Kitobni o'qish: «Военный сборник. Рассказы для участников Специальной военной операции. Выпуск 1»

Name: Военный сборник. Рассказы для участников Специальной военной операции. Выпуск 1
Author: В. Азаров
ISBN: 978-5-00244-491-5

В. Азаров

Shrift:

* * *

Вступительное слово протоиерея Константина Татаринцева

Предлагаемая воинам, участникам Специальной военной операции, серия военных рассказов члена Союза писателей России, кандидата политических наук, заслуженного боевого офицера В. А. Азарова представляет собой автобиографические зарисовки, состоящие из ярких драматических рассказов-воспоминаний о службе защитника Отечества наших дней. Автор, будучи участником вооруженных конфликтов в разных частях земного шара – в Афганистане, на Балканах, в Африке и в Приднестровье, осознаёт себя наследником лучших традиций Русской и Советской Армии.

Военный сборник № 1 посвящен в основном Афганистану. Эту тему предваряют рассказы из жизни членов семьи автора, переживших Великую Отечественную войну, а также из его собственной биографии времен учебы в Московском Суворовском военном училище и службы в Армии.

Все герои рассказов не вымышлены. Это сильные духом люди, которые являют собой характер своего народа, его лучшие качества, воспитанные культурой и традициями отцов. Каждый из них серьезно задумывается о вере в Бога, о своем личном приходе к вере. Ведь война – совершенно особое, ни на что не похожее состояние, в которое порой вынужденно погружается человек. В ней с предельной силой проявляется духовное начало, где, постоянно балансируя на грани жизни и смерти, человек всеми фибрами души ощущает близость Бога, испытывает насущную и безотлагательную нужду в Его отеческой поддержке и защите.

«Неверующих на войне не бывает» – это главный лейтмотив сборника Владимира Азарова.

В то же время в некоторых рассказах, удачно подмечая те или иные реалии военных будней, автор передает живой армейский юмор, что делает его героев еще ближе читателю.

Сборник составлен так, что после каждого рассказа следует страничка для духовного чтения с мыслями и наставлениями Святых Отцов и других православных авторов.

Считаю, что военный сборник рассказов писателя Владимира Азарова будет, несомненно, востребован читательской аудиторией воинов, участвующих в Специальной военной операции. Его автор, боевой офицер, свидетельствует, что русскому воинству Православная вера необходима как воздух. Только в ней – залог правильного осмысления жизни и подлинной подоплеки всех нынешних событий. Только с верой возможно сегодня выработать действенные способы эффективного противостояния многообразным силам зла, на которые опирается воюющий против нас коллективный Запад.

Протоиерей Константин Татаринцев,

Первый заместитель Председателя Синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными Силами и правоохранительными органами, настоятель храма Вознесения Господня за Серпуховскими воротами города Москвы, Главного храма Воздушно-космических сил РФ.

От издателей

Перед Вами, дорогой читатель, первый сборник из цикла рассказов заслуженного боевого офицера, прошедшего горнило многих современных войн, члена Союза писателей России, кандидата политических наук Владимира Алексеевича Азарова.

Его рассказы основаны на реальных событиях из фронтовой жизни и простых будней человека, посвятившего себя делу защиты Родины. Герои рассказов – собирательный образ защитника Отечества наших дней, осознающего себя наследником лучших традиций Русской Армии.

В книге органично соединяются, казалось бы, совсем разные сюжеты. Сначала автор рассказывает о ярком эпизоде из жизни своего отца, участника Великой Отечественной войны, передавшего сыну историю своего необычного спасения во время одного из сражений; затем следует рассказ из жизни простых людей, переживших войну и силой своей веры в Бога преодолевших выпавшие на их долю испытания; после чего читателя ждут повествования из совсем другого, мирного советского времени, с иногда веселыми, иногда серьезными эпизодами, связанными с годами учебы автора в стенах Московского Суворовского военного училища и службой на Родине. И наконец, перед вами предстанут живые свидетельства о выполнении нашими воинами интернационального долга в суровых горах воюющего Афганистана.

В последующих выпусках нашего сборника произведения Владимира Азарова перенесут вас в жаркие тропики западноафриканских стран, охваченных пламенем гражданских войн, где автор служил начальником службы безопасности миссии ООН, и сюжеты о его службе в качестве участника миротворческих операций в республиках бывшей Югославии, переживших братоубийственную Балканскую войну и распад некогда единой страны.

Вместе с героями рассказов вы сможете погрузиться в истории человеческих отношений, существующих в мире планетарных конфликтов и политических интриг, узнаете как живут и выполняют свои задачи военнослужащие других стран. Не менее важными станут для многих и суждения автора по отношению к применению в политике и миротворчестве двойных стандартов, о которых свидетельствуют некоторые его произведения.

Но главное, что поможет заинтересованному читателю найти близкие своему сердцу мысли и чувства, – это желание автора выявить лучшие свойства души современного воина, умение писателя-ветерана создать запоминающиеся портреты своих товарищей по оружию, живущих по принципу, озвученному в легендарном фильме «Офицеры»: «Есть такая профессия – Родину защищать!»

В целом, все рассказы данного цикла объединены одной ясной темой – «неверующих на войне не бывает», и этот лейтмотив присутствует в каждом повествовании Владимира Азарова.

В дальнейшем наши сборники будут содержать не только его рассказы, но и произведения других авторов, в том числе рассказы о войне писателей-классиков.

От автора

Выражаю самую глубокую благодарность, уважение и признательность моим товарищам, друзьям, единомышленникам, коллегам, сотрудникам издательства «Перо» и всем, принимавшим участие в подготовке к изданию данного Сборника.

Сердечно благодарю священнослужителей, благословивших это начинание, благотворителей и всех истинных патриотов Отечества, по различным причинам пожелавших остаться безымянными, но без помощи которых не вышла бы в свет эта книга – первый литературный Сборник военных рассказов, предназначенный для военнослужащих, выполняющих свои боевые задачи в ходе проведения Специальной военной операции на Украине. «Бог знает Своих» (2 Тим. 2:19), и каждому будет дано по его заслугам, «ибо приидет Сын Человеческий… и тогда воздаст каждому по делам его» (Мф. 16:27).

Да хранит Господь всех, причастных к изданию первого выпуска нашего Военного Сборника!

Иисусова молитва

Зима 1943 года выдалась такой же холодной, как в сорок первом. Только завершилась операция по разгрому немцев под Сталинградом, линия фронта продвинулась в сторону Воронежа. Немцев гнали по всем направлениям. Отступая, они яростно оборонялись на каждом выгодном рубеже. Наступательные и оборонительные бои измотали обе стороны.

Накануне 236-я стрелковая дивизия вышла на назначенный рубеж обороны. Местность была ровной и плоской как стол, застеленный белой скатертью. Лишь в нескольких местах в сторону противника спускались неглубокие овраги. Но ни кустарника, ни деревца нигде не было видно. Струилась поземка. Быстро опустилась темнота.

Штаб дивизии во главе с командиром, полковником Гавриловым, размещался в наспех сделанном блиндаже, в котором невозможно было даже стоять в полный рост. Крышей служили ряд тонких жердей и положенные сверху плащ-палатки, присыпанные землей и снегом. Полковник сидел на табуретке и курил. Несколько офицеров и солдат спали вповалку на лапнике рядом с печкой-буржуйкой. Снаружи послышался шорох. В блиндаж протиснулся высокий худощавый офицер.

– Что скажешь, заместитель? – молвил полковник, мельком взглянув на подполковника.

– Тишина-то какая! Удивительная и пугающая. Обошел все части. Нигде не стреляют, как-то не по себе даже. Непривычно.

Командир дивизии молча затянулся.

– Я осмотрел район, – продолжал заместитель, – не очень хороший рубеж для обороны нам определили. Больно уж местность танкоопасная. Боюсь, мы не сможем здесь долго продержаться.

– Мне кажется, что немцы наступать сейчас не будут. Им надо остановиться после отступления на каком-то выгодном рубеже и уже там строить серьезную оборону. Мы, скорее всего, не останемся здесь надолго. На следующий день или через день двинемся дальше.

Зазвонил телефон. Офицеры невольно вздрогнули.

– Товарищ полковник, первый требует вас, – безусый сержант, зевая, протянул трубку.

– Ну вот, наверняка сейчас получим первую вводную.

Несколько минут комдив слушал собеседника не перебивая.

– Вас понял! Так точно!

– Что случилось? – напряженно спросил подполковник.

– Оказывается соседний фронт окружил немецкую группировку в составе шести дивизий. Согласно разведывательным данным, они будут прорываться на участке нашей армии.

Командир и заместитель склонились над картой. С лавки поднялся разбуженный телефонным звонком начальник штаба – среднего роста, крепко сбитый мужчина с седыми как лунь волосами. Помахав несколько раз руками в стороны, он подошел к столу. Форма на начальнике штаба была тщательно подогнана под его фигуру. Сослуживцев порой удивляло, что несмотря на полевые условия она всегда была без складок и заломов, словно являлась его второй кожей. Командир и заместитель смотрели на него с нескрываемым, каким-то по-детски искренним, уважением.

– Что думают старые военспецы, Карпыч? – обратился командир к начальнику штаба.

– Если немцы были окружены в районе Елани, то я думаю, что они, скорее всего, пойдут несколькими маршрутами на Добринку, на Верхнеантошинский и хутор Нижнедолговский, чтобы соединиться со своими возле Бутурлиновки. Других дорог в этом районе нет. По бездорожью с техникой далеко не проедешь, хоть и местность открытая, степная, но кругом овраги, мелкие заболоченные речки, перелески. А что еще сказал верхний штаб?

Комдив пригладил волосы.

– Говорит, что немцы могут двинуться и через наши боевые порядки.

– Ну, если так, то я думаю, что часть немецкой группировки будет выходить из окружения через фронт 737-го полка. Его расположение как раз пересекает дорогу Верхнесоинский-Розовский. Надо ему ставить задачу на оборону.

– Мы чем-то можем им помочь? – спросил заместитель.

– Чем мы поможем? У нас нет никаких резервов, полки обескровлены, личный состав в них едва дотягивает до пятисот человек. Боеприпасов, в том числе артиллерийских, практически нет. К тому же оголять оборону мы не имеем права. Кто знает, может, противник пойдет несколькими маршрутами. Так что необходимо запросить помощь армии.

– Армия нам ничего не даст, – выдавил из себя командир. – Хотя, конечно, я буду просить о помощи. Но в любом случае будем надеяться на чудо, что противник пойдет не через нас.

– Ну и еще на Господа Бога уповать будем, – произнес начальник штаба.

– Хорошо, что тебя не слышит комиссар, – усмехнулся командир.

В расположении 737-го стрелкового полка звенели лопаты. Их звук далеко разносился по степи. Поступила команда окапываться. Солдаты вгрызались в промерзшую землю. Она тихо скрипела, небольшими кусками разлетаясь в стороны. Наступала ночь. Небо засверкало мириадами звезд. Местность оделась в блестяще-серый саван. Подул легкий ветер, поднимая с лежалого наста колючую ледяную крошку.

К группе куривших солдат подошел недавно назначенный командиром роты лейтенант Авдеев.

– Ну что, ребята, отдохнуть решили?

– Да, покурить надо, заполнить организм теплым дымом, чтоб веселее было, – ответил пожилой солдат Никифоров.

– У вас табачку случайно не найдется? – обратился к офицеру невысокого роста сержант.

– Да нет, Горбатко, я же не курю, – виноватым тоном ответил молодой офицер.

– Да я-то знаю, так спрашиваю, на всякий случай.

– Что там говорят, командир, в верхах? – поинтересовался Никифоров.

– Плохи наши дела, братцы!

– Что это так, вроде немца погнали?

– Так его не только погнали, но еще и окружили.

– Мать честная! Что ж это такое? – воскликнул кто-то.

– В общем, ожидается прорыв немцев где-то на фронте нашей армии, поэтому оборону будем держать не на запад, а на восток.

– Ну, будем надеяться, что немцы пройдут не на нашем участке, – сказал щуплый и шустрый рядовой Барыкин.

– Дай то Бог, – послышались голоса.

– А как мы оборону держать будем? Ведь здесь чисто поле, – воскликнул Горбатко.

– Это и неплохо для нас. Фронт у них тогда будет не очень широким, – деловито сказал Никифоров, сильно окая. Все замолчали, внимательно слушая старого вояку. – Им же надо быстрее соединиться со своими. Значит, будут спешить, двигаться кучнее. Видите, да и снег к тому же достаточно глубокий, разбредаться далеко вправо и влево не будут, чтобы не отстать от основных сил.

– А когда ожидается прибытие немца? – спросил Барыкин.

– Комбат сказал, что если выйдут на нас, то завтра к вечеру, может быть, подойдут.

– Час от часу не легче. Даже отдохнуть супостат не дает после стольких боев во чистом поле, – воскликнул Никифоров.

К утру ветер усилился, стало холоднее. На белом покрывале степи чернели кое-где наспех вырытые окопы. В них комочками, прижавшись друг к другу, на стылой земле лежали солдаты. Сизый пар от дышащих людей поднимался ветром и тут же загустевал, расходясь над полем стайками маленьких облачков. Справа, метрах в пятистах от расположения роты Авдеева, проходила дорога. Там оборону держала соседняя рота, там же находился штаб полка и позиции артиллерийских батарей. В этот район собрали всю имеющуюся в наличии полковую артиллерию – пять 76-миллиметровых орудий и пять сорокапяток. Боеприпасов было немного, обозы где-то задерживались.

Забрезжил рассвет. Темнота стала рассеиваться. Звезды поблекли. Небо заволокло свинцовыми облаками. В одном из окопов послышался разговор.

– Слушай, старый, – обратился к Никифорову Барыкин, лежавший к нему спиной, – ты слышишь меня?

– Слышу, слышу! Тебе чего, трещотка?

– Ты вот скажи мне, ты все так же в Бога веришь?

– Опять ты свою шарманку закрутил.

– Ну, хоть давай поговорим, прошу тебя. Я спать больше не могу. Холод насквозь пронизывает.

– Старайся заснуть, несчастный.

– Это почему же это я несчастный?

– Да потому, что безбожник. А человек без Бога жить не может.

– Да чего ж, я виноват?

– А я тебя и не виню. Ты воспитывался в атеизме, поэтому и не знаешь, что это такое. А я всю жизнь живу по Божиим законам, с молитвой, поэтому и на душе у меня светло, как бы порой не было жутко и страшно. Я помолюсь, и все страхи куда-то деваются, исчезают.

– Старый, а научи меня какой-нибудь молитве!

– Это тебе зачем?

– Тоже хочу, чтоб мне было не так тошно.

– А политрук узнает?

– Так мы ж ему рассказывать не будем.

– Ладно, слушай. Я обычно начинаю с Иисусовой молитвы. – Никифоров развернулся лицом к солдату.

…К полудню ветер стих и воздух, казалось, застыл. Местность стала просматриваться далеко вперед. Облачность прошла. Опять стал раздаваться звон лопат о стылую землю. Большинство вырыло окопы на глубину штыка. Несколько человек собрались возле лунки Никифорова на перекур. Барыкин рассказывал какую-то байку. Слышался смех.

– Когда кухня будет? – поинтересовался рядовой Нигматуллин. – Уже желудок к позвоночнику прилип. Два дня не ели горячей пищи.

Все посмотрели в сторону дороги.

– Вот оттуда должны скоро появиться наши кормильцы, – ответил Барыкин. – Да, по-моему, они уже идут.

Вдали виднелись три фигуры с баками полевой кухни.

– Точно, идут! – Голодные бойцы с радостью встретили старшину.

– Все-таки самое хорошее на войне – это прием пищи. Скажи, старый?

– Да, поесть всегда первостепенное дело, особенно на фронте. Любая еда идет хорошо. Я, вот, помню в пятнадцатом, зимой, так же сидим в окопах. Правда, это в Карпатах было. Красотища там, горы.

Ты хоть горы-то видел, малец? – обратился солдат к Нигматуллину.

– Нет пока еще.

– Итак, сидим в окопах, немцы иногда постреливают, но в целом затишье. Так вот, у нас там было неписаное правило: никто не стрелял по кашеварам. Мы смотрим, например, идут они у них. Мы облизываемся, но не стреляем. Только зыркаем на свой командный пункт. Смотрим, через некоторое время наши повара плетутся. Немцы, хоть и поели, но не стреляют. Ждут, когда теперь мы порубаем. Вот так вот было, соколики.

– Старый, что это там, вдали, справа, как будто почернел горизонт слегка.

– Это где? Ба, братцы, да это же фрицы.

– Внимание, приготовиться к бою, немцы! – пронеслась по цепи команда, усиленная множеством голосов.

– Даже поесть по-человечески не дали, – проворчал Никифоров.

Командир полка доложил о противнике комдиву.

– Сколько немцев приближается к тебе? – спросил раздраженно полковник Гаврилов. – Что? Это тебе мерещится, – уже спокойнее произнес он.

– Ну чем я тебе могу помочь? Чем? Сейчас такая же ситуация будет в других полках. Командиры начнут докладывать, что немцы идут на них. Откуда у нас резервы и боеприпасы? Все ж время наступаем. Ладно, я сейчас свяжусь с армией. Вам надо продержаться сутки. Все!

– Что там докладывает комполка? – спросил замкомдива.

– По-моему, наши худшие опасения оправдались. Немцы пытаются вырваться из котла через фронт нашей дивизии.

В блиндаж вошел начштаба.

– Вот, командир, информация, которую принес начальник разведки. Боюсь, немцы отступают одной колонной. Это будет самое худшее, что может быть для 737-го полка, – задумчиво произнес он, подходя к столу из грубых деревянных досок с расстеленной на нем карте.

В блиндаже все замолчали.

– Товарищ полковник, связь с 737-м полком пропала, – доложил связист.

– Час от часу не легче. Положение действительно критическое. Сейчас позвоню в армию. Может быть, они что-то выделят нам?

– Ничего они не дадут! А во-вторых, уже поздно, – произнес начштаба и закурил.

Командир дивизии дозвонился до штаба армии. Оттуда помочь ничем не смогли, но заверили, что штаб фронта направляет в их район танковый корпус.

Внезапно в расположении полка все ожило. В каждой лунке, а хорошие окопы солдаты вырыть еще не успели, начали готовиться к бою.

– Поесть-то хоть смогли? – послышался из соседней лунки, находящейся метрах в десяти от Никифорова, озабоченный голос командира роты.

– А мы и сейчас продолжаем, – ответил Барыкин. – Немцы еще далеко.

Вскоре темная туча, появившаяся на горизонте, все четче и четче превращалась в плотную массу людей и техники. Танки, бронетранспортеры, артиллерийские орудия двигались вперемешку с пехотой, которая лавиной, мышиного цвета от шинелей гитлеровцев, расползалась справа и слева от дороги. Фашистов было много. По меньшей мере несколько дивизий выходили из окружения.

Менее чем за километр артиллерия полка начала стрелять. Немцы отвечали огнем танков с ходу. По мере приближения к батареям они выстраивались в линию по три-четыре машины и начинали вести беглый огонь. Выстрелами из орудий два танка в первые минуты боя были подбиты. Сзади идущие танки сталкивали их с дороги. На их место выезжали другие, и колонна шла дальше. Артиллерийская дуэль продолжалась.

Немцы вскоре расширили фронт наступления, пехота начала выходить дальше от дороги. Несмотря на глубокий снег, солдаты шли быстро, прижав «шмайсеры» к груди.

– Что это фрицы не стреляют? – спросил Никифорова Барыкин.

– Экономят патроны. Ведь неизвестно, когда выйдут к своим.

Фронт обороны полка ощетинился огнем из всех видов оружия. Артиллерийские батареи расстреливали противника в упор, но немцы не останавливались. На своих убитых и раненых не обращали внимания. В этой обстановке их было не спасти. В стремительном движении немецких подразделений и частей вперед, к спасению, к преодолению сопротивления небольшой горстки советских солдат и офицеров, вставших на их пути, была фатальная обреченность людей, принявших всем своим естеством как должное этот удар судьбы. Криков, приказаний и команд офицеров из немецкой колонны почти не было слышно. Всех объединяло первобытное стадное, животное чувство – выжить.

Лейтенант Авдеев, да и все в полку знали, что их маленькой части не сдержать натиск стольких немецких войск. Командир батареи оставшимися орудиями расстреливал немецкую колонну в упор. Тела немцев, словно множественные оспины на белой коже, черными пятнами лежали на снегу рядом с подбитой и искореженной техникой. Но немцы понимали, что им надо двигаться только вперед, тогда кто-то выживет.

Командир роты подполз к Никифорову.

– Как дела, Никифоров? – перекрывая шум боя, крикнул лейтенант. Его голос дрожал. Он увидел раненого Барыкина.

– Что с ним?

– Его в плечо и голову ранило. Бредит, мать зовет. Отходит, наверное, родимый.

Взрыв впереди обдал их комьями земли и снега.

– У нас, Никифоров, потери большие. Не удержим мы их. Боеприпасов нет.

– Да и бежать некуда, чистое поле просматривается на версту. Расстреляют, как куропаток.

– Старый! – раздался голос умирающего Барыкина. – Я так и не запомнил твою молитву.

– Не беспокойся, сынок, я сам за тебя ее прочту.

– Прочти, обязательно прочти! – прошептал он и замер. В потухшем взгляде солдата осталось сожаление.

Рядом опять раздался взрыв, обдав Никифорова и Авдеева твердой крошкой теплой земли и снега.

– Все, командир, патронов у меня больше нет!

Авдеев посмотрел в сторону дороги. Там стреляло всего одно орудие. Немецкая колонная неудержимо продвигалась вперед. Вдруг он увидел, как двое военных вскочили на лошадей и ускакали. «Вот мерзавцы отцы-командиры! Наверняка комполка и замполит, у них лошади!» – со злостью подумал лейтенант. Ему вдруг стало страшно – он понял обреченность положения.

Впереди окопов роты шла редкая цепь немцев. Уже видны были их лица: небритые, угрюмые, с ожесточенным блеском в глазах.

– Старый, что делать будем? – воскликнул лейтенант.

Так к Никифорову обращались только солдаты. Но сейчас лейтенант осознал, что именно в этом человеке его спасение. Его основательность, выдержка, мудрость, как родного отца, вселяли в него уверенность.

– Не дрейфь! – спокойно ответил Никифоров. – Подползи под Барыкина.

– Что ты сказал?

– Я говорю, быстро, сынок, подползи под Барыкина, притворись мертвым и читай молитву.

– Какую?

– А какую знаешь!

– Иисусову только. Мать водила в детстве в церковь, тайком.

– Ну вот, ее и читай, только не переставая.

– Понял! А ты?

– За меня не бойся. Я, вот, примощусь рядом с Козловым. Давай быстрее. Уже подходят!

Оборона полка была прорвана. Колонна стала двигаться еще быстрее. Большинство немецких солдат, растянувшихся по фронту во время атаки, побежали к дороге. Оставшаяся поредевшая шеренга переходила передний край обороны полка, добивая штыками раненых советских воинов. Пытавшихся бежать расстреливали.

Лейтенант сделал так, как сказал Никифоров. Когда бездыханное, еще теплое тело Барыкина легло на его грудь и голову, он замер. Дышать было тяжело, в голове начали роиться разные мысли. Они наслаивались друг на друга, вспыхивали, словно светлячки, и исчезали. Он почти засыпал, как вдруг откуда-то сверху послышался окрик старого солдата: «Молись!». Лейтенант, лежа с закрытыми глазами, начал повторять про себя молитву. Он пытался задумываться над ее словами, но не мог сосредоточиться. Их смысл терялся. Почему-то ему вспомнилось детство в Брянской области, учеба до войны в техникуме в Ленинграде, первая любовь. Как это было все далеко!

Где-то рядом громко заскрипел снег, послышалось тяжелое сопение. Лейтенант затаил дыхание. Гулкие удары сердца сотрясали грудь. Он перестал ощущать тело. Ему показалось, что он его оставил и взлетел куда-то вверх. Оттуда, из бездонной синевы, Авдеев вдруг увидел свое село, церковь. Он облетел ее купола. На душе стало тепло и радостно. Неожиданно он начал падать, но кто-то большой и сильный подхватил его на руки. Что-то больно ударило в грудь. Послышался хруст разрываемой ткани и плоти. Затем противный скрип удалился. Лейтенанту показалось, что его убили. Он продолжал лежать, растворяясь в своих воспоминаниях, пока не почувствовал, как что-то теплое и мягкое ползет по его лицу.

«Кровь! – пронеслось в разгоряченном мозгу. – Моя, наверное. А мне не больно». Тоненькая струйка затекла в рот. Он начал задыхаться. Яростно скребя руками и ногами землю, лейтенант выбрался из-под трупа. Перед его взором раскинулось безоблачное небо, солнце подсвечивало его с востока, наполняя яркой палитрой красок и оттенков. Наиболее сочные бледно-голубые тона, уходя ввысь, переходив густой и насыщенный холодный синий цвет. Он приподнял голову. Немцы продолжали двигаться по дороге. Хвост колонны уходил к горизонту. Авдеев бессильно упал, устремив взгляд в бездонное небо. Силы оставили его, он закрыл глаза…

– Ты ранен, сынок? – вывел лейтенанта из оцепенения голос Никифорова.

Авдеев ощупал себя.

– Да вроде нет.

– А кровь?

– Это не моя, – он посмотрел на тело Барыкина, в животе которого зияла огромная рваная дыра. – Видишь, немец штыком его проткнул. А я уж подумал, что это меня на него насадили. А немцы где?

– Прошли все.

– И сколько я так лежал?

– Около четырех часов.

– А что это у меня было тогда?

– Наверное, что-то вроде длительного обморока.

Авдеев только сейчас увидел, что нижняя часть ноги у Никифорова перевязана рубахой.

– А ты что, ранен?

– Да так, немного. Фашист проклятый икру штыком проткнул.

– И ты что, даже не пикнул?

– Да нет, не выдержал я боли, разозлился. Вот и пришлось его на свой штык насадить. Вот там, видишь? Такой долговязый лежит.

Лейтенант долго не мог подняться, ноги не слушались. Он только теперь почувствовал, как ему холодно. Зубы начали отбивать чечетку.

– Сейчас я тебя угощу.

Они подошли к убитому немцу. Он лежал в одних брюках, светловолосый, с разбросанными в стороны большими сильными руками. На животе солдата была видна небольшая черная дырка.

– Я здесь провел ревизию. Шинелишку его прихватил, кое-что еще. В рюкзаке его шнапс нашел. Давай попробуем!

– Давай, за спасение! – Авдеев большим глотком из фляги влил в себя холодную жидкость с запахом клопов и скривился.

– Как они такую гадость пьют?

– Мерзавцы, что с них возьмешь.

– Кто-то еще спасся, Никифоров?

– Несколько человек из роты, к дороге пошли.

Тепло разлилось по телу Авдеева, вместе с ним его захлестнуло чувство безмерной радости.

– Я – жив! Жив! Благодарю тебя, Господи! – Он хотел поднять руки к небу, но так почему-то и не осмелился…

После боя от полка осталось не более полусотни человек. Раненые и живые потянулись вслед за немцами в тыл. Вскоре они соединились с другими частями своей дивизии. Прошедшая через фронт обороны 236-й дивизии группировка немецких войск единой колонной попала под огонь выходивших в район фронтовых резервов. Три усиленные танковые бригады уничтожили немцев. Жалкие остатки прорвались к своим.

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Братское обращение к доблестным войскам нашим на полях далекой Манчжурии

Дорогие братья мои, христолюбивые воины, всякого чина – с высших до низших, стоящие лицом к лицу с коварным и хитрым врагом!

К вам мое краткое сердечное слово во имя Господне.

