяйства стали дробиться и отдаваться по участкам в аренду, то являлась необходимость как-то охранять положение рабов; выработался обычай, по которому рабы, выросшие на известной земле, составляли ее необходимую принадлежность как железный и непередвижимый инвентарь, и потому вносились в книги, приписывались к земле, и различались первоначально от колонов, посаженных на землю. Весьма вероятно, что обыкновенные рабы раньше были прикреплены, приписаны к земле, внесены в инвентарные книги, чем рабы-колоны, так как они не принадлежали к инвентарю имения. Колонов из посаженных на землю рабов господин мог свести с земли когда угодно и обратить опять в обыкновенных рабов. С адскриптициями сделать такую вещь было трудно, так как они составляли необходимую принадлежность земли. Но чем более распространялся обычай сажать рабов на участки в виде колонов, тем более они считались прикрепленными к земле, на которой сидели, и, наконец, также были приписаны к ней.

Таким образом, говорит Родбертус, смотря по различию занятий рабов на земле, возникло два вида адскрипциев – приписанные арендаторы (колоны) и обыкновенные приписанные рабы – рабочие (инквилины). Но пока ни те ни другие не переставали быть рабами и ни одно место в источниках не дает нам права смешивать их с позднее возникшими свободными колонами.

Рабы (servi) законодательным образом довольно долго не были связаны с землей. В таком положении они оставались до финансовых и податных реформ III и IV веков. Тогда только римское правительство приняло ряд мер, по которым сначала только по воле своих господ они сидели на известных землях в виде арендаторов, потом были прикреплены к этой земле.

Мы видели, что в конце III и в начале IV века, при Диоклетиане и Константине, совершились многие преобразования. При этих же императорах совершено было как бы прикрепление и высших классов. Подобно тому как мы видим, что и в России прежде высшие классы были обязаны службой, а низшие прикреплены к земле, так нечто подобное совершилось в то время и на римской почве. Имущие классы были прикреплены к званию куриалов, и на них наложена обязанность государственной службы и ответственность за правильное внесение податей. Куриалы-землевладельцы отвечали своим имуществом, круговой порукой, за внесение земельного и подушного сборов. Главный источник доходов куриала – земля, которая, чтобы приносить постоянный доход, должна была тщательно обрабатываться, иначе она теряла свою цену. Отсюда легко вывести, что новая финансовая система, обязательная круговая порука куриалов, самая обязанность этого звания и правильного взноса ежегодных податей – все это вело к закрепощению рабочей силы, к прикреплению колонов и рабов.

Родбертус находит даже следы законодательства, которое прикрепляло колонов к земле и определяло канон, то есть что колоны должны были вносить определенный оброк, определенное количество повинностей господину; ибо если бы землевладельцы стали слишком много с них требовать, то их платежные средства истощились бы, и правительству трудно было бы получить свои подати. Родбертус весьма остроумно разбирает постановления по этому вопросу. Рассмотрим несколько подробнее его выводы.

Постановления об адскриптициях, колонах и рабах находим мы в кодексах Феодосия II и Юстиниана. Но сами кодексы не представляют полного собрания законов, не содержат в себе императорских эдиктов в том виде, в каком они были изданы, а представляют только «своды» законов, только статьи, переработанные и расположенные составителями в хронологическом порядке, так что в этой конституции мы не имеем в полной мере достоверных для нас сведений. Но все-таки тут всегда обозначено, какому императору принадлежит эдикт и когда он издан, так что недостает только подлинности самих эдиктов.

Не совсем легко восстановить ход этого законодательства. Все статьи в кодексе Юстиниана имеют характер только констатирующий (признающий, подтверждающий), а не конституирующий (создающий), и в этом-то лежит причина трудности их исследования. Но Родбертус полагает, что по этим отрывкам можно все-таки приблизительно восстановить исторический ход законодательства и определить его первоначальный вид. Для этого он берет отдельные статьи, прежде всего первую статью Codex Just. XI, 50.1 (в издании Krueger’a, pag. 989). Статья эта говорит об учреждении канона и, судя по заголовку, принадлежит Константину Великому (отнесена к 325 г.).

Родбертус полагает, что эта статья стояла в императорском эдикте и что именно Констнтин ввел этот порядок, а не только констатировал его существование. Таким образом, он приходит к тому, что конституция относительно нормы, канона, по которому рабы становятся обязанными своему господину, здесь является в первый раз. Следовательно, эдиктом 325 года вводится этот канон: господа могут взимать от колонов только известное количество повинностей. Так же рассматривает Родбертус и другие статьи, относящиеся в этому вопросу, и приходит к следующим выводам.

1. Этими законами постановляется, что coloni – фермеры и рабы, издавна сидящие на землях крупного владельца, – обязаны платить ему определенную натуральную или денежную повинность, известный оброк, тогда как прежде в этом отношении не было определенных правил – землевладелец мог брать с колонов сколько угодно.

2. Через два года после этого вышел закон, который запрещал переводить рабов из одной провинции в другую, из одной civitas в другую. Это постановление имело характер государственный, фискальный, потому что если бы фермеры были переводимы из одной провинции в другую, это было бы весьма чувствительно для казны, так как оставленная провинция потеряла бы источник дохода, а следовательно, и источник уплаты податей.

3. Далее следует уже мера, запрещающая разделять семейства колонов; таким образом, то, что прежде делалось только на основании чувства справедливости и гуманности, теперь должно делаться на основании закона: если господин хочет продавать рабов, то должен продавать сразу целую семью, не разъединяя ее членов.

4. В 367 году, при императорах Валентиниане и Валенте, следует постановление, по которому сельских рабов (servi rustici) запрещалось переводить и продавать отдельно от земли. Этим завершен был процесс прикрепления к земле рабочей силы.

Таким образом, положение людей рабского состояния, посаженных на известных участках земли господами вследствие выгод этих последних, потом ввиду вмешательства государственной власти, вызванного фискальными целями, стало лучше и они платили точно известный оброк. Впрочем, это делалось и для того, чтобы они правильно вносили подати. Раз это учреждение колоната появилось, само собой разумеется, что количество колонов, людей, возвысившихся над рабским положением, увеличивалось. В число их стали поступать добровольно и другие лица, и таким образом появляется вид свободных колонов (coloni liberi). Эти последние появлялись различным образом. Те же рабы, колоны, прикрепленные к земле, могли быть отпущены на волю на известных условиях: они делались фермерами, и потомки их оставались лично свободными. Впоследствии и варвары могли быть поселены на известных условиях: жить неизменно на отведенной им земле, обрабатывать ее, платя повинности хозяину и государственные подушные и поземельные подати. Кроме колонов, произошедших от рабов, и свободные люди дали известный материал для образования сословия, которому суждена была долгая будущность в средние и новые века в Западной Европе и которому предназначено было служить точкой отправления для развития других явлений сословного и экономического характера.

Это объяснение происхождения крепостного сословия может служить и ответом на вопрос, каким образом исчезало рабство. Древний мир держался рабством. Один человек был вещью, одушевленной собственностью другого человека. Обыкновенно уничтожение рабства приписывают влиянию христианства. Несомненно, что христианство имело и в этом смысле благотворное влияние на человечество, но помимо того само экономическое развитие приводило к уничтожению рабства, потому что труд свободный оказывался более выгодным, чем труд рабский. Колонат черпал свой образующий материал из рабской среды: рабы мало-помалу возвышались до положения крепостных, многие рабы обращались в колонов, хотя, правда, оставалось еще значительное число адскриптициев (приписанных к земле рабов) и даже обыкновенных рабов. В этом уже великий прогресс. Таким образом, по мнению Родбертуса, при разрешении вопроса об уничтожении рабства необходимо всегда иметь в виду колонат как промежуточную ступень между личной бесправностью невольника и личной свободой полноправного индивида.

Нельзя, разумеется, не сказать, что привлекательная теория происхождения колоната, развитая так остроумно, хорошо и блестяще Родбертусом, имеет свои слабые стороны: она слишком смела, иногда парадоксальна и потому, естественно, должна вызвать возражения.

Против нее вооружается Гейстербергк.⁴⁸

Возражения его не всегда справедливы, так как он чересчур буквально понимает представление Родбертуса о том, что на всю Италию распространилась область первого круга Тюненского «isolierte Staat»; слишком уж широкий смысл хочет он приписать мнению Родбертуса, что вследствие влияния города Рима, как огромного центра скученного населения, почти по всей Италии распространилась мелкая культура. Он доказывает это целым рядом положений, с которыми согласен и Виноградов («Происхождение феодальных отношений»), но которые не всегда основательны.³⁹ Гейстербергк говорит, что интенсивная обработка огородов, виноградников, фруктовых садов встречается в Италии только спорадически; большая же часть страны была погублена латифундиями, обращена в пустыню или пастбища.

Далее он восстает также против мнения Родбертуса о том, что колоны в большинстве случаев – прежние рабы. Для того чтобы из рабов могло возникнуть новое сословие, доказывает Гейстербергк, чтобы в связи с этим развилась мелкая культура, должно было прежде значительно увеличиться население. А вместе с тем известно, что в Италии в I столетии по P. X. все население, и даже рабское, не увеличивалось, а скорее уменьшалось и колонат развился совсем не так, как говорит Родбертус. Замечание это, к сожалению, не ясно. По мнению Гейстербергка социальный материал для образования нового сословия дали свободные люди, которые поневоле переходили в колоны и садились на земле богачей, так как потеряли свою землю. Однако тут ему представляется возражение, силу которого он сам заранее признал. Возражение в следующем: свободных людей, мелких землевладельцев, из которых образовался класс колонов, было недостаточно, по крайней мере в Италии. Все шло к тому, что число мелких землевладельцев все сокращалось и наконец восторжествовала крупная поземельная собственность. Откуда же вдруг к IV веку осталось такое большое количество свободных людей, мелких землевладельцев и земледельцев, что они могли образовать сословие крепостных, на которых держался экономический быт страны?

Гейстербергк устраняет это возражение гипотезой, что первоначально колонат развился не в Италии, а в провинциях, и именно в хлебородных провинциях, таких как Египет, Африка и отчасти Испания, которые даже дань платили хлебом, они главным образом жили хлебопашеством. Рим кормился привезенным оттуда хлебом. В этих-то провинциях, вследствие усиленного производства хлеба, сосредоточилось очень густое население. Это важно для Гейстербергка и составляет второй главный пункт его теории. Если на провинции и распространялся погубивший Италию процесс образования латифундий, то это происходило потому, что провинции должны были поставлять много хлеба в Рим. Но здесь мелкие землевладельцы не сгонялись с земель, на которых прежде сидели. Напротив, крупный посессор, скупив участки, предпочитал оставить их тут, потому что ему выгоднее было получать с них дань хлебом, который потом отправлялся в Рим. Таким образом, Гейстербергк полагает, что крупные хозяйства с производством труда рабскими руками и с преобладанием, как в Италии, скотоводства, которое было гораздо доходнее на латифундиях, чем хлебопашество, не могли развиться в хлебородных провинциях (приблизительно то же говорит Родбертус). И характер податных постановлений по отношению к этим провинциям привел к тому, что посессорам выгоднее было оставлять на участках прежних фермеров (так делали позднее лорды Англии и Шотландии), обязав их вносить известное количество хлеба как оброк посессору.

Таким образом, главные два пункта по теории Гейстербергка те, что Италия вовсе не перешла в это время к мелкой, садовой культуре и что колонат развился не в Италии, а в провинциях, причем социальный материал для образования сословия поставляли не рабы, а свободные люди, прежние мелкие землевладельцы, оставленные крупными посессорами на купленных у них участках в качестве арендаторов, мало-помалу вошедших в зависимое положение и прикрепленных к земле. Итак, по мнению Гейстербергка, колонат представлял не прогресс, а шаг назад в социальном развитии человечества. Возражения и взгляды Гейстербергка, впрочем, не всегда справедливы и основательно подкреплены фактами.

Всем этим рассуждениям нанесен был серьезный удар в 1879 году открытием любопытного памятника в Северной Африке – надписи поместья Burunitanus,⁴⁹ памятника настолько важного, что о нем высказался сам Моммзен.

Изложим сущность этой надписи по письму французского консула Тиссо (Tissot), помещенному в одном из бюллетеней Парижской Академии Наук.⁵⁰ Несмотря на недостающие места и на трудности чтения, пишет Тиссо, общий смысл надписи несомненен и дает возможность представить обстоятельства, при которых она начертана. Первая часть документа воспроизводит, очевидно, текст жалобы, обращенной к императору Коммоду (сын Марка Аврелия, царствовал в 180–192 гг. по P. X.) колонами императорского домена, название которого находится на 12-й строке второго столбца надписи – Saltus Burunitanus. Таким образом, мы видим упоминание об императорских колонах, относящееся к концу II века. Колоны имения жалуются на злоупотребления, в которых оказался виновен один из подчиненных чиновников, conductor Юлий Максим. Под именем кондуктора нужно разуметь фермера (fermier), откупщика, сборщика повинностей. Колоны протестуют против несправедливых поборов, которые взимаются с них вот уже много лет («per tot retro annos»). Они напрасно противопоставляли этим беззаконным требованиям постановления и указы императоров («Instantibus ас suplecantibus nobis vestramque divinam subscriptionem allegantibus supersederit»). На все их справедливые протесты им отвечают только принудительными мерами: их арестовывают и заключают в тюрьмы, их даже наказывают ударами палок и розог, хотя некоторые из них римские граждане, и военная власть только поддерживает эти злоупотребления («Missis militibus… adprehendi et vexari, nonnullos cives etiam Romanos virgis et fustibus effligi iusserit…»). Последние строки второго столбца, к несчастью очень испорченные, говорили о другом еще притеснении, обозначенном словом, которое объяснено ниже. Императорские колоны жалуются на барщины (орегае), которые с них требуют без всякого права и даже вопреки интересам государственного фиска. Это обвинение, как увидим, самое важное.

Жалующиеся взывают к божественному покровительству императора. Они просят его заступиться, чтобы дарованное им законом Адриана впредь у них не оспаривалось и чтобы откупщики, фермеры (conducto-res) не присваивали себе больше права произвольно увеличивать количество и время барщинного труда («conductori adversus colonos ampliandi partes agrarias aut operarum praebitionem…»). Они требуют, чтобы сообразно письмам прокураторов, сохранившихся в архивах удельного управления в Карфагене, они не обязывались выполнять больше, чем по два дня барщины в год для пахоты, два для боронования и два для жатвы. Последний же столбец текста заключает вторую часть документа, то есть меры, принятые императорской властью, чтобы удовлетворить эти справедливые жалобы. В начале стоит предписание Коммода прокураторам, в котором он запрещает им требовать от колонов, вопреки действующим постановлениям, более шести барщин в год.

Документ этот чрезвычайно важен. И особенно важно в нем упоминание о колонах еще во времена Адриана, которые находились в зависимом положении; этим зависимым положением пользовались поставленные над ними низшие чиновники – сборщики податей (conductores), чтобы вопреки законным нормам для лежащих на них податей и повинностей, определенных при Адриане, налагать на них несправедливые, чрезмерные поборы. Из этой новой надписи видно, что и на императорских поместьях поселены были для обработки земли лично свободные, но обязанные крестьяне, в числе которых попадались римские граждане, которые назывались колонами.

Французские ученые чрезвычайно обрадовались этому документу; с торжеством они доказывали, что мнение немецких исследователей Родбертуса, Гейстербергка, Савиньи и других – только измышления их фантазий, что сущность вопроса о происхождении колоната сводится к тому, что доказывали уже раньше французские исследователи – Валлон,⁴⁰ Лаферьер; колонат существовал в Риме издавна,⁵¹ в него входили свободные люди и клиенты, учреждение это существовало постоянно.⁴¹

Но в XV томе журнала «Hermes» (1880) появилась статья ученого, имя которого представляет бесспорно первый авторитет во всем, что касается внутренней истории Рима, статья знаменитого Теодора Моммзена, который отвергнул притязания французских ученых и высказал свою новую теорию ⁵².

Колонат, говорит Моммзен, то есть мелкая крестьянская аренда (die bäuerliche Kleinpacht), так же стар, как Италия, и является существенно однородным во времена Ромула и во времена короля Гумберта. Это явление обуславливается, с одной стороны, экономическим положением Италии, способом обработки полей, особенно виноделием и маслоделием, которым более удобна мелкая культура (Kleinbetrieb); с другой стороны, тем фактом, что при мелкой культуре труд свободный является более применимым, чем труд рабский. Никто из тех, кому доступны истинные источники познания римской жизни – пандекты и надписи, – не станет требовать доказательств для утверждения того, что эти естественные условия имели значение во все времена, а также и в эпоху Римской империи. Приведем примеры: надгробная надпись уроженца Т. Алфена (T. Alfenus), гласящая: «Colonus fundi Tironiani», и его жены (colona), то есть работники этой крестьянской семьи воздвигли им памятник (№ 5505); другая надпись «С. Virgilius Marta… colonus». Далее приведем надпись путоланского крестьянина Афрания Феликса и другую, последнюю, надпись 176 год по P. X., – все это были свободные временные арендаторы, на что самым определенным образом указывает число лет продления аренды, выставленное везде, где упоминается о ней. Люди достигли в своем положении известного благосостояния, о чем свидетельствует севират, приложенный к первой и третьей надписи, и сами надгробные надписи. Редкость подобных надписей совсем не является следствием редкости колонов. Аренда не была таким пожизненным занятием, каково призвание врача или плотника: например, в надгробных надписях из области частной жизни описывали постоянные, продолжающиеся всю жизнь занятия. Потому-то и слово colonus коротко, без пояснений почти не встречается в надгробных надписях, к нему всегда присоединяется число лет аренды, всегда значительное, вследствие чего положение фактически становилось призванием всей жизни. На основании этих немногих надписей, что, впрочем, подтверждается и всеми другими исследованиями, можно скорее заключить, что значительная часть населения Италии и римского мира вообще еще во времена империи состояла из временных арендаторов.