Тяжкие дни переживает ныне Россия, дорогое Отечество наше, такие, каких не бывало во все времена существования её. Но ни на минуту не забывайте, возлюбленные, что переживаемые нами бедствия, внутри и извне, посланы на нас от праведного и всеблагого Провидения за то, что русские забыли Бога своего, Спасителя своего, так, как не бывало никогда: попрали дерзновенно все заповеди Его, и каждый стал исполнять злую волю сердца своего, вывернув наизнанку всю жизнь свою, особенно так называемая несчастная наша обезумевшая интеллигенция. Тяжки, крайне болезненны удары, посланные нам от Господа Бога, но это – удары и наказания отеческия, временные, для вразумления и наказания.

После Бога и Богоматери, и всех святых, вся Россия на вас, дорогие братья, обращает взор свой, возлагает надежды свои, ожидая совершенной победы во имя Господне над врагами, со всех сторон ополчившимися против нас. Дерзайте, стойте и узрите спасение от Господа (Исх. 14, 13), говорит от лица Божия вдохновенный пророк. Еще он же говорит: когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы и народа более, нежели у тебя, то не бойся их; ибо с тобою Господь, Бог твой. Когда же приступаете к сражению, тогда пусть подойдет священник и говорит войску, и скажет ему: слушайте, вы сегодня вступаете в сражение с врагами вашими, да не ослабеет сердце ваше, не бойтесь, не смущайтесь, и не ужасайтесь их; ибо Господь, Бог ваш, идет с вами, чтобы сразиться за вас с врагами вашими, спасти вас (Второзак. 20, 1:4). Но при том не забывайте исполнять заповеди Бога вашего, соблюдайте и исполняйте их от всего сердца и всей души вашей, и благословенны вы будете при входе вашем, и при выходе вашем. Поразит пред вами Господь врагов ваших, восстающих на вас; одним путем они выступят против вас, а семью путями побегут от вас (Второзак. 28).

Помните же, дорогие братья, мужественно сражающиеся на поле брани за Веру, Царя и Отечество, что с вами Господь! И будет Сам сражаться с вами, если твердо возложите на Него надежду свою; ибо не множеством воинства спасет Господь (Пс. 32:16), не орудиями смертоносными, но всемогущею силою Своею. Помните солнечное явление Креста на небе царю Константину и войску его с надписью звездами вокруг Креста: Сим победишь, т. е. Крестом. Вот где сила христианского воинства – в Кресте, ибо Христос Крестом победил и победит врагов наших видимых и невидимых. Твердо веруйте, что Господь с вами: вот Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20), говорит Он. Помните нашу взбранную Воеводу, Матерь Божию, без числа спасавшую Россию в бранях со врагами. Дай Бог и ныне – после славной победы – воспеть нам всем единым сердцем и едиными устами: Взбранной Воеводе победительная…

По-братски советую всем вам пред всяким сражением говорить или петь догматик церковный: всемирную славу от человек прозябшую (произрастшую – от слова произрастание) и Владыку рождшую, небесную дверь воспоим Марию Деву, бесплотных песнь и верных удобрение (похвалу), Сия бо явися небо и храм Божества; Сия прегражде ние вражды разрушивши, мир введе и Царствие отверзе. Сию ибо имуще веры утверждение. Поборника имамы из Нея рождшагося Господа. Дерзайте убо, дерзайте, людие Божии: ибо Той победит враги яко всесилен. (Эту песнь выучить наизусть). С этою священною песнию выходите на сражение – и победите. Аминь.

Наказ богородицы

Шел пятый месяц Великой Отечественной войны. Кровопролитные сражения уже перешли с Украины через границу Брянщины на ее территорию, входившую в состав Орловской области, и расползались по ней словно кровавая плесень. Большинство жителей бежали от войны, которая мощной, испепеляющей на своем пути все живое, волной двигалась вглубь СССР. Красная Армия, отступавшая под натиском превосходящих сил противника, вела тяжелые бои за каждую деревню и каждое село.

Стояли холодные октябрьские дни. По небу ползли тяжелые, набухшие от влаги, облака. Иногда они разрывались кратковременными дождями, делая поля и дороги непроходимыми и грязными мелководными болотами. Листья с деревьев и кустарников, растерявшие свои сочные краски недавних жарких погожих дней, летали под порывами воющего среди деревянных строений ветра, устилая землю бледным шуршащим ковром. Воздух, наполненный дымом и гарью, был серым и казался каким-то скользким и липким. На фоне тоскливой осенней природы покинутые жильцами дома с заколоченными ставнями, покосившиеся хозяйственные постройки походили на затаившихся вдоль дорог призраков из страшной сказки. Но не все дома пустовали, в некоторых по-прежнему теплилась жизнь.

В селе Новая Буда остались немногочисленные жители: в основном женщины, старики, дети. Бежать местным колхозникам было некуда, да они и не хотели, несмотря на то что они, также как все их родные и близкие, проживавшие в соседних деревнях, могли попасть под оккупацию.

В последние дни непрерывный грохот орудий слышался все сильнее и сильнее. Враг рвался к Москве. Через Новую Буду бесконечными колоннами двигались отступавшие советские войска, ползла техника, тянулись подводы с ранеными. Хмурые, небритые солдаты шли по главной улице молча, стараясь не смотреть на сельчан, которые стояли по обочинам дороги, с надеждой вглядываясь в их лица и ожидая хоть каких-то ободряющих слов.

– Сынки! – обратился к солдатам слегка дрожащим старческим голосом добродушный дедушка в запахнутом рваном зипуне, – что нам делать-то?

Он обращался сразу ко всем, ко всей колыхающейся колонне войск, из которой долго слышались только чавканье грязи из-под ног бредущих усталых людей, чье-то сопение и кашель. Наконец один солдат негромко ответил:

– Мы еще вернемся отец, не беспокойся!

И опять в окружающем пространстве стало слышаться только мерное дыхание множества людей и хлюпанье грязи.

Мария Ильинична, глубоко набожная добрая женщина, всегда выходила навстречу войскам. То кому-то даст хлеба, то картошки, то лука, а то просто поблагодарит воинов и по старинке осенит проходящие подразделения крестным знамением. Ее шесть сыновей ушли на фронт. Три старшие дочери уехали на Урал работать на оборонных заводах. С ней остались только младшие, девочка и двенадцатилетний сын, которые готовились вот-вот уехать с одним из родственников в глубокий тыл, в эвакуацию. Муж Марии Ильиничны погиб задолго до войны, в 1929 году, от рук бандитов, когда был директором созданного здесь колхоза, поэтому всех детей она поднимала одна.

Женщина каждый день усердно молилась за родных, но особенно за своих воюющих сыночков, и крепко верила, что Господь услышит, что ее молитвы дойдут до Пресвятой Богородицы и святых, и сыновья вернуться с фронта живыми и здоровыми.

В один из дней грохот оружейных выстрелов, трескотня автоматов и винтовок стали слышны совсем близко. Все жители попрятались в подвалах своих домов. И для Марии Ильиничны жизненное пространство уменьшилось до размеров погреба, где еще оставалось немного картофеля, моркови и других продуктов. Время как будто остановилось. В одном из углов своего убежища она поставила старую семейную икону в серебряном окладе – Пресвятой Богородицы Владимирской, которую прежде, в суровые богоборческие времена, закрывала от посторонних глаз красным сукном.

Однажды, в каком-то промежутке между грохотом боев, Мария Ильинична забылась глубоким сном. Ей приснилось лето – голубое небо, яркое солнце, поле в красных маках, благоухание цветов. Она слышала птичий гомон и видела множество необыкновенно красивых птиц. Вдалеке виднелись большие золотые купола. Она шла по бескрайнему полю, и ее рук нежно касались колосья пшеницы. Вдруг она увидела женщину. Образ Ее был настолько прекрасен и светел, что Мария Ильинична замерла от радости. Незнакомка была одета в русский сарафан и лицом походила на изображение с ее, Марии Ильиничны, иконы.

Женщина, окруженная теплом и светом, казалась и величественной, и близкой. Она не шла, а словно плыла по колосящемуся полю. «Но ведь это Матерь Божия!» – подумала Мария Ильинична и упала ниц, не смея поднять глаз на Богоматерь. И страх, и одновременно радость переполняли ее душу.

Богородица остановилась прямо перед Марией Ильиничной и тихо спросила:

– Чего бы ты хотела Мария? – голос Ее был нежным, очень ласковым, как дуновение ветра.

– Пресвятая Богородица! Матушка! – отозвалась Мария Ильинична, удивляясь тому, как твердо и внятно зазвучал ее голос. – Я очень прошу Тебя сделать так, чтобы война как можно быстрее закончилась. И чтобы все мои сыновья вернулись домой живыми и здоровыми.

– Война закончится тогда, когда Господь определит! Это в Его власти. А вот шесть твоих сыновей вернуться живыми. Но только с одним условием – если ты, в свою очередь, выполнишь Мой наказ.

– Какой Матушка? Я на все готова!

– После боя, который пройдет недалеко от вашего села, похорони всех павших воинов, как своих, так и вражеских. Всех до одного. Русских положишь в одну могилу, немцев – в другую. Тогда твоя просьба исполнится. Но молитву все равно не оставляй, продолжай и дальше просить Господа о даровании жизни твоим сыновьям!

– Да, Матушка! Все так и сделаю!!!

Мария Ильинична проснулась. Сколько спала, она не помнила, потеряла счет времени. В подполе стояла тишина. Она осторожно поднялась в комнату, осмотрелась. В доме все было цело, даже стекла в окнах не треснули. Осторожно вышла на улицу. Дом напротив, слева, был разрушен, в него попала бомба. Соседи черными тенями бродили по пепелищу, рылись в кучах не догоревшей золы. Когда им удавалось что-нибудь откопать, они сносили оставшиеся пригодными вещи, инструменты и мебель в одно место. Другие соседи, в доме чуть подальше, наскоро вырыли землянку и теперь резали землю пластами для обкладки верхней части своего временного жилья дерном. Немцев в селе не было.

Мария Ильинична думала про свой сон и снова как будто слышала ясный голос Богоматери и ее наказ! Разрывы орудий продолжавшегося где-то боя слышались приглушенно, он шел уже достаточно далеко от села, на востоке. Долго не размышляя, она взяла лопату и пошла в конец села, на пригорок, с которого открывался красивый вид на далекие купола храма соседнего села. Правда, теперь старинный храм был другим. Покосившийся и закопченный, он стоял, словно готовый в любой момент завалиться на бок. Верхнего купола не было, его будто срезали ножом.

С другой стороны пригорка открывался вид на колхозное поле, прежде ухоженное, теперь оно было изрезано черными шрамами от гусениц танков, колес боевых машин, изрыто многочисленными траншеями и воронками от взрывов. Но ужасней было другое. На поле повсюду лежали тела погибших во время боя – советских солдат и немцев.

Мария Ильинична, собравшись с духом, перекрестилась на храм и уверенно пошла в направлении поля. Оказавшись на месте, она сначала осмотрелась, потом, тяжело вздохнув, принялась за дело. Маленькая, худая, изможденная женщина таскала по полю тела погибших солдат, тяжелые и часто исковерканные. Русских складывала в одну широкую траншею с просторной землянкой без крыши, немцев – в огромную воронку, образовавшуюся от мощной авиабомбы.

Вскоре к ней присоединилась соседка, из того самого разрушенного снарядами дома напротив. Женщины трудились молча, молясь про себя. Пятеро суток, почти без сна и еды, они месили грязь на бывшем колхозном поле, выискивая в траншеях и окопах павших. Всего набралось несколько сотен человек. Советских воинов было больше. Мест для тел не хватало, пришлось немного расширять братские могилы, на которых установили грубо сколоченные кресты.

В последний день, когда тяжелый труд был окончен, обессиленные и измученные, они заснули прямо возле могил. И снова во сне Марии Ильиничне явилась Богородица. Точнее, она услышала Ее.

– Ну вот, Мария! – тихо прозвучал Ее голос. – Ты выполнила мой наказ. Жди и молись! Твои сыновья вернутся!

Когда она очнулась, то почувствовала себя так, как будто какой-то тяжелый груз спал с ее тела, у нее появились новые силы, а душа ее обрела уверенность и покой.

Война закончилась. Несмотря на тяжелые испытания, выпавшие на долю миллионов советских людей, страна обновлялась. И Мария Ильинична встретила победу. В 1945-м она, также как во время войны, по-прежнему молилась и ждала, веруя в силу слов Пресвятой Богородицы.

С конца лета победного года до праздника Рождества Христова все шестеро ее сыновей вернулись домой. Почти все имели ранения и контузии, но все были целы и почти здоровы. Только у самого старшего была ампутирована нога до колена.

История эта случилась с моей бабушкой. И написал я ее для укрепления тех, кто будет читать мой рассказ. Рассказ о силе веры и молитвы. Ведь верующий человек не понаслышке знает о чудесах, которые совершает Господь с надеющимися на Него. И как Божия Матерь отвечает на просьбы людей, обращающихся к Ней за помощью. Чудо-возвращение шести сыновей моей бабушки – это свидетельство присутствия Божия в нашей жизни, постоянной заботы о нас Богородицы и святых. Нам надо только отвечать на эту заботу, молиться и всегда помнить о ней.

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
На день славного Покрова Пресвятой Богородицы

Какое святое, божественное, прерадостное зрелище открыл Бог некогда просвещенным святостию жизни сердечным очам двух праведников, – а при устах двух или трех свидетелей твердо всякое свидетельство, – увидевших в сводах величественного Влахернского храма как солнце сияющую Богородицу, Царицу неба и земли, с архангельским множеством и с ликами всех святых, молящуюся Богу и простирающую Свой блистающий омофор над множеством молящихся людей! Какую отраду, надежду и радость поселило это видение в сердцах всех, бывших в храме, когда с быстротою молнии эта радостная весть облетела их! Какая глубокая истина и действительная помощь открылась вскоре после чудесного явления! Ибо град Константина Великого, осажденный сарацинами, был избавлен от врагов не мечем и копьем, а силою Божественною, и враги обратились в бегство, устрашенные небесною силою, оставив весь лагерь свой осажденным. Вот какой дивный спасительный Покров Бого-Матери Церковь ныне празднует!

Но, видно, люди тогда достойны были этого небесного защищения и покрова. Говорю – достойны, потому что, по свидетельству церковной истории, тогда молитва была всеобщая, единодушная, горячая, в присутствии царя и царицы, синклита, народа и двух великих праведников – Андрея и ученика его.

Мы были ныне в не менее тяжелых обстоятельствах военных, но не получили небесной всесильной помощи по грехам нашим тяжким, превзошедшим всякую меру, всякое описание. И мы всюду потерпели поражение или сами добровольно отдались в плен со своими кораблями, людьми и запасами на море и на суше (крепость Порт-Артур), оттого что не достало у нас веры, мужества, верности долгу, но зато достаточно было уверенности в безнаказанности и оправдании на суде! Некоторыми командующими господами на море руководило еще при этом принятое убеждение известного писателя Льва Толстого непротивления злу. Эти предатели изменили и Вере, и Царю, и Отечеству, и если бы только в их руках была наша судьба, мы преданы были бы все со всем нашим дорогим достоянием.

Слава Богу, что в запасе были еще верные войска с их вождями, оставшимися верными долгу. Какая же небесная помощь могла быть подана при нашем безверии, неподготовленности, малодушии, при небрежении государственным достоянием, при существовавшей в некоторых военных людях нравственной и дисциплинарной распущенности, доказанной на деле! Мы били сами себя, и только горячая молитва Церкви дала нам мир, не совсем постыдный.

Чтобы заслужить небесную помощь в тяжелых обстоятельствах Отечества нужна твердая вера в божественную помощь, а главное – покаяние в грехах, вызвавших гнев Божий на Россию, исправление нравов, а не усиление пороков во время самого разгара войны. Праведное небо не может быть в общении с человеческими неправдами. Какое может быть общение света со тьмою, правды с беззаконием, Христа с сатаною? (2 Коринф. 6:15). Какого только еще не сделали зла русские люди и в России живущие? Какими еще не растлили себя грехами? Все, все сделали и сделают, что подвигает на нас праведный гнев Божий: и явное безверие и богохульство, отвержение всяких истинных начал веры, разврат, пьянство, всякие увеселения вместо того, чтобы облечься в траур общественного покаяния и печали о грехах, прогневляющих Бога, неповиновение начальству. Непонятная автономия, обеспечивающая всем полную разнузданность и неповиновение начальству; своевольная, вредная для всех забастовка, полная анархия.

От Бога отступили мы, и Бог от нас отступил. Отвергли мы волю Божию, живем по своей воле – и скоро увидим, к чему она приведет или привела уже. Если друг друга угрызаете и снедаете, говорит слово Божие, то берегитесь, чтобы вы не истребили друг друга (Гал. 5:15).

Какого же покровительства неба ждать нам, когда мы сами отвратились от Бога? Если не покаемся и не исправимся, мы будем оставлены Богом. Се, оставляется дом ваш пуст (Мф. 23:38), говорит Господь. Но да не будет этого. Еще есть верные и избранные в России праведники, как некогда были в царствующем граде св. Андрей с Епифанием и другие. Аминь.

1 октября 1905 года

Два бюста

Алеша Азарин рос почти без матери. Мама долгие годы тяжело болела и редко покидала больничные покои, чтобы побыть дома с родными. Отец – военный, полковник, с утра до позднего вечера пропадал на службе, поэтому Алексей целыми днями был предоставлен сам себе. Он научился полностью обихаживать себя и как человек пытливый умел находить себе различные увлечения. Одно время занимался гимнастикой, потом радиоделом, фотографией. Особенно любил историю, много читал книг по этому предмету, знал наизусть всех русских, французских и английских царей и императоров. С хулиганьем почти не водился, если не считать компанию дворовых мальчишек, с которой он иногда воровал семечки и всякую мелкую снедь на рынках.

Порой эти мальчишки, увлекшись своей безнаказанностью, могли даже обчистить какого-нибудь изрядно выпившего после очередной получки мужика, поэтому отец, узнав о зарождающихся криминальных наклонностях сына, отправил его в Лесную школу, или школу-интернат, расположенную в Подмосковье. Там Алеша посредственно закончил седьмой и восьмой классы.

Наступил 1968 год. Пришло время определяться с профессией, что не вызвало у Алеши особых затруднений, ибо он давно понял, что станет, как и отец, военным. Чтобы и в старших классах сын был под контролем и нормально учился, отец решил отправить его в Суворовское училище. Одним из основных аргументов в пользу поступления было то, что выпускников СВУ без экзаменов зачисляли в высшие военные командные училища различных видов и родов войск.

Отец Алексея прекрасно знал, что обучение в училище будет отличным. Суворовцам, которые учились не десять лет, как в обычных средних школах, а одиннадцать, давали глубокие знания по всем общеобразовательным дисциплинам. Будущих офицеров знакомили с азами военной службы, давали отличное языковое образование, даже лучше, чем в спецшколах с углубленным изучением иностранного языка. После окончания училища всем выпускникам выдавался сертификат военного переводчика (в Московском СВУ – английского языка). Кроме обязательных предметов в учебную программу входили занятия по духовному и эстетическому воспитанию, чего не было в обычных школах. Молодым людям преподавали этику, эстетику, танцы. В училище действовали различные кружки, в том числе театральный. Большое внимание уделялось спорту. К третьему курсу многие ребята (особенно семилетчики – те, кто учился в училище после четвертого класса) обычно уже имели множество спортивных разрядов, были кандидатами и мастерами спорта.

Военизированная система подготовки и обучения интернатного типа просто заставляла будущих офицеров усиленно заниматься физической подготовкой, поскольку, например, получение увольнительных в город целиком зависело от показателей каждого суворовца не только в учебе, но и в спорте.

Проблем с поступлением в училище не возникло. Брат отца, тоже офицер-фронтовик, работавший сотрудником одного из столичных военкоматов, помог Алексею успешно пройти медкомиссию. Такая помощь была необходима, поскольку у Алексея было пониженное зрение. В детстве, во время игры в мушкетеров, ему ткнули палкой под правый глаз, и с тех пор он стал видеть им хуже.

Экзамены Алексей сдал нормально и очень скоро узнал, что его приняли в 9 класс, или – на первый курс Московского Суворовского военного училища, которое располагалось в Филях. С волнением и плохо скрываемой радостью он надел военную форму: черные брюки с широкими красными, как у генералов, лампасами и черную гимнастерку с погонами красного цвета, окаймленных желтым кантом и с ярко-желтыми буквами посередине: «Мс СВУ».

Еще со времен Великой Отечественной войны, когда и были образованы суворовские училища по образцу и подобию императорских кадетских корпусов, суворовцы называли себя кадетами. К тому же их форма была совершенно идентична дореволюционной. Для всех, кто поступил тогда в училище, а это более 300 мальчишек, звание «кадет» было очень почетным. Оно, как и форма, ассоциировалось в воображении ребят с романтикой Русской Императорской Армии, Белого движения, с блестящими офицерами, которыми восхищались красивые дамы в пышных одеждах, а главное – с честью, доблестью и отвагой. Поэтому, надев мундир суворовца-кадета, каждый новый воспитанник причислял себя к потомкам тех славных патриотов Отечества, которые доблестно защищали свою Родину – Россию.

После зачисления в СВУ новоиспеченные кадеты, облаченные в выданную им новенькую форму, с гордостью щеголяли по вымершему на летние каникулы училищу, гуляли по улицам, красуясь перед жителями окрестных домов, особенно перед девчатами. Теперь они были не просто мальчишками-девятиклассниками, а серьезными парнями в погонах, которые давали им особый, почетный статус – будущего защитника страны.

Август был на излете, и молодые суворовцы, быстро почувствовав себя настоящими хозяевами училища, начали активно осваиваться в новом качестве и даже вступать в стычки с местными пацанами. Но вскоре произошло событие, заставившее их усомниться в пользовании лаврами своего верховенства.

Прошел слух, что в училище приезжают два взвода семилетчиков, 11-классников из Орджоникидзевского суворовского офицерского училища. Его якобы расформировали в связи с тотальной забастовкой кадетов, недовольных какими-то притеснениями в свой адрес. Во всяком случае, ожидаемый приезд 11-классников очень смутил молодых суворовцев. Об этом некоторое время поговаривали, но скоро забыли.

В один из дней в казарме как обычно прозвучала команда всем выходить на плац для построения на обед. Сержанты срочники (из числа лучших, которых направляли в суворовские училища после двух лет службы в войсках для оказания помощи командирам, офицерам-воспитателям взводов) выстраивали свои подразделения.

День выдался хорошим. Ярко светило солнышко. Воздух был прозрачным, настоянным на ароматах летнего жаркого дня. Пахло распаренной молодой человеческой плотью, горячим асфальтом, хромом от новых форменных ботинок и акацией, которая в изобилии росла возле КПП.

Неожиданно сухой порыв ветра, подняв остатки пыли, пробежал по асфальтовой дорожке, ведущей от пропускного пункта, и донес надрывный шум моторов приближающихся автобусов. Ворота широко распахнулись, и через проходную медленно въехали два стареньких ПАЗика, которые, надрывно кашлянув, затихли на краю плаца. Двери автобусов открылись и оттуда не торопясь, с откровенной ленцой, начали по одному выходить кадеты. Ни у кого не оставалось сомнений, что это были ордженикидзевцы. Но по сравнению с плакатами, развешенными вокруг плаца, на которых были нарисованы суворовцы в различных формах одежды, форма прибывших старшеклассников явно не соответствовала уставной.

Первогодки, на большинстве из которых гимнастерки и брюки сидели мешками, с откровенной завистью и с открытыми ртами смотрели на ладных парней, появлявшихся из автобусов. Одежда у приехавших была словно сшита по заказу, к тому же сидела на старших кадетах по-пижонски ладно и даже модно. Брюки расклешены, как у революционных балтийских матросов, форменные гимнастерки – в отутюженных складочках на груди и сзади между плечами, фуражки лихо заломлены, а маленькие укороченные козырьки, казалось, накрепко прилипли к их лбам. Даже ботинки со срезанными кантами смотрелись как фирменные туфли. Некоторые кадеты шли в небрежно наброшенных на плечи шинелях, которые словно жакеты были у них выше колен. На рукавах красовались семь широких шпал.

– Семилетчики! – прошелестело в рядах.

Это были те, кто надел шинели после четвертого класса. Офицеры-воспитатели отзывались о них с уважением и жалели, поскольку, сызмальства познав вкус военной службы, эти ребята, по большому счету, не имели детства.

Человек тридцать парней вразвалочку, поглядывая по сторонам, прошли мимо застывших на плацу молодых суворовцев. Иногда они бросали на молодежь безразличные и даже презрительные взгляды, словно видели перед собой мелких докучливых насекомых. Судя по выражению их лиц, училище им явно не понравилось.

Кадеты уже давно скрылись за углом казармы, а в строю все еще шли возбужденные разговоры о приезжих, до тех пор, пока громкий окрик дежурного сержанта: «Равняйсь! Смирно!» не призвал всех к порядку, и роты двинулись в столовую.

Будни молодых суворовцев шли своим чередом: построения, проверки, инструктажи, курс молодого суворовца, поэтому свободного времени было мало. Орджоникидзевских или Орджовских кадетов, как они называли сами себя, почти никто не видел. Они куда-то все разбежались, хотя до начала учебного года за ними должны были присматривать офицеры-воспитатели рот молодого пополнения. Но тем было некогда, поэтому новоселы чувствовали себя совершенно свободно. Если где-то и встречались их небольшие группы или одиноко слоняющиеся фигуры, то на молодежь они не обращали никакого внимания. Однако очень скоро некоторые особо бойкие молодые суворовцы повздорили с орджовцами, и на какой-то сходке было принято решение разобраться с ними.

Как-то после ужина зачинщики в тайне от сержантов собрали возле казармы большую толпу, человек сорок, к которым крепкий парень-боксер по имени Виктор обратился с речью о том, что пора навести в училище порядок и объяснить вновь прибывшим кто есть кто. Вскоре эта группа, воодушевленная его призывом, направилась в соседний корпус.

Алексей случайно оказался среди возбужденных мальчишек и не без интереса последовал за всеми на второй этаж, где располагались спальные помещения орджовских кадетов. Разведка донесла, что несколько человек находятся на месте.

Ребята в нерешительности столпились перед дверью. Изнутри доносилась музыка. Кто-то очень неплохо играл на пианино старинный романс. Наступательный порыв у молодых суворовцев заметно поубавился. Некоторое время вожаки переговаривались друг с другом, решая, видимо, кто будет заходить первым, пока один из заговорщиков случайно не распахнул дверь настежь. Через мгновение, напиравшая на стоявшие в нерешительности передние ряды, толпа ввалилась в большую залу, которая служила спальней целой полуроте.

Их глазам предстало помещение, погруженное в сизый от табачного дыма туман. Особенно плотно он повис над столом, откуда клочьями медленно расползался по всему помещению. За столом сидели пятеро кадетов, которые азартно играли в карты. Посреди стола стояли три открытых бутылки портвейна. Сквозь грязное окно струился свет от заходящего солнца. Он падал на графин с какой-то серо-коричневой жидкостью, расплескиваясь по столу золотыми брызгами. Рядом с графином лежали батон белого хлеба, палка докторской колбасы и несколько больших корок черного хлеба с затвердевшими следами от зубов. Слева от стола стояло пианино. Наверное, оно было перенесено из ленинской комнаты. Алексей видел точно такое же у них на этаже. Игравший на пианино кадет, погруженный в мелодию старинного русского романса, сочным баритоном негромко подпевал сам себе, ритмично покачивая головой. На крышке инструмента стоял фужер, наполовину наполненный какой-то черной жидкостью. Комната благоухала стойким запахом портвейна.