Изменения, совершившиеся со временем в области распределения поземельной собственности, как глубоко они ни проникли, не коснулись колоната в том отношении, что он как был, так и остался преобладающей формой римского хозяйства. Вместе с тем не может быть отвергнут факт влияния на колонат этих изменений, прежде всего в отношении распространенности колонов. Крайнее дробление земельной собственности естественно исключает колонат вследствие того, что владелец мелкого земельного участка не имеет возможности выделять что-нибудь из своего дохода. Факт постепенного исчезновения мелких земельных собственников среди римских землевладельцев, вероятно, повлек за собой увеличение числа арендаторов. Среднее и крупное землевладение совместимы с колонатом при преобладании мелкой культуры внутри большого поместья. Владельцы имений, находившиеся в подобных условиях, очень часто взимали ренту с земли при помощи колоната. Существует, однако, иная форма землевладения, исключающая колонат: это обработка полей под присмотром управляющего (villicus) посредством рабов (familia rustiса) и система пастбищного хозяйства, которое ведется при помощи салтуариев. Там, где крупное землевладение принимало одну из этих форм, оно влекло за собой значительное сокращение крестьянских хозяйств, являлись ли последние в виде мелкого землевладения или же мелкой аренды. Но даже ограничение колоната в отношении его распространения или сокращения не происходило ни в Италии, ни в провинциях. Что касается вопроса о том, в какой мере обе формы землевладения чередовались, каким изменениям подвергались в разные времена и в различных местностях, все это должно стать предметом особых исследований.

«Декрет Коммода чрезвычайно интересен в том отношении, что проливает новый свет на экономическое положение страны в ту эпоху и на состояние государственных имуществ в Африке, – говорит Моммзен. – Вопрос, возбуждаемый историей колоната, остается не затронутым этим памятником. Я подразумеваю вопрос об обращении колонов в крепостных. Без сомнения, фактическая зависимость от землевладельца издавна была одной из существенных черт колоната; с этим находится в связи и уже выше нами указанный факт отсутствия крупных арендаторов в числе колонов. По всей вероятности, в таких точно отношениях, в каких в наше время итальянский contradino, прессующий, выжимающий виноград и прядущий шелк для своего графа или маркиза, стоит к нему, в отдаленные времена арендатор стоял к своему помещику. Часто в те времена сюда присоединялись отношения вольноотпущенников к прежнему своему господину и зависимость еще более увеличивалась.

Несмотря на это, глубокая пропасть отделяет положение клиентов от юридического положения позднейшего колона, который при личной свободе и правоспособности прикреплен к участку земли и по наследству передает это же положение своим потомкам». «Не много найдется задач, равных по своему значению задаче определить истинный смысл колоната, так как разрушение древней римской общественной жизни совпадает с упадком полной личной свободы низших классов римских граждан. Не много найдется вопросов, равных этому по трудности, вследствие отсутствия общих свидетельств в источниках и крайней сомнительности применения индуктивных выводов, особенно в этой области».⁵³

Далее Моммзен говорит, что вновь открытый памятник не может решить сложный вопрос происхождения колоната и отыскать ответ, когда и где в деревне, в корпорациях, среди низших чиновников, войска, декурионов, вообще во всех родах услуг, оказываемых обществу прямо или косвенно людьми непривилегированных сословий, добровольный или хоть ограниченный сроком труд был вытеснен постоянной и наследственной обязанностью. «Я не берусь отвечать на вопрос, удастся ли проследить весь процесс роста этого нового порядка: он до того противоречит духу живого римского права, что можно с уверенностью утверждать, что первый толчок ему был дан извне, может быть, во времена германских дедитиций на римской почве, при императоре Марке Аврелии. Семена германского крепостничества упали на благодатную почву и распространились далеко за первоначальные свои пределы». Вот таков взгляд Моммзена.

Таким образом, и этот великий ученый, от которого мы скорее, чем от кого бы то ни было, могли бы ожидать решения вопроса, отказывается дать окончательный вывод о колонате: он только отмечает различные ступени развития этого учреждения, указывает, что свободные колоны существовали издавна, а прикрепляться к земле они стали гораздо позднее, уже после утверждения первых германских поселений на римской почве после Маркоманнской войны, может быть, в связи с ними, под их влиянием.

Изложенными взглядами различных ученых мы должны ограничиться в рассмотрении далеко не решенного вопроса о происхождении и значении колоната. Надо надеяться, что этот в высшей степени важный вопрос будет разрешен Моммзеном в следующих, должных появиться томах его капитального труда, который должен обнимать историю императорского Рима. Но, к великому несчастью науки, как слышно, этой надежде не так-то скоро суждено осуществиться: труд великого историка далек еще от завершения, поскольку такой добросовестный ученый никогда не решится выпустить в свет полуобработанный материал; да притом еще уже приготовленные к печати части рукописи сгорели во время пожара библиотеки Моммзена.

Преемники константина. Юлиан. Торжество христианства

Ознакомившись с изменениями, совершившимися в системе управления Римской империи при Диоклетиане и Константине и в социальном строе римского общества, остановимся на характеристике новой силы, вступающей в мир христианской церкви и христианской цивилизации. Излагать подробно историю последних, самых ужасных лет борьбы язычества с христианством при Диоклетиане, а также историю крещения Константина мы не будем, а обратимся прямо ко времени после Миланского эдикта, остановим наше внимание на росте христианской церкви, на процессе приобретения церковной иерархией политических прав. В IV веке уже приобретает значение эта новая вырастающая сила, которая отбирает у римского государства многие функции, епископы получают гражданские, судебные и административные права; церковь захватывает эту важную сторону управления, и римское государство, как бы предчувствуя близкое падение, торопится передать молодой, нарождающейся силе власть, которая становится для него уже тяжела. Христианская церковь принимает от империи верховные права и, действительно, в мрачные века варварства является единственной хранительницей традиций погибшего античного мира.⁴²

В 313 году знаменитым Миланским эдиктом Константина Великого была признана равноправность (parilitas) обоих религий – языческой и христианской; христианская вера не сделалась (как неверно думают некоторые) господствующей религией империи, но, по крайней мере, была вычеркнута из списка противозаконных сект. Побуждения, по которым император решился на эту важную государственную меру, остаются до сих пор не вполне ясными. Отчасти в нем, может быть, действовало убеждение в превосходстве новой веры над старой, но главное, вероятнее всего, нужно отнести на долю политического расчета государственного человека. Он думал, что христианская община, в которую вступали наиболее энергичные люди, в силу своей организации может сделаться поддержкой разлагающейся монархии. Из борьбы с римским государством при Диоклетиане христианство вышло победителем, и Константин понял, что нужно примириться с ним, «перетянуть» на сторону государства; что хотя христиане далеко не составляли еще большинства населения империи (на Востоке около Va» на Западе только Vio населения были христиане), они все-таки уже слишком сильны для того, чтобы слабеющее государство могло их сокрушить. Константин сознательно стремился ввести христианство в рамки государственности, стать во главе его и воспользоваться им как орудием для укрепления власти. Для разбора вопрос этот, впрочем, представляет серьезные трудности; источников мало, да и те, которые есть, малонадежны. Например, церковный историк Евсевий Неокесарийский и языческий греческий писатель Зосим (жил в V веке), каждый со своей точки зрения, небеспристрастны и сообщают сомнительные сведения. Так, Зосим говорит, что Констанстин принял христианство только вследствие отчаянных угрызений совести, которые мучили его после совершенных им злодеяний и убийств. Языческие жрецы, к которым император будто бы обращался, объявили ему, что у них нет очистительных обрядов, способных загладить такие страшные злодеяния. После один египтянин объяснил Константину, что у христиан крещение считается достаточным для очищения от всяких грехов. Но это все же невероятно: жрецы Митры, культу которого император был долго предан, прекрасно могли очистить его при помощи своих обрядов и сумели бы успокоить нравственные муки.

Если Константин действительно думал, что после обращения в христианство он будет властвовать над умами и что церковь поддержит государство, то он жестоко ошибался. Вскоре оказалось, что в недрах самого христианства начались волнения и раздоры, появился раскол, взволновавший и церковь и государство, вступившее в союз с ней.

Новое учение о естестве Сына Божия – арианское учение – так заняло все умы того времени, что – по свидетельству Григория Назианзина, везде только и слышались рассуждения и споры об Отце и Сыне. «На улицах и рынках, – говорит Григорий, – у мелочных торговцев и у менял, везде одна тема. Я говорю: разменяй мне эту серебряную монету, и вот, слышу в ответ назидание об отличии между Отцом и Сыном. Спрашиваю о цене хлеба – хлебник отвечает, что Сын меньше, ниже, чем Отец.

Я хочу знать, приготовлена ли баня, служитель объясняет, что Сын сотворен из ничего». Этот раздор, эти споры, занимавшие умы христиан всего восточного мира и особенно греков, поглощали всю энергию обеих партий и служили дурной рекомендацией для христианства в глазах язычников.

Преемник Константина, император Констанций (337–361), стал на сторону ариан. После него вступает на престол знаменитый Юлиан,⁴³ которого христианские писатели прозвали Отступником (греч. από τάτ – Апостат). Есть люди в истории, о которых мы никогда не устанем слушать и говорить; как бы хорошо ни была известна их жизнь и деятельность, все-таки всегда хочется более вникнуть в них, чтобы еще лучше их узнать и понять. Император Юлиан принадлежит к числу таких интересных личностей. Уже целые века составляет он предмет раздора для историков различных лагерей, и все-таки до самого последнего времени появляются новые сочинения о нем.

Подробно останавливаться на его царствовании, кратковременном, но полном глубокого интереса, мы не будем, ограничимся только несколькими намеками, а желающих отсылаем к многочисленным пособиям.⁴⁴

Из всего семейства Константина Великого один Юлиан, племянник его, каким-то случаем или, как говорят, заступничеством императрицы избежал печальной участи своих родственников, умерщвленных по приказанию Констанция. Затем он прожил около 20 лет, мучимый смертельным беспокойством за свою безопасность, то задерживаемый в глубине замка, то посылаемый на жительство без права выезда в какой-нибудь из больших городов империи, постоянно подозреваемый и угрожаемый недоверчивым и слабым государем, который не мог решиться ни убить его, ни предоставить жить спокойно. Чтобы забыться, он погрузился в науку и в ней искал утешения в несчастьях. Воспитанный в Афинах, в христианских обычаях, Юлиан, тем не менее, не чувствовал никакого расположения к христианству. Еще при жизни Констанция он был назначен Цезарем Галлии и прославился там рядом успешных действий против варваров (битва при Аргенторате)⁴⁵ и значительным уменьшением налогов с жителей провинций, о котором мы раньше упоминали. Страстно привязанные к нему легионы провозгласили его Августом, и он готовился уже к борьбе против Констанция, когда этот последний, своей смертью оставляя Юлиана единственным наследником, избавил его от кровопролития. Аммиан Марцеллин, который хорошо знал его (так как сопровождал в персидском походе),⁴⁶ говорит, что с самых ранних лет Юлиан увлекался культом богов (Amm. Marc. XXII. 5, 1). Мальчик он был живой, даровитый и впечатлительный; созерцание природы и особенно свода небесного трогало его до глубины души. Отсюда, может быть, и зародилась в нем горячая симпатия к религии, которая поклоняется явлениям природы, ее обоготворенным силам. «С детства, – говорит сам Юлиан, – я почувствовал страстную любовь к лучам божественного светила. И не только днем хотелось мне устремлять свои взоры к эфирному свету, но и в ясные ночи я все покидал, чтобы идти любоваться небесными красотами; погруженный в это созерцание, я не слышал того, что мне говорили, я почти терял сознание». По всей вероятности, эти первые зародыши увлечения язычеством поддерживались кем-нибудь из окружавших Юлиана близких людей.

Он получил греческое образование, которое со времен Антонинов господствовало в высших слоях римского общества и поработило умы победителей греков. Юлиан проникся восторженным уважением к эллинизму; он с увлечением зачитывался Гомером и другими великими писателями Греции; его благородная даровитая натура вполне усвоила эллинский дух, а ум поклонялся славе греческого гения. Юлиан так сжился с греческими идеями, что с гордостью называл себя эллином; все его симпатии слились с Востоком, о Западе он мало думал, латинскую литературу почти презирал или, во всяком случае, игнорировал. Таким образом, Юлиан оттолкнул от себя весь Запад, который не выразил никакого сочувствия его попытке восстановления политеизма, хотя там было и много язычников. Великое слово эллинизма, которым Юлиан так гордился, обмануло его ожидания. Он смотрел на него, как на непобедимую силу, которая должна дать победу; а оно, может быть, оказалось одной из причин его поражения. Этот предрассудок национальной гордости царствовал в особенности в школах греческих учителей, известных в большинстве случаев под именем софистов. Образование, которое давали в школах, оставалось чисто языческим; под влиянием таких замечательных учителей, как Фемистий и особенно Либаний – ум изящный и высокий, ревностный язычник, – завершилось обращение Юлиана к старому культу.⁴⁷ Если греки, лучшие люди, так верили, говорит он себе, неужели же должен мир предпочесть грубую и рабскую веру христиан (или галилеян, как он их всегда пренебрежительно называл) с их Матфеем и Лукой?

Греческое образование того времени начиналось обыкновенно с риторики, то есть изучения ораторского искусства и знакомства с литературой, и заканчивалось философией, которая к этому времени приняла, как известно, таинственно-мистический характер; оделась в мантию магии и религии и тем еще более привлекала сердца. Юлиан прошел сначала полный курс риторики у лучшего учителя – Либания. Констанций, отправляя Юлиана в Никомидию, взял с него слово, что он не будет видеться с Либанием, не будет посещать его публичных лекций. Юлиан формально сдержал слово – сам не ходил на лекции, но посылал друзей, которые тщательно записывали их, приносили молодому принцу, и он с увлечением погружался в изучение греческой литературы. Потом Юлиан перешел к философским занятиям и вынес из них полное отречение от христианства, если только он был когда-нибудь отчасти предан ему.

От философов того времени, главным образом Максима Эфесского, узнал он тайное учение неоплатоников, искусство узнавать будущее и «приближаться» к богам при помощи молитв и экстаза. Когда Максим увидел, что Юлиан вполне поддался чарам нового мистического политеизма, он, чтобы закончить его обращение, поручил это «дорогое детище философии», как его называли, элевзинскому иерофанту, который посвятил его в таинства. Это было как бы крещение вновь обращенного. Из философских занятий Юлиана выработалось своеобразное религиозное мировоззрение.

Вот и все, что мы знаем о том, как совершилось обращение Юлиана к язычеству. Оно не было случайным ударом, который сразу меняет человека. Оно совершалось медленно, постепенно, и мы можем восстановить его ступени. Очень вероятно, что Юлиан в сердце с самого раннего возраста носил инстинктивную симпатию к старой вере; гордость его как грека убеждала его в том, что боги, которым Греция так долго поклонялась, истинные боги. Он еще больше приблизился к ним, когда слушал уроки лучших риторов, когда читал лучшие произведения греческой литературы. Но все ученые теперь согласны, что занятия философией, завершив его религиозное воспитание, утвердили в уме решение возродить и восстановить язычество. Само преподавание, сам характер философии отвечали известной потребности его души, которой не могло удовлетворить христианство. Это преподавание состояло не только в смелой метафизике, в смешении тонких рассуждений и смелых мечтаний, способных вскружить голову; оно обещало научить средству сближения с божеством, приблизиться к нему или приблизить его к себе, услышать его голос в сновидениях или оракулах, узнать от него самого его природу и его волю. Вот чего Юлиан не находил в христианстве; его догматизм казался ему холодным, а многие души не могут обойтись без чар откровений и экстаза. В этом причина возникновения многих мистических сект в недрах самого христианства. Та же потребность толкнула Юлиана в объятия Максима Эфесского и его друзей. Многие (в особенности философы XVIII века) очень ошибаются в мотивах обращения Юлиана в язычество. На этот факт смотрят, как на революцию здравого смысла против крайностей суеверия. Ничего подобного: гораздо больше было суеверных обрядов в учении Юлиана, чем в христианстве, и если он предпочел язычество, то вовсе не от того, что находил слишком мало сверхъестественного в христианстве.

Юлиан, говорим мы, никогда не был искренним христианином, а необходимость в продолжение 20 лет скрывать свои убеждения еще более вооружила его против новой веры. При христианском дворе он не видел ничего, что бы оправдывало обещания о пришествии «золотого века», который принесен христианством. Он видел те же жестокости, ту же кровь, ту же ложь. Но что всего более восстановило его против христианства – это то, что оно было для него символом рабства. Язычество, напротив, представлялось ему религией свободы. Христианство смешивалось для Юлиана с воспоминанием о самых ужасных годах юности, и он всегда помнил, что посреди унижений и горести язычество являлось ему утешением и освобождением. Вот какие сложные причины подготовили мировоззрение, закалили решимость, воспламенили страстность последнего восстановителя язычества как государственной и господствующей религии империи.

Познакомиться с сущностью философско-религиозной теории Юлиана можно из сохранившихся отрывков его собственного обширного и очень интересного сочинения против христианства, а также многих речей и писем.⁵⁴

Учение Юлиана лучше всех восстанавливает Навилль.⁴⁸ Познакомимся с ним в общих чертах.