Двое кадетов спали, лежа в форме и в ботинках поверх синих училищных одеял. Один, сидя на кровати, читал книгу. Еще двое о чем-то тихо разговаривали, оседлав одну кровать. Эти двое первыми отреагировали на приход молодежи.

– О, к нам пожаловали непрошенные гости!

Невысокий, крепко сложенный орджовец с папиросой в зубах, покачиваясь словно на шарнирах, подошел к сбившимся возле двери ребятам. Из команды зачинщиков, прокашлявшись, вышел вперед рослый парень по имени Павел.

– Мы здесь, вот, сюда пришли, чтобы разобраться, кто вы такие и чего здесь делаете? – его голос дрожал.

– Слышали, братцы? – обратился орджовец к тем, кто сидел за столом. – Они хотят узнать кто мы такие?

– Слушай, Роги, разберись с ними сам, у нас сейчас самая игра! ответил его товарищ, едва взглянув на притихшую толпу молодых суворовцев. Остальные едва скользнули по ребятам безразличными взглядами и вновь погрузились в игру.

К Роги подошел второй кадет, один из тех, кто сидел на кровати. Он был рослым и широкоплечим парнем. На его крепкое тело была натянута расстегнутая гимнастерка, обнажавшая волосатую грудь. Рукава закатаны, на левой руке красовалась татуировка: «Орджо СОВУ 1962». «По сравнению с нашими пацанами – настоящий мужик», – мысленно оценил его вид Алексей.

Парень смачно выругался матерным словом.

– Ну и что же вы хотите узнать, будущие господа кадеты? – слово «господа» окончательно всех смутило и толпа молодежи, еще более сжавшись в размерах, заколыхалась возле двери. – Ну, чего молчите, щеглы? Какие вопросы имеются?

– Ну, вот… – начал запинаясь Виктор.

– Мы хотели разобраться с вами, – крикнул кто-то из толпы.

– В каком это плане разобраться? – спросил высокий. – Вам кто-то и что-то должен из наших?

Никто не ответил.

– Так что же вы, мальчики, хотите?

– Откуда вы?

– Но вы, наверняка, уже знаете, что мы из Орджо. Приехали сюда, прямо скажу, не по своей воле, продолжать завершающий этап обучения и получения обязательного среднего образования.

К кадетам подошел еще один здоровяк с толстой как у борцов шеей. Прежде он лежал на кровати.

– Мальчики, вы меня разбудили! Это плохо! – Он начал потирать перед молодежью руки. Взгляды всех устремились на кулаки парня. Костяшки у него были сбиты. – Вы что это беспокоите достойных граждан?

– Да мы так, решили узнать как вы живете, может быть чего надо? А то, вот, приедут наши «старики», они ж нас спросят, – ответил Виктор.

– Когда приедут ваши, мы с ними сами все вопросы уладим. Запомни юноша: ворон ворону глаз не выклюет. Так что все будет нормально. Идите ребятки, а то сейчас понабегут ваши сержанты и офицеры-воспитатели, и мы окажемся крайними.

И действительно, после этих слов в помещение вбежал, запыхавшись, один из сержантов-срочников шестой роты, где учился Алексей, высокий худой парень.

– Что здесь происходит? – переходя на фальцет, воскликнул он.

– Да ничего, успокойся, – ответил миролюбиво здоровяк. – Забирай, сержант, своих детей и валите отсюда, пока я добрый.

– Как вы смеете так говорить? – возмутился сержант.

– Иди, иди, служивый! Иди от греха подальше!

Здоровяк и высокий кадет выставили вперед руки, стараясь показать, что разговор окончен и помещение следует освободить.

– Давайте, давайте отсюда!

Молодые суворовцы стремглав выскочили на улицу. Прежний азарт и бойцовский пыл их покинул.

– Ладно! – сказал, обращаясь ко всем, стоявшим уже на плацу, Виктор. – Все нормально. Вот наши приедут, они им покажут. Подождем, осталось-то всего два дня.

Суббота прошла в построениях, в подготовке к началу учебного года. В конце дня всех москвичей отпустили по домам до понедельника.

Выходной пролетел незаметно. И вот, в понедельник к десяти часам утра Алексей подъехал к станции метро «Фили». Накануне он привел в порядок свою форму, погладил ее, и теперь с торжественным видом, неся в руке полную сетку апельсинов для иногородних товарищей по взводу, направлялся к училищу.

Был последний день августа. Завтра – начало нового учебного года. По дороге в мыслях Алексея была какая-то неразбериха, то блаженно-бредовая, то скорбно-восторженная. Он то и дело незаметно опускал глаза вниз, заглядываясь на свои генеральские лампасы. На улице он чувствовал себя немного неловко, стеснялся своей красивой и нарядной формы.

День выдался солнечным и свежим, как будто все вокруг помыли поливальными машинами и выкрасили яркими красками. Лучи солнца играли на поблекших от времени куполах церкви Покрова, расположенной напротив ворот училища. По преданию, как поведал молодежи офицер-воспитатель, в ней когда-то венчалась Наталья Кирилловна Нарышкина, вторая жена царя Алексея Михайловича и мать Петра Первого. При этом сержант, правда, добавил, что выпускники-кадеты имеют традицию ежегодно, после выпускных экзаменов, вешать на центральный купол белые кальсоны, прямо на то место, где должен быть крест. «Как только они туда залезают? – подумал тогда Алексей. – Опасно же?»

Храм с красно-белыми стенами на фоне бирюзового неба и в обрамлении яркой зелени казался каким-то игрушечным, парящим в воздухе пришельцем из далекого прошлого.

Вдали на фоне сталинских четырехэтажек и хрущевских коричневых пятиэтажек четко выделялись крепкие казармы училища из красного кирпича. Дорога туда уже стала привычной. Алексей обратил внимание на то, что в отличие от прошлых увольнений, по пути ему попадалось много суворовцев, которых он прежде не встречал. «Видимо, сегодня наши старшекурсники возвращаются с каникул!» Кадеты были веселыми и возбужденными, некоторых сопровождали нарядно одетые девушки. Везде слышался смех и восторженные возгласы. Как показалось Алексею, среди ребят, возвращавшихся в родные пенаты, кое-кто был слегка «подшофе».

Медленно продвигаясь к училищу, он с любопытством оглядывал то одну, то другую группу веселящейся молодежи. Постепенно в его душе начала зарождаться какая-то необъяснимая тревога. Вот и заветные ворота.

Едва Алексей вошел на территорию, успев вежливо поздороваться с дежурившим на КПП стареньким сторожем, как перед ним возник суворовец – среднего роста крепыш с широченными брюками-клешами и заломленной лесенкой сигаретой во рту.

– Ну что, малыш, поступил учиться?

– Да! – робко, ответил Алексей.

– Ну давай, Ломоносов, проходи налево.

Алексей прошел через кусты акации, которые густо росли слева от ворот, и очутился возле небольшой курилки. На двух скамейках, между которыми располагалась урна для окурков, сидело человек десять кадетов. Между их ног виднелись горлышки бутылок. Они громко разговаривали и смеялись, видимо вспоминая, как прошло лето. Крепыш, держа Алексея за рукав, произнес:

– Ну вот, ребята, и закусь пришла.

– Отличная закусь! – вразнобой ответили сидящие. – Одобряем, Гром!

– Как тебя величать, молодой человек? – спросил сутулый парень, державший в руке бутылку дешевого вина «Белое Мицне».

– Алексей меня зовут!

– Вот и отлично, красивое имя. Сейчас, Алеша, ты нам поможешь отпраздновать возвращение в родное училище после долгих каникул, хорошо?!

– Да, конечно, – тихо ответил Алексей, не понимая, к чему клонит парень.

– Я смотрю у тебя хорошие и, наверняка, спелые апельсины, сказал один из кадетов, тоже с сигаретой в зубах.

– Да, очень вкусные.

– Ну что ж, тогда надо с братьями поделиться, правильно?

– Да. Кушайте, пожалуйста!

– Вот и отлично. Благодарим тебя. Хороший мальчик!

При этих словах Алексей вспомнил фильм «Республика ШКИД», который только вышел на экраны страны и был очень популярен.

– Только ты сам понимаешь, Алеша, мы же интеллигентные люди и не можем сорить здесь. Согласись, это было бы неприлично, правильно?

Алексей узнал парня, говорившего с ним. Он был в казарме и играл в карты во время их прихода для разборки с орджовцами. «Наверняка, он не запомнил меня в толпе». В голове вдруг всплыли назидательные слова здоровяка: «ворон ворону глаз не выклюет…»

Алексей тоскливо посмотрел на куст акации и увидел на одном из листьев бронзового жука. Ленивое насекомое взбиралось на высокий стебель травы. Раскачиваясь, стебелек гнулся, а жук поднимался все выше и выше, пока не добрался до самой верхушки и выставив усы о чем-то задумался, не зная, очевидно, что делать дальше.

– Ты меня слышишь? – переспросил орджовец, рассматривая отвлекшегося от разговора Алексея. Тот тяжело вздохнул.

– Да, я все слышал и понял, что вы интеллигентные люди!

– Правильно, молодец. Поэтому мы будем кушать твои апельсины, а шкурки отдавать тебе! – сказал, вставая, другой парень достаточно жестким тоном. Он был на голову выше Алеши и так посмотрел на него, что Алексею сразу стало предельно ясно – в случае отказа или недовольства его банально побьют.

– Понял, все понял, ребята. Кушайте на здоровье!

– Хороший мальчик! – И парень погладил его по голове.

Празднество продолжилось. Алексей по требованию ребят выдавал им апельсины. Они действительно складывали кожуру ему в ладони, а он – в авоську. Так часа полтора он простоял возле кадетов, пока они не съели несколько килограммов апельсин и не разрешили идти в роту.

Встретив своих однокурсников, он услышал почти такие же рассказы об их злоключениях: кто-то успел помыть в казарме полы, кто-то собирал окурки в курилках, кто-то чистил сапожной щеткой плац.

Уныние и скука воцарились в помещении, где жили ребята. Одна была надежда – на сержантов-срочников, которые часовыми стояли у дверей каждой роты на всех трех этажах корпуса для молодых суворовцев. Без этой защиты всем пришлось бы туго.

С наступлением сумерек Алеша вместе с друзьями Шуриком и Витей рискнули подышать свежим воздухом. Шурик был нескладного вида пареньком с большими щеками, что являлось следствием его долгой учебы игры на тромбоне. Витя – плотный крепыш, которого в роте стали величать по отчеству «Андреич», в знак приобретенного им авторитета за умение хорошо играть во все спортивные игры, особенно в волейбол.

Друзьям надо было соблюдать осторожность, но они посчитали, что в темноте старшекурсникам будет сложно разобраться кто свой, а кто молодой. Но едва они достигли плаца, то услышали звонкий окрик.

– Ну-ка, юноши, идите сюда!

– Это к нам? – встрепенулся Шурик.

– Я думаю, что к нам, – пробасил Андреич.

– Как же они определили?

К ним медленно, вразвалочку подошли трое спортивного вида крепких ребят.

– Ну что, молодежь, решили прогуляться? – произнес высокий, сухощавый и какой-то гибкий парень в лихо заломленной фуражке.

Чиркнула спичка. Свет озарил его круглое, чуть приплюснутое лицо. Алексей увидел на секунду хитрые прищуренные глаза, и лицо растворилось в темноте.

– Да вот, вышли немного подышать свежим воздухом, – произнес Алексей с нотками досады в голосе.

– Это понятно. Полезное дело погулять на ночь глядя. Ну, а скажите, – продолжал сухощавый, – вы Маркса знаете?

Ребята недоуменно переглянулись.

– Нет! – за всех ответил Алексей. – Не знаем его, мы же новенькие. А кто это?

– Ну, такой круглолицый, бородатый?

– А из какой он роты? – спросил Шурик.

– Ну, вообще, неучи какие-то попались, – произнес невысокий квадратный парень с длинными руками. – Маркса не знают! Как можно с такими людьми разговаривать? – обратился он к высокому парню. – Ну, а Ленина-то знаете?

– Какого? Владимира Ильича?

– Ну да!

– Конечно, знаем! – выдохнул с облегчением Алексей.

– Вот и отлично! Сейчас пойдете с нами и познакомитесь с ними обоими поближе.

– То есть как это? – пробасил Андреич.

– Как?! Молча! Поможете нам перенести бронзового Маркса и мраморного Ленина в одну из рот.

Друзья округленными глазами посмотрели друг на друга.

– Вопросы есть? Может быть, будут самоотводы, – медленно процедил сухощавый, и все трое грозно придвинулись к друзьям.

Те переглянулись. Силы были явно не равны. Шурик неуверенно произнес:

– Ну что, ребята, поможем, да?

– Да, конечно! – с покорной обреченностью в один голос ответили Андреич с Алексеем и направились за сухощавым.

Двое его друзей шли за ребятами по пятам. «Дружная» компания подошла к дальней казарме, где на первом этаже располагалась санчасть, и поднялась на второй этаж. Дневальный с дежурным, судя по красным повязкам на их рукавах, играли в бильярд.

– Ну, где ваши основоположники? – спросил дежурного сухощавый. Он, видимо, был у кадетов за старшего.

– Чего это они наши! – ответил дежурный, бросив взгляд на вошедших.

– Они из Первой роты. Вот они, родимые, на столе стоят, протертые! Берите их и несите туда.

– Ты, крепыш, – обратился сухощавый к Виктору, – бери бронзового Маркса, он будет потяжелее. – А ты, – указывая пальцем на Шурика, – бери мраморного Ленина. – А ты, малой, – он оглядел с головы до пят невысокого Алексея, – иди впереди них. Будешь работать за штурмана, показывать дорогу.

– Да я не знаю!

– Я пойду рядом с тобой. Всем все понятно?

С друзьями отправился только сухощавый. Квадратный на прощание сказал: – Смотрите у нас, я вас запомнил. Если что-то будет не так, разберемся с вами! – и показал друзьям на прощание кулак внушительного размера.

По дороге ребята раз пять останавливались для отдыха. Маркс и Ленин оказались слишком тяжелыми.

Алексею очень хотелось помочь друзьям, и пару раз он пытался схватиться за бюст. Но нести вдвоем было неудобно, одному получалось легче и сноровистее.

Наконец прибыли в Первую роту. По щекам Шурика и Андреича стекали тоненькие струйки пота. На табуретке, со скучающим видом глядя куда-то в потолок, сидел дневальный по роте.

– Вы чего заявились? – раздраженно произнес он, обращаясь к сухощавому.

– Вот, взводный наш приказал отнести вам эти два бюста.

– Я в курсе, скажи этим бобрам, чтобы несли в Третью роту.

Алексею чуть не сделалось плохо. Шурик с Витей давно уже были в полуобморочном состоянии.

– Ну, чего стоите? – злобно сказал сухощавый. – Несите, как было сказано, в Третью роту.

– А нельзя было узнать это заранее? – тихим заискивающим голосом поинтересовался Алексей.

– Ты поговори у меня еще, доходяга?

Третья рота была в том же здании, откуда они забирали бюсты. Остановок теперь было больше. Сухощавый постоянно покрикивал на ребят, обзывая их лодырями и бездельниками. Алексей шел впереди всех, словно знаменосец, только понурив голову. Он чувствовал сильную вину за то, что не несет бюсты.

В Третьей роте пришлось к тому же ставить бюсты на высокий пьедестал, куда указал дежурный по роте. По своим габаритам он мог бы легко сделать это и сам, но статус кадета-старшекурсника не позволял ему проявить слабость перед молодежью в ходе воспитательного процесса.

Наконец, продышавшись и получив от сухощавого разрешение идти в казарму, друзья поспешили вниз по лестнице. Теперь предстояло возвращаться в свою роту, но как это сделать было пока непонятно. Ведь по дороге их могли опять остановить и заставить выполнить еще что-нибудь.

– Я все-таки не пойму, – спросил отдышавшись Андреич, – как они нас вычислили?

– А я, вот, пока шел впереди вас, это понял, – ответил Алеша.

– Ну и? – спросил Шурик.

– Все просто! Обратите внимание, что у нас гимнастерки с карманами. Видите? А у них у всех – без карманов.

– Ну и что?

– Да то, что наши нагрудные карманы застегнуты, и в лунном свете отлично были видны пуговицы. А у них на груди их нет. Вот так они нас и вычислили.

– Тогда, ребята, расстегиваем карманы и клапанами прикрываем пуговицы! – быстро сказал Шурик.

Так и сделали.

Весь обратный путь в роту, а дорога была долгой, друзья шли вальяжно, не торопясь. Несколько раз они встречались с группками старших кадетов и беззаботно отвечали на их приветствия:

– Привет, ребята! С новым учебным годом!

«Судя по впечатлениям одного дня, – философски подумал Алеша, входя в роту, – обучение в СВУ в течение последующих трех лет обещает быть суровым и насыщенным самыми глубокими знаниями и умениями во всех областях жизни».

Святитель Феофан Затворник
В чем Православие и как блюсти и поддерживать его

Человеческие учения все стремятся к новому, растут, развиваются – и естественно; ибо они не имеют истины, а только ищут ее. И пусть ищут, если только найдут что прочное. Для нас и истина, и пути к истине определены однажды навсегда. Мы обладаем истиною, и весь труд у нас обращается на усвоение, а не на открытие ее. Там стало законом: вперед, вперед! А относительно нашего учения свыше изречено: стойте… неподвижни пребывайте. Если что остается нам, то только утверждаться и утверждать других. В этом отношении и нашему учению свойственно движение – расширение; но не в области истины, а в области обладаемых истиною и покорных ей. Наш долг всякому новому поколению среди нас сообщать и внушать истину Божию, народы, неведующие ее, просвящать проповедию о ней, паче же всего хранить неприкосновенною истину Божию в сердцах всех, находящихся в ограде Церкви Божией.

О Православии с предостережениями от погрешений против него. Житомир, 2002. С. З.

Волочаевские дни

Страна готовилась к проведению столетнего юбилея Владимира Ильича Ленина. На самом высоком государственной уровне было принято решение отметить его различными мероприятиями, посвященными Великой Октябрьской Социалистической Революции и Гражданской войне. В Московском Суворовском училище юбилейные хлопоты начались в начале февраля, поскольку в середине месяца политотдел училища во главе с полковником Храмцовым планировал проведение первых торжественных мероприятий. Было решено посвятить их боям Красной Армии на Дальнем Востоке под знаменитой Волочаевкой.

После новогодних каникул в каждой роте, особенно на младших курсах, активно заработали творческие коллективы. Чтецы, певцы и хоры приступили к работе с преподавателями по музыке. Офицеры-воспитатели готовили в своих взводах спортивные номера. Создали даже сборную танцевальную группу для показа танца в буденовках совместно с девушками из подшефного профессионального технического училища.

К празднованию, намеченному на 15 февраля, решили пригласить почетных гостей, в том числе участников боев на Дальнем Востоке. Отвечать за этот участок работы было поручено начальнику клуба училища старшему лейтенанту Алексею Бастрыкину. Офицером он был дисциплинированным и исполнительным, хотя порой злоупотреблял спиртным. На эту слабость старшего лейтенанта командование часто закрывало глаза, потому что при всех, вытекающих из указанной проблемы, недостатках у Бастрыкина была-таки творческая жилка, на которую начальник политотдела любил указывать на совещаниях. Особым достоинством старшего лейтенанта было умение крепко выпить и не пьянеть. И только очень хорошо знавшие его люди могли по его поведению определить принимал он спиртное в этот день или нет. Как говорил в таких случаях сам начальник клуба, в состоянии небольшого подпития его всегда посещает одна из муз, следствием чего становится пробуждение всех его творческих дарований, которые начинают проявляться необыкновенно сильно и явственно. Суворовцам, которым приходилось общаться с начальником клуба в моменты такого творческого подъема, часто переходили с ним на панибратские отношения. Они даже могли обращаться к нему на «ты», но при этом охотно выполняли все поручения, касавшиеся клубной работы. Бастрыкин, со своей стороны, умел очень хорошо ладить с суворовцами, и те, соответственно, отвечали ему взаимностью, потому что видели в нем «своего парня».

Нагрузка на начальника клуба накануне мероприятия была большая. Кроме общей подготовки, которую он осуществлял вместе со своим помощником, молодым человеком двадцати пяти лет, бывшим лаборантом школы, Виктором Угрюмовым, ему надо было просмотреть, проверить, распределись по очередности все номера художественной самодеятельности суворовцев, а также найти и пригласить ветеранов, участников событий сорокавосьмилетней давности. В отношении последнего пункта он решил положиться на помощника, который с детства интересовался Отечественной историей, особенно Первой мировой и Гражданской войнами.

Этому было свое объяснение. Дело в том, что до сих пор был жив дедушка Угрюмова, воевавший в Дроздовской дивизии у Врангеля. Во время исхода русских войск из Крыма дед сумел перебраться на Кавказ, где через казаков – своих сослуживцев по Белому движению, натурализовался в местного советского служащего. На Кавказе дедушка удачно женился на дочери красного комиссара и смог получить подлинные документы своей новой личности. Великую Отечественную войну дед-белогвардеец прошел в артиллерийских частях, несколько раз был ранен, контужен и закончил войну в звании майора, полностью оправдав свое высокое звание честного советского гражданина.

Суворовец Алеша Азарин был знаком с Угрюмовым и даже бывал у него дома, где помощник начальника клуба показал гостю висевшую в шкафу настоящую белогвардейскую форму дедушки-дроздовца, бережно хранившуюся для грядущих поколений. И если учесть, что у суворовцев тема о жизни и подвигах царских кадетов и участников Белого движения была в очень большом почете и уважении, то неудивительно, что он поделился этим секретом со своими ближайшими друзьями: Шуриком и Виктором. Они тоже впоследствии побывали в гостях у Угрюмова и послушали рассказы его дедушки, реального свидетеля борьбы лучших людей России, как говорил о них старец, с большевиками. Все годы учебы это была их тайна, которую никто из ребят не выдал. Мало ли что могло произойти в результате утечки информации. КГБ в те годы работал отлично!

Так вот, при подготовке мероприятия в Суворовском училище Угрюмов первым делом обратился к дедушке, который был в хороших дружеских отношениях как с бывшими белыми, так и с бывшими красными. Правда, последние не догадывались, что их сослуживец, бывший фронтовик, советский командир времен Великой Отечественной, в годы Гражданской войны воевал на стороне врагов советской власти. Получив задачу от внука, дедушка Угрюмов, как ответственный человек, помог отыскать нужных ветеранов. В результате, в Суворовское училище были приглашены три ветерана боев под Волочаевкой…

Праздник в училище начался с гимна Советского Союза. Присутствовало все руководство во главе с подтянутым, седовласым, всеми очень уважаемым начальником училища, Героем Советского Союза генерал-майором Федотовым Василием Николаевичем. На первых рядах сидели приглашенные представители местных партийных и государственных органов, офицеры Главного политического управления Советской Армии и ВМФ, почетные гости.

По утвержденному политотделом замыслу начальника клуба, после каждого номера художественной самодеятельности выступал кто-то из гостей. Все шло строго по сценарию. Бастрыкин, видя плоды своей творческой работы, на радостях успел пару раз навестить свою каптерку, где опрокинул рюмочку-другую коньяка.

Начальник политотдела иногда бросал на него одобрительные взгляды, при этом поднимая вверх большой палец правой руки, поэтому настроение у старшего лейтенанта было отличным. Бастрыкин даже начал подумывать об обращении к полковнику Храмцову с напоминанием о присвоении ему следующего воинского звания, потому что в своем звании старшего лейтенанта он переходил вот уже два года.

После очередного номера художественной самодеятельности, когда суворовец первого курса прочитал поэму про Ленина, слово предоставили худощавому седому мужчине в черном костюме и белой рубашке с высоким отглаженным воротом, что напоминало верхнюю часть мундира суворовцев. Ветеран вышел на трибуну уверенной пружинистой походкой бывшего военного и представился Артемием Владимировичем. Голос его был твердым, достаточно громким и немного грассирующим.

– Дорогие товарищи офицеры, суворовцы, приглашенные гости. Я думаю, что наступит время, когда Волочаевское сражение войдет в историю нашего Отечества как стратегически важная для нашей страны операция, проведенная на Дальнем Востоке. Одной из главных наших задач тогда было удержаться на занятых рубежах, выиграв тем самым время для развёртывания армии под руководством Аргунова. Уже в январе нашими войсками велось строительство укреплённых позиций в районе Волочаевки между Тунгуской и Амуром. Центром обороны стала сопка Июнь-Корань, занимавшая господствующее положение над безлесной равниной. Оборонительные линии самого Волочаевского укрепленного района включали окопы в полный рост, ледяные валы, скрытые пулемётные гнёзда, проволочные заграждения в 5–6 рядов, оборудованные в инженерном отношении артиллерийские позиции и наблюдательные пункты. Кроме того, с целью не допустить обхода позиций с фланга, деревья на опушке ближайшего леса были нами опутаны колючей проволокой. На амурском направлении, в Верхнеспасском и Нижнеспасском, располагались наши опорные пункты. Дополнительным препятствием для наступающих был глубокий снег и полное бездорожье.

С начала выступления Артемия Владимировича все в зале слушали его с неослабевающим вниманием. Порой кто-нибудь одобрительно кивал головой, как бы соглашаясь со словами выступавшего, и только два человека в первом ряду, как заметил наблюдательный Азарин, сидевший на балконе, откуда хорошо был виден весь зал, чувствовали себя как бы не в своей тарелке.

Из общего настроения выбивались преподаватель истории майор Дробышев и один из приглашенных гостей, тучный, широкоплечий мужчина с буденновскими усами. Он сидел через два стула от историка и периодически пытался поймать его взгляд. Но майор старался не смотреть в его сторону. Оба они, как отметил Азарин, временами поёрзывали на своих стульях, украдкой оглядываясь на внимательных зрителей в зале. Они вообще вели себя как-то нервозно. Но общая атмосфера праздника была спокойной и торжественной. Руководство, приглашенные гости и суворовцы сидели тихо, расслабленно, с интересом внимая словам докладчика. Неожиданно майор Дробышев, стараясь быть незаметным, тихо, на цыпочках, вышел из зала. Буденновец проводил его тоскливым взглядом и снова замер в кресле. Вернулся майор минут через пятнадцать. Он был очень бледным и подавленным. Тихо занял свое место, опустил голову и больше ее не поднимал. Докладчик продолжал свою речь.

– Должен сказать, что к началу сражения силы под общим руководством Молчанова располагались следующим образом: в Волочаевке находилась группа Аргунова, в которой было свыше 2300 штыков и сабель, 37 пулемётов и 8 орудий, за ее правым флангом, у деревни Даниловка, стояла группа Ширяева – 900 человек и 11 пулемётов. В деревне Архангеловка для обеспечения правого фланга сосредоточился отряд Вишневского – 500 человек. В Верхеспасском и Нижнеспасском располагалась группа Никитина, приблизительно 500 человек при шести пулемётах и двух орудиях. Поволжская бригада под командованием Сахарова, около 750 человек и при 17 пулемётах, находилась в основном резерве вблизи деревни Дежневка. Как известно, противник значительно превосходил нас в силах. У него было две оперативные группы. Одна включала сводную стрелковую бригаду Покуса, 4-й отдельный кавалерийский полк и отдельные отряды. Эта группа насчитывала 3120 бойцов, 121 пулемёт, 16 орудий, 2 танка, 3 бронепоезда. Другая – Забайкальская группа Томина – имела в своем составе 1-ю Читинскую стрелковую бригаду, Троицкосавский отдельный кавалерийский полк и Читинский отдельный кавалерийский дивизион, общим числом – 4480 человек, 179 пулемётов и 14 орудий. Всего около десяти тысяч бойцов.