Истинный бог Юлиана – Солнце. Оно – принцип жизни всей природы, дает жизнь всему на земле. Планеты на небе регулируют свое движение с его движениями; все небо полно богов, которые обязаны ему рождением. Но солнце, которому поклоняется Юлиан, не материальное, видимое солнце. Это последнее есть только отображение другого, высшего солнца, находящегося вне поля нашего зрения, которое освещает в высшем мире невидимые роды мыслящих богов. Вся видимая вселенная есть отображение, тень этого высшего мира. В нем также есть солнце, центральный принцип, от которого лучами исходит гармония и проникают подчиненные принципы. Назовем это высшее солнце, говорит Юлиан, Идеей всего существующего, мыслимым Целым или Единым, или, как называет Платон, Благом. Этот высший мир есть мир абсолютной истины, царство первичных принципов и причин. Видимый мир происходит от него и организуется по его образу, но не непосредственно. Между двумя мирами – низшим и высшим, которые слишком различны и далеки друг от друга, чтобы соприкасаться, существует третий – посредствующий – мыслящий мир. Этот мир мыслящий есть отображение мира мыслимого, а сам служит образцом для мира чувственного (низшего), который, таким образом, является только вторичным отображением абсолютного бытия. Учение Юлиана тройственное, как большинство александрийских доктрин. Его триада составляется из следующих миров: мыслимый мир, мыслящий мир и чувственный мир. Каждому миру соответствует особенное солнце. Солнце мира мыслимого – Единое Благо – составляет для Юлиана главный предмет философских спекуляций ума, но оно слишком непостижимо, чтобы можно было к нему приблизиться.

Солнце чувственного мира слишком материально, чтобы ему поклоняться. Поэтому Юлиан направляет свое поклонение к центральному богу среднего мира и почитает его под именем Царя Солнца, посредника, при помощи которого благо и истина проникают из высшего мира в низший.

Таким образом, мы видим, что религия Юлиана построена на прочном основании и в нее введены разнообразные элементы. Исходной точкой ее служит самый древний, народный греческий культ Солнца, а затем она представляет соединение неоплатонизма, позднейших учений о Логосе, с восточным мистическим учением. Дело было поистине великое, предприятие вполне достойное гениального и сильного ума Юлиана, но осуществиться эта религиозная реформа не могла никак; на то было много причин, крывшихся в самой сущности учения.

Когда посмотришь внимательно на это учение и сравнишь дело Юлиана с работой, которую совершала в то время христианская теология, немедленно заметишь недостатки, обусловившие неудачу попытки.

Во-первых, учение Юлиана было слишком темно, отвлеченно, непонятно для того, чтобы оно могло стать народной религией. Сам Юлиан сознавался, что его религию могут понять только избранные души. А христианство не признавало этих аристократических различий. Оно всем проповедовало одно Евангелие.

Во-вторых, все прекрасные теории, которые Юлиан развивает, – только спекуляции отдельного ума, с которыми можно согласиться или нет, а не догматы, которым легко верит толпа.

Далее, трудно было, чтобы его учение, составившееся из стольких разнообразных элементов, образовало единое целое. Оно впадало в ту же ошибку, что и прежние философско-богословские теории, желавшие тонкими аллегорическими толкованиями возвысить народные культы и примирить их многобожие с единобожием образованных людей.

Все это были великие заблуждения, которые осуждали смелую попытку Юлиана на гибель, на поражение от более могущественного и более соответствующего времени, более удовлетворяющего умы учения христианской церкви. Но Юлиан этого не понял и до конца жизни, который, впрочем, не заставил себя ждать, преследовал свою любимую цель.

Юлиан принял со слезами известие о смерти Констанция (3 ноября 361 года), но публично высказался в пользу языческих богов (еще 6 января 361 года он участвовал в христианском богослужении). Повсюду приказал он открыть храмы, восстановить те, которые пришли в разрушение, вновь выстроить разрушенные совсем и приносить жертвы языческим богам. Но вместе с тем провозглашена была свобода для всех вероисповеданий, сект и культов. Как естественное следствие этого начинается возвращение изгнанных епископов, пресвитеров и дьяконов; кроме того, все конфискованные имения были отданы им обратно. Тонкий расчет, заставлявший Юлиана действовать таким образом, совершенно оправдался: ссоры, смятения, брань и кровопролитие начались даже и в христианских общинах. Получив полную свободу исповедания, последователи различных сект с удвоенной энергией начали раздоры и распри.

Наконец Юлиан, созвав во дворец представителей разных сект, начал увещевать их возвратиться к взаимному согласию и любви так, как и он сам предоставил всем свободу веры. Потом император разрешил им изложить свои мнения и взгляды. Поднялся запальчивый спор, крик и брань. Тогда-то он произнес свои знаменитые слова: «Слушайте меня! Франки и алламанны меня слушали!..» Но речи делались все более гневными, раздражение усиливалось. Аммиан Марцеллин, современник и историк Юлиана, говорит по этому поводу, что нет диких зверей, столь враждебных друг к другу, как христиане (Amm. Marc. Hist., XXII. 5, 3–4).

Однако Юлиан ничего не думал предпринимать против церкви. Эдикты решительно запрещали язычникам оскорблять или беспокоить приверженцев креста или принуждать их к жертвам. Юлиан первый понял силу мученичества и неотразимость его влияния на новообращенных. Только два эдикта издал он против приверженцев новой религии и против христианской церкви.

Первый касался клира, церковного имения, а также имущества языческих храмов. Все городские имения, которые были им подарены во времена Константина, должны быть возвращены обратно. Раздача хлеба священникам христианским прекращается. Право суда, право принимать завещания, право свободы духовенства от промыслового налога и от принудительных должностей – уничтожены. Сверх того, церковь и частные лица должны возвратить прежним владельцам – языческим храмам и их имущества. Алтари, статуи и храмы, разрушенные епископами, монахами и городской чернью, должны быть восстановлены христианами или они должны уплатить издержки на постройку (эдикт 313).

Второй эдикт для христиан в высшей степени опасен. «Христиане не имеют права учить свободных людей искусствам ни как грамматики, ни как риторы, ни как софисты. Нельзя, чтобы люди, позорящие богов, преподавали и объясняли Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота, Фукидида для ревностных их почитателей. Христиане обнаруживают грязное корыстолюбие, когда они за несколько драхм знакомят учеников с писателями, которых они сами осуждают за их безбожие. Они могут в своих галилейских церквах объяснять Матфея и Луку».

Эдикт наносит чувствительный удар христианам. Знакомство с языческой литературой было необходимо как для светских лиц из христиан, так и высшего ученого духовенства, полемистов, апологетов; так же и «святое невежество» монахов непригодно для труда проповедников. Христиане думали помочь делу скороспелым приготовлением новых поэтических произведений, которые должны были заменить им классиков. Как будто по заказу явились поэмы, излагавшие в гекзаметрах библейскую историю Саула и так далее. Но хотя христиане и утверждали сначала, что новые произведения ни в чем не уступают Гомеру, впоследствии они сами же от них отказались.

В этом состояли прямые меры Юлиана против христиан. Никакого насилия, никакого дальнейшего притеснения, способного раздражить гордых и чувствительных галилеян, не было. Богослужение и проповедь совершались свободно, ни одного епископа не было в изгнании – дело неслыханное со времени Никейского собора. Только Афанасий Александрийский был исключен из всеобщей терпимости.⁴⁹ Удаляясь в изгнание, он утешал христиан: «Не бойтесь, друзья мои, – говорит он, – это маленькое облачко, которое скоро пройдет. Посторонимся немного».

В то же время Юлиан различными частными внешними мерами старался поддержать блеск языческого культа. С новой пышностью восстановлены были алтари, щедрые пожертвования полились в языческие храмы; время Юлиана является временем магов, прорицателей, математиков и вызывателей умерших. Сам Юлиан принял звание pontifex maxi-mus, приносил жертвы, устраивал языческие торжества; он суетился около алтарей, держал нож, носил дрова; снова дымились и окрашивались кровью жертвенных животных алтари храмов языческих богов. Жертвы эти были так часты и обильны, что даже язычники острили, говоря, что скоро не останется ни одного быка в стране. А христиане громко называли императора «быкосожигателем».

Действительно, реформация внутренней жизни язычества была лучшим и благороднейшим средством борьбы и победы над христианством. Но проницательный и вместе с тем ослепленный ум Юлиана не мог придумать ничего другого, как только вводить такие же учреждения, какие выставляли на вид добродетельные христиане. Бессилие язычества выказалось прежде всего в тех самых мерах, которые принимались, чтобы его поднять. Как неоплатоники, которыми кишел двор Юлиана, проповедовали свое учение, так этот последний – свою организацию.

По его мнению, христианству нужно противопоставить языческую иерархию или вообще языческую церковь. Неоплатоники должны были сделаться проповедниками и учителями этой церкви. Верховный жрец (архиерей) являлся равным христианскому митрополиту: под его управлением стояли простые жрецы и священные коллегии провинций. Все они имели главой первого понтифика, то есть императора.

Жрецы должны были стать образцом подражания чистой и безупречной жизни для народа; они обязаны не только совершать богослужение и приносить жертвы, но и заботиться о душах своей паствы. Им запретили посещать соблазнительные театральные зрелища, которых избегали и христиане, пить в тавернах, заниматься низкими ремеслами; за всем этим наблюдали верховные жрецы. Введена была церковная дисциплина, отлучение и покаяние.

В храмах поставили кафедры, с которых неоплатоники должны были объяснять истинное значение мифологии и побуждать к нравственной жизни. Так как неоплатоники проповедовали аскетизм, то устроены были монастыри для желающих мужчин и женщин, которые чувствовали призвание к уединенной, особенно чистой и философской жизни. Христианская благотворительность и дела милосердия, попечение об умерших, гостиницы и госпитали – все это навязывалось эллинизму. Юлиан распорядился, чтобы общественные магазины выдавали хлеб и вино, чтобы прекратилось позорное положение, когда «безбожные галилеяне кормят не только своих, но и язычников, а также и из иудеев никто не просит милостыни». Жрецы должны были внушать частным лицам, чтобы и они оказывали содействие государству.

Юлиан думал, что именно благотворительность всего более содействовала распространению христианства: не напрасно он сам раньше был христианином. Как последователи Христа учились в языческих школах, чтобы приобрести оружие для борьбы, так Юлиан думал, что хорошо изучил своих врагов и может победить их собственным их оружием.

Все это было прекрасно, но при этом Юлиан забывал одно: что средства, которые он заимствовал у христианства, вытекали из живого производительного духа новой религии, которая способна была сама заимствовать чужое и перерабатывать его в своих видах. Напротив того, эллинизм, усталый и изношенный, до такой степени был лишен живого духа, что не мог переработать чего-нибудь принесенного извне и, как сухая мертвая ветвь, должен был отпасть от умирающего дерева языческой религии.

Все меры императора Юлиана только удвоили силы христиан.

Неустрашимая, пылкая ревность овладела ими. За свое святое дело они готовы были на все. Гнев, который уже у них был, переступал все границы. Опасное положение, в котором находилась церковь, заставило их забыть смирение и кроткую покорность. Христианская церковь, 50 лет пользовавшаяся расположением власти, заняла угрожающую позицию против язычества.

В церквах молились публично о гибели Апостата. Это был дракон, враг рода человеческого, ассириец, чудовище, Навуходоносор, Ирод, кровожадное пугало, которое преследует народ Божий более свирепым, низким и вместе хитрым гонением, чем Диоклетиан и Максимиан. Но едва только христиане приходили немного в себя, как должны были сознаваться, что гонения на них нет совершенно никакого. Тогда говорилось: «Он апостат по природе, жесток, самый гнусный из людей. Разве можно назвать гидру, химеру, Цербера и Сциллу кроткими и человекоподобными? Но он вместе с тем труслив и не осмеливается откровенно выступить против многочисленного и сильного народа Божия. Поэтому он предоставляет кровавые меры городской черни, а себе оставляет только наружные обязанности и призрак человеколюбивого убеждения. С глубоким коварством он принимает вид и мягкие извивы той дьявольской змеи райской, которая живет в его груди. Но этот великоумный глупец, эта обезьяна, подражающая христианским учреждениям, этот скоморох архилжец и тайный развратник, который ведет против персов двойную армию – одну из солдат, другую из демонов, – еще сделает то, чего не успел сделать».

Но эти фразы невинны и мягки в сравнении с клеветой, которая изливались из «святых уст» на нравственно чистого и гуманного Юлиана.

Говорили, будто он празднует ночные оргии с развратными жрицами Кибелы; что целые корабельные грузы женщин и юношей потоплены по его приказу в Оронте; что он убийца Констанция. Император Констанций, некогда «Ахав», «фараон», «Навуходоносор», – теперь «христолюбивый», «великий государь, превосходивший мудростью и возвышенным характером» всех прежних императоров. Все убийства Констанция оправдываются; выражается только сожаление, что он пощадил Юлиана. Это (почти все) слова Григория Назианзина. Мало-помалу борьба принимает уже агрессивный характер со стороны христиан. Верующие, одушевленные особенно деятельным благочестием, противились предписанному открытию языческих храмов и предавали их огню. Епископ Георгий Александрийский⁵⁰ хотел строить церковь на одном месте, которое еще Констанций отдал христианам; он нашел там скелеты и черепа, которые прежде служили для гаданий жрецам, и торжественно объявил, что это останки человеческих жертв. Толпа христиан с насмешками и негодованием носила кости по улицам. Но языческая часть населения Александрии взволновалась; епископ был убит.

Епископ Марк Аретузский, прославивший себя сжиганием языческих храмов, отказывался теперь уплатить даже одну драхму – в виде символической платы, которая для формы только, для внешнего признания вины была установлена императором. Когда Юлиан прибыл в Антиохию, христиане встречали его на улицах во время процессий пением вместо псалмов сатирических стихов, сочиненных про него. Лица, которые преследовались за оскорбление величества или святотатство, чествовались как мученики.

Юлиан увещевал язычников вооружиться терпением, а сам выслушивал и переносил с кротостью все упреки, угрозы и оскорбления христианских епископов. Один раз престарелый слепой епископ Марис Халкидонский сказал ему: «Я благодарю Господа, что он закрыл глаза мои темнотой, я могу теперь не видеть тебя – безбожника», – Юлиан промолчал.

Таким образом, Юлиан встречал всюду в христианах стойких и яростных врагов. Друзей же и энергичных помощников он почти не находил. Язычники встречали его холодно; в Антиохии, когда он отправился в храм для принесения жертвы богам, то не нашел там ни одной души молящихся, и единственный жрец с одним жалким жертвенным петухом под мышкой нарушал пустоту храма. Одряхлевшее язычество индинфферентно принимало энергическую попытку страстно убежденного в его правоте и превосходстве императора спасти и возродить его.

Юлиан становился беспокойнее. Раздражение и горечь увеличивались, усиливалась горячность. Он чувствовал, что начал борьбу с врагом, который по духу, энтузиазму и громадной энергии был несравненно сильнее его. Трудно сказать, чем дело кончилось бы; по всей вероятности, в конце концов загорелась бы страшная междоусобная религиозная война, если бы смерть Юлиана летом 363 года не прекратила одним внезапным ударом натянутое, обостренное положение.

Он умер от раны, нанесенной ему стрелой во время похода против Новоперсидского государства. Приводимые христианскими писателями его предсмертные слова: «Ты победил, Галилеянин» (то есть Иисус Христос) – чистейший вымысел.⁵¹ Добросовестный историк Юлиана Аммиан Марцеллин совсем не так описывает последние минуты императора, которого жизнь поставила в такое безвыходно-трагическое положение.⁵⁵

Юлиан умер. Известие о его смерти возбудило ликование и вызвало радостные крики христиан. «Услышьте, все народы, внемлите, все обитатели земли, – восклицали ревнители христианской веры. – Я призываю к великому и возвышенному песнопению. Услышьте, люди всякого языка, всякого возраста и пола, живущие и имеющие жизнь. Услышьте, силы небесные, и вы, сонм ангелов, – погиб и уничтожен тиран! Не Сигон, царь Аморейский, ни Ога, царь Васанский,⁵² – малые князья, которые утесняли только Израиль, малую часть земли, но этот дракон, этот апостат, великоумный ассириец, этот общий враг и обманщик рода человеческого, который всю землю осыпал угрозами и яростью…».

Деятельность Юлиана была последней попыткой язычества одолеть торжествующего врага. Кровавое и бесполезное гонение христиан Диоклетианом показало, что оно не может спасти себя мучениями и казнями врагов. Бесплодное мероприятие Юлиана подтвердило, что оно отжило свой век, что оно не способно к возрождению и самозащите. Язычеству оставалось только исчезнуть во мраке со своими последними, доведенными до отчаяния, сторонниками.

* * *

Преемником Юлиана был Иовиан, который царствовал только несколько месяцев (363–364). Его правление не могло иметь большого влияния на судьбу империи. Едва шесть месяцев провел он в Константинополе; на Западе узнали в одно и то же время, что он воцарился и что он умер.

Однако Иовиан поспешил подтвердить формальным законом свободу совести: после 30-летнего перерыва была восстановлена сила Миланского эдикта, нарушенного арианином Констанцием.

Закон Иовиана не входит в кодекс Феодосия II, но что он был издан и обнародован, не подлежит сомнению. По своему обычаю церковные писатели (Сократ и Феодорит)⁵³ утверждают, что Иовиан запретил совершенно языческое богослужение, языческие храмы были закрыты, первосвященники скрывались, а софисты сбросили свои плащи и обрезали бороды. Одним словом, что ужас господствовал в языческом лагере. Без сомнения, софисты жалели о смерти Юлиана, но едва ли все эти подробности правдоподобны.