Неожиданно с первого ряда раздался робкий голос буденновца.

– Простите, Артемий Владимирович! – мужчина кашлянул.

Руководство училища как по команде повернули головы в его сторону. Буденновец продолжил таким же извиняющим тоном.

– Прошу прощения, но в Волочаевском бою я служил в сводной стрелковой бригаде товарища Покуса Якова Захаровича, которая входила в Инскую группу командующего Серышева. Наша бригада как раз и штурмовала сопку Июнь-Корань, а белые ее защищали? Ведь так?

– Вы совершенно правы, коллега, – нисколько не смущаясь произнес уверенным тоном профессора Артемий Владимирович. – В Волочаевском бою мы защищали сопку Июнь-Корань, а красные пытались нас сбросить с занимаемых позиций…

В зале повисла гробовая тишина. Начальник политотдела училища медленно встал со своего места.

– Уважаемый Артемий Владимирович, мы все поняли, спасибо большое за содержательный доклад, – произнес он неожиданно хриплым голосом. – Прошу вас садиться.

Артемий Владимирович с достоинством спустился с трибуны и занял свое место. В зале послышался набирающий силу гул голосов. Суворовцы активно начали делиться впечатлениями по поводу выступления настоящего белогвардейца. Послышались сдержанные смешки, кое-где раздавались возгласы. Начальник училища был бледен и слегка покусывал нижнюю губу. Довольно быстро Федотов вышел из зала с высоко поднятой головой, не промолвив ни слова. По его выправке и походке казалось, что генерал идет на аудиенцию к самому Государю Императору Всероссийскому.

Начальник политотдела стоял весь пунцовый. Он подошел к месту, занимаемому начальником клуба, и с силой взяв его за локоть, потащил за собой к выходу. Старший лейтенант, полусонный от коньяка, видимо, не мог понять что происходит и почти шепотом неоднократно вопрошал полковника:

– Иван Афанасьевич, а что случилось?

Наконец начальник политотдела ответил ему сквозь зубы:

– Я тебе потом все объясню! – Полковник произнес эти слова зловещим тоном и очень тихо, но почему-то они стали слышны во всем зале, который уже бурлил обсуждением происшедшего.

Страсти кипели нешуточные.

– Слушай, ну белогвардеец просто молодец, здорово выступил!

– Надо же, пригласили настоящего белогвардейца, это ж просто хохма!

– Недосмотрели отцы командиры!

– Да, теперь Бастрыкину такого не простят. Отправят куда Макар телят не пас!

– А может еще и звездочку снимут!

– Теперь им еще и особисты займутся!

– Ну да, попахивает контрреволюционным мятежом!

Окружающие дружно засмеялись над этой репликой.

– Жаль, тогда хана мужику!

На следующий день, в соответствии с приказом начальника училища, старшего лейтенанта Бастрыкина отправили для дальнейшего прохождения службы в Забайкалье.

На утреннем построении командир роты Азарина подполковник Панферов, отвечая на вопрос одного из суворовцев: «Почему начальника клуба отправили именно туда?», прокомментировал это назначение всеобъемлюще:

– Чтобы быть поближе к Волочаевке и на месте изучать наиболее важные сражения времен Гражданской войны на Дальнем Востоке!

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
О вере Православной

Сознают ли лица, бывшие по рождению, крещению и воспитанию в Церкви Православной, и уходящие или ушедшие в католичество или другое какое-либо не православное вероисповедание или же в секты, все то, что они оставляют, и то, что принимают, и до какой крайности, и до какого лишения они доходят?

Что же? Неужели Церковь и вера Православная есть одно только название без исторического значения и без полной силы истины и жизненности, или же это есть твердое и непоколебимое здание Небесного, Вечного, Премудрого и Всемогущего Архитектора-Бога, как гора великая и чудная, на которой и в которой живет и действует непрестанно ко спасению всех верных Сам Господь и Глава Церкви – Иисус Христос?

Имя ли одно – Церковь Православная? Разве она без действительного Православия и без величайшей, неописанной силы, непобедимой никакими силами ада? Разве ей не присуще непрестанное торжество над всеми кознями видимых и невидимых врагов и над человеческими ухищрениями и нелепыми баснями? Разве Церковь Православная одиноко стоит в мире, без славных и громких свидетелей её истины и православия, её чудной животворности и спасительности, даже до нашего времени?

Разве не за нас непрестанно стоит Сам Всеистинный и Всемогущий, Всеспасающий Глава Церкви – Христос, исполняющий её славою и спасением и непобедимою силою Своею? Разве не с нами всегда пресвятая Владычица Богородица, источающая непрестанно чудеса милости православно-верующим и усердно молящимся?

Разве не за нас и не с нами все Апостолы и Пророки со своими боговдохновенными писаниями, чистого смысла коих мы не нарушили ни на йоту?

А множество прославленных Богом русских святителей и угодников: Никита, Иоанн, Моисей и Евфимий Новгородские, Димитрий Ростовский, Митрофан и Тихон Воронежские и прочие? А Серафим Саровский, прославленный Богом еще при жизни явлениями Господа и Богоматери, стоящий на очереди к открытому прославлению, – разве он не свидетель о истине и спасительности нашей веры и Церкви?

Наконец скажу: разве не за нас вся история Церкви от начала и доныне? Какая иная вера может похвалиться столь многочисленными свидетелями истины?

Только одна истинная и всеспасительная в мире вера – вера Православная: она такова по истории, по своей истине, по самому существу, полному света и жизненной силы.

Будем же твердо держаться Святой Церкви и своей Православной веры. Только Православная Церковь есть столп и утверждение истины, ибо в ней почивает вечно Дух истины, свидетельствующий непрестанно и громко всему миру об истине Её.

Русский штык

Танковая рота капитана Виктора Азарина выдвинулась в район проведения учений на Ровенский учебный центр последней из подразделений полка. От места расположения части – поселка городского типа Лугины – до Новой Любомирки, рядом с которой находился Ровенский полигон, танкистам необходимо было преодолеть около ста восьмидесяти километров. Почти сутки марша.

Марш надо было проводить по лесисто-болотистой местности, где было совсем немного деревень и еще меньше проходимых дорог. Чуть севернее эта местность плавно перетекала в знаменитое Белорусское полесье с его бескрайними лесами и болотами.

Поздняя осень не очень хорошее время для танкистов, особенно в местности, где широколиственные леса переходят в хвойные, расположенные вдоль обширных низин и торфяно-болотных лугов, из которых в леса постоянно приползают густые туманы. На всех лесных и полевых дорогах стоит непреодолимая грязь. Особенно тяжело передвигаться, если по трассе чуть ранее прошли другие подразделения танковой дивизии. Глубокие промоины, ямы и рытвины, затянутые вереском и павшей листвой, чередуются между собой на всем пути движения. И над всей этой непролазной девственной местностью висит суровое свинцовое небо, из которого постоянно падают мелкие капельки дождя.

Командиры роты и взводов, завернутые в ОЗК¹, стоят в люках, опираясь на командирский щиток. Монотонное движение колонны утомляет и расслабляет. Главная задача капитана Азарина не сбиться с основной, наиболее разбитой трассы. Следы от танковых гусениц видны по всем сторонам. Они уходят вправо, влево, идут по касательной и тут же, за ближним поворотом, пропадают в болотах и зарослях лесов. Разобраться в их мешанине очень сложно.

Машины двигаются, словно катаются на горках: то ползут вверх по чудовищным ухабам, то проваливаются вниз в жуткие колдобины. У Виктора с высоты башни его машины возникает ощущение, что трасса сначала уходит в небо, потом вдруг проваливается куда-то под землю. И кажется, что в окружающем мире нет ничего кроме этих лесов и грязи. Унылая картина навела капитана на философские мысли: «Силы небесные здесь переходят в силы земные, – думал он, – и гдето рядом небеса устремляются на поверхность земли, чтобы питать источник, дающий силы русскому народу. Не случайно во время последней войны люди уходили со своих насиженных мест в эти леса, чтобы здесь окрепнуть и уничтожать врага, вторгшегося на родную землю. Настоящий партизанский край, где можно целые дивизии спрятать, и никто их не найдет в этих зеленых северных „джунглях“».

Капитан стал вспоминать последние армейские учения, проходившие на другом полигоне в начале весны. Тогда его рота тоже выдвигалась ночью, и во время марша въехала в небольшую деревеньку. Механик-водитель его танка видимо прикемарил и не вписался в поворот дороги. На полном ходу мощная машина проехалась по хозяйственным постройкам ближайших домов, вдавив в землю все, что было по пути: курятники, туалеты, сараи, теплицы.

Деревенская дорога сделалась вдвое шире. После одного из домовладений на командирском щитке, прямо перед носом капитана, внезапно появился петух. Он сидел на кромке щитка, вцепившись в него намертво синими лапами, совершенно ошалев от случившегося. Испуганная птица крутила головой по сторонам, не понимая, где находится и как она оказалась на этом месте. Капитан тут же сообразил, что надо делать. Петух даже прокукарекать не успел, как капитан схватил птицу за шею и наклонившись к сиденью передал добычу наводчику танка. «Вот, будет теперь у нас добпаек!» – сказал он ему. «Понял!» – ответил сообразительный наводчик, ефрейтор Щипков. Ему не надо было объяснять, что делать с неожиданно появившейся живностью, продолжавшей в недоумении таращить глаза и вертеть головой почти на 360 градусов. Щипков ловко, в мгновение ока, свернул петуху шею и тут же завернул его теплое тельце в маслянистую бумагу из снарядных ящиков, которая осталась после загрузки в танк боекомплекта. Добычу положил на погон башни.

Капитан улыбнулся, вспоминая те учения. «Слава Богу! – подумал он, – что никого из людей тогда не задавили, никто не пострадал». Занимательно было то, что танкисты роты следуя строго за командирским танком, также поехали по вновь образованной дороге, из-за чего полностью уничтожили деревенские хозяйственные постройки. Как назло, танки следующего батальона тоже последовали этим путем, а за ними потянулись другие полки танковой дивизии. Местные жители, наверное, так и не проснувшиеся под грохот могучих машин, только на утро увидели, что наделали с их хозяйствами славные защитники Отечества.

Скандал был большим! Военная прокуратура заработала активно. Разбор марша, конечно, был серьезным и детальным, но никто не признался в содеянном, не сказал кто конкретно инициатор такого марша. Капитан Азарин тоже скромно промолчал. Совсем недавно на него было наложено взыскание по партийной линии, поэтому очередное происшествие могло не только затормозить, но и полностью уничтожить военную карьеру офицера. В результате областная власть совместно с военным командованием 8-й Танковой Армии возместили ущерб разгневанным крестьянам. Разговоров в дивизии и Армии тогда было предостаточно, но для непосредственных участников этих событий все закончилось благополучно. Во время расследования сработала танкистская солидарность, и поэтому никто из командиров не пострадал.

Вечерело. Свет от танковых фонарей блуждал по черному полотну дороги, высвечивая время от времени причудливые очертания деревьев вдоль маршрута движения. Лес, и без того угрюмый, стал таинственным и загадочным. Казалось, что вот-вот на дорогу выйдет какое-нибудь сказочное чудовище. В воздухе висел громкий монотонный гул от танковых двигателей. Колонна Т-72Б уверенно шла по ночному лесу. Личный состав роты разменял летом четвертый период службы, все танкисты были опытными, уже считавшие дни до майского дембеля.

В воспоминаниях о весенних учениях и домашних заботах капитан не заметил, как сержант Гербер, его механик-водитель, при набежавшем тумане повернул чуть вправо на одну из соседних разбитых дорог, и все десять машин роты беспрепятственно поехали в сторону Белоруссии. Никто из трех командиров взводов не придал маневру никакого значения.

Танкисты всегда при совершении маршей искали для передвижения более хорошие и удобные трассы, нередко используя местные сельские дороги. Но деревенские жители – люди бдительные. Они часто раньше военных узнавали о передвижении войск, поэтому на основных сельских дорогах выставляли народные посты, чтобы не дать возможности танкистам их использовать и окончательно разбить. Военные тоже были не лыком шиты. Благодаря армейской смекалке они умудрялись-таки ездить с ветерком по хорошим сельским грунтовым трассам, особенно в непогоду, когда народные контрольные посты не работали.

Так или иначе у военного командования с местными властями были свои договоренности какими дорогами можно пользоваться, а какими нет. В случае нарушений местные жители докладывали по команде вверх о тех, кто нарушал порядок использования дорог. Они легко выявляли нарушителей по знакам на танках, быстро определяли какому батальону, полку или дивизии принадлежит та или иная машина. Тогда командирам, попавшим на «крючок» зорким крестьянам, было несдобровать.

Километров через десять Виктор понял, что скорее всего рота двигается не туда куда надо, но разворачиваться в лесу возможности не было. Свою крупномасштабную карту он впопыхах забыл в кабинете, после гневного инструктажа комбата, требовавшего доложить ему перечень проведенных мероприятий по готовности роты к маршу. А на карте масштабом 1 см. равен 1 километру на местности определить дорогу в густом лесу было просто невозможно. Капитан решил ехать дальше до первого населенного пункта. «Ладно! – думал он. – Узнаю дорогу у местных жителей в деревушке, а потом приму решение на дальнейшее совершение марша. Заодно и бойцы поспят, отдохнут. Все равно мы должны прибыть в район сосредоточения полка утром в восемь часов. Времени еще достаточно».

Еще через пять километров капитан наконец увидел маленькую деревушку. Покосившийся столб с ее названием был полностью залеплен грязью. С обеих сторон единственной дороги, проходившей через деревню, располагалось по три двора. Капитан остановил свой танк возле первого дома, чтобы грохот работающих двигателей не разбудил окончательно всех деревенских жителей. Рота в полном составе выстроилась за командиром, на дистанции до пяти метров танк от танка. Все десять машин были в наличии. «Хорошо, что хоть одна положительная новость у нас имеется. Все машины на месте, никто не отстал и не потерялся».

Дождик к тому времени уже закончился. Капитан дал команду собраться командирам взводов. Сам спрыгнул на небольшой пятачок относительно плотной земли без грязи. Двигатели быстро заглушили, и весь мир, казалось, погрузился в абсолютную тишину. «Хорошо-то как!» – вздохнул он.

Трое взводных прибыли быстро. Азарин довел обстановку и приказал всем отдыхать до утра. Проинструктировав свой экипаж, он взял у одного из командиров взводов крупномасштабную карту и пошел с ней к ближайшему небольшому, но крепкому на вид домику, в котором горел свет.

Капитан постучал в дверь. Слышно было как за ней шаркают чьи-то ноги.

– Иду, иду! – донесся старческий мужской голос.

Вскоре на пороге показался невысокий сгорбленный мужичок с копной седых волос и такого же цвета бородой в форме лопаты.

– Добрый вечер, дедушка! Извините за беспокойство, – начал Азарин.

– Добрый вечер, служивый! – ответил старичок бодрым, чуть дребезжащим голосом.

Увидев в руках капитана карту, он улыбнулся. В его на удивление молодых глазах промелькнула задорная искринка.

– Что, служивый, заблудились? Как говорят в народе, увидел военного с картой – значит, будет просить показать дорогу. Я прав?

– Дедушка, вы, конечно, правы. Мы действительно немного заблудились, – подтвердил Азарин и сам улыбнулся на слова наверняка старого опытного служаки.

Виктор обратил внимание, что старик не говорил на украинском языке или малороссийском суржике, а четко изъяснялся на хорошем русском, только твердые звуки звучали у него как-то мягко.

– Ну что, капитан, проходи в дом, почаевничаем!

В доме было тепло, чисто и уютно. В углу стояла большая русская печь, рядом кровать с подушками, уложенными пирамидой. У окна большой деревянный стол. Мебель была старая, похоже, начала века, но еще крепкая. Дверцы с резным орнаментом. Нечто похожее он видел в деревне у бабушки своего друга детства.

– Садись, милок, отдыхай! В ногах правды нет.

– А как село-то ваше называется?

– Зерце.

– Странно. У меня на карте такого названия нет.

– Оно очень маленькое, поэтому не на всех картах имеется.

– А как нам выбраться-то от вас?

– Как проедете все три дома по улице, влево пойдет небольшая сельская дорога. Ее почти не видно за совсем крошечной группой деревьев, но она там есть. По ней будете двигаться с километр, до перекрестка с большой седой елью в самом центре. А там идет грунтовая дорога на Быстричи. Оттуда уже двинетесь в сторону Ровна тоже по грунтовке!

– Но эта маленькая дорога, о которой вы говорите, тоже на карте не обозначена. Мне казалось, что карты у нас достаточно точные.

– Они-то, может быть, и точные, но только этой дороги на карте и впрямь нет. Мы в прошлый раз с таким же как ты капитаном-танкистом на его карте так ее и не нашли! Ведь сюда к нам, пожалуй, только танкисты и могут заехать.

– Надо же такое! Вы здесь проживаете словно в каком-то Берендеевом царстве. Значит, получается, что официально вас нет: ни деревни, ни дорог!

– Ну, можно и так сказать!

Виктор огляделся. Чувствовалось, что старик был аккуратистом. В комнате прибрано, в углу напротив входа висит, скорее всего, икона, которую не видно, потому что она завешена белым полотенцем, расшитым украинскими народными мотивами. «Наверное, хозяин, когда услышал грохот наших танковых двигателей, предусмотрительно закрыл свою икону от постороннего глаза», – подумал капитан.

Пахло свежим хлебом и парным молоком. Взгляд гостя блуждал по стенам, на которых висело много фотографий.

– Хорошо здесь у вас!

– Следим за домом, – с гордостью в голосе произнес старик.

– А где ваша хозяйка? Кто поддерживает порядок?

– Моя хозяйка давно уже у Господа. А порядок поддерживает моя младшая дочь, она живет с семьей в соседнем доме.

– Понятно. Хорошо, что вы не один. А как к вам обращаться?

– Зови меня Тимофей Кузьмич! А как тебя зовут?

– Виктор.

– Победитель, значит, на латыне!

– Я обратил внимание, Тимофей Кузьмич, что вы хорошо говорите, без обычного украинского акцента. Такое редко встречается в ваших краях – сельская местность и в такой области на западе Украины…

– А я русин, родом со Львовщины. Мои предки всегда говорили на русском. Это их родной язык. Вот и я до сих пор на нем говорю. Все меня здесь понимают уже много десятилетий, и я их понимаю. Что же еще? Так и живем! Ну ладно, капитан, ты посиди немного, а я пойду чай поставлю.

– А можно фотографии посмотреть?

– Смотри, конечно! – старик довольно бодро, но чуть прихрамывая на правую ногу, пошел на кухню.

Азарин встал и подошел к одной из стен. Он уже обратил внимание на старое, ставшее коричневым от времени, фото, расположенное в центре большого панно, состоявшего из приклеенных на большой картон других фотографий, а также красивых довоенных и дореволюционных почтовых открыток и каких-то вырезок из журналов и газет.

Отдельно здесь располагались фотографии с Николаем Вторым и членами царской семьи.

На коричневом фото сидел на стуле бравый молодой мужчина в новенькой форме пехотинца времен Первой мировой войны. Лицо с тонкими чертами истинного славянина, лихо закрученные усы – все в нем вызывало невольную симпатию. На груди молодца сияли два солдатских Георгиевских креста. Голова его была приподнята, смелый взгляд направлен прямо в камеру. Зачесанные вверх черные как смоль волосы образовывали над левой бровью большой завиток, старательно уложенный каким-то кремом. На лакированных начищенных сапогах бойца застыли яркие разводы света, упавшего на них в момент съемки. Фуражку он держал на коленях.

Рядом с пехотинцем стояла красивая молодая барышня в нарядном платье и маленькой соломенной шляпке, державшейся непонятно на чем на ее голове сбоку. У нее были большие миндалевидные глаза с длинными ресницами и высокая прическа. Спадавшие к плечам русые локоны подчеркивали правильные черты лица и маленький тонкий носик, чуть приподнятый вверх. Девушка, слегка наклонившись к кавалеру, правой рукой едва дотрагивалась до своей тонкой талии, а левую держала почти на весу у его плеча. Она кокетливо и озорно улыбалась, и всем своим видом как будто показывала тем, кто когда-нибудь будет смотреть на это фото, какова она красавица, и какой блестящий кавалер сидит у ее ног.

Виктор скользнул взглядом по другим фото. Некоторые были времен Первой мировой, еще несколько – Гражданской войны. Там уже военных можно было различать по разношерстной одежде и будёновкам. Отечественной войне была отведена вся правая часть большого картона, прибитого к стене. Много снимков было с танками и артиллерийскими орудиями. Фотографии мирного времени располагались на другой стене хаты.

В комнату вошел старик.

– Тимофей Кузьмич, а кто это на фотографии?

Старик, даже не посмотрев в сторону капитана, ответил:

– Это я со своей будущей женой Евдокией.

– Вы!? – Лицо капитана вытянулось. – Вы что, участник Первой мировой?

– Конечно, милок! Я вообще участник трех войн.

– И у вас два Георгиевских креста?

– Да! Это на этом фото. А всего у меня три Георгия!

Есть еще Георгиевская медаль и ордена и медали с Отечественной войны. Вот фотография со всеми орденами и медалями. Это когда меня приглашали в Ровно на 60-летие Октябрьской Революции.

Виктор посмотрел на указанное фото. Действительно, награды украшали всю грудь старика, в основном они были боевые, а не за выслугу лет и юбилейные, которые в армейской среде называют «песочными». На его кителе кроме наград времен Первой мировой он увидел орден Красного знамени, два ордена Красной звезды, орден Славы, орден «Отечественной войны», медаль «За отвагу» и множество других орденов и медалей.

Старичок вошел в комнату с кухонной доской.

– Дедушка, так вы вообще уникальный человек! Столько наград можно увидеть только у какого-нибудь генерала, не меньше. А вы здесь, в этой глуши, живете, не передаете опыт молодым поколениям! В городе вы были бы просто нарасхват!

– Поэтому я здесь и живу – тихо, мирно, по-Божески.

– Ну вы, понятно, в Бога верите, как и все из вашего поколения. А вот уже участники Отечественной войны были почти все атеисты.

– Это ты, сынок, ошибаешься. На любой войне все становятся верующими. Как только пули засвистели возле уха, так сразу человек вспоминает о Боге. Без Него никуда!

Старик начал резать большие пахучие луковицы. С кухни потянуло запахом печеной на сале картошки.

– Может чего покрепче будешь? – чуть лукаво спросил он.

– Если с вами, то буду!

– Я-то сейчас не так как прежде в молодости, когда и пару бутылок мог свободно под хорошую закусь выпить. Но компанию составлю.

Виктор опять подошел к стене с приметной фотографией с девушкой.

– Я смотрю, Тимофей Кузьмич, погоны у вас кремового цвета, золоченой ленточкой перетянуты, и цифры на них написаны – 255. Это что, номер полка?

– Да, на фотографии я в форме фельдфебеля 255-го пехотного Аккерманского полка, в котором тогда служил.

– А на каком фронте?

– Наш полк входил в состав 64-й пехотной дивизии. Он участвовал в Брусиловском прорыве лета 1916 года, в 1-м и 2-м Ковельских сражениях, в Луцком сражении 8-й Армии. Это как раз вот эти наши места, здесь на Волыне, только западнее.

– Да… – протянул Азарин. – Во второй раз встречаюсь с такими людьми как вы. А не боитесь все так показывать? Вон какие фотографии на стене. Наверное, КГБ вами позанималось. Да и штык висит на стене – это же оружие!

– Проблемы с органами когда-то давным-давно и вправду были, а сейчас это уже никому не нужно. Все события ушли в прошлое. Современной власти мы совсем не страшны. Да и перестал я бояться, слишком стар. Мне в следующем году будет девяносто лет. Сколько Господь времени еще представит в распоряжение – не знаю, живу с надеждой о скорой встрече с Ним. Когда Он призовет, буду готов! Для этого, когда бывает возможность, в данном случае транспорт, я посещаю храм в районном центре. Исповедуюсь в своих грехах, каюсь, причащаюсь. Много я совершил плохого в жизни – многогрешен. Да! Многогрешен!

Старик сокрушенно покачал головой.

– Ладно. Садись, командир, поужинаем.

Стрик разлил в стаканы прозрачного, чуть голубоватого самогона.

– Позвольте мне сказать, Тимофей Кузьмич!

– Давай!

Виктор глубоко вдохнул.

– Не знаю, как так получилось, что я со своей ротой поехал по другой дороге, и вот оказался у вас. Не понимаю, как так вышло, но видимо так должно быть! Хочу сказать, что я благодарен судьбе, что познакомился с вами. Желаю вам здоровья и долгих лет жизни! За вас, дорогой Тимофей Кузьмич!

– С Богом, Виктор!

Самогон был крепкий, но пился мягко.

– С такой закусью как картошка, сало и соленые огурцы, Тимофей Кузьмич, можно пить, как говориться в анекдоте, до бесконечности.

– Ничего, сынок, налегай, кушай, чтобы не захмелеть. Тебе же надо будет через какое-то время продолжать движение?

– Да. Утром я должен быть на Ровенском полигоне.

– О… Тогда время у тебя еще есть. Посидим, побалакаем. У меня в последние годы очень редко бывают гости. А то, что ты, сынок, здесь оказался, то это Промысл Божий, как говорят в нашей Церкви. Ничего так просто в этой жизни не бывает.

– Возможно так.

Выпили еще пару рюмок. Виктор стал согреваться. Старик выпил полностью первую рюмку, остальные только пригубливал. «Оно и правильно, – заметил про себя Виктор, – возраст-то какой у человека?!»

Он посмотрел по сторонам и взглядом опять уперся в штык. Теперь он обратил внимание, что штык был отполирован почти до блеска и выглядел грозным оружием.

– Тимофей Кузьмич, а почему этот штык повешен на стену? Что это означает?

Старик распрямился и расправил плечи, видимо, вспомнив молодость.

– Это изделие, сынок, будучи примкнутым к винтовке, было моим основным инструментом в бою, которым я очень ловко владел. В нашем полку я был, пожалуй, первым в штыковом бою! За это мне давали награды и другие поощрения!

– А чем он примечателен?

– Эх, молодежь, не знаете таких серьезных вещей! Это четырехгранный игольчатый штык. Его везде сокращенно называют просто – Русский штык.

Старик подошел к стене и взял висевший на крючке штык. Он ловко крутанул его между пальцами и передал тыльной стороной Виктору. Тот аккуратно взял штык и внимательно рассмотрел его со всех сторон.

– Да, мощное холодное оружие!

– Понимаешь, штык такого вот игольчатого типа в штыковом бою имел преимущества. В плотном строю такая форма уменьшала возможность увязания в теле противника и повышала пробиваемость. К тому же общая длина винтовки со штыком была такой, что пехотинец мог на безопасном расстоянии отразить сабельный удар кавалериста. Все было продумано, понимаешь? Остриё, видишь, имеет заточку в форме отвертки, поэтому ранения, наносимые четырехгранным игольчатым штыком, были тяжелее, чем штыками других форм, применяемых в западных армиях, или штык-ножом. После удара таким штыком раны имели обычно большую глубину и малое входное отверстие и сильно кровоточили внутри человека.

Виктор бережно передал штык старику, который его повесил на прежнее место.

– А что за винтовка у вас была, мосинка?

– Да. Замечательная винтовка капитана Мосина образца 1891 года. Калибр – 3 линии, по-современному 7,62 мм. Емкость магазина – пять патронов. Масса – четыре с половиной килограмма. Длина без штыка – 1,3 метра, со штыком – 1,7 метра. Выше меня на полголовы! К ней, вот, и крепился такой штык, что я тебе показал.