Депутация, отправленная константинопольским сенатом, во главе которой стоял знаменитый Фемистий, встретила Иовиана в Дадастане. Красноречивый Фемистий держал речь, которая была потом, по словам Сократа, повторена в Константинополе при стечении всего народа (Hist. Eccl. Ill, 26).⁵⁴

«Такая заботливость и твоя любовь к людям, – говорил он между прочим, – обнаруживалась при самом начале в попечениях об устройстве религии. Ты один понял, что государь не всегда может действовать принуждением на своих подданных, что есть вещи, которые ускользают от авторитета и силы и так же мало поддаются приказаниям, как и угрозам. Добродетель и особенно уважение к богам и религии принадлежат к числу их. Чтобы они не обратились в пустой наружный знак, необходимо, чтобы государь оставил каждому возможность следовать свободному и вольному побуждению души. Как глава государства ты объявил законом, что дела религии и почитания божества будут предоставлены свободной воле каждого. Ты следовал примеру Божества, которое вложило во всех людей общую наклонность к религии, восхотело, чтобы свобода и воля каждого решали относительно способа почитания Бога. Кто вмешивается в это с помощью силы, тот похищает у людей право, дарованное им самим Богом. Я считаю этот закон столь же важным для нас, как и договор, заключенный в Персии: по этому договору мы получили возможность жить в мире с варварами; твой закон дает нам ту выгоду, что мы можем жить между собой без раздоров и смятений».

Возвышенная и благодарная речь, хотя и принадлежащая язычнику. Что касается христианских писателей, то одни из них делают из Иовиана преследователя язычества, другие объясняют кратковременность его правления тем, что он оказал покровительство Максиму и Приску, которых Юлиан взял с собой как гадателей в поход на персов, и, сверх того, украсил в Тарсе цветами гроб Юлиана, который, по словам Григория Назианзина, следовало бы бросить на живодерню.

После смерти Иовиана в Дадастане (17 февраля 364 года) легионы и представители бюрократии избрали в Никее Валентиниана I. Дозволим привести о нем любопытный рассказ Созомена.⁵⁵ Раз Юлиан, сопровождаемый обычной свитой, отправился в храм Фортуны для жертвоприношения. Понтифексы, находившиеся с обеих сторон у входных дверей, кропили входящих лустральной водой по языческому обычаю. Один трибун щитоносцев (agens scholam scutalonirum secundam), который шел впереди императора, получил несколько капель воды на свою хламиду и приведен был этим в такое негодование, что ударил жреца, говоря, что он осквернил его, а не очистил. Сцена произвела смятение. Юлиан велел схватить виновного и потребовал, чтобы он принес жертву и оставил военную службу. Этот трибун был Валентиниан. Прецеденты нового Августа, его личный характер – нетерпеливый, вспыльчивый, способный к припадкам страшного гнева, заставляли думать, что он внесет тот же дух и в дела общественные. Но публичное поведение Валентиниана I, его правительственные принципы и правила были осторожнее, чем личный характер.

Их христианских императоров Валентиниан всех лучше понял и наиболее искусно защищал свободу совести. Тотчас по вступлении на престол он издал манифест о свободе религии, и притом в самом обширном смысле, то есть для всех христианских сект и для всех языческих культов. В одном из эдиктов (372 г.) он ясно высказывает основной принцип своей религиозной политики.

Весьма хорошо характеризует его отношение к религии Аммиан Марцеллин (Lib. XXX. 9, 5; в издании Gardthausen. II. Р. 228). Он заявил епископам, старавшимся привлечь его к участию в церковных спорах, что ему, как мирянину, не подобает решать вопросов веры; это дело священников, которые и должны иметь полную свободу съезжаться на соборы для их обсуждения и устройства соглашения между собой (Sozomen. VI, 7. Ambros, epist. 21).

В 370 году в церквах Рима, вероятно и в других, был прочитан эдикт императора против возрастающего корыстолюбия и вымогательства клириков и монахов. Им запрещено было посещать дома вдов и сирот с целью вымогательства наследства – завещания и дарственные записи в пользу монахов и клириков признавались недействительными. Имение без наследников должно принадлежать фиску. Духовные лица могли наследовать, только если они ближайшие родственники умершего. Вымогательство имущества было уже очень распространенное среди духовенства злоупотребление; это признают сами христианские писатели, например Иероним. Также блаженный Августин восстает против обычая отцов отдавать все имение церкви, лишая наследства родственников: пусть верующий, имеющий одного сына, считает вторым Христа, а имеющий двух, пусть считает Христа третьим и т. д. Только церкви, как корпорации, могли принимать в дар и в наследство землю и движимое имущество, клирики же, как частные лица, были лишены этого права.

Далее Валентиниан первым ввел в обычай освобождать преступников в день Пасхи и восстановил забытый закон о праздновании воскресного дня. Он относился беспристрастно как к арианам, так и к последователям никейского исповедания.

Что касается язычников, то по законам Валентиниана храмы их сохранили огромные земельные владения и сокровища, накопленные почти в продолжение целого тысячелетия. Только в одном пункте Валентиниан с большей практичностью обратил свое беспристрастие к старой религии в пользу государства. Когда после смерти Юлиана поднялись споры об имениях, подаренных церкви и частным лицам и возвращенных позже Юлианом Апостатом языческим храмам, то Валентиниан решил спор хорошо и скоро, объявив их имуществом казны. Дары самого Юлиана также были отобраны у языческих храмов. Но жрецы получали по-прежнему содержание от государства, им даже были дарованы новые привилегии: те из них, которые достигли высших ступеней, освобождены были от принудительной службы и пытки. Валентиниану I приписывался (см. Richter, р. 364)⁵⁶ закон 364 года, уничтожающий привилегию христианского духовенства в отношении налога на промыслы, но закон этот, собственно, принадлежит брату его Валенту и касается восточной части империи. Привилегию такого рода христианские клирики получили от набожного императора Констанция в 343 году; при этом предполагалось, что выгоды, извлекаемые ими от мелочной торговли и занятий ремеслами, послужат также в пользу бедных, и вследствие того освобождались от подати даже наемные помощники клириков в торговых делах. Отсюда проистекали большие злоупотребления. Строгие и ревностные Отцы церкви (Августин, Иероним) восставали против духовных лиц, занимающимися более купеческими сделками, чем церковными обязанностями. Наконец само государство нашло полезным отменить привилегию.

Император Валент на Востоке в 364 году, император Грациан⁵⁷ на Западе в 379 году издали законы, подчиняющие клириков промысловому налогу в определенных размерах.

Соправителем Валентиниана I на востоке был его брат Валент, покровитель ариан. Преемником его на западе был сын его Грациан, который после смерти Валента в сражении с готами при Адрианополе избрал себе в соправители Феодосия.⁵⁸ К ним мы еще вернемся, а здесь упоминаем о них потому, что при них положен конец борьбе христианства с язычеством.

При Грациане и Феодосии принцип веротерпимости, свободы всех религий, провозглашенный Миланским эдиктом 313 года, уничтожается и христианство объявляется господствующей религией в государстве. Таким образом, царствование этих двух императоров составляет эпоху в истории христианской церкви. Языческие культы запрещены; язычники и даже ариане (за исключением готов, поселенных в империи) преследуются. Языческий император Константин провозгласил в 313 году и подтвердил в 324 году принцип веротерпимости, требуемый самим духом христианства. Потом он был нарушаем арианскими императорами.

Теперь его устраняют православные императоры Грациан и Феодосий (эдикты 379–382 гг.), и замечательным фактом при этом является то, что те же христиане, которые с такой настойчивостью требовали веротерпимости, когда представляли сами гонимую секту, со страшным фанатизмом и даже изуверством теперь восстали против него. Представители церкви, теперь богатой и могущественной, привыкшей к покровительству, раздраженные вследствие постоянно повторяющихся внутренних раздоров, сделались неспособны даже понимать свободу веры, которую принесло в мир ими же самими исповедуемое учение. Как языческий бог Хронос, христианская церковь поглотила свое собственное детище.

* * *

Вступив в союз с государством, церковь, однако, всеми силами старается оградиться от него, строго отделить свою власть от власти светской. Император, бывший прежде верховным жрецом (pontifex maximus), признается теперь только главой государства, но не церкви. В жизни и сочинениях восточных Отцов церкви Афанасия Александрийского, Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста и западного святителя Амвросия Медиоланского можно найти много замечательных примеров самостоятельных действий и смелости речи по случаю посягательств высшей государственной власти на духовную жизнь человека и свободу ее проявления.

Когда после страшных убийств в Солуни, на которые Феодосий дал согласие,⁵⁹ император явился в церковь в Милане, Амвросий не допустил его до причастия со словами: «…как подымешь ты эти руки, с которых сочится кровь невинно убитых? Как примешь ты святое тело Господа? Как поднесешь к своим устам Его бесценную кровь ты, словом ярости неправедно проливший кровь такого множества людей?»⁶⁰

Свой решительный образ действий с императором Амвросий оправдывал следующими соображениями: «Не императорское дело отрицать свободу речи, и не священническое не говорить того, что думаешь. Ничто в вас, императорах, так не народно и не достолюбезно, как любовь ваша к истине, изрекаемая даже устами вам служащих. Между хорошими и дурными государями та разница, что хорошие любят свободу, а дурные – рабство. Ничто так в священнике (и вообще в христианине) не гибельно перед Богом и не постыдно перед людьми, как не выражать свободы своих мыслей».

«Говорят, – писал по другому случаю Амвросий, – что государю все дозволено, что все его. Отвечаю: не трудись, император, думать, что в делах божественных ты имеешь императорское право, но если хочешь дольше царствовать, будь покорен Богу».

Гозий Кордубский развивал перед императором формальную теорию о свободе церкви. «Я сделался исповедником, – говорил он, – когда твой дед Максимиан преследовал Церковь. Если и ты меня преследуешь, то я также и теперь готов скорее все претерпеть, чем пролить неповинную кровь или изменить истине. Я не могу похвалить тебя, когда ты пишешь и грозишь подобным образом. Перестань так писать, не будь заодно с

Арием… Перестань, прошу тебя, припомни, что ты смертный человек. Побойся дня судного! Не вмешивайся в церковные дела, поучись в этом отношении у нас. Бог дал тебе царство, нам вручил Церковь. Как тот, кто отнимает у тебя царство, противится божественному порядку, так и ты побойся, притязая на Церковь, не принимаешь ли ты великой вины на себя? Как нам, священникам, нет никакой власти в гражданских делах, так и ты, император, не имеешь права приносить жертву».⁶¹ Подобных примеров было немало.

Духовенство деятельно и энергично отстаивало свои права и власть в делах церкви. Мало того что церковь настаивает на свободе и неприкосновенности своих прав, но даже предъявляет притязания на светскую власть. Впрочем, и империя передавала мало-помалу церкви многие свои права и функции; церковь перерастает государство, отнимает почву из-под его ног.

В этом отношении особенно важна судебная власть, которую получили епископы даже в делах светских. Еще до Константина и Миланского эдикта христиане предпочитали судиться у своих единоверцев, а не у язычников. Грациан в 376 году издал эдикт, по которому преступления духовенства против порядка и дисциплины духовной судятся епископами. Но судебная власть епископа далеко заходила за церковные границы: не только два клирика обычно судились перед ними, но и клирик с мирянином и даже два мирянина, если были согласны на это. Сам апостол Павел порицал, если кто из общины идет на суд «неверных, а не святых». Константин нашел этот обычай уже существующим и только санкционировал право суда епископов по церковным делам христиан. Он смотрел на епископа как на обыкновенного третейского судью; применяя к нему светские римские законы, Константин постановил, что если стороны раз доверились его суду, то уже не имеют права на какую-либо дальнейшую апелляцию.

Но и этого мало: епископ имел право разбирать дела и по наследству (следовательно, чисто светские), и брачные: почти всякое деяние, наконец, которое государство наказывало, было и в религиозном смысле безнравственно и в силу этого подлежало духовному суду. Характер процесса заключался в следующем: судья произносил приговор на основании более или менее явных фактов обвинения. Епископ – судья совести: перед ним должно быть открыто самое тайное. Существовал даже церковный закон, говоривший, что «всякий, кто знает о тайном преступлении и не доносит епископу, подлежит такому же наказанию, как и преступник». Подобное расширение епископских прав отчасти может быть объяснено неудовлетворительным состоянием тогдашнего судебного состава. Аммиан Марцеллин отзывается весьма дурно о судьях и в особенности об адвокатах того времени.⁶²

Одни, говорит он, осаждают деятельно дома богатых вдов и сирот, сеют недоразумения и вражду, распространяют и увеличивают до бесконечности маловажные ссоры и друзей и родных; они исполнены ненасытного формализма, в длинных проволочках оттягивают время судебного разбирательства и употребляют всякую хитрость, наглость и целый поток болтливой риторики, чтобы одурачить судью или провести его.

Другие принимают в высшей степени почтенный и сдержанный вид; на лице их – глубокомысленные складки; это ученые, глубоко посвященные в таинства науки, которая вследствие противоречивых постановлений находилась в страшном беспорядке. Едва раскрывали они свои почтенные уста, из них так и сыпались названия давно забытых законов, что должно было внушать особенное уважение к их неисчерпаемым знаниям. Но едва они пронюхают богатого клиента, как тотчас же тайком сообщают ему тысячи юридических уверток и обещают ему счастливый исход его дела, даже если бы он сам донес на себя, что убил свою мать.

Третьи приобретают клиентов криком, бранью и лаем, навязываются ко всякому процессу, отрицают и покрывают своим криком самую ясную истину, умеют навязать процесс самому миролюбивому человеку и запутывают дело на суде в такой неразрешимый клубок, что самые правдивые и благонамеренные судьи не могут добиться никакого толка.

Четвертые – глупые, но по-своему хитры. Низкой местью они умеют приобрести себе место за столом богатых и здесь обжираются, сколько возможно. Они едва прочитали один какой-нибудь кодекс, и когда заходит речь об авторе, они принимают его имя за название какой-либо заморской рыбы или другого лакомого блюда. Все их искусство состоит в уловлении доверчивых клиентов, процессы которых они потом под тысячей предлогов протягивают от одного года до другого.

Очевидно, что при подобном состоянии римской адвокатуры епископский суд являлся учреждением благодетельным как для христиан, так и для язычников.

С другой стороны, епископская власть усиливается вследствие некоторых имущественных привилегий и освобождения церкви от многих повинностей. По закону Грациана 377 года «не только епископы, но и пресвитеры, дьяконы анагносты (чтецы), экзорцисты (изгонятели бесов) и привратники освобождаются от принудительных должностей в городских куриях и от личных повинностей». Сверх того, имения духовенства также освобождены от многих повинностей: военного постоя, дорожных и натуральных повинностей. Земли духовенства были обложены только поземельной податью. Нет сомнения, что подобные льготы вели и к злоупотреблениям, которые в свою очередь вызывали эдикты, несколько ограничивавшие права церкви. Блаженный Иероним, упоминая про последние, говорит, что следует досадовать не на стеснение прав духовенства, а на те причины, которые вызвали новые постановления, то есть на злоупотребления самого духовенства.

* * *

К концу IV века относится распространение в христианской церкви новой силы, которая сохранила важное значение во все Средние века, именно – монашества.

Свое начало монашество ведет со времени гонения Диоклетиана, когда многие христиане искали убежища в пустынях Египта, которые можно назвать настоящей митрополией монашества. Беглые христиане собирались толпами около знаменитого Антония,⁶³ одного из первых христианских пустынников; первые монашеские общины образовались недалеко от Красного моря и в Египте. Песчаные пустыни и бесплодные холмы покрылись многими колониями; монахи жили в тесных хижинах друг возле друга.

Примеру Антония последовал Аммон, образовавший общину близ Меридова озера, Макарий⁶⁴ – к северу от него и Пахомий – на острове Нила – Тавенне. Пахомий, умерший в 348 году, восемью годами раньше Антония, был законодателем новых общин. Он учредил первые киновии, распределил должности и обязанности между монахами и соединил их в большие общества с определенным уставом. Безусловное послушание, вера, молитва и труд были главными правилами иноческой жизни первых монахов. В Тавенне был центр монашества; там их начитывалось до 50 000 человек. В Палестине и Сирии их можно было считать миллионами. «Сирийские монахи столь же многочисленны, сколько египетские», – говорит Созомен. Из основателей сирийских общин заметим святого Илариона в пустыне около Газы и святого Василия Великого в Каппадокии.⁶⁵ Вместе с мужскими основаны были и женские киновии. Так, Пахомий устроил киновию для сестер Антония, к которым вскоре присоединилось множество других христианок. Вокруг монастырей селились анахореты в кельях или пещерах и составляли так называемые лавры.

Помимо громадного количества пустынников распространились и странствующие монахи, скитавшиеся в горах, не имеющие никакого жилища, являвшиеся в места обитаемые, чтобы просить милостыню, показать свое благочестие, проповедовать тайны веры. Ничего не было для язычников ненавистнее монахов. Они избегали их, как род людей, бесполезных для государства и в мирное, и в военное время. Но, прибавляли они злобно, их жадность успела захватить большие пространства земли; под предлогом, что они все делают для бедных, они всех сделали бедными. Они извращение человеческой природы – ведут жизнь свиней и совершают заведомо много позорных преступлений. Но их считают угодными Богу, и кто наденет черную одежду и не боится в грязном виде являться перед народом, тот получает тираническую власть.

Нет сомнения, что в обвинениях этих есть доля преувеличения. Быть может, потребность отшельнической жизни была сильна в гонимых христианах того времени, но точно так же вероятно, что большой процент поступивших в монахи руководился желанием отстраниться от государственных должностей и повинностей. На вопросе о монашестве более здесь мы не останавливаемся.

Итак, для нравственного обновления и возрождения Рима принцип христианства был полезен и благотворен, но на государственный строй гибнущей империи он не во всех случаях оказывал хорошее влияние. Важнее всего то, что с появлением и распространением его возрастает посреди Римской империи новая социальная и религиозная сила, которая захватывает в свои руки многие функции государственного управления. Сила эта оказывает потом громадную услугу, являясь посредницей между древней культурой и новой цивилизацией.

III. Борьба двух миров. Образование варварских государств на римской почве

Мирная колонизация германцев на римской территории

Обращаясь к рассмотрению вопроса о германских поселениях на почве Римской империи, мы непременно должны иметь в виду основную мысль, что гораздо раньше, чем началось насильственное вторжение германских племен на римские земли и их занятие, варвары проникали в большом числе на римскую территорию и мирным путем, с согласия императорского правительства, и эти-то мирные поселения, основанные под непосредственным наблюдением императорских чиновников, мы разумеем под названием германской колонизации.

Знаменитый натуралист Дюбуа-Раймонд говорит,⁵⁶ что Римская империя пала под напором варварской силы потому, что в то время недостаточно развиты были естественные науки. Если бы римляне, полагает он, знали употребление пороха и умели обращаться с огнестрельным оружием, то империя могла бы стать в совершено иные отношения к варварам. Но он упускает из виду ту сторону дела, что если бы все это даже было, то огнестрельное оружие, которому он придает такое великое значение, было бы и в руках тех самых германцев, против которых империи пришлось бы стоять. Рим побежден не набегами варваров, не насильственными вторжениями отдельных племен, а той германской силой, которая мало-помалу просачивалась на римскую почву в виде массы колонистов, селившихся там с соглашения римского правительства.

Поселения германские имели различный характер.

Прежде всего римляне селили на своих землях военнопленных, взятых после удачных войн. Правда, что они не всегда в полном составе отправляемы были на поселение. С некоторыми, даже многими, поступали очень жестоко: часть военнопленных обыкновенно предназначалась для кровавых зрелищ в цирках. Так, Константин Великий (мы уже говорили об этом) после победы над бруктерами в 306 году отправил в трирский цирк двух конунгов и множество простых пленных. То же самое повторилось в Трире еще раз, уже после Миланского эдикта. Христианская церковь препятствовала этим жестоким и унизительным для человеческого достоинства зрелищам, но они все-таки прекратились не скоро. После Никейского собора Константин Великий издал эдикт, в котором он высказывал неодобрение кровавых зрелищ и гладиаторских боев, впрочем в довольно общих выражениях. Также Валентиниан I в 371 году отправил в Рим множество пленных саксов на съедение зверям, и когда некоторые их них лишили себя жизни, не дождавшись страшного дня, то знаменитый философ Симмах с негодованием отзывался об этом поступке низких варваров, лишивших благородных римлян давно ожидаемого удовольствия видеть их на арене цирка добычей голодных зверей. После победы, одержанной Клавдием (Claudius Gothiens, 268–270 гг.), все римские провинции оказались наполнены рабами-варварами.

В IV веке, в период постоянной борьбы с германцами на границах, число германских рабов должно было постоянно возрастать. Галатские купцы занимались выгодным ремеслом – торговлей невольниками, набиравшимися из военнопленных, и развозом их во все концы империи. В конце IV века едва ли нашелся бы хоть один состоятельный дом, вообще имевший возможность держать рабов, в котором не было бы германца, служившего в комнатах или работающего в саду или на поле. На дальнем востоке, в Антиохии, Иоанн Златоуст встречал белокурых рабов в богатых домах.

Факт существования огромного количества рабов германцев может быть подтвержден тем обстоятельством, что при нашествии готов на Рим в начале V века 40 000 их, недовольных римлянами, присоединились к Алариху. При Феодосии и его сыновьях множество иноплеменников на римской территории вызывало опасения со стороны благомыслящих людей. Синезий, знаменитый писатель времен Аркадия, говорит: «Огромное количество рабов-германцев тем более опасно, что многие родичи их занимают места в войске нашем».

Кроме этих рабских поселений, которые можно было найти даже в глубине Азии, существовали еще поселения другого характера, рассмотреть которые следует несколько подробнее.

Весьма часто случалось, что огромное количество германских пленных, а иногда и целые племена сдавались после сражения на волю римлян безусловно.

Они назывались «dediticii» (то есть сдавшиеся на милость) и были также поселены на римских землях. Припомним здесь взгляд Савиньи на происхождение колоната.¹ Мы не можем согласиться с теорией знаменитого юриста, который доказывает, что учреждение это обязано своим происхождением исключительно поселениям германцев, но вместе с тем не отрицает и того, что после образования его множество варваров селилось в качестве колонов: они делались крепкими земле хлебопашцами, должны были обрабатывать землю, чаще всего государственную, а иногда и частную. Римское государство владело многими выморочными землями, оставшимися после смерти владельцев, и также приобретало много земельных имуществ посредством конфискаций. На этих огромных землях, принадлежащих фиску, и селились военнопленные. Сведения о таких поселениях находим мы у некоторых римских писателей-панегиристов, которые вообще служат довольно важным источником для изучения данной эпохи. Безымянный панегирист Констанция Хлора рисует нам такую картину после победы его над франками и фризами: «Мы теперь видим, как под городскими портиками сидят пленные толпы варваров; под жестоким ударом розог смирилась их свирепая натура, взрослые мужчины дрожат от страха, возле них старухи, которые с жалостью смотрят на своих испуганных детей, и молодые жены, которые разделяют уныние своих супругов; связанные вместе одной и той же цепью, мальчики и девочки шепчут друг другу привычные ласковые речи; и все они будут распределены между провинциалами империи; все они сидят здесь в ожидании того, что их отведут на те земли, которые их трудом из пустынь превратятся в цветущие поля». Представляя военнопленных обрабатывающими землю, он говорит: «Хамавы и фризы, блуждающие прежде на наших границах, теперь, покрытые потом и грязью от деревенских работ, обрабатывают наши поля, являются на еженедельную ярмарку с продажным скотом, и вот варварский земледелец понимает цену хлеба»⁵⁷.

Наконец следует третья картина, где германский варвар превращается в усердного и верного слугу императора при военном наборе: «Если его позовут к набору, он спешит на зов с готовностью, скоро обтирается на службе; его спина безропотно подвергается обычным наказаниям: ибо он гордится именем воина».⁵⁸

Городские общины, а равно и отдельные земледельцы нередко получали германцев на условиях крепостного права. Это подтверждается также и эдиктом Аркадия и Гонория (409 год), изданным по поводу пленных германцев из племени сциров (sciri); в этом эдикте он приглашает землевладельцев заявлять свои требования, если они хотят получить рабов для обработки земли.

Колоны были ценны не только потому, что они обрабатывали землю и вносили ежегодно огромное количество податей государству, но и потому, что из них набирались рекруты. Рабы не могли служить в войске, так как военная служба считалась почетом, зато колоны для пополнения военных сил были вполне пригодны. Владельцы больших имений (latifundia) должны были ставить известное количество рекрутов со своей земли. Если землевладелец имел мало земли и не мог ставить рекрутов, то с ним соединялись другие и ставили вместе. Но земледельцы часто поставляли в рекруты самых плохих людей не только в нравственном, но и в физическом отношении.

Тогда развилась известная система заместительства. Она состояла в том, что земледельцы освобождались от обязанности ставить людей, если внесут деньги – 25 золотых монет за каждого; потом уже само государство восполняло ряды войска. Сенаторские дома были освобождены от обязанности ставить рекрутов; по отношению к ним за правило принят был взнос денег.

Таким образом, очевидна двойная выгода германских поселений для государства: 1) от освободительных взносов землевладельцев составлялись значительные суммы, которые шли в казну; 2) из германцев же набирались сильные, полезные рекруты. Оттого-то в Риме, когда поднимался вопрос о принятии германских племен, просивших позволение поселиться на римской земле, или же просто о принятии германцев в военную службу, все единогласно решали его в положительном смысле.

Итак, множество германских колонов поселено во всех провинциях в виде людей, прикрепленных к земле, которые платили поземельную подать и отправляли государственную повинность, служа в рядах войска.

Франки получили земли при Максимиане; при Констанции Хлоре хамавы и фризы поселены на правах колонов в области прежних кельтских племен; германские поселенцы в северо-западной Франции и на верхней Сене, вследствие движения вперед салических франков, в V веке опять соединились со своими единомышленниками. Указание на поселение фризов, например, заключает название «Frisione-curtis» (теперь Friscourt к северу от Амьена), находимое в грамоте 798 года. В северной Бургундии немецкие поселения еще долго сохраняли свою особенность. Германские поселения существовали во всех провинциях; в большом количестве находим мы их в Галлии, где они граничили с поселениями свободных варваров – федератов. Очень важно, что занятию, например, Галлии франками предшествовала мирная германская колонизация, притом колонизация в двояком смысле, так как германцы явились тут колонистами, то есть поселенцами на чужой территории и колонами, то есть прикрепленными к земле хлебопашцами; колонизация подготовляла успех будущего германского завоевания.

Другой ряд поселений встречается преимущественно в Галлии, но существовал также и в других провинциях. Это так называемые поселения лэтов (laeti). Название некоторые ученые считают германским, так как у германцев (франков, фризов и саксов) был класс полусвободных людей, которые назывались литами. Другие же производят слово от латинского «laetus» – веселый, радостный. Скорее можно предположить, что ни то ни другое толкование не верно и что происхождение слова до сих пор неизвестно.

Такие поселенцы существенно разнятся от колонов и федератов. Лотами назывались те, которые добровольно селились преимущественно на государственной земле, не платили поголовной и поземельной податей, но обязаны были нести военную службу; им давали землю, которую они должны были возделывать и без позволения римского правительства не имели права оставить (эти лэтские поселения представляют, до некоторой степени, аналогию с нашими аракчеевскими военными поселениями). В определеное время, в определенных местах лэты занимались военными упражнениями; специально для них существовали школы, где их, конечно, учили латинской грамоте и приучали быть римлянами.

Звание лэтов наследственно. Право раздачи лэтских земель (terrae laeticae) принадлежало императору. Однако к концу IV века были лэты, занимавшие земельные участки без императорского annotatio (письменная пометка), – должно быть, как следствие послабления со стороны городских властей. Эти злоупотребления хотели уничтожить изданием законов.

Резюмируем вышесказанное для того, чтобы еще яснее показать различие между колонами и лэтами.

1. Колоны обрабатывали землю, не владея ею, а в качестве крепостных; лэты владели землей как хозяева и могли даже иметь рабов.

2. Из колонов вербовались рекруты посредством набора; лэты не подвергались набору, ибо каждый из них обязан был уметь обращаться с оружием и быть постоянно готовым к призыву.

Составлялись целые лэтские округа или префектуры, которых особенно много было в Галлии. В «Notitia Dignitatum utriusque» (самое лучшее издание О. Seeck, недавно вышедшее),² любопытном памятнике конца IV века и начала V века, представляющем нечто вроде альманаха или имперского адрес-календаря с перечислением военных отрядов, гражданских и военных чинов и так далее, сохранились названия лэтских префектур. Число их простирается до 12; из них 7 находятся в Галлии и преимущественно в Шампани, Нормандии и Бретани. В северной части Галлии они предназначались для защиты границы от варваров, а на западе охраняли Галлию от грозных морских набегов саксов.

Не лишним будет заметить, что некоторые из лэтских поселений в Галлии находились в непосредственном соседстве с большими поселками германских колонов Констанция Хлора, так что во многих местах Галлии образовалось почти сплошное германское население. Все это в значительной степени способствовало позже успеху франкского завоевания.

Кроме колонов и лэтов упоминаются еще третьего рода поселения, а именно поселения так называемых gentiles (слово это, в сущности, значит «иноплеменник», «язычник», но здесь ему придано совершенно другое значение). В определении характера и отличия поселений гентилов мнения ученых расходились; некоторые предполагали, что это были только военные отряды, состоявшие из пленных варваров, размещенные в разных местах. Но Leotard,³ выпустивший в свет свое «Essai sur la condition les barbares établis dans l’empire Romain au IV siècle», полагает, что гентилы были то же, что и лэты; он говорит, что они так же получали во владение различные участки земли с правом обработки их в свою пользу, но с тем только различием, что должны были составлять в римском войске не пехоту, как лэты, а конницу. Упоминаются даже два отряда гентилов, служившие в императорской гвардии (они служили в ней только представителями своего войска, как у нас, например, гвардейские казачьи и гренадерские полки). Отряды гентилов встречаются в Африке и Азии, но особенно много их (так же как в Галлии) в Нормандии. Следует заметить, что отряды составлялись не из одних германских племен, а преимущественно даже из сарматов; к германцам принадлежали только четыре. В позднейшее время имя сарматов придавали скифам, которые в памятниках являются безразлично под этими двумя именами, а иногда носят и третье имя – киммериан. Но в изучаемое нами время под скифами разумели только живущих в степях южной России готов, так что, вероятно, общее название сарматов, объединявшее в одну группу разнообразные народы, быть может, заключало в себе и славян.

Главным же образом мы должны видеть в их составе аланов, которые славились как смелые и неутомимые наездники, и ясно, почему из них-то и состояли конные отряды гентилов.

Кроме трех охарактеризованных нами родов германских поселений, на римской почве существовали еще поселения целых племен – федератов, свободных союзников, сохранивших свое государственное устройство, свое вече, даже своих князей. Таковы были в древнее время батавы, отчасти франки и вандалы в Паннонии.

Кроме того, наплыв германцев продолжался в виде отдельных, часто весьма многочисленных отрядов, поступавших на службу Риму. Этому служит примером большой 40-тысячный корпус готов в римской армии при Константине (первые федераты).

Поселения германцев дают нам возможность объяснить тот относительно спокойный переход от римского господства к варварскому, которой совершился в истории человечества на рубеже древних и Средних веков. Германцы, повторяем, восторжествовали не победой над легионами Рима, не бурным завоевательным нашествием, а постоянным, неутомимым просачиванием на почву империи, работой на римских виллах, огромным количеством своих соплеменников в рядах римского войска и даже значительным числом их на высших ступенях церковной иерархии. Колонизация германцев особенно усилилась со времен Константина Великого. При императоре Феодосии это делается особенно заметно: природное римское население начинает тяготиться присутствием такого огромного количества варваров. Фактов, подобных известным действиям готов в Солуни,⁴ можно насчитать несколько, но, несмотря на все это, мы видим, что даже такой умный, дальновидный и энергичный правитель, как Феодосий, не может отказаться от системы варварских поселений и наплыв германцев все продолжается.

Второй период Великого переселения народов. Вестготы, гунны. Движение готов на Римскую империю

Продолжающиеся переселения германцев из прежних мест их оседлости заставляют нас возвратиться к готам, которых мы оставили в степных равнинах южной России, рассмотреть некоторые явления и факты из их жизни и проследить их дальнейшие движения на запад.

Поселившись в южной России, готы не составили одного сплошного обширного государства, а разделились Днестром, как мы видим, на две ветви – Тервингов и Грейтунгов, так что царство Германариха Остготского, о котором всегда упоминается в сочинениях о древнейшем периоде русской истории, по всей вероятности, не было так могущественно, как говорит Иордан (по Иордану, царство Германариха простиралось от Черного моря до Балтийского и даже до Белого, потом от Карпат до Волги и устьев Дона – Iordan. Get. § 120). Надо полагать, что Германарих был конунгом одного племени и, может быть, имел под своей властью соседние славянские и финские племена (Иордан упоминает о подвластных готам племенах vasina, merens и другие, о которых можно предполагать, что это финские племена весь и меря – Iordan. Get. § 116).

Как уже известно, готы делали морские набеги, грабили берега Черного моря и доходили в Малой Азии до Каппадокии. Походы имели для готов особо важное значение еще в том отношении, что они познакомили их с христианством. Пленники, взятые во время набегов, открыли победителям новую веру и даже, до некоторой степени, явились миссионерами среди варваров-язычников.

К одной из таких пленных христианских фамилий принадлежал и знаменитый просветитель готов – Ульфила (Вульфила). Сократ, Созомен, Филосторгий (Philost. Hist. eccl. II, 5) и другие писатели прямо и определенно говорят, что он был каппадокийский грек. Во всяком случае, из Каппадокии вывезен был дед или прадед его (в 267 году), а сам Ульфила (Wulfila, немецкое vulfs – Wolf) родился в 311 году уже на готской почве (ум. 383 г.).

В нынешнем столетии немецким ученым Waitz’oм в одной из библиотек случайно открыт небольшой отрывок, где ученик Ульфилы Авксентий, епископ Доростольский (Силистрийский), сообщает о нем довольно точные и определенные сведения и передает даже «Исповедание веры Ульфилы».⁵ Родившийся в пределах южной России, между Днестром Днепром, Ульфила по вероисповеданию был арианец. Зная готский язык, он изучил также латинский и греческий, задумав еще в ранней юности дело, исполнению которого посвятил всю свою жизнь.

Еще в юности Ульфила сопровождал одного готского епископа на Никейский собор (Socrat. Hist. eccl. Lib. II, 41; Sozom. Hist. eccl. Lib. IV, 24), но по молодости сам он не мог иметь там влияния. Впоследствии он отправился в Константинополь и поступил в духовное звание чтеца-анагноста. Около 341 года его посвятили в епископы; Ульфила воротился на родину и там принялся за дело, которое давно задумал.

Во время проповеди у готов Ульфила подготовлял помощников и продолжателей своего дела, одним из них был Авксентий. Обращенные готы почитали Ульфилу, который был предан исполнению своей пастырской миссии. Проповедник Авдиан-аскет основал несколько монастырей на землях готов.

Составив с помощью греческого языка алфавит для готов, Ульфила познакомил их с искусством письменности и сам перевел на готский язык Святое Писание, за исключением только книг Царств.⁶

Любопытна причина, вследствие которой Ульфила в своем переводе пропустил книги Царств: он полагал, что для готов, воинственных и беспокойных, описание войн, которыми наполнены эти книги, будет положительно вредно (Philost. Hist. eccl. Lib. II, 5).

Своими переводами и изобретением готской азбуки⁵⁹ Ульфила положил начало самобытному народному развитию готов. Если готы, переселившись на римскую почву, дольше других сохранили свою самостоятельность, то этим они обязаны именно той опоре, которую находили в собственном вероучении, в святых книгах, переведенных на их родной язык.

Благодаря этому же обстоятельству арианизм на долгое время сделался национальной религией первоначальной Германии, его исповедовали не только готы, но и бургунды, вандалы и другие народы.