– Дедушка! Да вы что, все характеристики винтовки и штыка до сих пор помните?

– Конечно! Я ведь и в Отечественную с такой же винтовкой управлялся. Понимаешь? – старик на мгновение задумался, посмотрев на штык. – Свое личное оружие надо знать, надо его чувствовать, беречь, тогда в бою выживешь. Оно как бы становится твоим вторым «я».

Виктор застыл с бутербродом во рту, на мгновение представив свой танк в качестве своего второго «я»…

– Вы знаете, Тимофей Кузьмич, я, например, не знаю, что такое штыковой бой, но уверен, что это чудовищно страшно! Я смотрел фильмы про войну 1812 года, про Гражданскую войну, даже Великую Отечественную, когда показывали, как наши предки, как ваши соратники и ровесники, ходили в штыковые атаки. Это же безумно страшно, когда видишь, что на тебя идет такой же противник. Идут шеренги войск, ощеренные штыками! Но одно дело смотреть это в фильмах, а другое – самому пережить! Это для нашего современного понимания что-то запредельное, невероятное для человеческих возможностей. Хотя, с другой стороны, все предыдущие века войны именно так и велись: пиками, копьями, мечами, саблями!

– Да, сынок, штыковой бой, это в самом деле страшно. Но прежде чем солдату идти в штыковую, ему надо долго и упорно готовиться, тренироваться. Когда ты начинаешь умело действовать с винтовкой, то она становится твоим другом, ты как бы сращиваешься с ней, становишься единым целым. И только тогда можешь совершать с ней чудеса.

Старик замолчал, вытащил пачку папирос. Зажег спичку. Глубоко затянувшись и выпуская струю дыма, он продолжил:

– И, конечно же, для штыковой атаки и рукопашной схватки нужно иметь особые морально-волевые качества. Штык сам по себе, когда ты держишь ружье перед собой и идешь в атаку, это уже большой моральный и психологический фактор. Он влияет не только на нервную систему врага, который, если видит перед собою солдат, решимых идти в штыковую, зачастую сдает и не принимает штыкового удара, но и повышает психику самого бойца, в руках которого находится винтовка со штыком. Понимаешь, в бою надо разогнать свой собственный страх. Есть, сынок, определенные правила штыкового боя. Прежде всего надо твердо внушить самому себе, что во время атаки все идут вперед для того, чтобы убивать. Всякий атакующий должен выбрать в рядах противника себе жертву и убить ее. Надо к тому же быть предельно собранным. Ни один человек, попадающийся тебе на пути, не должен быть оставлен без внимания, будь это бегущий, идущий, стоящий, или даже лежащий твой враг. Стреляй и бей каждого так, чтобы он больше никогда не встал! Достигнуть же этого может только тот, кто к этому будет соответствующим образом подготовлен. Только сильный и хорошо тренированный солдат, умеющий правильно сочетать действие огня и штыка будет способен побеждать. Как говорил еще наш Генералиссимус Суворов: «пуля дура – штык молодец». В противном случае каждого ждет печальная участь, сам понимаешь, – смерть.

– А какие приемы вы отрабатывали, чтобы преодолеть страх и повысить собственное мастерство в обращении со штыком?

– Ну, прежде всего, на занятиях по штыковому бою мы тренировались и постоянно отрабатывали приемы обращения с оружием. Ежедневно практиковались в нанесении различных ударов, а также в действии штыком в условиях, близких к настоящему бою, чтобы довести все действия до автоматизма. И кроме того, никто не исключает индивидуальных способностей бойца, а наоборот, дополняется развитием их. Наши отцы-командиры требовали, чтобы каждый солдат учился думать и действовать самостоятельно, дабы у него не было перерыва во времени между мыслью и действием. Нас обучали отбивать удары тренировочной палкой, наносить удары по различным целям: чучелам, подвижной мишени. Обучались мы обычно попарно и действовали на тренировках по принципу «учитель и ученик», попеременно. В общем, это была целая продуманная система обучения! При этом быстроту и смекалку у нас развивали проведением различных физических упражнений и быстрых игр, в которых требовалась скорость мышления и мгновенная реакция. Знаешь, вспоминаю всегда с особой любовью и уважением нашего унтера Хлобустова. Какой человек был, и мужик достойный, и вояка замечательный!

– У нас принято говорить, что таких уже не делают!

– Во! Вот именно! Про таких у нас говорили раньше «штучный экземпляр». Мастер был штыкового боя. До сих пор помню его наставления. «Настоящая штыковая атака, сынки, требует правильного направления силы и быстроты удара, чтобы быстро высвободив штык из тела противника, быть в готовности использовать его вновь!» Вот так, следуя его советам, я обычно в атаке пять-шесть, а то и до десяти человек укладывал!!!

– Дедушка, так какое хладнокровие нужно иметь, чтобы так воевать?

– Хладнокровия мало, надо еще и глазомер иметь хороший. Нам всегда напоминали слова генерала Драгомирова, что при действии холодным оружием глазомер более важен, чем при стрельбе. Потому что ошибка в определении расстояния ведет к потере пули, а в штыковом бою может привести к потери жизни! Вот так! Разницу чувствуешь?

– Надо же наука какая. А удары прикладом вы изучали?

– А как же. Удары прикладом обычно применялись при встрече с противником вплотную, когда нельзя было нанести укол. Правильно ты говоришь. Это целая наука!

– А в Гражданскую войну где воевали?

Старик немного подумал, скривился, взял очередную папиросу, затянулся и неспешно сказал:

– Знаешь, в разных местах приходилось сражаться, уже и не упомнишь, где и с кем воевали.

«Темнит дедок! – подумал Азарин. – Только-только все прекрасно помнил, в каких сражениях и где принимали участие, даже до сих пор знает тактико-технические характеристики оружия, а тут уже все сразу забыл. Наверняка побывал у белых!».

– Дедушка, а может быть вам и у белых случалось повоевать? – осторожно спросил Виктор.

– А может быть, – лукаво улыбнулся боевой дед в ответ, спрятав улыбку в свои пышные усы. – Тогда все бывало! Потому что не знаешь, где белые, а где красные, где зеленые, а где махновцы?! Всякое бывало, всего не упомнишь.

– Понимаю! Понимаю! – улыбнулся в ответ капитан. – Ну что, Тимофей Кузьмич, вот так, за таким замечательным душевным разговором, мы с вами почти всю бутылку и выкушали.

– Можно еще достать. Было бы желание.

– Ну давайте еще немного. Как говорят, на посошок и по стремянной. И за Армию нашу надо выпить!

– Вот это правильно! За нее мы так еще и не выпили.

Старик достал из буфета еще одну бутылку самогона.

– Давайте, Тимофей Кузьмич, поднимем бокалы за нашу Советскую Армию!

– Что ж, за нашу Армию можно.

Капитан, как и старичок, после рюмки громко крякнул. Хмель уже подбирался к телу Виктора, но голова оставалась ясной. «Ну дедушка и хитер! – улыбнулся он про себя. – Сказал как в фильме „Подвиг разведчика“. Когда поднимали тост за победу, то главный герой произнес: „За НАШУ победу!“. Так и здесь: „За АРМИЮ!“, а за какую Армию неизвестно. За Императорскую, Белую или Красную Армию? Но главное, что правильно: поднимает старый вояка стакан за нашу родную отечественную, а значит – сегодняшнюю Советскую Армию!» Но вслух Виктор сказал:

– Хороша, мерзавка, ваша водочка! – и тряхнул головой. – Дедушка, а вы не могли бы рассказать о каком-то конкретном эпизоде или штыковом бое из времен Первой мировой или Гражданской?

Старик задумался. Докурил папиросу.

– Знаешь, это было в Германскую войну. Летом пятнадцатого года. Немцы взяли Перемышль, и шли бои в Галиции. После дневного боя мы ночь провели в лесу. Утром отслужили молебен на предстоящий бой, потом к нам подошло свежее пополнение. Солдат распределили по ротам. И тут неожиданно последовала команда: «Стройся в три линии!». Это значит, что первая линия должна лежать, вторая быть на коленях, а третья – стоять! Я, в соответствии с установленными правилами боя, стою, и как это делал всегда перед атакой, читаю про себя молитвы. Вдруг видим немцев, открываем огонь. Они отошли. Медленно выдвигаемся вперед. Используем, конечно, в передвижениях каждое дерево, каждый кустик в качестве укрытия. За нами следуют еще несколько стрелковых цепей.

Кстати, поведаю тебе прежде одну нашу тактическую уловку. У нас в войсках была принята специальная организация штыкового боя. Это значит, что командиры отбирали среди солдат тех, которые лучше других вели бой. Тех, кто как бы ловчее, умелее и результативнее других. Такая вот ячейка боевая. В нашей роте подобных групп было несколько, в том числе моя, в которой другие мои товарищи были как бы моим прикрытием, помогали мне. В начале войны со мной бились мои прежние напарники: слева солдат Обухов, а справа – Ребров. Они меня прикрывали. Обухова очень скоро убило, а вот Ребров продержался около года. Когда напарников выбивало, то их места занимали другие солдаты, назначенные командиром. В бою они передвигались все время ближе ко мне и продолжали прикрывать с боков. Поэтому у нас в полку и была такая эффективность в штыковом бою. У немцев такого не было. Они вели индивидуальный бой по принципу: «кого вижу – того бью», поэтому часто проигрывали, даже имея численное преимущество. Это важно тебе понимать. Организации штыкового боя мы обучались до войны на всех тренировках.

И вот, продолжаю, двигаемся мы вперед. Но тут впереди показались, судя по форме, шеренги австрийских альпийских егерей и немецкая пехота. Смотрим – наступают! Хорошо одетые, видимо свежие части. Командир батальона скомандовал «В штыки!», и мы пошли в атаку.

Старик оживился. Стал растирать ладони.

– Я сразу же сконцентрировался и наметил в атаке себе цель, здорового такого немца с пивным брюшком. Думаю, что этот уж от меня не уйдет. Приблизился к нему, вижу он ухмыляется и делает уверенный выпад вперед. Я отбил его штык и тут же вонзил свой в его большое брюхо, перетянутое широким ремнем. Боковым зрением увидел, что он стал нагибаться, а из его живота начали выползать внутренности. Ребята мои его вроде добили, но я уже был занят другим фрицем. Высокий, тонкий такой парень, с оспинами. Я его прежде не заметил, сразу же за здоровяком. А он, после моего скользящего режущего удара по брюху предыдущего немца, увидел, что я еще не развернулся в боевую стойку, поэтому решил воспользоваться этим и нанес удар. Я чуть отпрянул назад, и его штык прошел у меня сбоку. А я его прикладом ударил в голову. Он упал, и я быстро на треть штыка воткнул ему в бок свой четырехгранник. Тут на меня выбежал еще один немец, но я его успел заметить за этим высоким парнем. Он тоже штыком мне прямо в грудь целился. Я отбил его удар и сразу дал ему штыком прямо в горло. Справа успел заметить еще одного подбегающего фрица. Он сделал выпад вперед, я увернулся от его броска. А он всем телом подался вперед, не достав меня, и я его прямо с разворота ударил в спину. Получилось, что удар был сильным, и мой штык застрял в теле фрица. Меня, с его падением, потянуло вниз. Я осел на землю. Не могу вытащить штыка из тела.

Виктор слушал старика как потрясенный мальчишка, с открытым ртом и круглыми глазами. Будучи впечатлительным, он настольно вжился в повествование, пропуская через свое воображение и сознание каждое слово, что ему казалось, будто бой с немцами ведет он, а не этот щупленький, худой и немощный, очень пожилой человек.

– Тут я вижу, – рассказывал старый боец, – что новая линия немцев прет на нас. Справа и слева уже немного наших осталось. Я с усилием все-таки вырываю штык из тела фрица и тут же громким голосом кричу: «Ура, ребята! Вперед!». Видимо, мой вид и голос был страшен. Бросаюсь вперед и слышу рядом такие же крики наших ребят. Значит, атака будет успешной, силы у нас есть! Я рванул еще сильнее и увидел большого рыжего фрица – офицера. Он замахнулся на меня саблей, хотел со всего маха рубануть, но я отбил его сабельку и со всей своей ненавистью за всю эту войну прямо по дульный срез винтовки воткнул штык прямо в его широченную грудь. Он посмотрел на меня своими огромными глазами, не понимая, что произошло. А я, получилось, держал почти на весу его огромное тело. Потом он стал заваливаться на меня. Я упал, а он сверху. Вдруг сзади кто-то перевернул фрица и помог мне встать. Поворачиваюсь, а это как раз наш унтер Хлобустов. Он говорит: «Молодец Елистратов! Все видел! Наградим! Давай вперед!» Я, окрыленный его словами, вытащил свое ружьецо и побежал вперед почти вприпрыжку. Немцы уже повернули назад. Догоняю последнего, он пытается вилять и бежит, подняв ружье над головой. Я его со всего маха, прямо штыком в спину. Едва успел выдернуть, а то бы опять потянул меня за собой. Выскакиваем на опушку. Пробежал чуть, вижу 77-миллиметровая полевая немецкая пушка, образца 1896 года, а рядом прислуга артиллерийская копошится, пытаются мерзавцы увезти на лошадях орудие. Я подбегаю к ним, одному прикладом сбоку прямо в челюсть, зубы повылетали, другого, наклонившегося к станине, заколол прямо у нее. Третьего с разворота ударил штыком в грудь, он пытался наброситься на меня.

Слушая старика с возбужденным красным лицом и горящими, как на поле брани, глазами, Азарин даже привстал со стула. Казалось, они оба перенеслись туда, где проходил тот бой. Постепенно голос Тимофея Кузьмича становился глухим, с какими-то металлическими нотками.

– Четвертый меня пытался ударить банником², но я увернулся и ударил его штыком, попал прямо в сердце. Он, падая, схватился за меня и утянул на землю. Я упал и чувствую, что сил нет, не могу разъединить руки фрица от плеч и вытащить штык. Тут наш подпоручик, ротный Соколянский, подбегает, помог мне подняться. «Ну ты молодец, Елистратов, один всю артиллерийскую прислугу орудия уничтожил!» Я ему: «Рад стараться Ваше благородие!» А сам еле стою. «Ты посиди, отдохни, голубчик! Немцы убежали. Вся их атака отбита». Я присел, снял вещевой мешок. Посмотрел его, а он весь исколотый, а до этого был совершенно новый. Только выменял его у солдата из соседней роты. Фрицы его искололи, когда я с ними дрался…

Рассказчик устало вздохнул:

– Вот таким был один из штыковых боев, который мне особенно запомнился. За него я получил второго Георгия. В результате этого боя мы двести человек взяли в плен, восемьсот перекололи и отбили шесть орудий. Так Господь сохранил меня, сынок, во всех этих трех войнах.

Старик замолчал, задумался. Виктор тоже молчал, глядя прямо перед собой. Он еще находился под впечатлением от рассказа и чувствовал себя совершенно трезвым, как будто ничего не пил. Наконец, он перевел взгляд на Тимофея Кузьмича. Еще несколько минут назад тот был совершенно другим, как будто помолодевшим, преображенным, с хорошей военной выправкой, а теперь за столом снова сидел щуплый, скукоженный старичок с опущенными плечами, у него даже морщин, казалось, стало на порядок больше.

– А что с вашим храбрецом унтером? Какая его судьба, знаете?

– Да. Германскую он всю прошел, почти без серьезных ранений, а вот в Гражданскую погиб! Сложил свою буйную головушку в боях за оборону Крыма, в сентябре двадцатого. Будучи мастером штыкового боя, на пулю дуру нарвался.

«Значит, у белых все-таки служил старик!» – отметил Виктор.

– Ну а теперь, сынок, все, пора спать. Ляжешь на диване в маленькой комнате, я тебе уже постелил. Завтра у тебя тяжелый день. Отдыхай.

Виктор, едва коснувшись головой подушки, тут же провалился куда-то в бои Первой мировой. Он колол штыком немцев и отбивал наносимые ему удары. В четыре часа ночи его разбудил хозяин: «Пора, сынок! А то не успеете добраться».

Азарин сердечно поблагодарил Тимофея Кузьмича, который за минувший вечер стал для него почти родным человеком. Хотелось ему что-то подарить, но ничего такого памятного и нужного при себе у капитана не было. Пришлось оставить десять банок армейской тушенки из офицерского пайка НЗ³.

– До свидания, дедушка! Я постараюсь через полгода заехать к вам опять. До свидания, дорогой Тимофей Кузьмич! Спасибо большое за угощение, а главное за прекрасные воспоминания о прошлом, особенно за ваш замечательный рассказ о штыковом бое. Никогда не забуду о нашей встрече!

Они обнялись.

– Я тоже, Витя! Наверное, сам Господь сподобил меня рассказать тебе о том бое. Ведь никогда прежде я никому о нем так подробно не говорил. Сам удивляюсь, как это произошло, – и старик недоуменно пожал плечами.

Виктор заметил в его глазах слезы. Они снова обнялись.

– Прощай сынок! Ты мне очень понравился. Храни тебя Господь! До встречи, наверное, уже в палатях у Господа.

Через полгода летом танковый полк Виктора опять выехал на очередные учения в Ровенский учебный центр. Движение начали рано утром. Азарин намеренно проложил маршрут через знакомую деревушку, чтобы хоть ненадолго навестить старого приятеля.

Дверь в известном доме открыла статная молодая девушка в черном платье и таком же платке.

– А где Тимофей Кузьмич? – поинтересовался у нее с приветливой улыбкой капитан.

– Нету дедушки, покинул он нас месяц назад. Ушел к бабушке на вечный покой.

Капитан растерялся и опустил голову.

– А я ему подарок привез, – глухо произнес он и протянул девушке картонную коробку. – Это новый зимний танковый шлем. В его коллекцию возьмите. – Он замолчал и добавил: – Теперь на память всем вам будет.

– Спасибо большое! А вас Виктор зовут?

– Да. А что?

– Так дедушка тоже оставил для вас подарок!

– Что? Подарок? Какой подарок? – но вопрос повис без ответа, девушка зашла в хату.

Через пару минут она возвратилась и подала капитану сверток.

– Что это?

– Посмотрите.

Он развернул бумагу и увидел начищенный, сверкающий на солнце, четырехгранный Русский штык!

Невольно по щекам Виктора покатились скупые мужские слезы…

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово о благодати

Что такое благодать? Благая сила Божия, даруемая человеку верующему и крестившемуся во имя Иисуса Христа или Святую Троицу, очищающая, освящающая, просвещающая, вспомоществующая в делании добра и удалении от зла, утешающая и ободряющая в напастях, скорбях и болезнях, споручительствующая в получении вечных благ, уготованных Богом на небесах избранным Его.

Горд ли кто был, самолюбив, зол, завистлив, но стал кроток и смирен, самоотвержен ради славы Божией и блага ближнего, ко всякому доброжелателен, снисходителен, уступчив без потворства, – он стал таким силою благодати. Неверующим ли кто был, но сделался верующим и усердным исполнителем предписаний веры, – он стал таким силою благодати.

Сребролюбив ли кто был, корыстен и неправосуден, жестокосерд к бедным, но, переменившись в глубине души, сделался нестяжателен, правдив, щедр, сострадателен, – он обязан этим силе благодати Христовой. Был ли кто чревоугодником, многоядцей и многопийцей, но сделался воздержником, постником, не по болезни или по сознанию вреда для тела невоздержания, но из сознания цели нравственной, высшей, – он стал таким по силе благодати.

Был ли кто ненавистником и злопамятным, мстительным, но сделался вдруг человеколюбивым, любящим и самих врагов, недоброжелателей и ругателей своих, не помнящим никаких обид, – он стал таким по возрождающей, претворяющей и обновляющей силе благодати.

Холоден ли кто был к Богу, к храму, к Богослужению, к молитве, вообще к таинствам веры, очищающим, укрепляющим наши души и тела, и вдруг, переменившись в душе, стал горяч к Богу, к Богослужению, к молитве, благоговеен к таинствам, – он стал таким по действию спасающей благодати Божией.

Отсюда видно, что многие живут вне благодати, не сознавая ее важности и необходимости для себя и не ища ее, по слову Господа: ищите же прежде Царства Божия и правды Его (Мф. 6:33).

Многие живут во всяком изобилии и довольстве, наслаждаются цветущим здоровьем, с удовольствием едят, пьют, гуляют, забавляются, сочиняют, работают по разным частям или отраслям человеческой деятельности, но благодати Божией в сердцах своих не имеют, этого бесценного сокровища христианского, без которого христианин не может быть истинным христианином и наследником Царствия Небесного.

Многослойный бутербродик

Учения частей и соединений 8-й танковой Краснознамённой армии шли полным ходом. 135-й танковый Константиновский Краснознамённый ордена Кутузова полк, как и все остальные части прославленной 23-й танковой Будапештской Краснознамённой ордена Суворова дивизии, находился на армейском полигоне в сотне километров от района дислокации полка вблизи населенного пункта Лугины, расположенного на севере Житомирской области Украины.

Смеркалось. Шли очередные сутки учений. Рота капитана Виктора Азарина была в карауле по полку, тогда как сам командир роты, назначенный в качестве офицера по поручениям при штабе полка, должен был находиться поблизости от большой штабной палатки, развернутой на неширокой просеке, чтобы в любой момент, получив приказание от начальника штаба, сразу его исполнить.

В подчинении у офицера было шесть солдат, которые несли службу по охране командного пункта полка, и одновременно в свободное от службы время выполняли обязанности посыльных: передавали на пункт связи информацию, вызывали различных начальников, если не было возможности их оповестить по средствам связи, и исполняли другие мелкие приказания.

Выполнение обязанностей порученца тяготила капитана. Он вообще старался придерживаться главного армейского правила: «быть поближе к кухне, и подальше от начальства». В данном случае этот негласный армейский закон не действовал, надо было всегда находиться на виду. «Что делать, – успокаивал сам себя капитан, кому-то ведь надо выполнять эти обязанности. В данном случае – мне».

Так философствуя и постепенно отходя от надоевшего ему за сутки командного пункта, он вышел на опушку леса, который тянулся вправо и влево от широкой песчаной дороги, проходившей по расположению полка. Густой высокий смешанный лес встал за его спиной темною стеной, чуть впереди, метров на пятьдесят от опушки, разбегались по сторонам маленькие елочки, сосны и можжевельник. Дальше, до недалеких песчаных бугров, тянулось ровное поле, которое искрилось и сверкало под лучами лунного света.

Километрах в двух слева от поля находились небольшие перелески, над которыми непрерывно взметались ввысь белые светящиеся ракеты. Вылетит одна, оставляя яркую полосу, вспыхнет синеватым неземным светом и начнет тихо падать на землю. И не успевает она упасть, как взлетает рядом другая и также падает, через какое-то время угасая. Эти запуски ракет казались капитану чем-то печальным, напоминанием о скоротечности земной жизни. «Вот так же, как полет ракеты, проходит человеческая жизнь. Человек рождается, проходит отпущенные ему периоды жизни: детство, отрочество, юность, зрелость и, наконец, затихающую старость, которая обрывается смертью. Живая энергия покидает бренное тело, и жизнь как потухшая ракета гаснет, давая возможность появиться новой – как взлетающей в небо очередной ракете…».

На несколько километров вправо находилась позиция соседней танковой дивизии, и над ней небо также покрывалось порхающими разноцветными мотыльками сигнальных и осветительных ракет. Из расположения полка взметнулся вверх свет прожектора зенитчиков. «Надо возвращаться, – подумал капитан, – иначе еще искать будут». Часы показывали около трех ночи.

В большой штабной полковой палатке в это время проходило как обычно долгое совещание. Все вполуха слушали начальника штаба полка, высокого, крепкого телосложения майора Сафонова. Его большую голову украшал бобрик белесых волос с глубокими залысинами. Крупные черты лица, широкий курносый нос, полные пухлые губы и маленькие глазки, которые всегда выражали недовольство, делали его похожим на большого обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку. Эта застывшая как маска гримаса неудовольствия в действительности делала его лицо немного комичным. Этому образу способствовал еще и его сугубо армейский лексикон.

Пообщавшись с майором некоторое время и послушав его высказывания, которые офицеры и прапорщики называли перлами, почти у любого человека возникало неудержимое желание засмеяться. Выражения типа: «Я Вас не спрашиваю где Вы были! Я спрашиваю откуда идёте?», «Не хотите жить как люди, будете жить по Уставу!», «По команде „Бегом-марш“ руки сгибаются в коленях!», или «А теперь закрой рот и скажи где ты был?» – всегда вызывали невольную улыбку. Эти улыбки начальник штаба часто расценивал как насмешки над ним, поэтому все офицеры выработали почти единую тактику общения с начальником штаба, суть которой заключалась в том, чтобы ни в коем случае при разговоре с ним не улыбаться, иначе это могло кончится для человека плохо, наказание будет неотвратимо. Но в целом майор Сафонов был отходчивым и добрейшей души человеком.

Другим ценным качеством для подчиненных была прогрессирующая забывчивость майора Сафонова. По этой причине его не взяли в Академию. Зато наличие среднего военного образования, полученного после окончания трехгодичного автомобильного училища, дополнялось усидчивой, настойчивой и честной службой. Если он, увидев офицера где-либо на территории части, чтобы наверняка поставить ему какую-то задачу, окликал его возгласом: «Эй, военный! Товарищ офицер!», то каждый знал, что следовало продолжать идти своей дорогой и ни в коем случае не смотреть в сторону откуда услышан голос начальника штаба. В таких случаях майор через минуту начинал кричать, возмущаться, угрожать, но, к сожалению, обратить внимание на себя не мог, потому что не мог вспомнить фамилию того, кто проходил. В это время офицер или прапорщик благополучно продолжал движение в своем направлении и вскоре, к полному огорчению начальника штаба, исчезал из поля его зрения, ни разу даже не повернув голову в его сторону.

В таких случаях майор Сафонов, продолжая стоять на плацу с широко раздвинутыми ногами, своей немного согбенной фигурой был похож на приготовившегося к полету орла, искавшего новую «жертву». Жертвой обычно становился тот, кто, не сумев совладеть с собой, поворачивался лицом в его сторону. В таком случае игнорировать начальника уже никак не получалось, приходилось идти к нему и выполнять поручения.

Когда капитан Азарин вошел в палатку, постановка задач и заслушивание начальников родов войск и служб все еще продолжалось. Все офицеры полка изрядно устали и думали лишь о том, чтобы как можно быстрее разойтись по своим рабочим палаткам и штабным машинам.

Неожиданно методичную речь майора Сафонова прервал начальник химической службы, невысокий, щуплый и вертлявый майор Чернов. Он встал, изобразил на лице недовольство и спросил начальника штаба:

– Товарищ майор, мы уже третий час сидим в этой палатке. Сейчас глубокая ночь, нам все понятно, работу свою мы знаем. Цели ясны, задачи поставлены, разрешите уже исполнять. К тому же мы проголодались.

– Ваши стенания, товарищ Чернов, по поводу того, что вы проголодались, не принимаются. Вы ехали на учения, поэтому у вас должен быть постоянно пополняемый запас продовольствия. Я, например, на учениях всегда имею с собой дополнительный паек. Могу показать. Делиться конечно им не буду, там самому совсем мало. – И тут майор вынул из лежащего рядом вещмешка достаточно увесистый сверток. Развернув промасленную бумагу, он вытащил что-то напоминающее по форме полено. Оно оказалось буханкой черного хлеба, поставленного в высоту.

– Вот, посмотрите! Это изобретение моей жены – многослойный бутербродик.

– Ничего себе бутербродик! – воскликнул начальник связи полка капитан Ефимов. Его рыжие усы над тонкими бледными губами встали торчком. – Это же целый бутербродище!!!