Итак, германцы, с одной стороны, вырастали приобретением самостоятельности, с другой – в ней же, религиозной автономии, лежит причина того, что государства их были непрочны на римской почве: они были в антагонизме с православными галло-римлянами, территории которых заняли, и это естественно ослабляло их. Ульфила долго проповедовал в стране готов и нашел множество последователей. Во время гонения, воздвигнутого на христиан вождем готов-тервингов – Атанарихом, мы уже не находим Ульфилы в Готии.⁷ Он не дождался перехода готов за Дунай и при начале гонения ушел из южной России. Со своими близкими людьми он нашел убежище около города Nicopolis – Никополь на Истре.⁸ Император Констанций, сам арианин, принял Ульфилу весьма ласково и позволил ему поселиться здесь, даже называл его «Моисеем своего народа».⁹ Готы, пришедшие с ним, отказались совершенно от своей воинственности и долго оставались на новом месте поселения. В пределах Римской империи Ульфила продолжал действовать совершенно так же, как и на своей родине; до самой смерти он был высоко уважаем императором. Перед своей кончиной он был им приглашен для умиротворения распри между последователями арианского исповедания и приверженцами какой-то новой секты, основанной одним готским еретиком.

Гонение это описано в почти современном и любопытном житии святого Саввы Готского;¹⁰ там говорится между прочим, что Атанарих ездил по Готии, возя с собой идолов, и принуждал христиан к языческим жертвоприношениям и что многие христиане пострадали. Об идоле (истукане) писал и Созомен (Hist. eccl. Lib. VI, 37).

Деятельность Ульфилы имеет огромное историческое значение.

Ульфилы уже не было, когда готы, под давлением азиатских народов, должны были двинуться на Запад, оставив свои жилища на Днестре и Днепре. Толчок к переселению их дали гунны – народы римского или туранского корня, движение которых было совершенно сходно с движением аваров и других варваров, вышедших из Средней Азии.

Гунны вначале произвели страшный натиск на аланов (или яссов), область которых они разорили, многих умертвили, а оставшихся принудили вступить в союз. Ободренные успехом, они бросились с величайшей храбростью на огромные и богатые владения Германариха, конунга, уважаемого всеми соседями за великую храбрость (Amm. Marc. XXXI. 3, 1). Германарих погиб в борьбе с гуннами, которые потом начали теснить и вестготов (тервингов).¹¹ Последние под предводительством Фритигерна и Атанариха заняли берег Дуная и послали к императору Валенту просить о принятии их на римскую землю, обещая при этом жить мирно и покойно и в случае необходимости выставлять вспомогательные отряды (Ibid. XXXI. 4, 1).

Слух о появлении нового варварского племени уже дошел до римлян, когда послы явились в Антиохию. Просьба подверглась долгому обсуждению ввиду необыкновенной многочисленности их; между тем льстецы восхваляли счастье императора, к которому без всяких забот с его стороны сами шли рекруты, с помощью которых войска станут непобедимыми. Теперь возможно будет вместо набора требовать с провинциалов деньги и государственная казна наполнится богатством (Amm. Marc. XXXI. 4, 2–4).

Осенью 376 года явилась необозримая масса их на Дунае (700 или 900 тысяч). «Едва только пришло позволение готам перейти реку и поселиться во Фракии, как началась переправа, не прекращавшаяся ни днем, ни ночью, – говорит Аммиан Марцеллин, – на лодках, челноках и выдолбленных стволах деревьев переплывали они на римский берег. Река, которая и всегда представляла здесь большие трудности для переправы, теперь еще переполнилась от дождей, оттого многие, не будучи в силах совладеть с течением, потонули» (Ibid. 4, 5; см. Eunapius Sard. I. fr. 48, место довольно испорченное).¹²

Во время этого переселения обнаружилась главная язва римской империи – испорченность и взяточничество высших чиновников. Лупицин, comes per Thracias и «Dux» Максим с их бесстыдным корыстолюбием, по словам Аммиана Марцеллина, были причиной всего зла.

Когда решено было позволить готам поселиться на римской земле, вместе с тем постановлено было, в видах предупреждения опасности, перевезти сначала женщин и детей в виде заложников, а потом уже обезоруженных варваров. Но готы между тем говорили, что лучше расстанутся с жизнью, чем с оружием, и что непременное желание сохранить оружие подало повод упомянутым чиновникам брать с них взятки и вопреки условию разрешать им за деньги сохранять оружие при себе. Кроме того, варвары после переправы терпели недостаток в съестных припасах, хотя император приказал отпускать вождям их – Фритигерну и Алавиву провиант; недостаток провианта подал бесчестным чиновникам, как говорит Аммиан Марцеллин, повод заключить самые отвратительные сделки. Они продавали готам собак как съестной товар, меняли их на рабов, требуя одного раба за 10 фунтов мяса. Готы должны были расстаться со всеми своими драгоценностями и наконец, когда голод усилился, продавали за пищу сыновей, жен и сестер своих в рабство римлянам; этой участи не избегли даже дети знатнейших варваров.

Раздражение готов против бессовестных притеснений достигло высшей степени и выразилось, наконец, открытым мятежом по следующему поводу. Лупицин пригласил Фритигерна и Алавива на пир в Марцианополь, но не велел пускать в город никого из готов, для чего к воротам поставлена была даже стража. Голодающие готы стали просить позволения войти в город, чтобы купить себе хлеба, но так как их не пускали, вскоре между ними и городскими жителями возникла ссора, превратившаяся в кровопролитную драку. Часовые были убиты. Лупицин, услышав об этом и будучи разгорячен вином, выпитым в большом количестве, велел перебить часть готской дружины, стоявшей перед его жилищем как почетная стража и как охрана готских вождей, головы же выбросить за стены к их родичам – готам. За стенами произошел страшный шум и смятение; дикие угрозы раздавались со стороны готов, думавших, что конунгов римляне удерживают силой. Тогда Фритигерн обнаружил замечательную находчивость: боясь, чтобы его вместе с другими действительно не захватили как заложников, он сказал, что римляне подвергнут себя страшной опасности, если не отпустят вождей, чтобы успокоить готов, думающих, что начальники их убиты. Это предостережение подействовало, Фритигерна и всех готов выпустили; с восторгом принятые своими, они удалились поспешно и начали возбуждать повсюду готов к восстанию и мщению. (Подробности обо всем можно найти у Аммиана Марцеллина XXXI. 5, 5–9.)

Почти одновременно с этим явился и другой повод к войне. В Адрианополе стоял отряд готов, состоявших на римской службе; император Валент приказал отряду идти за Геллеспонт, в Малую Азию (376 г.). Сначала готы отнеслись к этому равнодушно, они согласны были идти, лишь бы им дали жалованье, провиант и два дня отдыха. Но городские власти попортили все дело, собрана была целая толпа мастеровых, оружейников и черни, которая стала грозить отряду нападением, если они не уйдут немедленно; даже пущено было несколько стрел. Тогда варвары пришли в ярость.

В следующем году сам Фритигерн явился под стенами Адрианополя; но, видя неумелость своих людей и непривычку их к правильной осаде, посоветовал «не вести войну со стенами и лучше обратиться на открытую страну, где может быть гораздо менее труда и гораздо более добычи». Во время этого обнаружилась и другая сторона опасного положения Римской империи: целые массы рабов, по словам Аммиана Марцеллина, перебегали к варварам, указывали им на лучшие места, на земли, изобиловавшие запасами (Amm. Marc. XXXI. 6).

Даже недовольные крестьяне-римляне предпочитали грабить вместе с варварами, чем подвергаться грабежу. За вестготами последовали остготы, как это показывают имена вождей; к ним присоединились гунны и аланы, тайфалы тоже восстали.

«Ни одно место, – говорит Аммиан Марцеллин, – если только оно не было совершенно необитаемо или непроходимо, не было пощажено ими. Не разбирая ни пола, ни возраста, убивали и жгли они все; младенцев отрывали они от груди матерей, убивали мужей на глазах у жен и взрослых детей через трупы родителей увлекали в рабство» (Amm. Marc, ibid.).

С горестью, пишет Аммиан Марцеллин, узнал император Валент обо всем этом и тотчас же отправил против них двух военачальников с войсками, которые отчасти оттеснили готов в балканские горы и разбили их мелкие отряды.

В то же время, когда на Балканском полуострове свирепствовали толпы готов, привлекая на свою сторону большие отряды римского войска, состоявшие из варваров, в Галлии, наиболее значительной провинции империи, происходил целый ряд восстаний так называемых багаудов.

Между тем против готов выступил из Константинополя сам император Валент. Вначале он был обрадован благоприятным ходом дел, но вскоре принужден был разочароваться во всех своих успехах. Император западной части империи – Грациан – спешил на помощь войску, находившемуся при Адрианополе. Религиозный антагонизм помешал успешному для римского народа окончанию войны: арианин Валент ни под каким видом не хотел дожидаться Грациана единственно потому, что тот придерживался Никейского вероисповедания, и без помощи его вступил в битву с неприятелем. (Правда, по Фемистию не видно прямых указаний на необходимые военные действия – сражения и битвы. Победа тогда состояла в успехе императора – хорошего политика. «Какова была бы польза, – спрашивает Фемистий, – если бы император наполнил Фракию трупами готов? Теперь они превратили мечи в плуги. Гораздо лучше, если Фракия будет теперь ими самими возделываться».) Как известно, сражение вблизи Адрианополя (378 год) окончилось полным поражением римского войска и гибелью Валента.

Война с варварами продолжалась и вскоре стала причиной возвышения Феодосия, который жил до тех пор в уединении. По смерти Валента правитель Западной Римской империи, Грациан, призвал его в соправители и он, вместо Валента, сделался императором восточной половины империи. На Феодосия прежде всего падала задача окончить борьбу с вестготами. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. Феодосий при помощи союзных варваров, отчасти того же самого готского происхождения, успел истребить по частям несколько готских шаек, опустошавших Фракию и грозивших Солуни и даже Константинополю. В 382 году он обрадовал столицу известием, что со страшным противником римского народа заключил мир и союз. Несмотря на победы и умелое обращение Феодосия с готами, мир, заключенный им, был весьма непрочен (Ranke. Ill, 168, 170).¹³

По условию договора они остались в пределах Римской империи (именно во Фракии) как федераты, но им не было отведено какой-либо определенной территории для поселения, где бы они могли усесться целыми массами; напротив, отдельные небольшие отряды готов были размещены в разных местах Балканского полуострова. Отчасти они получили, быть может, земельные наделы, в большинстве же случаев остались без земли и получали аннону, то есть хлебные запасы из императорских магазинов, не занимаясь земледелием (Ranke. Ill, 176). Готы, по своему обычаю, пришли на римскую территорию целыми семьями, а потому и для поселения их требовалось бы обширное пространство.

Тем не менее, несмотря на неудобство поселения, они оставались спокойными на своих местах все время царствования Феодосия. Этот последний сначала колебался, какой образ действия избрать относительно варваров, но потом примирился с ними, убедившись, что уже поздно думать об уничтожении германского элемента в римских владениях. Феодосий ясно понимал, что присутствие германцев мешает правильному развитию страны, но в то же время видел, что нет никакой возможности искоренить зло. Он даже сделал важную уступку готам, дозволив им в самой столице отправление богослужения в их арианских церквах и арианскими священниками. Число варварских войск в Константинополе было так велико, что город имел почти готский вид и римляне считали себя пленниками.

Восточная часть империи была наводнена готами, легионы наполнены ими; они приобрели могущественное влияние при дворе; даже в области моды высокие сапоги вместо сандалий и готское платье, готские длинные волосы, готская меховая одежда торжествовали над цивилизованными обычаями, пока не явились указы, прекратившие это поклонение лучшей части общества варварским обычаям. Феодосий опирался на готов в борьбе с узурпатором Максимом (Ranke. S. 190, 191).¹⁴ Максим нашел себе первоначально поддержку в легионах Британии, которые, говорят, были раздражены предпочтением, которое Грациан оказывал варварам, принимая их на службу. Он успел овладеть Галлией. В борьбе с ним Грациан был убит в Лионской провинции (383 год). Некоторое время на Западе правил Евгений, признанный Валентинианом II в Италии и самим Феодосием. Как удивлялись провинциалы, когда Феодосий явился с войском, состоявшим из готов, обученных на римской службе и исполнявших ее правильно. Победа осталась за Феодосием.¹⁵

Но как общественное мнение людей мыслящих и образованных, так и настроение толпы было все-таки крайне враждебно пришлым варварам. Это выражается на тысячу ладов во всех современных сочинениях. «Чего никогда не было, теперь случилось, – жалуется Иоанн Златоуст. – Варвары оставляют свое отечество, свободно разгуливают в наших областях, проходя многие мили, все сжигая и предавая грабежу; и затем они забывают, что им следовало бы воротиться домой. Они как будто водили хоровод, а не войну – они смеются над всеми нами». Современный, для позднейших времен великий авторитет медицинской науки – Гален объяснил, что для всех годятся его наставления, но только не для германцев, это «звери», и при том «совсем не благородные, а низшего разбора». Для ритора Фемистия ненавистно до последней степени само имя – «скифы», которое тогда, по преимуществу, означало «готы». Народное раздражение местного населения сказывалось в таких сценах, какими сопровождались известные события в Марцианополе и Адрианополе. Знаменитое восстание в Салониках, за которое Феодосий отплатил жестоким кровопролитием, направлено было прежде всего против распоряжения гота Ботериха. Философ Синезий описывает нам одну уличную схватку константинопольского населения с наемниками, и его сочувствие вполне на стороне толпы. Нужно прибавить, что этот последний писатель наиболее ясно сознавал опасность, грозившую империи от наводнения страны варварами. Он прямо говорит: «В империи теперь два начала: Ормазд и Ахриман – добро, которое борется со злом».

Итак, со стороны римлян и греков мы видим безграничное презрение или бессильную досаду.

Готы со своей стороны платили римлянам. Поведение варваров, размещенных военным постоем в разных местах, и прежде не всегда отличалось кротостью и добродушием; теперь жалоб туземного населения больше, и они основательнее прежних.

Император Феодосий все время своего царствования умел держать варваров в относительном покое, но не то видим мы во время правления его двух сыновей – Аркадия и Гонория, когда империя была разделена на две части. Начались новые и страшные восстания готов.

Другие нашествия. Аларих. Вестготское государство

Уже в течение некоторого времени вестготы мечтали воссоздать свою особую национальность, восстановить государство, которое они составляли во время своего пребывания на берегах Дона и Днепра.

Для осуществления этих планов готам нужно было избрать особого конунга, и они подняли на щит воинственного Алариха Балта.¹⁶ Смуты возобновились в пределах Римской империи. Готы подступили к самому Константинополю, но не разрушили его, уступая просьбам жителей и благодаря многочисленным подаркам; они вторглись в Аттику, сожгли Коринф, разрушили Афины, осаждали Фивы и разорили Пелопоннес.¹⁷

Вскоре Аларих сделался настолько могущественным, что услугами его стали пользоваться как Аркадий, так и Гонорий, и следствием такой политики римских императоров был ряд вторжений вестготов в Италию. Первое из них относится к 401 году; в ноябре этого года Аларих перешел границу Италии и осадил Аквилею; не сумев взять укрепленного города, он двинулся далее на запад. Командующий армией у Гонория – вандал Стилихон (Stilico) не располагал достаточными силами, чтобы немедленно выйти ему навстречу. Он велел укреплять стены Рима, вызвал легионы из Британии, где они защищали римлян от пиктов и скоттов, и даже Рейнскую армию, поручив охрану границы франкам. Сам он между тем отправился через Альпы в Рецию и Норик и переговорами успел склонить к поступлению на римскую службу многих варваров. Он спустился оттуда в Италию перед наступлением весны, когда Аларих угрожал Милану, который был местопребыванием западного императора Гонория. Сражение произошло при Поллентии (Pollentia) 6 апреля 402 года, в день Пасхи. За эту победу христианские писатели обвиняют Стилихона, считая его образ действий постыдным и оскорбительным для святого дня. «В сражении мы победили, – восклицает Орозий, – но этой же победой мы были сами побеждены»; готы утверждали, что победа оставалась за ними. (Oros. VII. 37, 2).

Но, несмотря на все нападки христиан, победа Стилихона имела важное значение для Италии; Стилихон оградил пределы Западной Римской империи от нашествия варваров, и вся опасность обрушилась на восточную ее часть. Аларих вывел свои войска в Иллирию и долгое время стоял около города Диррахиума (ныне Дураццо, слав. Драч).

Итак, вестготы оставили на некоторое время в покое Италию. Но в 404 и 405 годах она испытала нашествие Радагайса (Rhadagaisus, Радигер). Об этом нападении варваров мы имеем весьма темные сведения. Сам Радагайс был остгот; нужно думать, что к этому же племени принадлежала главная масса его ополчения, хотя тут могла быть и примесь всех других варварских народцев, толпившихся на среднем Дунае и Тиссе, где уже только номинально держалась римская власть. Орозий писал, что готов у Радагайса более 200 000 (Oros. VII. 37,4)).

Панический страх овладел Италией при приближении Радагайса, который без труда разбил пограничную военную стражу и начал опустошать верхнюю Италию; разоряя села, он успел взять и несколько городов. В самом Риме страх был так велик, что началось даже некоторое религиозное движение; язычники возводили всю вину за бедствие на христиан и, доказывая бессилие их Бога, успели поколебать веру многих. Среди общей паники Стилихон долго не мог собрать достаточного количества войск для отражения варваров; посреди хлопот и приготовлений миновал 404 год. Наконец, после долгих усилий остготы в 405 году¹⁸ были разбиты. Стилихон застал их при осаде Флоренции и принудил к отступлению. Масса варваров распалась на части, которые действовали самостоятельно; одни из них были уничтожены Стилихоном, других он запер в отрогах Апеннинских гор при Фезуле (Фиезоле) и голодом принудил к сдаче. При этом было взято 12 000 пленников, которых поселили в Малой Азии, составив там особую колонию оптиматов. Кроме того, огромная масса готов была продана на рынках, увеличив собой число рабов.