– Объясню, как он делается, – продолжал невозмутимо начальник штаба. – Буханка по высоте разрезается на куски и между ними вставляется, к примеру, кусок колбасы, следующий – кусок сыра, следующий – кусок сала, ветчины и далее. В общем, заполняете любыми продуктами по желанию.

Действительно, между кусками хлеба видны были различные продукты, в том числе разводы кетчупа, майонеза и колечки лука.

– Вот это да! – прозвучал почти единодушный возглас офицеров.

– Да, товарищ майор, у вас по-настоящему серьезная подготовка к учениям, – медленно произнес плотный широкоплечий начальник разведки майор Черненко, известный в полку любитель хорошо покушать. От переживаний увиденного он громко проглотил слюну.

– Бутерброд большой, сытный, но он не очень полезный для здоровья, – высказался сипловатым голосом начальник медицинской части капитан Ерехин, высокий, но в отличие от большинства худощавый, да еще с бледным болезненным лицом и водянистыми глазами офицер.

– Много ты, «медицина», понимаешь! – громко с украинским акцентом ответил ему начальник артиллерии полка майор Потапенко.

– Разве на учениях кто-то думает о здоровье, когда речь идет о наполнении желудка в экстремальных условиях?

Офицеры наперебой стали выражать свое отношение по поводу многослойного бутерброда.

– Все! Все! Закончили разговоры! – майор Сафонов прокашлялся.

– Вот так, товарищи офицеры, надо готовиться к учениям, но я думаю, судя по высказываниям, что с вами со всеми еще надо в этом отношении провести отдельно инструкторско-методическое занятие.

– Можно еще и практическое занятие организовать, – с улыбкой предложил начальник артиллерии.

– Это уже излишне! Так вас испортить можно, такими кормешками! – честно признался начальник штаба.

Судя по блеску глаз подчиненных офицеров, майор Сафонов понял, что скоро может последовать предложение опробовать его бутерброд прямо на месте. Поэтому он решил быстро свернуть совещание.

– Ну что, товарищи офицеры! Как говорил еще товарищ Хрущев: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!» Все! Все свободны, идите! Идите и работайте.

Палатка быстро опустела. Азарин стоял возле выхода и собирался покинуть ее последним.

– А ты, капитан, иди и посмотри, как идут дела в первом батальоне, и потом узнай какова ситуация у майора Потапенко по готовности к стрельбам!

В артиллерийском дивизионе у майора Потапенко Азарин был совсем недавно, о чем начальник штаба уже забыл. Поэтому приняв строевую стойку он четко ответил «есть!» и вышел. Но уходить никуда не стал. Время было достаточно. К тому же капитана неожиданно стал мучить вопрос, как начальник штаба будет есть такой огромный бутерброд? Даже с его большими размерами рук он просто не сможет засунуть в рот эту большую массу хлеба, начиненную продуктами.

Обойдя палатку Азарин чуть приоткрыл легкую брезентовую створку окна и стал наблюдать. В это время солдат, совершая обход территории штаба, увидел своего командира и шепотом спросил его:

– Товарищ капитан, что такое там случилось?

Азарин тоже шепотом ответил:

– Ничего! Просто начхим оставил фуражку и просил меня найти ее, вот я и смотрю, где она может быть. А заходить и беспокоить начштаба не хочется, а то наругает.

– А, понятно!

Тем временем начальник штаба прошелся по палатке, высматривая что-то, затем посмотрел в одно из окон, не подсматривает ли кто за ним, и сел за стол с разложенной на нем большой штабной картой. Постелив газетку, он вытащил вновь свой бутерброд и развернул бумагу. Запах колбасы и свежего лука долетел до носа Азарина. Наступал главный момент истины – процесс поедания. Начальник штаба поставил бутерброд в высоту, потом своими большими длинными пальцами смял буханку, и бутерброд стал высотой не более семи-восьми сантиметров. Осмотрев внимательно со всех сторон плод своих усилий, майор Сафонов открыл рот. «Я бы так не смог», – подумал Азарин. Начальник штаба впился крупными зубами в мякоть хлеба с рассортированными в нем продуктами и откусил большой кусок бутерброда, закрыв при этом, видимо от наслаждения, глаза.

Тут Азарину пришла в голову ребяческая мысль подшутить над начальником штаба, что он иногда уже проделывал. Быстро нарисовав в уме план действий, он бодрым шагом вошел в палатку. В этот момент начальник штаба сделал пару жевательных движений. Капитану было отчетливо видно, как кадык майора Сафонова выдвинулся вперед.

– Товарищ майор, разрешите доложить! Поставленную вами задачу выполнил, посетил первый танковый батальон и артиллерийский дивизион!

Азарин замолчал, показывая всем своим видом, что ждет от начальника штаба ответа. Тот с полным ртом и выпученными глазами смотрел на капитана. Ему надо было ответить что-то подчиненному, но для этого необходимо было освободить рот, а это значит – проглотить пищу. Начальник штаба с усилием сделал глотательное движение, и непрожеванный большой кусок бутерброда провалился к нему в пищевод.

– Ну, и что там происходит? – злобный голосом и громко выдыхая спросил Сафонов.

– Практически все боевые документы на совершение батальоном марша и вступление в бой готовы, артдивизион тоже к стрельбам готов! Они ждут ваших дальнейших распоряжений.

– Хорошо, капитан, иди… в общем, иди к мотострелкам и посмотри, что там у них. Мне после доложишь, понял?

– Так точно, товарищ майор. – Азарин четко повернулся кругом и вышел из палатки.

Начальник штаба некоторое время сидел за столом, как бы собираясь с мыслями.

Азарин опять осторожно подкрался к крайнему окошку палатки и отодвинул створку окна. Теперь начальник штаба был хорошо виден в профиль. Пару минут он сидел сосредоточившись. «Видимо, погружается в действо поедания, готовит праздник желудку», – предположил Азарин, у которого от вида бутерброда у самого заурчало в животе. Наконец майор взял буханку хлеба и опять сжал ее сильными руками, но теперь чуть ли не до размера шайбы. От усердия на шее у него набухли вены, и вот, открыв побольше рот, он впился зубами в многослойный бутерброд. Теперь майор стал похож на хомяка, с запасом еды во рту на неделю. Он покрутил головой, сделал одно жевательное движения. «Надо успеть!» – подумал Азарин и быстро вошел в палатку:

– Товарищ майор, ваше приказание выполнил! – И лихо козырнув, он принял строевую стойку, чуть наклонив голову в готовности выслушать ответ начальника.

Лицо начальника штаба стало наливаться краской. На нем в доли секунды отобразилась вся палитра чувств: от удовольствия при виде принимаемой пищи до гнева по отношению к капитану. Чтобы выразить свое отношение к происходящему майору Сафонову пришлось сделать пару быстрых жевательных движений. Азарин наблюдал за ним. Кусок еды, судя по выступившему кадыку, опять упал прямо в желудок.

– Ну, докладывай, – на скулах начальника штаба от негодования ходили желваки, – только быстро! – он видимо хотел добавить в адрес капитана какое-то нецензурное слово, но сдержался.

Азарин заранее подготовился к докладу, поэтому четкими штампованными армейскими фразами доложил то, что мог предположительно сделать командир мотострелкового батальона к этому времени, потому что до него он так и не дошел.

– Слушай капитан, – Сафонов глубоко и часто дышал, – иди к зенитчикам и узнай обстановку там!

Поставленная начальником штаба задача была понятна: отправить дежурного офицера куда-нибудь подальше. Позиции зенитчиков были самыми отдаленными.

– Так точно, товарищ майор! – Азарин знал, что начальник штаба о своем приказании скоро забудет.

Он отошел от палатки, затем тихо подошел к ней опять. В окошко было видно, как майор Сафонов, тяжело дыша, бросал взгляды то на выход, то на бутерброд. Наконец он грузно поднялся, вышел из палатки и подозвал часового, к которому обратился заговорщическим тоном.

– Слушай боец, здесь рядом где-то ходит капитан, он дежурный офицер, запамятовал его фамилию, ты его знаешь?

– Да, это командир нашей роты, капитан Азарин.

– Так вот, ты его, дружок, ко мне в ближайшие полчаса не впускай. Если он войдет в палатку, я тебя строго накажу. Ты меня понял?

Солдат испуганно посмотрел на майора, не понимая, почему дежурному офицеру нельзя заходить в штабную палатку, но тихий, заговорщический тон убедил его, что видимо «так надо!».

– Повтори!

– Так точно, не впускать к вам дежурного офицера в течение получаса.

– Вот и молодец! – вкрадчивым голосом произнес начальник штаба, и для пущей убедительности поднес к носу солдата свой огромный кулак. – Иди продолжай нести службу, сынок!

Азарин стоял в это время за деревьями и слышал разговор между начальником штаба и солдатом. Едва майор Сафонов зашел в палатку, он подошел к солдату, который испуганно доложил:

– Товарищ капитан, здесь майор Сафонов велел вас не пускать к нему в течение получаса.

– С чего бы это?

– Не знаю, но он такой какой-то непонятный был и сказал, что накажет меня, если я вас к нему впущу.

– А зачем же мне туда входить? Я и не пойду к нему, раз он не хочет. А вот, кстати, и смена твоя пришла.

Азарин сам проинструктировал нового часового, конечно, ничего не сказав о том, что его нельзя впускать в штабную палатку. Часовой пошел по территории.

Капитан посмотрел в окошко палатки. Начальник штаба громким голосом раздраженно напоминал кому-то по телефону задачи учений. Наконец он закончил долгий разговор. И тут внимание его привлек порядком покусанный бутерброд, вкусом которого он так и не насладился. Он уселся за столом. Взял бутерброд, и в очередной раз сильно сжал буханку хлеба. Выражение у него стало просто умиленным, узкие глаза округлились. Восторженное чувство от вкушения вожделенной пищи уже начало проникать в сознание. Он укусил бутерброд. Пища наполнила рот, воздействуя на вкусовые сосочки. Азарин наблюдал за Сафоновым через окошко. Когда начальник штаба сделал пару жевательных движений, Азарин самому себе скомандовал: «Пора!» и уверенно вошел в палатку, докладывая громким голосом, что он выполнил поставленную задачу.

Начальник штаба замер с бутербродом в руках. Удивление, читаемое в глазах, сменялось все возрастающим гневом. Лицо его побагровело. Глаза на мгновение сначала расширились, после чего сузились и превратились в щелочки. Вставая, и одновременно продолжая жевать, он медленно, правой рукой вытаскивал из-под себя походный стул.

– Мерзавец! – закричал он, видимо, осознав, что его разыгрывают!

Азарин понял намерение начальника штаба, поэтому быстро юркнул за дверь, но майор Сафонов в гневе был неукротим, и также быстро со всей силы почти без замаха швырнул вслед за капитаном стул. В это время, недоуменно глядя на спину вылетевшего Азарина, в палатку входил замполит полка. Азарин услышал только, произнесенное им слабым голосом междометие «Ой!».

Пробежав мимо сидевшего на земле замполита, начальник штаба выскочил из палатки, и закричал часовому:

– Где этот мерзавец?

– Вы о ком, товарищ майор? – недоуменно спросил новый часовой, который на крик начальника быстро подбежал к палатке.

Сафонов вплотную подошел к нему, сжимая кулаки. Он хотел, как обещал, строго наказать его, но увидев, что часовой другой, покрутил головой, издал громкий рык и вошел обратно в палатку.

– Вы извините меня, Игорь Ильич, я так среагировал на одного из наших офицеров.

– Фамилию-то помните? – ответил замполит, потирая плечо.

– Да вот, из головы выскочила! Но его увижу, скажу!

Через полчаса капитана Азарина как дежурного офицера вызвали в штабную палатку, где начальник штаба сидел в обществе командира полка. Этого получаса было достаточно, чтобы майор все позабыл, поэтому Азарин как ни в чем не бывало предстал перед ним. Майор Сафонов внимательно посмотрел на дежурного офицера и, прищурив глаза, спросил:

– Я тебе сегодня никакой особой задачи не ставил?

– Никак нет! Все задачи, поставленные вами прежде, были выполнены.

– Ну ладно, иди занимайся своими делами! Далеко не уходи. Ты скоро мне будешь нужен!

Под утро Азарина вызвал к себе в кунг замполит полка. Он усадил его перед собой и внимательно посмотрев в глаза капитану сказал доверительным тоном:

– Товарищ капитан, я считаю негоже советскому офицеру кривляться и насмехаться над недостатками другого человека, природными или приобретенными, тем более старшего по званию и должности. Не по-людски это. Раньше на Руси говорили: «Не по-Божески это!». Привожу эти слова для вашего более полного понимания, хотя я и политработник. Подумайте над тем, что я вам сказал, и сделайте соответствующий вывод. Договорились?!

Азарин стоял, вслушиваясь в слова замполита, и вдруг как-то неожиданно они пронзили его своей глубиной и смыслом. От охватившего его волнения капитан покраснел.

– Я все понял, товарищ подполковник! Извините, такого больше не повторится! – Азарин опустил голову.

– Ну, тогда идите! Служите достойно!!!

Архиепископ Аверкий Таушев
Притча о милосердном самарянине
(Лк. 10: 25–37)

Притчу эту передает только один св. Лука, как ответ Господа на вопрос искушавшего, т. е. желавшего уловить Его в слове, книжника: «что сотворив, живот вечный наследую?» Господь заставляет лукавого законника самого дать ответ словами (Втор. 6 и Лев. 19:18) о любви к Богу и ближним. Указав законнику на требования закона, Господь хотел тем заставить его глубже вникнуть в силу и значение этих требований и понять, как далеко законник отстоит от исполнения их. Законник, видимо, почувствовал это, почему и сказано, что он, желая оправдать себя, спросил: «А кто мой ближний?» – т. е. хотел показать, что если он и не исполняет требований закона как должно, то – по неопределенности этих требований, так как неясно, например, кого следует понимать под «ближним».

В ответ Господь рассказал чудную притчу о человеке, впавшем в разбойники, мимо которого прошли и священник, и левит, и которого пожалел только самарянин – человек, ненавистный для иудеев и презираемый ими. Этот самарянин лучше священника и левита понимал, что для исполнения заповеди о милосердии нет различия между людьми: все люди в этом отношении для нас равны, все – ближние нам. Как мы видим, притча эта не вполне соответствует вопросу законника.

Законник спрашивал: «Кто есть мой ближний?», а притча изображает как и кто из всех троих, видевших несчастного, сделался ближним для него. Притча, следовательно, учит не тому, кого надо считать ближним, а как самому делаться ближним для каждого человека, нуждающегося в милосердии. Различие между вопросом книжника и ответом Господа имеет большое значение потому, что в Ветхом Завете ради ограждения избранного народа Божия от дурных влияний устанавливались различия между окружающими людьми, и «ближними» для еврея считались только его соотечественники и единоверцы.

Новозаветный нравственный закон отменяет все эти различия и учит уже всеобъемлющей евангельской любви ко всем людям. Законник спрашивал: кто мой ближний, как бы опасаясь возлюбить людей, которых он не должен любить. Господь же поучает его, что он должен сам сделаться ближним тому, кто в нем нуждается, а не спрашивать, ближний он ему или нет: не на людей должно смотреть, а на свое собственное сердце, чтобы не было в нем холодности жреца и левита, а было милосердие Самарянина. Если будешь рассудком различать между ближними и неближними, то не избежишь жестокой холодности к людям и будешь проходить мимо несчастных, нуждающихся в твоей помощи, как прошел мимо «впадшаго в разбойники» и священник, и левит, хотя он, как иудей, был им ближний. Милосердие – условие наследования жизни вечной.

Подрыв

Весна в Афганистане наступает в феврале. Вся природа оживает, пробуждается. Может быть не так ярко, бурно и восторженно, как в России, но также торжествующе и победоносно. На деревьях рядом со старыми, огрубевшими от ветра и солнца листьями набухают хрупкие морщинистые почки. Даже каменистые пустыни покрываются пышным ковром полевых цветов. Их многоцветие подчеркивается строгими фиолетовыми вкраплениями небольших островков и полей опиумного мака. В воздухе стоит нежный опьяняющий запах цветущих оливковых, апельсиновых и мандариновых деревьев. Слышится жужжание насекомых, веселое щебетание птиц. Жизнь вновь утверждает свои права по законам, установленным Творцом.

В такое время хочется лечь на землю, закрыть глаза, расслабиться, почувствовать легкое дуновение ветра, услышать шелест трав, потрескивание жестких листьев эвкалипта, ощутить теплоту ласковых лучей ослепительно белого солнца, но… тяжкий воинский долг обязывает в который раз делать над собой титаническое усилие и забыть про весну и мир.

Мотострелковая бригада выдвигалась в район проведения боевых действий. Впереди колонны находился сильный отряд обеспечения движения с саперными подразделениями. Единственная в этой горно-пустынной местности дорога, ведущая в район расположения банд-групп мятежников, была сильно заминирована.

В ходе движения подразделения бригады, двигавшиеся по одному маршруту и растянувшиеся на десятки километров, неоднократно подвергались обстрелам со стороны душманов, но бронетехника, поставленная в колонне через каждые пять-семь колесных машин, открывала ответный огонь, тогда как выделенные для охраны мотострелковые и разведывательные подразделения рассредоточивались и завязывали бой с противником. Диверсионные группы моджахедов тут же отступали, уползая в горы тайными змеиными тропами.

Во главе основных сил бригады ехал БТР, на котором находились командир бригады, начальник штаба оперативной группы по проведению боевых действий майор Антонов, сидевший над механиком-водителем, и другие офицеры управления соединением. Постоянные нападения на колонну держали всех в высшей степени напряжения.

Приходилось не только реагировать на постоянно менявшуюся боевую обстановку, но и самим порой покидать машину и открывать огонь из автоматов по неизвестно откуда появлявшимся группам душманов.

Вскоре колонна вышла на большое, ровное как стол, плато. Казалось, местность хорошо просматривалась на много километров вокруг, и можно было немного расслабиться. Но неожиданно водитель командирской машины резко свернул с колеи и выехал на обочину дороги. БТР остановился.

– В чем дело? – резко спросил комбриг. В его голосе зазвучал металл. – Ты почему, солдат, съехал с дороги?

– Не знаю, товарищ полковник, – испуганно ответил водитель, и его курносое лицо стало пунцовым. – Мне как будто кто-то приказал: «Съезжай на обочину!»

– Ты что, солдат, пьян? Ты что городишь?! Может быть это у тебя оттого, что крест пудовый на себя нацепил?

И в самом деле, расстегнутый ворот выгоревшей от солнца гимнастерки обнажал висевший у солдата на шее на тонком шнурке небольшой медный крестик.

– Я тебе сейчас покажу! – комбриг, ругаясь, полез внутрь машины, предварительно взмахом руки приказав водителю следующего за БТРом КамАЗа продолжать движение.

Майор Антонов, прокладывавший маршрут бригады, просунул голову в люк, чтобы как-то объяснить свирепому комбригу, что солдат съехал с маршрута по причине усталости. Офицеры, пользуясь неожиданной остановкой, встали на броне, чтобы размяться после долгого и утомительного пути.

КамАЗ поравнялся с БТРом, и вдруг раздался мощный взрыв. Ударной волной всех находящихся на броне бросило на землю. Осколки переднего моста машины поразили нескольких офицеров: одному выбило глаза, другой получил множественные ранения в живот, полковнику из штаба армии оторвало ногу.

В развороченной кабине грузовой машины неподвижно лежали водитель и старший машины. Они были мертвы. Крики и стоны наполнили воздух.

Потрясенный комбриг вылез из люка, вскоре оттуда показалась всклокоченная голова механика-водителя с открытым ртом. С соседних машин подбежали люди. До прихода медиков бригады майору Антонову, чудом оставшемуся целым и невредимым при падении на землю, вместе с подоспевшими солдатами и офицерами пришлось оказывать первую медицинскую помощь пострадавшим – прежде всего, колоть промедол⁴, основное болеутоляющее средство. По радио вызвали вертолет для эвакуации раненых и убитых.

Через час бригада продолжила движение. Угрюмый комбриг, считавший себя убежденным атеистом, весь оставшийся путь просидел в мрачной задумчивости. По прибытии в район, как только остановились, он подошел к механику и сказал:

– Спасибо тебе, сынок. Я твой должник, ты нам всем жизнь спас. Видимо, Бог тебя хранит. Представлю тебя к правительственной награде.

Солдат оторопело слушал проникновенные слова благодарности. Все, кто случайно находился в этот момент рядом с ними, в том числе замполит бригады и майор Антонов, понимали, что значило для сурового, резкого и всегда немногословного комбрига сказать подобные слова простому солдату.

Когда он отошел, солдат осторожно взял свой крестик и не стесняясь присутствия политработника поцеловал его. Никто не ухмыльнулся, не бросил ироническую реплику, не осудил и не выразил бурных эмоций. Все молча разошлись по своим боевым постам.

Солнце опускалось за горизонт. Наступала тревожная ночь. Какой она будет для каждого из солдат и офицеров бригады, никто не знал. Но все верующие в тот день еще раз осмыслили глубину Евангельского изречения: «…бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет» (Мф. 24:42).

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
О православном Священстве

Священство Православной Церкви делает по заповеди Господа дело бесконечной важности, безмерной благости, дело сверхъестественной силы, Божие: оно просвещает, очищает и обновляет людей чрез совершение Таинств и духовное управление.

Обновить растленного грехом человека может только один Бог или те из людей, которым Сам Бог дает благодать, и власть, и силу Свою самим обновиться и просветиться, и укрепиться в новом житии, и других обновлять, освящать, руководить со властью Божией, со властью духовною. Человек павший, растленный, не иначе может восстать и обновиться, как покаянием глубоким и разрешением грехов духовною властью, и причащением Тела и Крови Христовой – непременно и Крови – под особым видом вина, как установил Господь, – и не без Крови. Должен получить разрешение грехов от православного священника, имеющего законное рукоположение и от Бога данную власть. Тело и Кровь – от законного православного священника, а не от паписта или лютеранина, не дающих Крови Христовой!

О, суемудрие человеческое! О, лукавство, хитросплетение лжи! Лишили паписты мирян Крови Христовой, пролиянной во очищение грехов. О, безглавное главенство, действующее вопреки истинной главе – Христу Богу! О, лютеране, утратившие благодать и истину таинств! Как вы можете другим давать благодать, не имея духа Христова, истины и правды Христовой?

Протестанты и формераторы, пасторы и архипасторы, скажите, как вы можете обновлять народ и руководить к святой жизни, когда сами не имеете благодати и полномочия силы и крепости от Духа Святаго, коих не можете принять нигде, кроме святой Церкви Православной?

Скажите, как вы можете совершать дело обновления человечества, которое может делать один Бог и тот, кому дал Он свою благодать и полномочие чрез архиерейское рукоположение?

У вас нет священства; как вы осмелились браться за такое дело, которое выше вашей силы? Вы и сами не обновляетесь и народ не обновляете, не освящаете и не очищаете.

Пути Господни

Часть 1
Застава в горах

Сторожевая застава № 305, или просто «Байкал», по названию позывного радиостанции, входила в число сторожевых застав внешнего, третьего кольца охранения бригады и являлась самым дальним местом расположения подразделений соединения.

Первыми командирами, прибывшими с частью на территорию этой провинции, место для заставы было выбрано исключительно хорошее. Солнце, вода и ветер, веками делая свою кропотливую работу, образовали на одном из выступов горной гряды ровную площадку с редким частоколом скал, подобно крепостным стенам с глубокими провалами. Заботливые руки советских солдат заложили провалы камнями и глиной, надстроили к одиноким зубцам-утесам смотровые башенки с бойницами, и получилось подобие крепости раннего средневековья. Наличие такого поста охранения исключало обстрелы мятежниками места расположения бригады с северо-западной стороны и их проход вглубь страны по ущелью Алингар, по которому курсировали караваны из Пакистана. Иного пути, кроме воздушного, на заставу не было, поэтому каждый, осознавая свою изолированность от внешнего мира, считал заставу маленьким островком Родины на враждебной территории.

Недавно назначенному начальником заставы капитану Ордынцеву тратить много времени на изучение обстановки не пришлось. После ряда наблюдений он скоро определил, что идущая в стороне от заставы, у пирамидального мыска, дорога, не видимая с постов, ночью оживает и является активным караванным маршрутом. Едва наступали сумерки, как со стороны границы мятежники начинали беспрепятственно проводить во внутренние районы страны грузовики с оружием и боеприпасами. Капитану становилось понятным поведение душманов: почему они никогда не обстреливали заставу, и почему вертолеты, доставлявшие регулярно грузы, не подвергались нападению, хотя маршруты их полетов проходили над местностью очень удобной для проведения засад.

Капитан Ордынцев поделился своими соображениями с новым командованием бригады. Его предложение об оборудовании на мыске у дороги выносного поста получило одобрение, и вскоре мыс «Колюжного», так солдаты прозвали безымянный мысок по фамилии оборудовавшего его сержанта, обрел вид хорошо замаскированной и защищенной позиции. Теперь по ночам на выносном посту постоянно несла службу смена из четырех человек, вооруженных пулеметами и гранатометом, под командованием старшего сержанта Колюжного.

В ту ночь с Колюжным на пост заступили рядовые Паршин, Захарчук и младший сержант Абзалов. Необходимые боеприпасы на посту были сосредоточены заранее, и солдаты в бронежилетах, налегке, с одним оружием, вышли через проделанный в стене заставы проход. Медленно цепочкой они побрели к мысу, традиционно помахав на прощание разморенному под солнцем скучающему часовому.

Солнце уже клонилось к горизонту, но жара никак не спадала. Дул беспрерывно легкий ласкающий ветерок, высвистывая унылый мотив, от которого воротило душу. Куда ни брось взгляд, на многие километры простиралась пустынная каменистая степь, за которой вдалеке виднелись горы.

На мечтателя и никогда не унывающего Виктора Паршина окружающая среда, казалось, не оказывала никакого воздействия. В отличие от остальных солдат, в молчании понуро идущих на пост, он мурлыкал себе под нос какой-то веселый мотив и умудрялся, несмотря на обилие валунов на тропе, то обгонять, то идти рядом с серьезным и сосредоточенным Абзаловым.

Вскоре подошли к посту и начали располагаться на своих местах. Внизу, прямо под скалой, на которой удобно устроились солдаты, бежала лента дороги. Река и дорога соседствовали здесь с незапамятных времен. Они то сближались, то как будто надоев друг другу разбегались, чтобы потом снова оказаться рядом. Ближе к горам дорога доходила к самому потоку и вместе с ним неожиданно пряталась за огромный утес. Дальше светлой дымкой курился темный провал ущелья.

Со скалы почти трехкилометровая дуга дороги хорошо просматривалась, и поэтому любое транспортное средство или человек сразу же попадали в поле зрения часовых. Дорога была пустынна, и вообще казалось, что все живое вокруг повымерло или уснуло летаргическим сном.

Площадка на вершине мыса имела форму трапеции, верхом смотревшей в сторону ущелья. На каждом углу был оборудован сложенный из камней замаскированный окопчик с нишами для боеприпасов. Окопчики располагались по периметру в двадцати метрах друг от друга, но таким образом, что из одного можно было наблюдать все остальные.

Когда шум по обустройству мест утих, сержант Колюжный подал голос.

– Мужики! Давайте ко мне.

Сержант сидел на бушлате, прислонившись спиной к стене окопа. Рядом с ним на бруствере, на гладком, будто отполированном, камне, лежал ручной пулемет. Ниже, на полках, сложенных из мелких камней, аккуратно лежали стопки магазинов, связанных изолентой по два, и отдельно гранаты со вставленными запалами. На дне окопчика стоял старенький телефонный аппарат. «Как в фильмах о войне», – подумал Паршин. Сержант обвел собравшихся суровым взглядом и неожиданно улыбнулся.

– Три богатыря, да и только. Прямо с картины.

Солдаты переглянулись и дружно захохотали. Посередине стоял маленький щуплый Паршин. Справа от него глыбой возвышалась нескладная медвежья фигура Захарчука. Слева вопросительным знаком согнулся сухой и длинный Абзалов.

– Ладно, нечего светиться, садитесь! – скомандовал сержант. – Итак, с восьми начинаем нести службу по сменам, каждая по два часа. В первой смене стоим мы с Паршиным, во второй – младший сержант Абзалов и рядовой Захарчук. Если кто-то или что-то на дороге появится, немедленно докладывать мне. Не забывать наблюдать в сторону бригады и ущелья слева. Никому не курить. Каждые 10–15 минут запрашивать друг друга, но только без лишних разговоров. Понятно!

– Так точно, – сдержанно ответил Абзалов.

– Командир! – спросил Паршин, – а почему я не с Абзаловым в смене?

Абзалов призывался в армию из Самарканда после двух курсов исторического факультета и по праву считался в подразделении непререкаемым знатоком Востока. На проводимых на заставе политзанятиях часто шел разговор об исламе, порождавший всегда множество вопросов, и отвечавшему на них капитану Ордынцеву приходилось мужественно «отбиваться» от жаждущих истины солдат. Его единственный источник информации в виде тоненькой брошюрки под названием «Методическое пособие Политуправления округа» настолько туманно разъяснял основы религии мусульман, что если бы не помощь Абзалова, ясности в этом вопросе не было бы ни у кого.

– Нельзя вам вместе. Замучаешь его вопросами. Ни службой заниматься не будете, ни отдыхать нам не дадите.

– Да не буду я!

– Хватит об этом, я же понятно сказал?

Паршин хмыкнул и недовольно покрутил головой.

– Вам все понятно, рядовой Паршин?

– Так точно! – ответил солдат, демонстративно приложив руку к головному убору.

– А то ты, действительно, уже начинаешь путать воинские уставы с шариатом. Ладно, коль всем все ясно – по местам!

После проверки связи с заставой Колюжный обошел все окопы и внимательно проверил как солдаты подготовили оружие и боеприпасы. В последнюю очередь подошел к Паршину. Осмотрел его «Утес»⁵, коробки с лентами, гранаты, и не найдя ничего крамольного присел на камень рядом. Паршин, насупившись, смотрел в сторону ущелья.

– Виктор, ты на меня не обижайся, – миролюбиво начал сержант, – ты же знаешь, я за порядок. Служба есть служба. На заставу придем, там другое дело, можно и расслабиться, поговорить, а здесь нельзя, всякое может случиться.

Он замолчал, в задумчивости посмотрел на горы. Паршин тоже молчал.

– Знаешь, думаю, прав командир заставы, духи здесь и впрямь караваны проводят по всем правилам, даже заранее разведку пускают. Вчера один доходяга по дороге плелся полдня. Все природой якобы любовался. Наверняка разведчик. Поэтому будь внимателен. Чувствую, сегодня караван будет.

– Да ладно, Алексей, ты не думай, я ж все понимаю, просто характер такой. Не могу долго молчать, тяжело, мысли одолевают разные, в голову всякое лезет. Главное, будь спокоен, на меня положись. Я не подведу.

– Вот и отлично, – Колюжный хлопнул слегка Паршина по плечу и поднялся на ноги. – Спуск проверил?

– Да, как часы работает.

Паршин передернул затворную раму и нажал на спуск. Мощная пружина с громким клацаньем возвратила ее в исходное положение.

– То, что надо! – сержант поднял большой палец вверх.

«Старый воин – мудрый воин», – вспомнил Паршин и посмотрел вслед крепкой мускулистой фигуре сержанта. «Такой, пожалуй, и Захарчуку бока намнет». Он скосил глаза на окоп могучего украинца с автоматическим гранатометом АГС-17, над которым Захарчук любил иногда позубоскалить, и почесал затылок. «Что-то сегодня все притихли, как воды в рот набрали». Он удобно привалился к стенке кладки своей позиции и начал рассматривать местность в своем секторе, одновременно водя в ее направлении стволом автомата.

Стало темнеть. С реки потянуло сыростью. Справа что-то захлопало. Паршин вздрогнул и повернул голову. Среди камней неторопливо и важно вышагивал пестроперый, хохлатый удод. «Фу ты, черт, напугал», – облегченно выдохнул он. Удод то и дело торкал землю тонким изогнутым клювом. Ткнет, поднимет голову, оглядится вокруг и будто танцуя сделает еще несколько шагов. Случайно он встретился взглядом с солдатом и удивленно замер, распустив рыжеватый хохолок с черными подпалинами на кончиках перьев. Паршину показалось, что птица не испугалась, а только рассердилась на чужака, вторгшегося в ее владения. Удод шевельнул крыльями и вдруг сорвался с камня. До Паршина донесся его глухой, протестующий крик: «худу-ду».

Там, куда он улетел, манящими родными светлячками теплились огни бригады, а вокруг, в ущельях, на склонах между скал, за многие километры отчетливо были видны одинокие костры. Кто там – друзья или враги? Стоя на посту, Паршину всегда казалось, что сквозь толщу таинственного пространства он видит разомлевшие от обильной пищи и накачанные наркотиками тела в замусоленных халатах, различает свирепые, оскаленные в зловещей улыбке, лица. От мысли, что ожидало бы его, окажись он в компании таких головорезов, мурашки начинали ползать по спине, и все внимание обращалось в зрение и слух.

Но сейчас кругом было тихо и спокойно. Луна то появлялась, то ненадолго исчезала, словно кто-то занавешивал огромную плотную штору. Веки становились все тяжелее и тяжелее. Паршин не заметил, как задремал. Стало холоднее. Вскоре у него затек бок, он поежился, поменял положение и чуть приоткрыв глаза посмотрел в сторону ущелья.

«Что это? Не понял! Похоже грузовик!» Полная луна ярко освещала местность. Он не поверил своим глазам, проморгался и снова посмотрел. Действительно, у дальней скалы по дороге медленно двигалась грузовая машина. Она была отчетливо видна на фоне стальной полоски реки. Паршин почувствовал как горячая волна воздуха вмиг прокатилась с головы до ног. Во рту пересохло. Мышцы онемели, спина взмокла. «Две, три, четыре, пять!..» – машинально считал он машины, не смея оторвать взгляд от дороги.

Всеми органами чувств он ощутил опасность, холодное дыхание смерти. Как на замедленной кинопленке все детали обстановки четко фиксировались в памяти. Паршин невольно дотронулся до ремня, куда его матерью был вшит 90-й псалом, который, как она сказала, надо читать в опасности. Самого псалма Виктор, конечно, не знал, и поступок матери первоначально воспринял с иронией, но сейчас почему-то начал быстро повторять: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!..» Эти слова как будто немного упокоили его.

В начале и конце колонны шли какие-то допотопные грузовики, в каждом из которых сидело до полутора десятков вооруженных духов. Грузовики тряслись на выбоинах, и духи кивали головами как китайские болванчики. Замыкала колонну вынырнувшая из ущелья после восьмого грузовика японская автомашина «Тойота» с удлиненным кузовом, на которой сидели пятеро человек и лежал какой-то бесформенный груз, покрытый брезентом. Головы душманов в белых чалмах выделялись яркими точками.

В голове Паршина вихрем носились мысли: «Что делать! Упасть на дно окопа, сравняться с землёй, не дышать, ничем не выдать себя. Пусть пройдут, чёрт с ними, лишь бы не заметили». Неожиданно он снова вспомнил о Боге и слова бабушки, которая часто повторяла: «Молись Господу, внучек! Всегда, особенно в тяжелые минуты жизни». «Вот они, эти минуты, настали! Наверняка!.. Все в Его руках, и наша жизнь тоже!.. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!..» – повторял он. Одновременно в глубине сознания внутренний голос убеждал: «Ну что ты, маленький, тщедушный человечек, можешь сделать с этой надвигающейся силой? Как противостоять! Только покажись, вмиг уничтожат!» Вдруг он опомнился: «Господи, да я же вооружен, и не один!» И чуть не закричал от радости.

– Товарищ старший сержант! – не узнавая своего голоса, громким шепотом позвал Паршин, – Грузовики с духами!

– Вижу, вижу. Молодец, Паршин, службу бдишь, – раздался приглушённый уверенный голос Колюжного.

Паршин понял, что сержант заметил грузовики раньше его доклада. Уверенность Колюжного как-то сбросила с него пелену животного страха, сковавшего тело. Стало стыдно за свою трусость. И где-то внутри начала закипать злоба и жгучая ненависть к этим обросшим людям, решившим среди ночи проскочить мимо их поста, чтобы потом уничтожать, убивать, жечь.

«Ну нет! Не пройдёт у вас этот номер, господа душманы. Сейчас мы вам покажем!».

Уныло подвывая утомленными моторами, машины медленно приближались к зоне огня поста.

– Командир, что будем делать? – подкрался сзади Абзалов. – Может, пропустим? Их всё-таки много, не управимся, думаю.

В глубине души Паршин поддержал мысль Абзалова и надеялся, что Колюжный, вспомнив о скором дембеле, о семье, о сынишке, решит пропустить колонну, не обстреливать. Зачем рисковать, и ради чего?! Но сержант молчал, сжав губы. Его лицо стало словно каменным.

– Доложу командиру, – наконец процедил он сквозь зубы.

С заставы неожиданно ответил сам капитан Ордынцев.

– Слушаю вас, второй.

– Первый, вижу колонну из восьми грузовиков и «тойоты» с вооружёнными духами, всего около двухсот человек, с грузами, приближаются к посту. Алло, вы меня слышите! – голос сержанта немного задрожал.

– Второй, я слышу вас хорошо! Что решили делать? – ровным голосом ответил капитан.

На посту установилась гробовая тишина. Явственно доносился шум приближающейся колоны. У Паршина гулко стучало в груди сердце, и ему казалось, что его удары были слышны всем солдатам.

– Решил открыть огонь! – отчётливо выговаривая слова, с решимостью ответил сержант.

– Правильно. Действуйте, сержант! Мы поможем!

«Всё! Сейчас начнется», – подумал Паршин.

– Внимание, всем приготовиться! – тихо скомандовал Колюжный.

Приглушенно щелкнули предохранители, но обостренному слуху Паршина почудилось, что треск разнесся по всему ущелью.

– Захарчук, Абзалов, приготовиться к стрельбе. Абзалов, не забудь наблюдать за тылом, чтобы оттуда не накрыли. Без моей команды не стрелять.

Колонна, описав дугу, вышла на прямой участок дороги. С высоты трехсот метров она была вся видна как на ладони, различались даже черты лиц душманов. Затаив дыхание, все ждали команду. Внутреннее напряжение нарастало. Наконец Колюжный, понимая что маскироваться уже незачем, громко скомандовал:

– Огонь!

Треск пулеметов, грохот гранатомета слились со взрывами в колонне. Меткий выстрел Захарчука поразил первую машину, и она занялась огнем, запылала, превратилась в огромный костер. Вторая машина ткнулась в первую и тоже вспыхнула с треском и гулом.

С первыми выстрелами Паршин как будто окунулся в жидкий туман. Все, что творилось вокруг, казалось нереальным, не имеющим к нему никакого отношения. От грохота у него заложило уши, и он выпученными глазами смотрел на разгорающиеся костры из машин.

Ахнула третья машина. Паршин не услышал взрыва, но увидел, как огромный багрово-дымный шар, клубясь взвился над барбухайкой⁶, и только затем рвануло, резко и оглушающе. Все вокруг заиграло кровавыми сполохами, подсвечивая склоны хребта.

Вдруг кто-то сильно тряхнул его за плечо. Он резко повернул голову и увидел горящие как уголь, злые глаза сержанта:

– Ты что, чудило, спишь? Очнись!.. – он громко выругался.

Последние слова Паршин услышал хорошо, а возникший перед носом могучий кулак сержанта вернул его в действительность. Кивком головы он подтвердил понимание своей задачи и припал к пулемету.

Паршин взял на себя один из грузовиков с душманами. Большая часть их уже успела с него спрыгнуть, только на кузове несколько человек продолжали копошиться с ДШК. Он видел, как они уже разворачивали его в сторону скалы.

Сжав челюсти так, что аж хрустнули скулы, он пустил длинную разящую очередь. От борта в стороны полетели щепки. Несколько духов, нелепо взмахивая руками, повалились в кузов. Один молодой, в кокетливо надетой шапочке, державший в руках пулеметную ленту, от удара в тело крупнокалиберных пуль отлетел к борту, перевалился спиной через него и упал вниз головой. В тот же миг метко пущенная граната разметала в клочья кабину, и грузовик охватило оранжевое пламя.

Было светло как днем. Паршин явственно видел, как пули, настигая душманов, обезображивали их тела, образовывали большие рваные дыры в халатах, отрывали конечности, но не ощущал ни жалости, ни страха.

С бандгруппой, передвигавшейся в хвосте каравана, пришлось повозиться. Гранаты Захарчука не долетали до последних двух машин. Паршин начал пристреливаться к ним. Тупорылые грузовики валко сползли с дороги и остановились. Из кузовов, словно из лопнувших стручков, горохом посыпались душманы. Они разбегались в стороны, образуя за валунами и складками местности цепь. Паршину после нескольких прицельных очередей удалось уничтожить грузовики.

Теперь вся местность вдоль дороги была окутана дымом. Он цеплялся за кусты, камни при дороге, заползал в складки местности и прилипал к ним, похожий на клочья грязной ваты.

Опомнившись от первого потрясения, душманы поняли, что имеют дело с небольшой группой разведчиков, устроивших им засаду на старом, много раз проверенном караванном маршруте. Они перегруппировали силы. Главарь разбил людей на две части. Один отряд из десятка человек он двинул так, чтобы подняться по хребту и зайти в тыл поста. Другой отряд стал вести по посту прицельную стрельбу.

Колюжный заметил маневр духов.

– Первый, первый! Духи поднимаются на хребет, чтобы зайти нам в тыл. Помогите огнем, приём!

– Второй, я первый, слышу вас хорошо.

В трубке что-то затрещало, и в эфир вышел просящий голос рядового Крамаренко:

– Товарищ старший сержант, в нас тоже стреляют. Держитесь, сейчас отобьемся, и командир к вам придет с ребятами, продержитесь ещё немного, пожалуйста.

Сержант улыбнулся. Трогательно было в такой обстановке слышать участливый тон солдата. Замысел духов стал ему ясен: обстреливать одновременно с нападением на пост заставу, чтобы оттуда не могли оказать помощь. Умно!

Огонь из колонны стал реже.

– Прекратить огонь! Осмотреться! – скомандовал сержант.

Вся дорога была в огне. На посту тоже было светло как днем. Если раньше все солдаты лежали растворенные в темноте, то теперь Паршин видел всех.

– Как дела? – спросил он Калюжного.

– Паршин, а как у тебя, не задело?

– Всё в порядке, только пристреляли меня, пытаюсь сменить позицию, да вот, тренога, чёрт, провалилась.

– Тебе помочь?

Из укрытия послышалось кряхтение и громкое сопение.

– Не надо, командир, вытащил.

Духи отвечали редким огнем.

– Командир, духи на хребте! – неожиданно резко закричал Абзалов.

Облака вновь обнажили лунный диск, и местность слева от поста, которая не просматривалась прежде, залилась серебряным светом. Паршин посмотрел на склон и отчетливо увидел фигуры двух душманов, поднимающихся на хребет.

Первый, ближний, по сравнению с обычно щуплыми афганцами был здоровым мужиком. Он держал в правой руке автомат и высоко поднимая ноги быстро и пружинисто поднимался в гору. Казалось, у такой живой машины не может возникнуть ни усталости, ни сбоев. Чуть дальше, отставая от него, двигался маленький, толстенький как колобок, душман. Он суетливо семенил ногами, часто оступался и активно двигал задом, будто старался дополнительно подтолкнуть тело вперед.

Паршин взял в руки свой автомат, перебежал к другому укрытию, откуда хорошо просматривался склон горы. Он не успел занять позицию, как вдруг справа от себя, метрах в десяти, увидел плюгавого вида духа, который, со злорадной усмешкой на маленьком лице в форме дыни и редкой бороденкой клинышком, наставил на него автомат. От неожиданности Паршин застыл, стоя во весь рост с широко открытыми глазами. Автомат остался лежать на камнях. Он как зачарованный смотрел на целившегося в него ухмыляющегося духа, который медлил, видимо стараясь продлить мгновения наслаждения страхом и удивлением врага. Виктору показалось, что вся его маленькая жизнь, словно книга, открытая резким порывом ветра, прошелестела перелистанными страницами, и обложка резко захлопнулась, будто кто-то сильно ударил по ней ладонью.

Паршин резко вздрогнул. Выстрел раздался под самым ухом, и душман начал медленно падать на колени. Его ухмылка постепенно превращалась в гримасу, затем в маску боли, и наконец его глаза закатились, и он боком рухнул на камни. Паршин не понял, что произошло. Все было словно во сне.

– Виктор, очнись! – закричал сержант Колюжный, разворачивая солдата к себе лицом. – Не тормози! Впереди духи!

Сержант с силой наклонил Паршина. В это время над их головами прошла очередь. Двое душманов, поднимавшихся на склон, были уже близко.

Вдруг почти залпом, разливаясь в частую дробь, с другой стороны хребта саданули несколько автоматов. Ближний душман с разбегу воткнулся головой в камни и затих. Другой, приняв своим телом сразу несколько очередей, буквально слетел со склона. Стрельба резко прекратилась, лишь слышно было, как где-то внизу раздался глухой удар, будто на камни вбросили мешок с песком.

Выстрелы с хребта встревожили бандитов. Внизу забегали тени, послышались гортанные крики. Размахивая руками и оружием, бандиты наперегонки побежали назад в сторону ущелья. Вслед им понеслись трассы очередей.

Главарь в этой группе оказался опытным. Он не послал на подъем всех сразу, видимо, вспомнил, что рядом есть застава, а выслал трех духов в разведку.

Со стороны тропы послышались оживленные голоса и громкий топот. Из темноты, на освещенный заревом пятачок поста, вышел капитан Ордынцев с солдатами. Потом появились Захарчук и Абзалов. Голову Захарчука закрывала широкая бело-бурая повязка, конец которой болтался у подбородка. Абзалов сжимал правой рукой плечо, вся левая сторона его гимнастерки была запачкана кровью. Но оба улыбались. Обступившие их воины начали помогать исполняющему обязанности фельдшера делать перевязки. Каждый считал своим долгом сказать им несколько добрых слов.

К капитану подошел сержант Колюжный. Все замолчали.

– Товарищ капитан… – начал докладывать он. Но начальник заставы не дал ему договорить. Он молча подошел к сержанту и крепко обнял его.

Паршин начал приходить в себя, его сильно трясло. Он в бессилии сел на бруствер своего нового укрытия и со счастливой улыбкой смотрел на командиров. Слезы непроизвольно лились из глаз…

После трапезы на небольшой площадке перед джуматом – кишлачной мечетью – душманы собрались на молитву. Длинный сутулый мулла с горящими навыкате глазами затянул:

– Алла, Алла акбар! Арахим арахман, маленкин, мустафир…

Мулла гнусавил молитву, будто прогоняя слова через крючковатый нос.

– Арахим, арахман… – машинально повторяли за ним привычные славословия Аллаху молящиеся. После каждого упоминания имени Аллаха, они закатывали глаза, оглаживая грязными ладонями заросшие щеки, касались лбами земли.

Окончив молитву, мулла просветленным взором окинул собравшихся. Сухое лицо его с коричневой пергаментной кожей стало благостным, умиротворенным.

– Воистину сказано, – начал он проповедь, – ничто и нигде не скроется от глаз Всевышнего. Он всегда различит во зле добро и увидит зло, которое только прикидывается добром. Будьте бдительны, правоверные, откройте двери душ ваших, и тогда добрые наставления Аллаха войдут в них без остатка, а недобрые мысли и сомнения продует, как сквозняком. Каждый из нас в эту минуту стоит перед порогом великого служения вере. Всех борцов за веру и Аллаха сегодня разбудил и поставил на ноги священный призыв к мщению. Вы слышали, что застава неверных уничтожила прошлой ночью наш караван! Много мужественных моджахедов пало в этом неравном бою, оставляя нам на память о себе образцы мужества и стойкости истинных воинов ислама. Их кровь призывает нас к мести. И мы должны, как молитву, принять и повторять слова. Так пусть же все неверные лягут в землю наших предков. Они разорили дома, разбили семьи, посеяли смуту, соблазняя людей несуществующими в мире равенством всех друг перед другом, братством, свободой. Невежды! Они у себя прервали связь времен, обрубили свои корни и презрев естественное стремление души каждого живущего на земле ко Господу оскверняют наши святыни, веру в Аллаха, подвергают сомнению наши многовековые традиции.

– Верно! Верно! – выкрикнули разом несколько голосов.

– Ростки недоверия и сомнения, – продолжал мулла, – проросли в душах наших заблудших братьев. Уже всякий начинает думать, что он велик, как сам Аллах, и нет для него Всевышнего, чтобы покарать его. Но нет никого могущественнее Аллаха. Он видит, как наша земля истекает кровью. Он видит безвинно погибших мусульман, женщин, детей, разоренные и сожженные кишлаки, и призывает всех к джихаду.

Мулла обвел притихшую толпу прищуренным взглядом и неожиданно заревел:

– Аллах акбар!

– Верно! Аллах! – подхватили нестройно душманы.

– Мы смело пойдем на битву и уничтожим шакалье логово с лающим именем «Байкал», – завизжал мулла.

– Уничтожим! – свирепо гаркнули душманы.

– Аллах велик! Вера зовет на подвиг! На мщение! – брызгал слюной мулла. – Кровь неверных – пропуск в мир вечного блаженства и радости для моджахедов. Пусть все шурави заставы останутся навечно лежать в священной земле Афганистана, и эта общая могила станет местом забвения и проклятия для нашего народа! Аллах велик! Он нам поможет снести заставу, не оставив камня на камне в этом змеином гнезде! Кровь наших братьев зовет к мщению! На битву! В бой! Джаза! Джаза!

– Джаза! Джаза! Джихад! – яростно вторили сотни глоток, а быстрые тычки кулаков исступленно молотили воздух над головами.

– Куштан! Куштан! Убивать! – переходя на фальцет, истошно завопил проповедник.

Но призывать к мщению уже не нужно было никого.

– Куштан! Джихад! Смерть неверным! – разом скандировали душманы, вскакивая с колен. Их кулаки снова и снова взлетали в воздух.

Солнце клонилось к закату, а над кишлаком Мурчаль продолжал греметь боевой клич: Куш-тан! Куш-тан! Куш-тан!

Сармишер⁷ Фархад, главарь душманской группировки, был с утра очень зол и гневался на окружающих по пустякам. Вести об уничтожении каравана – машин с боеприпасами и оружием, людей – повергли его в уныние и вызвали сильную ярость.

Огромный, грузный как деревянная колода для рубки мяса, он сидел на коне и сопел от злости. Природа обидела Фархада лицом: корявое, с многочисленными морщинами, с глубокими впадинами маленьких черных глаз, оно только подчеркивало неправильность формы черепа. Густые брови подпирали узкий лоб широкой черной дугой, не оставлявшей привычного пробела на переносице. Низкорослый, широкогрудый, он сидел на коне, раскорячив кривые ноги, непривычные к пешему ходу. Свои толстые короткие коряги-пальцы сармишер украшал массивными перстнями с драгоценными камнями. Он любил камни, дышал на них, подолгу тер о полу одежды и затем, отстраняя руку, любовался их игрой.

Кроме удовольствия от пристрастия к еде и дорогим камням радостей в жизни у Фархада оставалось всё меньше. Не ладилось у него со здоровьем: обжорство и прочие излишества постоянно напоминали о себе. И без того неопрятный, жирный, он весь пропитался острым запахом мочи и пота, и люди, с которыми ему приходилось иметь дело, только из страха не отходили от него подальше и не зажимали нос.

Сейчас, въезжая в родной кишлак Даулатшах, где его знали и помнили с детства, Фархад принял надменный, царственный вид. Он сидел на лошади слегка подбоченясь. Левой рукой небрежно держал повод, правой, с плетью, опирался на бедро.

Слева, справа, сзади гарцевали верные нукеры, готовые по первому знаку бить, убивать, казнить своих и чужих, виновных и невиновных. Внезапно из тупичка, зажатого между дувалами, на дорогу выкатилась рыжим косматым шаром маленькая собачонка. Лая, она бросилась наперерез лошадям. Конь Фархада слегка дернулся и фыркнул. Личный телохранитель сармишера Захир, ехавший слева от него, вскинул руку – грянул выстрел. Собачонка, подброшенная ударом пули в воздух, ошалело взвизгнула и ударившись о большой серый камень вблизи дувала медленно сползла в пыль по розовой студенистой дорожке, сочившейся из ее головы.

Никто не проронил ни слова. По кишлаку ехали хозяева. Ехали карать и миловать. Об этом должен был знать каждый, в том числе и животные.

Фархад признавал только силу. Если хочешь повелевать, надо быть сильным. С детства прививали ему этот постулат, и Фархад доказал, что он был прилежным учеником. Хитростью, обманом, исключительной жестокостью он доказал окружающим свою силу и теперь повелевал.

Миновав тесную улочку, всадники подъехали к дукану. На Востоке дукан – это не просто торговая точка, городской или сельский магазин. Это – центр общения местного населения, место рождения окрестных сплетен и сбора информации.

Выбираясь из своих домов, афганцы прежде всего идут в дукан, где встречаются со знакомыми, соседями. Там же сидят привозящие товар водители, странствующие дервиши, нищие бродячие авантюристы и люди, гонимые из своих мест, скрывающиеся от закона и мщения родственников или односельчан. Отсюда выползают и распространяются по кишлакам и уездам деревенские сплетни. Здесь рождается общественное мнение. И порой хитрый дукандор – в местной иерархии фигура весьма значительная и, пожалуй, первая после муллы – является главным проводником духовного настроя, который царит в кишлаке. От того, какую политику проводит он, какие исповедует принципы, зависит духовная атмосфера в кишлаке.

Дукандор кишлака Даулатшах Азиз Хават, болезненно жадный и обуреваемый безмерной завистью, крепко опутал односельчан долговой кабалой. Он беззастенчиво и жестоко высасывал из людей последние соки. Дехкане не любили Хавата, но боялись, знали, что его поддерживает Фархад. Непомерные амбиции, алчность роднили его с жестоким сармишером, но Хават его ненавидел, хотя и боялся, прекрасно понимая, что без душманов, без их силы ему не обойтись, не удержать своего лидирующего положения в кишлаке.

Вести о приближении отряда Фархада уже достигли ушей Хавата, поэтому он встречал дорогих гостей на пороге своего заведения, расплывшись в уродливой улыбке на толстом, блинообразном лице. Приложив обе руки к круглому, как яйцо, животу, он низко поклонился сармишеру.

– Да благословит Аллах ваше прибытие, о великий Фархад! – торжественным тоном начал хвалебную речь Хават. – Каждый раз, когда вы со своими доблестными воинами оказываете честь нашему кишлаку своим посещением, правоверным мусульманам дышится легко и свободно. Аллах вручил свой меч в надежные руки.

Фархад слушал льстивые речи дукандора, не скрывая презрительной улыбки. Славословие Хавата нравилось ему, но неожиданно из памяти ядовитой змеей выползли утренние новости, и гнев с новой силой начал разгораться в его душе. Хитрый Хават увидел блеск в глазах сармишера и понял, что дальше тянуть нельзя.