После кровопролитных сражений 405–406 гг. Италия оставалась некоторое время в покое, но зато в 406 году сильно пострадала наиболее значительная из западных провинций – Галлия, так как в пределы ее вторглись толпы свевов, аланов и вандалов. В устранение распространенных недоразумений нужно заметить, что это вторжение варваров в 406 году¹⁹ с предыдущим нашествием Радагайса не имело никакой связи. Главную роль играли тут, по-видимому, вандалы. Они пришли из Паннонии, где и после продолжает жить другая, главная масса этого народа. Побудительной причиной движения вовсе не было желание добыть себе новую землю для поселения, так как и в Паннонии было довольно простора; это был только разбойничий набег, задуманный в обширных размерах. К вандалам присоединилась большая толпа аланов, последовавшая за готами и бродившая между устьями Днестра и Дуная. Свевы составляли наименее значительный контингент и, по-видимому, присоединились к прочим только уже на Рейне, вблизи которого сами они обитали. Общего вождя нашествие не имело, и связь между отдельными отрядами была весьма слабая. Когда толпы свевов, вандалов, аланов направились в пределы Галлии, она была совершенно беззащитна, так как Стилихон вывел оттуда римские легионы и в ней осталось лишь мирное галло-римское население. Обязанность охранять римскую границу была возложена по договору на франков и других варваров (даже аланов под предводительством Гоара). Франки действительно попытались заградить доступ в пределы империи своим варварским соплеменникам. Перевес был сначала у франков, но явившееся подкрепление вандалов изменило положение дел, и пограничная защита была прорвана. В продолжение трех лет варвары разоряли Галлию; даже отдаленная Аквитания не была безопасной, так как римляне не держали гарнизонов внутри страны и защищали только границы. Среди смятения и хаоса перешли через Рейн и другие варвары. Аллеманны, бургунды и франки окончательно утвердились на левом берегу Рейна. Страсбург, Шпейер, Вормс, Майнц, Реймс, Амьен, Аррас и другие города были взяты приступом и разграблены. Правда, еще долго удерживалось в них римское население, потому что германцы не селились в городах. Большим облегчением для Галлии стало то, что вандалы, аланы и свевы в 409 году захватили проход в Пиренеях и спустились в Испанию, до сих пор неприкосновенную; они долго еще будут хозяйничать там, пока вестготы не водворят настоящий порядок. Попытка, сделанная несколькими богатыми земледельцами, состоявшими в родстве с домом императора Феодосия, остановить варваров в Пиренеях, для чего они вооружали своих колонов и рабов, имела значение только в том отношении, что указывает нам на проблеск энергии в среде римских магнатов, на остаток живой социальной силы.

Вслед за тем в 408, 409 и 410 годах страшный для Рима вождь готов Аларих появился снова в Италии, которая теперь уже не имела своего главного защитника – Стилихона.²⁰ Он, как говорят,⁶⁰ пал жертвой «придворной интриги, прикрывавшейся патриотическим негодованием». Знать видела в нем «чужеземца», обвиняла великого варвара в изменнических связях с Аларихом, в замыслах посадить на римский престол своего сына. Но смертью своей Стилихон доказал свою невинность и преданность Риму; если бы захотел, он мог бы найти себе опору в варварских элементах армии, но он сам отказался от защиты, которая предлагалась ему соплеменниками, не захотел спасать себя мятежом или бунтом. Реакция наставшая после его убийства, сопровождалась страшным кровопролитием, которое коснулось не одних только варваров.

Олимпий, глава интриги, погубившей Стилихона, старался придать делу вид, будто он борется как патриот, будто он стремится очистить Италию от варваров. Лживость этих заявлений, рассчитанных на господствующее неудовольствие коренного итальянского населения против чуждых пришельцев, доказывается уже тем, что не давалось пощады и римлянам, подозреваемым в привязанности к Стилихону, и что, с другой стороны, снова принимались на службу толпы гуннов и все тех же готов. Разнузданные страсти солдатчины выразились в кровавой бойне, которую учинили римские легионеры; со страшной яростью бросились они на жен и детей, принадлежавших федератам, то есть союзным готам, и оставленных ими в местах расквартирования. В разных городах и селах Италии произведена была ужасающая резня. Вследствие этого 30 000 вооруженных союзных варваров поднялись и ушли к Алариху. Тот же не упустил воспользоваться благоприятным случаем и провозгласил себя мстителем за Стилихона. Он призвал к себе своего родственника Атаульфа (Atavulfus – немецкое имя, из которого образовалось ром. Адольф), стоявшего с частью готского племени в верхней Паннонии (между Дунаем и Савой), и пошел на Италию. Почти нигде он не встречал сопротивления.

Восторжествовавшая мнимо национальная партия занималась тогда преследованиями и пытками приверженцев Стилихона, все еще не истребленных окончательно. Аларих на этот раз не остановился в верхней Италии, но появился в виду «вечного города», со времени Ганнибала ни видавшего врагов перед своими стенами. В 408 году он осадил город. Сестра императора Плацидия (Placidia) находилась в Риме. Вместе с сенатом она нашла необходимым устранить Серену, жену Стилихона, племянницу императора Феодосия; они боялись, чтобы она из мести не предала Рим Алариху, и потому приказали ее убить. Вестготы между тем расположились перед всеми городскими воротами и прервали с юга сообщение города с Остией, так что подвоз съестных припасов по Тибру прекратился. Теперь римляне увидели, что враг серьезно замышляет овладеть городом, и решились упорно защищаться. Они надеялись на выручку из Равенны, в крепких стенах которой Гонорий засел со своими советниками; но день проходил за днем, а желанная помощь не являлась. Чтобы беречь запасы продуктов, уменьшили вдвое порционы, но нужда скоро заставила ограничиться только одной третью порции. Недостаток возрастал все более, и вследствие голода начался мор. Много жителей умерло, и трупы лежали на улицах, так как не могли быть преданы погребению в обычном месте – перед городскими воротами; они заражали воздух и усиливали действие повальной болезни. В это время вдовствующая императрица, жена Грациана – Лета (Laeta) прославила себя благотворительностью; на основании привилегии, данной Феодосием, она получала от фиска известное количество съестных припасов; теперь она делила его между голодающим населением. Но нужда возрастала все более и более, и жители доведены были до необходимости питаться человеческим мясом. Тогда граждане решили заключить справедливую сделку с Аларихом или же в последний раз испытать свое счастье и показать доблесть в бою для этого они стали заниматься военными приготовлениями, привыкли к оружию и уже не боялись более войны и сражений.

Послы, отправленные к Алариху, прибыли в его лагерь. Вестготский конунг выслушал их сообщение. Когда они заметили, что римский народ упражняется в обращении с оружием и в отчаянии не отступит перед открытой борьбой, Аларих насмешливо воскликнул: «Чем гуще трава, тем лучше косить». Он знал римлян и, в частности, жителей «вечного города» и очень хорошо понимал, как мало нужно было бояться их знатной храбрости. Тем не менее Аларих вступил в переговоры. Условия, предъявленные им, были сначала чудовищны: он требовал выдачи всего золота и серебра, всех драгоценностей и всех рабов варварского происхождения.

Когда один из присутствующих поставил смелый и вместе скромный вопрос – что же он оставляет жителям, Аларих ответил: «Жизнь!» Однако он дал перемирие, чтобы они могли поговорить с горожанами и получить новые инструкции. Отчаяние овладело римлянами. В этот момент к римлянам опять пришла мысль воротиться к старым богам – богам предков; говорили, что какой-то город в провинции был спасен от Алариха тем, что жители стали молиться идолам. Зосим, почти современный писатель, расположенный весьма враждебно к христианству, уверяет, что сам епископ Римский, ставя общее благо выше своей веры, дал на это тайно свое согласие; но сенат все-таки побоялся устроить публичную церемонию по старому обычаю. Обратились снова к переговорам; отправили второе посольство к Алариху, которое и добилось более умеренных требований, а именно 5 тысяч либр (фунтов) золота, 30 тысяч либр серебра, 4 тысячи шелковых одежд, 3 тысячи либр перца, 3 тысячи штук кож. Город, обедневший со времен Константина, не мог предоставить требуемой суммы иначе, как опять прибегнув к старым богам: многие драгоценные массивные статуи были обращены в слитки; между прочим и статуя богини Virtus. Языческий писатель, от которого мы знаем об этих подробностях, говорит с горечью о пожертвовании священным символом древней римской доблести (Зосим. V. 37–42). Он полагает, что с этого времени храбрость и мужество окончательно покинули римских граждан; но не ошибается ли он, слишком передвигая вперед дело этого изменения римского духа? Город освободился от осады, но еще окончательно не избавился от опасности, потому что Аларих ставил свою службу в зависимость от принятия его услуг императором и от условий, которые он поставил касательно общего мира.

Отправилось посольство в Равенну. Император не хотел пока вступать в переговоры с Аларихом об оборонительном и наступательном союзе, но подтвердил договор о выплате денег за снятие осады с Рима, так что по возвращении посольства все было выплачено.

Аларих снял осаду, и жители вздохнули свободнее. Вестготы направились к северу, но Аларих не мог совсем предохранить страну от грабежа; один отряд варваров напал на провиантский конвой из Остии в Рим и разграбил обоз. Примерное наказание мародеров показало, что варвар лучше умеет защищать римлян, чем император.

Огромное количество рабов усилило готскую армию, расположившуюся лагерем в Тусции (Тоскане). Говорят, что число этих перебежавших рабов простирается до 40 000 (Зосим. V. 42); очень вероятно, что тут был значительный процент пленников, оставшихся после разгрома полчищ Радагайса.

Пока войско Алариха стояло в Тусции, из Рима отправилось второе посольство в Равенну, но, так же как и первое, оно не было в состоянии побудить двор к заключению мира и выдаче заложников: ни представления благоразумия, ни описания понесенных бедствий не подействовали. Олимпий упорно отказывал в своем согласии; гонение на варваров продолжалось. В Риме был сменен начальник фиска за то, что он не показал полного усердия в преследовании приверженцев Стилихона.

В Равенне несколько знатных чиновников были подвергнуты пытке – вероятно, с целью выведать приверженцев того же Стилихона. Двор начал вооружаться и вызвал из Далмации 6000 человек, но этот отряд наткнулся на самого Алариха. Он был почти совсем истреблен, только 100 человек спаслись бегством.

Аларих в наказание снова двинулся на Рим и обложил город со всех сторон. Из Рима отправилось третье посольство в Равенну, предводимое римским епископом и охраняемое вестготским отрядом.

В Риме узнали в это время о движении Атаульфа при городе Пизе, Атаульф был разбит, но, потеряв 1000 человек, пробился к Алариху.

В отсутствие Олимпия произошла при дворе революция, вследствие которой он потерял сначала милость, а вскоре и жизнь. Его место занял

Иовий, который сначала показал склонность держаться другой политики – примирительной. К Алариху тотчас отправились послы, которые пригласили его подойти ближе к Равенне, чтобы переговоры, на которые двор изъявил теперь полное согласие, могли идти быстрее. Собственноручные письма императора и правителя нашли благоприятный прием у Алариха; готская армия двинулась на запад, Аларих расположился главной квартирой при Римини. Иовий вел переговоры лично. Требования Алариха заключались в следующем.

1. Ежегодная дань деньгами и хлебом.

2. Уступка провинций Далмации, Венетии и Норика.

Отправляя эти условия за своей подписью к императору, Иовий со своей стороны посоветовал дать Алариху титул фельдмаршала, magister utriusque militae, чтобы склонить варвара к уступчивости в его требованиях.

Гонорий, как и предчувствовал Иовий, отверг это предложение и заявил, что ни Алариху, ни другому готскому предводителю он никогда не даст такого высокого звания.

Затем совершилась перемена в политике самого Иовия. Он заставил Гонория поклясться, что он никогда не заключит мира с Аларихом. Сам Иовий и все чиновники поклялись в том же «головой императора». Воинственная политика Иовия шла дальше, он уже готовился к наступательным действиям. Но одна Италия не могла дать достаточных для этого средств, пришлось взять на службу 10 000 готов.

Аларих тотчас после получения отрицательного ответа Гонория отправился опять на Рим, но дорогой сделал еще попытку покончить дело миром. Он послал к Гонорию епископов многих городов со следующими представлениями:

«Это будет его вина, если город Рим… постигнет участь разрушения в пламени, мир еще возможен».

Теперь Аларих требовал одной Реции и известного количества хлеба ежегодно; от денег, Далмации и Венетии он отказался.

Но клятва мешала. От всякой клятвы, конечно, могла дать разрешение духовная власть, кроме только клятвы «головой императора». Зосим справедливо удивляется всему этому бессмыслию.

Итак, Аларих осаждает Рим во второй раз;²² захватив гавань при устьях Тибра и овладев находившимися там хлебными магазинами, Аларих заставил римлян подчиниться своей воле.

Воля эта заключалась в том, чтобы римляне отказались признавать власть императора Гонория, который сидел запершись в Равенне, окруженной болотами, и не хотел исполнять требования Алариха. Вместо него был провозглашен императором Аттал, префект города Рима. Аларих надеялся, что новый император будет покорным орудием в его руках. Не грабеж Италии и не опустошение Рима составляли заветную цель Алариха; приобрести прочное и безопасное положение для своих готов внутри империи, самому же занять почетное положение среди сановников цезаря – вот чего требовал он от Гонория и вот что должен был дать ему вновь поставленный император. Аттал был человек знатного происхождения, без особенных дарований, но с большими притязаниями. Обязанный своим возвышением Алариху, он тотчас же начал смотреть на него свысока и не хотел слушать его советов, даже в том случае, когда они клонились к собственной его выгоде. Аларих считал, что прежде всего новому императору необходимо покорить Африку, иначе Риму грозил страшный голод, так как столица получала оттуда свой хлебный запас.²³ Вместо того Аттал потребовал похода против Гонория, державшегося в неприступной Равенне, а в Африку отправил небольшой отряд. Там и здесь дело закончилось неудачей. Военный отряд, неожиданно прибывший на помощь Гонорию с Востока, поддержал бодрость в недостойном сыне Феодосия, когда он уже готов был уступить свое место Атталу – креатуре готского варвара.

В Риме между тем недостаток хлеба превратился в страшный голод; бедное население питалось самой отвратительной пищей; толпа, собравшаяся в цирке, – ибо зрелища ни в каком случае не должны были прекратиться, – обращаясь к городским властям кричала: «Назначьте, по крайней мере, таксу на человеческое мясо». Аларих, видя кругом затруднения, убедился в полной неспособности своего императора и, не имея возможности добиться мира и прочных гарантий ни с той ни с другой стороны, кончил тем, что низвел Аттала с престола и в третий раз осадил Рим, чтобы наказать упорство Гонория (Зосим. V. 10; Oros. VII. 39; 42).

Теперь он пришел не с такими мирными намерениями, с какими приходил уже два раза, город на сей раз был обречен на разграбление.

В половине августа 410 года Аларих расположился лагерем в виду римских стен и после кратковременной осады взял город и позволил своим солдатам грабить его в продолжение трех дней.²⁴

При этом следует заметить, что действия варваров в покоренном городе не были так суровы, как их обыкновенно изображают. Аларих приказал своим подданным щадить жизнь и честь римских женщин. Как видно из рассказов Отцов Церкви, ариане-готы не разрушили храмов и даже пощадили сокровища собора Святого Петра, которые нашли спрятанными у одной знатной римской дамы.

Сообщения христианских писателей оттого важны для нас, что они показывают нравственное состояние общества того времени и впечатление, произведенное падением Рима на умы людей V века. Как видно, паника была всеобщая и сваливали все несчастья римского народа на христианского Бога. Тогда-то явилось сочинение блаженного Августина «О граде Божием» («De civitate Dei») в виде ответа на нападки язычников. Он говорит в нем, что христианский Бог спас Свои храмы и при помощи имени Его была пощажена жизнь и честь римских матрон.

Аларих, видя неудачу своих планов в Италии, намеревался уже переправиться в Африку, но смерть помешала его намерениям.²⁵ После него готы не нашли возможным долго оставаться в стране, где они не могли даже прокормиться без помощи Африки, так как все пространство Италии было покрыто огромными латифундиями, владельцы которых, подобно позднейшим английским лордам, предпочитали более разводить скот нежели обрабатывать землю, и получали запасы хлеба из Африки и Испании. Атаульф, преемник Алариха, решил вывести вестготов в Галлию, и в 412 году мы находим их уже в этой стране именно в то время, когда происходили здесь страшные смуты.

История Атаульфа имеет несколько романтический характер. Он явился в Галлию, имея при себе интересную пленницу – дочь императора Феодосия и сестру Аркадия и Гонория, прекрасную Плацидию. Несмотря на то, что она была в его власти, Атаульф не желал получить ее руку без согласия на то ее самой и Гонория. Отношения Атаульфа и Плацидии важны для нас потому, что они проливают свет на отношение варваров к Риму. У Орозия есть запись рассказа, слышанного им от своего знакомого, имевшего случай лично беседовать с Атаульфом. Вот что говорил ему Атаульф: первым стремлением моим было стереть Римскую империю с лица земли, сделать так, чтобы вместо Romania говорили Gothia; но, прибавлял он, я скоро убедился, что с варварами этого сделать нельзя, так как они слишком грубы и не цивилизованны; они не способны повиноваться закону, а государство не есть государство, если нет законов; тогда я, Атаульф, поставил себе целью служить Риму, соединился с ним посредством крепкого союза. Атаульф положил, таким образом, начало общего благоденствия и мог бы достигнуть замечательного успеха (Oros. VII. 43, 1–7).

Итак, этот предводитель готов был первым из варваров, который проповедовал уважение к Риму. Он умер в Испании при осаде Барселоны. Преемником Атаульфа после некоторого времени сделался Валлия,²⁶ который заключил мир с Плацидией, вернувшейся к Равеннскому двору, получил нужное количество хлеба для кормления варваров и обязался служить римскому правительству. Власть римлян над Галлией скоро была восстановлена, и вестготам позволено поселиться между океаном и г. Тулузой, к югу от реки Гаронны.

Итак, после долгих странствий вестготы, жившие прежде на берегу Дуная, вторглись на Балканский полуостров, были в Италии и, наконец, образовали в Галлии первое варварское государство на римской территории (418 год), сохранив при этом свою самостоятельность и даже своих конунгов, но признавая власть Рима.²⁷ В состав этого варварского государства вошли города: Bordeaux, Agen, Saeptes, Angoulème, Poitier и прекрасная Tolosa (Толоза), нын. Тулуза, которая если не тотчас, то с течением времени превратилась в столицу, а до тех пор была самым важным центром. По имени ее дано государству готов название Толозанского, в отличие от другого их государства – Толедского. Причины, побудившие готов поселиться в этой местности, понять довольно трудно, но инициатива, видимо, исходила со стороны римлян. Может быть, они не хотели, чтобы вдали от них готы сделались слишком самостоятельными; может быть, и желания Валлии были направлены в ту же сторону.

«Роскошная область золотой Гаронны славилась своим плодородием и красотой. Жителям казалось, что они тут владеют не какой-либо частью земной поверхности, частицей рая. Таким образом, готы поселились среди мирт и платанов, виноградных плантаций, золотых полей и роскошных садов».

Вестготы поселились в Галлии, и после Валлии, при его преемниках Теодориде (Theodoridus) I (419–451) и Торисмунде (451–453), не произошло никакого значительного территориального расширения. Теодорид пал в сражении с Аттилой на полях Каталаунских около Мауриака, где вестготы встретились со своими соотечественниками как враги в 451 году.

Торисмунду наследовал Теодерих II (453–466). Он сделал новые приобретения на юге Галлии (Нарбонна) и по ту сторону Пиренеев боролся победоносно со свевами. Следующий правитель, Еврих (Euricus) (466–484), подчинил готскому владычеству не только всю область к югу от Луары, но и к западу от Роны, со включением Оверни. После падения в 476 году Западной Римской империи сюда же вошла и большая часть Пиренейского полуострова (только на северо-западе удержались свевы). Затем покорены были по ту сторону Роны – Арль, Марсель, то есть вся почти провинция Нарбоннская.

Евриху наследовал Аларих II (485–507), при нем последовала новая катастрофа, окончившаяся распадением вестготской державы.

Рассмотрим теперь вопрос: в какие отношения вступили варвары, поселившиеся, таким образом на римской земле, к римскому правительству и местному галло-римскому населению?

Для этого обратимся прежде всего к тем памятникам, по которым мы могли бы определить, как у готов произведено было разделение земли, какое законодательство. Тут следует заметить, что законы их двоякого рода: одни для прежнего галло-римского населения, другие, для них самих. Во всех законах варваров (leges barbarorum) был признаваем принцип личности права, то есть такой порядок, при котором подсудность человека тому или другому закону определяется его личностью – личным происхождением и принадлежностью к известной племенной группе, а не местом, где он жил и совершил преступление. Если человек принадлежал не к готам, а к другому племени, то он судился по своим законам, если он был римлянин – то по римским. Точно так же бургунд судился по бургундским законам, вандал – по вандальским. Принцип личности права противоположен принципу территориальности права, то есть такому порядку, при котором всякий человек подсуден законам той страны, в которой он находится. (Он существует в России и во всех государствах Европы, кроме Турции, где право суда над иностранцами представлено еще и до сих пор их консулам.)

Итак, вестготы не обращались с римлянами жестоко, если оставляли им свои законы. Один из позднейших конунгов, Аларих II, издал даже новое законодательство для римлян, известное под именем Breviarium Alaricianum. Законы были составлены по римским источникам и приняты на сейме готов. В сущности, они представляют извлечения из сборника Феодосия с некоторыми толкованиями. Предшественник Алариха II, король Еврих, издал законы собственно для вестготов, но от этого законодательства не сохранилось никаких следов. Позднейший сборник вестготских законов, появившийся в эпоху Толедского королевства в Испании, то есть законодательство Леовигильда (569–586), не дошел до нас в первоначальной редакции, а уже с разными дополнениями, сделанными при новых пересмотрах. Первый пересмотр и издание не дошло до нас, второе относится к 591 году. Этот последний сборник обозначается именем Antiqua.²⁸ Нужно заметить, что позднейшие вставки тут настолько перемешаны с первоначальными постановлениями, что мы не можем собственно различить, что должно быть отнесено к позднейшему времени и что – к первоначальному. Законодательство готов, записанное в сборнике Antiqua, было написано не на их родном языке, а на латинском. Готы – единственные варвары-ариане, пользовавшиеся Св. Писанием в переводе на родной язык, но во всех особенных случаях они прибегали к языку того населения, среди которого утвердились, что указывает на их подчинение римской цивилизации и римскому влиянию.

На основании двух постановлений разных времен, собранных в сборнике Antiqua, мы можем судить об устройстве государства готов. Поскольку первоначальная редакция сборника, составленного при Еврихе, до нас не дошла, мы должны довольствоваться позднейшей и для разъяснения первоначальных фактов обращаться отчасти к отрывочным известиям писателей, отчасти – к аналогическим явлениям, то есть к законам других варваров, поселившихся на римской земле. Полезным пособием при этом может служить исследование Gaupp’a «Die Germanischen Ansidelungen und Londtheilungen in den Provinzen des römischen Westreiches» (Breslau, 1844). По мнению Гауппа, поселения варваров на римской территории не представляют ничего отличного от первоначальной колонизации их, совершившейся еще в IV веке. Он обратил внимание на закон «hospitalitatis», закон о военном постое, в котором определяются отношения варваров, поступивших на службу империи и отправляемых в провинции.

Они обыкновенно размещались на земле местных помещиков (posses-sores), и закон предоставлял солдатам на постой третью часть домов, причем дележ производился таким образом, что сначала весь дом разделялся на три части; первую треть имел право взять себе хозяин по своему выбору, затем часть любую из двух остальных брали солдаты, третья же сама собой оставалась в пользу хозяина. Взаимное отношение между постояльцем и хозяином обозначалось словом «hospitalitas» – гостеприимство; как хозяин, так и постоялец одинаково называются «hospites», так как латинское «hospes» может означать и гостя и того, кто принимает гостя.

Гаупп доказывал, что на основании закона «hospitalitatis» варвары из квартирующих солдат становились сначала соучастниками во владении, а затем уже самостоятельными собственниками на своих участках, или на своих третях («tertia»). Насильственного резкого перехода не было, особенно когда племена, занимавшие римскую территорию, приходили на нее с согласия римского правительства. Готы и бургунды являлись в Галлию в виде римского наемного войска, хотя по обычаю являлись с женами и семьями. Они жили среди римских землевладельцев, как простые «hospites» (постояльцы), и только гораздо позднее является законодательное постановление о разделе. Но и после этого отношения между варварами и римлянами уподобляются отношениям между родственниками, которым досталось имущество и которые не могут его разделить, но могут оставить его в общем владении.

Гаупп отчасти даже преувеличивает мирный характер основания варварских государств; переход от военного постоя к разделу у него совершается уже слишком гладко, между тем как на самом деле есть существенная разница между временной неприятностью иметь у себя и кормить постояльца и необходимостью уступить ему навсегда часть земель, притом даже не одну треть, а иногда и две. Но во всяком случае связь между хозяином и постояльцем указана им верно.

Обратимся теперь снова к вестготам. Интересно прежде всего было бы узнать, в каком количестве пришли они в Галлию, потому что от этого должна была зависеть легкость или трудность их устройства на прочное жительство в стране.

Если численность была слишком велика, то поселить их в Галлии было бы чрезвычайно трудно. Мы знаем, что численность вестготов, перешедших за Дунай в 375 году, простиралась от 700 000 до 1 миллиона, но число это в данном случае не применимо. Оно должно быть уменьшено. Многие варвары сошли с пути, хотя мы знаем, с другой стороны, что к ним присоединиялись отряды наемников, рабов, иногда достигавшие 30–40 тысяч человек. Следовательно, число готов, поселившихся на юге Галлии, было все-таки весьма значительно; может быть, мы не сделаем большой ошибки, если вместе с Даном²⁹ примем, что за minimum их численности можно положить 50 тысяч человек, способных носить оружие.

Число готов, пришедших при Валенте, считают до 200 000 способных к оружию; после они получили подкрепление в виде других варваров-германцев, находившихся в обеих империях. К Алариху пристало кроме 30 000 варварских наемников Стилихона 40 000 бежавших рабов. Так что, несмотря на частые и постоянные потери, несмотря на весьма неблагоприятные обстоятельства для умножения населения во время от 375 до 410 года, мы находим все-таки 50 000 человек, способных носить оружие, а сообразно с этим общую численность, считая женщин, детей, стариков, можем обозначить в 300 000 человек.

Большое умножение населения готов следует предполагать после возвращения в Аквитанию из испанского похода, и этим объясняется тогда постепенное их стремление к расширению земель, начавшееся еще до Евриха, в 430 году. Отмеренная римлянами одежда приходилась не по росту; отсюда же объясняется и то, что готы взяли ⅔ земли вместо одной трети, несмотря на свои союзные отношения с римлянами («foe-dus»). Тогда как Одоакр, как увидим ниже, будучи полным господином положения, удовольствовался в Италии ⅓ земли.

Известия о разделах земель готами смутны и темны, и вследствие много раз изменявшихся отношений их к империи ими трудно руководствоваться. Законодательства говорят нам мало, больше других Antiqua. Но и данные этого сборника должны были прежде всего относиться к дележу и сделкам с остготами, бургундами и франками в конце V века и в начале VI века в Испании и Септимании, а о дележах с римлянами в Галлии и Испании в течение V века и позднее опять в Галлии можно только догадываться, что они производились по аналогичным принципам.

Относительно этого древнейшего времени мы принимаем следующие положения. После первого прихода в Галлию при Атаульфе, а потом при Валлии длился известное число лет промежуточный период, когда готы устраивались по прежде существующим римским нормам и учреждениям, принятым для расквартирования и пропитания войск, находящихся в походе или помещенных на постой в той или другой провинции, то есть пользовались гостеприимством «hospitalitates». Готы были, несмотря на часто нарушаемый foedus (договор), признаваемы за такое же римское войско, как и всякое другое варварское ополчение на римской службе. Из слов поэта Меробауда (он интересен тем, что был едва ли не первым варваром франкского и вообще германского происхождения, попытавшим свои силы в латинской поэзии) можно заключить, что уже в период времени между 430 и 440 годами, когда этот франк писал свои стихи, готы занимались земледелием на границе своей области, значит были не простыми военными постояльцами. Впрочем, слова Меробауда о готских сохах или оралах могут относиться к готским колонистам еще более раннего, отдельного поселения, возникшего до прихода всей их народной массы.

Некоторый свет на это дело проливают известия Паулина Пелльского. Он рассказывает, что его большие поместья близ Бордо около 412 года при Атаульфе по какому-то случаю остались свободными от готского постояльца или гостя (hospes), но эта милость скоро обратилась во вред. Когда готы в 415 году оставили страну и двинулись в Испанию, другие римские хозяева, у которых были готские hospites, часто в них находили себе защитников, так как готы вообще обращались с большой добротой с римлянами-хозяевами. Имения же Паулина, как свободные от постоя, были лишены защиты, подвергались разорению, рабы и рабыни его были уведены.⁶¹

Нужно впрочем прибавить, что против Паулина существовало подозрение в измене. Сыновья Паулина остались в Бордо на территории, которая после возвращения готов из Испании при Валлии сделалась готским владением, и здесь они получили уже готского совладельца. То есть очевидно, они не потеряли все свои земли, а только должны были поделиться ими, уступив, по всей вероятности, ⅓. Отец говорит, что при том сыновья его рассчитывали на большую свободу, чем какая существовала весьма часто в римских областях (Paulini Pellaei. Euchar. Стих. 498 и сл.).

Самому Паулину, который переселился в Марсель около 416 года, неизвестный гот прислал небольшую сумму за какой-то участок или отдельное имение около Бордо, которое он уже считал пропавшим. Хотя цена эта и была ниже настоящей стоимости имения, все-таки Паулин был очень доволен, потому что она помогла ему привести дела в порядок.

Есть и другие свидетельства, что готы обращались довольно мягко с провинциалами. Орозий даже с некоторым преувеличением говорит, что готы тотчас после переселения перековали свои мечи на ралы (плуги) и обращались с римлянами, как с друзьями и союзниками. При Атаульфе, когда готы были военными постояльцами, они помогали хозяевам в полевых работах, за небольшую плату делали разные услуги. При расставании со страной они, правда, хозяйничают совсем иначе; но вернувшись (из Испании), возобновляют свой союз с Римом и опять делаются смирнее. Когда же именно совершился окончательный раздел земли, сказать трудно. Постановления Antiqua об этом разделе с уверенностью можно относить только к периоду, последовавшему за завоеваниями Евриха (466–484); но кажется, что уже для самого времени Евриха раздел земли и превращение готов в постоянных землевладельцев есть факт засвидетельствованный.

Это видно из слов Аполлинария Сидония. После тещи ему досталось наследство в вестготских владениях. Но оказалось, что по праву он мог получить не все имение, а только треть его, следовательно, ⅔ были уже отобраны кем-то другим, то есть, очевидно, готским поселенцем. Даже и относительно ⅓ Сидоний встретил затруднения: он не мог получить своей терции, хотя и предлагал уплатить денежную ценность ½ имения (VIII, 9). Это последнее объясняется тем, что Аполлинарий Сидоний был по отношению к вестготскому государству чужим человеком, почти иностранцем. Он отправился к бордосскому двору короля Евриха с жалобой, но и тут поездка оказалась напрасной и доставила ему только случай описать двор короля Евриха, окруженного римскими риторами и писателями. Другие были счастливее Аполлинария.

Обратимся теперь к Antiqua, где находятся ясные постановления о разделе. Из этих постановлений видно, что готы взяли себе ⅔ земли.

Предметом деления была совокупность имущества известного римского землевладельца (possessor’a) – земельная собственность со всем, что к ней принадлежало, то есть с крепостными, колонами (рабами) и скотом. Разделу одинаково подвергались как сельские, так и городские участки (tit. I. cap. 16). Термины для обозначения лиц той и другой стороны – старые римские hospites, consortes, отношения между ним, hospitalitas. Каждый участок называется sors, то есть жребий. Но бросали этот жребий или нет, сказать трудно, так как слово sors не заставляет непременно думать о жребии: именем этим означалась не одна только часть, доставшаяся готу, но и часть, оставшаяся за римлянином. С другой стороны вообще и вся готская область называлась готским жребием – sors Gothica. Вот какие постановления находим мы о разделе земель в Antiqua.

«Раздел, произведенный между римлянином и готом в отношении к известному участку земли или леса, никоим образом не должен быть нарушен, если только произведенное деление было надлежащим образом заявлено. Из двух частей гота ничего не должен присвоить себе и требовать римлянин; из терции римлянина гот также не должен чего-либо требовать, разве только от нашей щедрости ему было что-либо даровано. Когда уже раз произведен был раздел родичами и соседями, потомки пусть не пытаются изменять».

«Если кто снимает землю для обработки, он должен, подобно тому кто дал землю, платить ценз (поземельную римскую подать). Если примет на свою землю поселенца (арендатора), может быть даже колона, а потом случится, что тот, кто принял, должен возвратить ее (землю) кому-нибудь, как терцию, то пусть одинаково остаются при своем и платят подать как те, которые были приняты, так и патроны их, сообразно тому, как и сколько будет приходиться каждому». «Если готы что-нибудь захватили из терции римлян, то по настоянию судьи все должно быть исправлено в пользу римлян. Судьи (judices) отдельных городов (singularum civitatum), старшины и управляющие (в селах и имениях) уполномочиваются отбирать терции римлян у тех, которые их захватили, и по требованию римлянина без замедления возвращать ему свое, дабы казна (фиск) не подвергалась никакому ущербу,⁶² разве только миновал срок или 50 лет (срок давности), по истечении которых римлянин не мог отыскивать своего имения».

«Участки (sortes) готские и римские, о которых в продолжение 50 лет не было заявлено никакого требования, уже никаким образом не могут быть отыскиваемы».

К этому можно прибавить следующие замечания.

1. Предметом деления была вся совокупность имущества известного римского владельца как уже было сказано выше. Разделу одинаково подлежали как городские, так и сельские жители, это доказывается тем, что против злоупотребления одинаково призывается бдительность как сельских, так и городских властей.

2. Масштабом или мерилом служила, конечно потребность германского гостя hospes, который как глава многолюдной семьи (или фамилии) с большим числом сыновей и полусвободных подчиненных людей, владеющий большим количеством рабов и скота, должен был получать более, чем простой свободный человек. С другой стороны, и трети, подлежавшие разделу, были также не равны, как не равны были сами имения римских землевладельцев, раздробляемые на трети.

Вероятно поэтому, что уже заранее были известны разные категории семей, имеющих право на больший или меньший надел смотря по количеству душ и лиц; с другой стороны, существовал список имений, подлежащих разделу с обозначением их величины по разрядам. Нельзя сказать наверное употреблялся ли жребий при разделе; выше уже было сказано, что слово «sors» применялось к различным участкам земли. Если даже в самом деле имело место метание жребия, то это делалось только для решения вопроса о том, в какой именно местности должен быть поселен этот или другой гот, или для решения вопроса, какой именно отдельный участок из числа принадлежащих к известному разряду должен ему достаться.