– Благослови Аллах ваше прибытие. Только вы, достойный Фархад, способны выжечь скверну, взошедшую в тенистых садах правоверных.

По голосу Хавата Фархад догадался, что тот подразумевает кого-то конкретно, находящегося в кишлаке и чем-то насолившего дукандору. Вся злоба, бродившая внутри целый день, вскипела и выплеснулась наружу резким криком!

– Кто! Где! Говори!

– О, справедливейший Фархад, – опустив глаза, скорбно заговорил Хават, – к старому охотнику Касиму приехал с другом из Джалалабада сын, Рахим. Они учатся в университете, вольнодумцы. Ведут недостойные ушей мусульман речи, мутят народ в кишлаке.

Хават хотел продолжить, но Фархад резко прервал его.

– Мусульмане! – завизжал он. – Велик Аллах, и ревностны его слуги. Жестоко карает он грешников, как бы ни мала была их вина.

Он на мгновение замолчал.

– Привести этих двух смутьянов!

С Хаватом побежали несколько нукеров. Пока народ собирался на улице, у Фархада созрел план, как укрепить к нему веру у народа.

– Мусульмане, велико терпение Аллаха. Он всегда дает нам возможность покаяться в своих грехах, на то Он и Милостивый, Прощающий и Милосердный. Покаявшийся грешник, это как народившийся ребенок, он чист и непорочен. Божественная милость всегда рядом, готовая объять любого из нас. Наша вера признает склонность человека к греховному, ибо Всевышний сотворил его слабым. Пророк Мухаммад, да благословит его Аллах, сообщил нам, что все дети Адама постоянно ошибаются. В то же время Всевышний прощает нам грехи, ибо сказано, – он повысил голос до фальцета, – что лучшие из ошибающихся – это кающиеся!

На площади все замерли.

– Милость Аллаха доступна каждому в любое время дня. Он простирает свою руку ночью, чтобы принять покаяние тех, кто оступился в течение дня, и протягивает руку днем, чтобы принять покаяние тех, кто согрешал ночью. Он принимает покаяние даже тогда, когда грехи повторяются.

Говоря эти слова, Фархад сам начинал искренне верить в сказанное, в свое предначертание как верного слуги Аллаха.

Через несколько минут перед очами грозного сармишера были представлены двое молодых людей. Руки их были связаны.

– Я знаю, что вы слышали, неблагодарные отроки, что я говорил перед людьми. Как бы жестоко ни карал Аллах грешников, Он всегда бывает милосердным. Кайтесь, несчастные, и Всевышний помилует вас.

– За что нам каяться? – спросил высокий черноволосый юноша с орлиным носом и тонкими губами.

– Это и есть Рахим, сын Касима, – припав к седлу, тихо вымолвил дуканщик.

Фархад оторопел и с недоумением оглядел толпу, как бы ища у людей ответа.

– Вы! Вы!.. – неуверенно начал Фархад.

– Вели крамольные речи, – тихо подсказал ему ловкий дуканщик.

– Вы, недостойные отроки, вели крамольные речи и развращали народ!

– Мы просто рассказывали своим родным и близким как мы учимся в университете.

– А это что, разве не крамола? – громко воскликнул на всю площадь Фархад, так что его лошадь попятилась. Он исподлобья оглядел всю площадь.

Люди молчали, у некоторых застыло удивление на лицах. Фархад понял, что время играет против него.

– Так вы будете каяться Аллаху милосердному и всепрощающему?

– В чем? – воскликнул юноша, вопросительно взирая на Фархада.

Ярость закипела в груди у сармишера. Пожалуй, впервые он не знал ответа на поставленный вопрос.

– Тогда смерть смутьянам! Сжечь их! – закричал он.

Из его окружения послышались редкие, нестройные, одобряющие возгласы.

Люди на площади застыли в ужасе.

Несколько человек из свиты сармишера быстро натянули на тела студентов несколько покрышек старых колес. Оказавшись сдавленными резиновыми кольцами, они яростно извивались в них, пытаясь вырваться наружу.

– За что? – только успели хором прокричать студенты. И облитые бензином вспыхнули как свечки.

– Стойте! Что вы делаете? – послышался звонкий голос.

Пожилая женщина бросилась к костру, который уже полыхал во всю. Отчаянные крики горящих жертв слились в один нечеловеческий вой и на самой высокой ноте оборвались. Женщина с невидящим взором медленно подошла к сармишеру и взмахнула рукой.

– Будь ты проклят, злодей! – воскликнула она.

Перед глазами Фархада блеснуло лезвие большого ножа. Женщина пыталась ударить его в сердце, но сармишер был проворнее. Он выстрелил ей прямо в лицо. Женщина комом упала в пыль под копыта лошади. Животное встало на дыбы, и Фархад едва усидел в седле.

Люди, видевшие пылающее кипение двух факелов, слышавшие крики, полные нестерпимого мучения, замерли от ужаса. Никто не двигался, словно окаменев.

Тишина на площади раскололась от женских рыданий. Мужчины, стиснув зубы, неотрывно смотрели в костер. Блики огня играли в чёрных глазах Фархада. С надменным видом он оглядел толпу. Лица мужчин ему не понравились.

Огонь тем временем набирал мощь. Казалось, вокруг горят и плавятся даже камни. Смрадный, сладковатый дым лохматыми хлопьями вырывался из пламени и подхваченный ветром поднимался вверх, растворяясь в голубой безоблачной вышине.

Крики давно стихли, и только потрескивание огня нарушало гробовую тишину, неожиданно воцарившуюся на площади. Глаза всех были прикованы к двум черным бесформенным возвышенностям, окутанным ярко-красным саваном колеблющегося пламени. Только имея большое воображение можно было угадать в этих накипях черноты фигуры сгоревших молодых людей.

– Так, мусульмане, Аллах карает презревших его, – глухо сказал Фархад молчаливой толпе и повернув коня, послал его в галоп. За ним с гиканьем последовала банда.

Пару часов спустя из кишлака Даулатшах вышел старый охотник Касим. Когда Фархад казнил его сына, старик был на площади. Он не возмущался, не кричал, не жаловался. Всю жизнь он твердо верил, что все совершается по воле Аллаха – даже самое злое. Каждому человеку предначертан свой путь на земле и своя доля по Книге судеб. Стоя на коленях, он лишь смотрел, как полыхает огонь, и молчал. Перед мысленным взором старика прошла вся жизнь любимого, единственного в семье сына Рахима.

Слезы катились по его морщинистым, как кора старого дуба, щекам и падали в пыль. Когда душманы ускакали, старик молча, ни на кого не глядя, подошел к убитой жене, осторожно взял ее на руки и едва передвигая ноги скрылся за дувалом своего двора.

Вскоре над кишлаком скорбной птицей пронесся душераздирающий женский вопль, и громкий детский плач огласил воздух.

Некоторое время спустя Касим вновь появился на улице со старым буром⁸ за плечом, туго перепоясанным патронташем. Подойдя к догорающему костру, он долго смотрел на огонь, пока сизый дым из черного пепелища не потянулся вверх тонкой струйкой. Протянув руку, он взял горсть золы, бережно завернул ее в кусок чистой материи, повернулся и тяжело ступая медленно пошел к окраине кишлака. С ближайшего холма он оглядел кишлак, окрестные горы, заглянул в бездонную вышину неба и двинулся по тропе, уводившей в скалы, куда недавно ушла банда.

Темная фигура старика с ружьем долго маячила на фоне светлого неба, пока не слилась с громадиной хребта.

Часть 2
Божия кара

Командир отдельной мотострелковой бригады полковник Жарков проводил совещание в своем просторном кабинете. Невысокого роста крепыш, с короткой стрижкой, ясным и пристальным взглядом, он говорил отрывисто и громко, чеканя каждое слово. Подчиненные знали, такое поведение командира означало начальную степень недовольства и возмущения.

– Товарищи офицеры! Провинции в зоне ответственности нашей бригады лихорадят банды Фархада. Убийства, разбои, грабежи стали повседневным явлением. Уже не только активисты и представители народной власти становятся жертвами палача, но и простые, ни в чем не повинные дехкане. Поступили сведенья о его новых кровавых злодеяниях. Так, несколько дней назад в кишлаке Даулатшах заживо сожгли в резиновых колесных скатах двух молодых студентов из Джелалабада, только за то, что они осмелились учиться при новой власти в университете.

Комбриг замолчал, вспомнив неожиданно своего сына, студента Ленинградского университета, энергичного жизнерадостного юношу, принесшего его семье в детстве много хлопот и волнений из-за частых болезней. Офицеры внимательно смотрели на комбрига, не понимая причины его молчания. Но вот полковник обвел всех отеческим взглядом и отбросив нахлынувшие сентиментальные воспоминания уверенно продолжил:

– Фархад наглеет, веря в свою силу и изворотливость. Пора его крепко наказать. Майор Романов! – неожиданно скомандовал комбриг.

Из-за длинного, во весь кабинет, стола нехотя поднялся высокий светловолосый офицер с ярко-голубыми глазами. Темно-бронзовый цвет его лица и шеи подчеркивал белоснежный воротничок «афганки».

– Что вы можете доложить нам о базовом лагере банды? Прежде всего – где располагается это гнездо?

Майор в ответ тяжело вздохнул. Этот вопрос комбриг задавал ему не в первый раз.

– Ищем, товарищ полковник, ищем, – начал оправдываться он.

– Подключили все силы и средства. Наши разведчики, спецназ, ХАД⁹, ЦАРАНДОЙ¹⁰ с ног сбились. Через Д-1¹¹ также пытаемся достать точные данные о расположении базового лагеря и складов банды. Но все безуспешно пока, хитер саркарда¹². Связные его – особо доверенные люди. Да и живет он в своем лагере как улитка, к тому же суровую дисциплину насадил, жестокостью…

– Я это уже слышал, товарищ майор! – перебил начальника разведки Жарков. – Где результаты? Когда они будут?

– Товарищ полковник, к нам часто поступают противоречивые данные, приходится перепроверять их, а на это требуется время.

– Ну и когда вы обещаете представить непротиворечивые данные?

– с иронией поинтересовался комбриг.

– Думаю, в ближайшее время, – уклончиво ответил Романов, пожимая плечами.

Все присутствующие прекрасно понимали, что за сроки майор ручаться не может. Высказать очередную колкость в адрес Романова комбригу не дал стук в дверь. Все замерли. Верхом безрассудства было беспокоить командира во время утреннего совещания.

– В чем дело? – выкрикнул Жарков.

Никто не входил. В дверь опять тихо, но настойчиво постучали.

– Да входите же! – рыкнул комбриг, начиная краснеть лицом.

Дверь потихоньку открылась. Вошел невысокий, крепкого телосложения сержант. На выцветшем ХБ ярко выделялись планки ордена Красной Звезды и медали «За отвагу».

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – вытянувшись начал сержант.

– Ну, что вам?

– Разрешите вызвать майора Романова?!

– У нас идет совещание, товарищ сержант.

– Товарищ полковник, очень срочное дело, – упрямо настаивал тот.

– Н-да?!

То ли тон сержанта, то ли его заслуги (Жарков лично знал этого боевого, проверенного во многих операциях, серьезного командира отделения разведроты) убедили комбрига в необходимости отпустить начальника разведки.

Закрыв за собой дверь кабинета, Романову показалось, что он вышел из парной.

– Ну, Иван, ты меня спас. Еще немного, и командир пошел бы вразнос, и опять из-за этого Фархада. Но что случилось-то?

– Пойдемте, товарищ майор, на КПП. Там вас ожидает сюрприз.

– Да что ты говоришь?! Ну-ка просвети!

Майор приготовился внимательно слушать. Он знал, что сержант Носов никогда не осмелился бы войти в кабинет комбрига во время совещания. Значит, действительно произошло что-то серьезное и важное.

– Дело интересное накручивается, – начал рассказывать по дороге сержант. – Пришел к нам на КПП старик какой-то с буром на плече и настырно потребовал, чтобы его непременно отвели к командиру бригады. Пехота с ним на пальцах начала объясняться, а тут мы совершенно случайно с нашим взводным переводчиком рядовым Акбаровым подошли. Ну и выспрашиваем старика, шутя так, что у него за дело такое, что ему надо именно к самому командиру. Мы-то думали, что ему помощь какая-нибудь нужна, типа гуманитарная. А он возьми, да и скажи, что знает о точном местонахождении банды Фархада и о его ближайших планах. Мы аж рты пораскрывали от неожиданности. Видим, вроде старик не врет. Вот я и пошел за вами. Думаю, дело серьезное, если Фархада касается.

– Правильно мыслишь! – воскликнул Романов, ускоряя шаг.

Они подошли к длинному глинобитному дувалу¹³ со сторожевой средневекового вида башней посередине. Сбоку к нему прижимался крытый помятый кузов, снятый со списанной командирской машины. Красный шлагбаум рядом и массивная ржавая цепь указывали на наличие за ними какого-то военного объекта. А большой плакат, на котором большими кривыми красными буквами было написано на русском и дари: «КПП. Посторонним вход воспрещен», указывал на принадлежность объекта к советским вооруженным силам.

Рядом со шлагбаумом стоял невысокий худощавый афганец в старом потертом халате и сандалиях на босу ногу. С первого взгляда было видно, что человек проделал долгий путь: лицо, одежда и руки были покрыты толстым слоем пыли, как будто присыпаны пудрой серо-коричневого цвета. Он слегка покачивался, но найти какую-либо опору или присесть не пытался.

Романов подошел к старику. Пожал руку. Ладонь у афганца оказалась крепкой и шершавой как наждак. Романова удивили глаза старика: они светились, как два угля затухающего костра. Взгляд – колючий, пронизывающий. Пришлось сразу же расстаться с мыслью, что он мог быть очередным доброжелателем-доносчиком, пришедшим за бакшиш¹⁴ сообщить какую-нибудь, часто совершенно несущественную информацию. «С такими благородными чертами лица подлецов редко встретишь!» – отметил про себя Романов.

Незаметно подошел рядовой Акбаров. Старик заговорил. Голос у него был по-юношески звонким.

– Он говорит, – перевел Акбаров, – что его зовут Касим. Он охотник из кишлака Даулатшах.

«Не тот ли самый это кишлак?» – подумал Романов.

– Хорошо, представь меня ему, Акбаров.

Старик что-то ответил.

– Он говорит, товарищ майор, что знает о вас, расспрашивал местных жителей.

– Надо же, какой интерес проявил к моей персоне. Ладно, спроси, что его привело к нам?

Старик сказал несколько предложений. Романов внимательно вслушивался в его речь, но мало что понимал. Его знания дари ограничивались пока примитивным бытовым уровнем, хотя майор настойчиво продолжал учиться.

– Он говорит, что знает где расположен базовый лагерь банды Фархада и о его намерениях напасть на сторожевую заставу «Байкал».

– Даже так? – Романов удивленно посмотрел на старика. Тот догадался, что начальник разведки шурави¹⁵ выразил сомнение относительно его информации, и утвердительно закивал головой. Он снова заговорил.

– Но обо всем этом он расскажет вам подробно в присутствии комбрига, – перевел Акбаров.

– Ладно. Спроси его, почему мы должны ему верить?

Солдат перевел. Романов внимательно смотрел в лицо старика. Выслушав вопрос, тот грустно ухмыльнулся. Глаза его неожиданно превратились в щелочки, от которых, как от лезвия бритвы, стало осязаемо больно и жутко, на скулах старика заходили желваки.

Он промолчал с минуту, как бы отстаивая в сердце свой ответ, и глухим голосом бесстрастно, едва слышно что-то ответил, не отводя от майора пристального взгляда.

– Он говорит, – извиняющимся тоном произнес Акбаров, – что один из двоих студентов, недавно сожженных Фархадом, был его единственный сын.

Наступила неловкая пауза.

– Понятно! – ответил Романов и отвел глаза.

– Спроси, точны ли его сведения и откуда они?

– Он говорит, что сам нашел лагерь саркарды, следил за ним после расправы над сыном и даже был в банде. Там от земляка разузнал и о ближайших планах Фархада.

– Что он хочет за эту информацию? – поинтересовался Романов, услышав, как афганец о чем-то заговорил с просящими нотками в голосе.

– Он просит, чтобы мы с бандой поступали как хотим, а Фархада отдали ему.

«Да, Восток есть Восток, дело тонкое», – подумал Романов, а вслух произнес:

– Ну, это уже как получится, надо о многом предварительно подумать. А теперь пойдемте к комбригу.

И вся группа направилась к командирскому модулю. Через полчаса Романов и Жарков узнали, что базовый лагерь Фархада расположен в самом неожиданном и меньше всего подозреваемом месте – в ущелье Пигальгар, недалеко от кишлака Мальгана, того самого, откуда к Романову регулярно приходят двое пройдох-доносчиков и «чистосердечно» сообщают, что банды Фархада в радиусе пятидесяти километров от кишлака нет. Узнали они, что уже через день Фархад планирует напасть на заставу «Байкал», чтобы отомстить шурави за уничтоженный караван с оружием и боеприпасами, шедший две недели назад из Пакистана по приказу самого Гульбетдина Хекматтиара, одного из главарей афганских душманов, и одновременно провести новый караван. Показал афганец и пути выдвижения банды к заставе.

– Да, сведения действительно ценные. Фархад решил убить двух зайцев сразу.

Когда проводили старика, начал высказывать свои соображения комбриг.

– Из полученных сведений получается, что саркарда придумал следующий сценарий: днем духи спокойно сосредотачиваются вблизи выносного поста заставы и с приходом наряда вырезают его. Ставят там установку для запуска реактивных снарядов и начинают обстреливать бригаду. Одновременно завязывают бой с заставой, стремясь показать нам, что их главная цель и впрямь ее уничтожить, отомстить за предыдущий караван, а в это время на самом деле спокойно пропускают мимо нее под усиленным конвоем новый караван с оружием.

– Ну как, Романов, ловко придумано?

– Да, не глуп Фархад. Пока все будут заняты боем, пока из бригады подойдет подкрепление, душманы разбегутся, опять уйдут в горы, а караван преспокойно минует опасный участок и через час-два будет уже вне нашей досягаемости.

– Вы совершенно правы, Александр Филиппович, – подтвердил комбриг.

– Да, надо отдать должное Фархаду, хитер волчара.

– Ничего, на его хитрость мы ответим по-своему. Внесем свои коррективы в его план. Мы тут сейчас посидим с начальником оперативного отдела, обмозгуем все, а вы поезжайте сейчас же в ХАД и узнайте, нет ли там какой-либо дополнительной информации о Фархаде. Надо все-таки по нескольким каналам проверить сведения, хотя я почему-то этому афганцу верю. Да и очень кстати его визит, как вы думаете?

– Может быть, нам действительно повезло?

Через час перед командирским модулем на полной скорости затормозил уазик, подняв плотное облако пыли. Из машины выскочил Романов и одним прыжком, преодолев несколько ступенек, вбежал в здание штаба.

– Ну, что? – возбужденно спросил комбриг.

– Порядок, товарищ полковник! – улыбаясь, ответил майор. – Они тоже получили данные о планируемом перемещении банды Фархада, но не знают только, с какой целью.

– Все сходится, старик не обманул. Фархад пойдет по ущелью Алингар! – убежденно ответил комбриг.

Офицеры подошли к столу и склонились над картой.

…На рассвете воздух над бригадой раскололся мощным ревом моторов выезжающих танков, БТРов, БМП, самоходных орудий. В густом облаке пыли, поднявшемся на добрую сотню метров, усиленные мотострелковый и десантно-штурмовой батальоны выдвинулись в разных направлениях, чтобы через некоторое время охватить и уничтожить банду кровожадного главаря.

Под командованием Фархада была внушительная сила, более трехсот душманов. На вооружении имелось несколько ДШК, безоткатных орудий, минометов, множество реактивных снарядов. Банда была очень мобильна: около двух сотен верблюдов, ишаков и лошадей составляли ее транспортную группу. По замыслу саркарды, в случае необходимости она использовалась для передислокации складов банды в другие, более надежные места. Да, хитер был Фархад. Не зря душманы между собой называли его лисой. Нутром чувствовал он, что скоро доберутся до него шурави и афганские войска, уж очень много крови пролил он и тех, и других, поэтому свои злодейские рейды планировал очень тщательно.

Вся его банда – оголтелая масса, сплоченная единым желанием убивать, грабить, насиловать, – двинулась на рассвете несколькими отрядами в сторону сторожевой заставы бригады под кодовым названием № 305 «Байкал».

Большой и толстый, как казан для плова, с черной бородой, растущей от самых глаз, Фархад ехал в середине главного отряда. Он был доволен собой. С первой задачей он справился: народ подготовлен. Призывные, пламенные речи, настоянные на оскорблении национальной гордости мусульман, обильные угощения, солидные дозы наркотиков подогрели настроение толпы, и уже через несколько дней после его возвращения в лагерь сердца душманов горели жгучим желанием сурово наказать неверных собак.

Со второй задачей – уничтожением заставы и переправкой каравана – он предполагал справиться так же успешно. К тому же накануне он видел хороший сон: белый сокол набросился на старого шакала и клевал его до тех пор, пока не убил, сбросив с высокой скалы. Он был убежден, что благородным соколом являлся он сам, а шакалом – командир подлых шурави. Толкования предсказателя снов не требовалось. «Кто пришел на его землю и топчет ее? Шурави! Какие могут быть сомнения? Мне самим Аллахом уготована миссия очищать мою землю от поработителей и их прихвостней, от неверных и заблудших. Поистине святое дело. А что суров и жесток бываю, так это от усердия. Аллах не осудит. Он защитит своего верного раба-воина», – думал Фархад, сидя верхом на своем верном коне.

Саркарде были чужды сострадание, жалость, милосердие. Он никогда не вспоминал о совершенных преступлениях, которые сопровождали каждый его шаг. Лишь порой, темными ночами, содеянное властвовало над ним. Проклятия, стоны и мольбы замученных и убитых им людей, пронизывая время и пространство, проникали в мир его сновидений и терзали порочную душу, заставляя с жуткими криками, в холодном поту вскакивать с постели и потом, пытаясь разогнать страх, до утра носиться с преданными нукерами на лошадях по окрестностям, дополняя и без того длинный перечень своих преступлений новыми злодеяниями…

К середине дня уставшие люди и животные сосредоточились на отдых в ущелье Шевардарра. Свою обычную предосторожность, выделение усиленной разведки, саркарда в этот раз не проявил, полагаясь на свой полководческий талант, хорошие предзнаменования и покровительство Аллаха.

Солнце висело в зените. Воздух от жары, казалось, переплавился и вибрирующей желеобразной массой струился над поверхностью земли. Ни ветерка, ни дуновения. Все живое попряталось, затаилось, уснуло. Душманы спасались от жары под сооруженными наспех навесами.

Фархад собрал командиров отрядов и групп в своей палатке на совет.

– Друзья мои, соратники! – обратился он к присутствующим и обвел всех пристальным взглядом. – Мы почти у цели. Впереди за хребтом Кашмунд ненавистная застава шурави…

И речь его в течение последующих десяти минут наполнялась сочным набором штампованных угроз противнику, напыщенных взываний к благородным чувствам оскорбленных мусульман, призывом к жестокой мести неверным. Даже командиры других банд отмечали, что в искусстве красноречия Фархад, с его одним классом образования в школе при мечети в родном кишлаке, за время руководства бандой изрядно поднаторел. Заметив, что люди уже устали внимать его речам, он перешел к делу.

– После полуденного намаза действуем по плану. Главное, все делать быстро, чтобы из бригады не смогли вовремя помочь. Группе Равшанулло надо выходить сейчас же. У вас, дорогой друг, самая ювелирная работа – вырезать выносной пост.

Он хищно осклабился, обращаясь к горбоносому бандиту с козлиной бородкой. Тот, утвердительно кивая головой, улыбнулся в ответ, обнажая гнилые зубы. Его грязная рука любовно поглаживала рукоять длинного кинжала, висящего на поясе. Собравшиеся одобрительно зацокали языками.

– Когда закончите, прихватите с собой их головы. Голову командира пометьте как-нибудь особенно, чтобы мы знали.

– Лучше засунь ему в рот его мужское достоинство, – подсказал помощник саркарды Захир.

Палатка закачалась от громкого смеха. «Настроение явно боевое, – подумал Фархад, – это хорошо, смелее будут в бою!»

Вдруг страшный грохот оглушил всех, как будто взорвалась земля под ногами. Со всех сторон началась стрельба. Автоматные и пулеметные очереди слились в один непрерывный треск. Все бросились вон из палатки. Фархаду было достаточно одного взгляда, чтобы понять – они окружены. Сожалеть о чем-то было поздно, командовать уже нельзя. Главное, спасти себя.

– Беркут, Беркут! Ко мне! – крикнул он верного коня. Да где ж его найдешь в такой бойне!

Неожиданно его взгляд упал в сторону от палатки, где находилась полевая кухня. Несчастное благородное животное лежало с развороченным животом, уставив безжизненный глаз в сторону Фархада.

Все живое вокруг охватило безумие. Люди бежали, ползли, молились, искали убежище в камнях, расщелинах, земле, лишь бы укрыться от этого все уничтожающего шквала огня. Лошади, ишаки, верблюды, отчаянно ревя, носились среди живых и искалеченных тел, попадая под проносящиеся веером пули и осколки. С ближайших высот тянулись в лагерь искрящиеся щупальцы трасс. Падающие прямо с поднебесья мины коротко ухали и превращались в буро-коричневые смертоносные цветки в самой гуще мечущихся людей. Кругом слышались ругань, крики, стоны. Откуда-то фальцетом, перекрывая все, донеслось: «Предательство! Измена!»

Основная масса душманов ринулась назад в ущелье, но оттуда одна за другой выскочили три БМП, и из жерл их 30-миллиметровых автоматических пушек полетел смертоносный свинец, разрывая в клочья людей и животных.

– О, Аллах! За что ты так покарал меня? – простонал Фархад, вскинув в небо руки.

Кто-то сильно дернул его сзади.

– Бежим к реке! Быстро!

Фархад обернулся и увидел сгорбленную спину убегающего Захира. Времени на раздумья не было, Фархад изо всех сил потрусил за ним, колыхаясь своим жирным телом.

Неожиданно огонь с гор резко стих. То тут, то там постреливали еще не пришедшие в себя душманы. Фархад услышал, как через громкоговорители шурави начали многократно вещать о прекращении сопротивления и сдаче в плен.

– Ты куда, сволочь! Нас завел, а теперь бежишь! – заорал Фархаду в ухо чей-то голос. Саркарда отпрянул от оскаленного, готового к прыжку, долговязого бандита.

– У-у-у! – зарычал тот и с выпученными глазами кинулся на Фархада, норовя ухватить его за горло.

– Убирайся с дороги, ублюдок! – процедил сквозь зубы саркарда и выстрелил из пистолета прямо в разинутый рот душмана.

Возле реки Фархад догнал Захира, когда тот стаскивал с убитого верблюда бурдюки, приготовленные заранее для переправ. «Утонем, наверняка, – мелькнуло в его голове. – Вода холодная, поток быстрый». Рядом с ухом прожужжала пуля.

– Прыгаем! – скомандовал Фархад, и через мгновение холодные воды Кунара поглотили обоих душманов…

Двое суток сидел в засаде Касим. С занимаемой им позиции хорошо просматривались все подступы к базе. Он был уверен, что Фархад останется жив. Он долго молился. Аллах должен смиловаться над ним и не дать кровожадному бандиту погибнуть в суматохе боя. Третий день угасал, наполняя воздух вечерней свежестью. Прислонившись спиной к скале, Касим сидел неподвижно, поставив винтовку между ног и, почти не мигая, смотрел на тропу, едва заметную среди нагромождений камней. Верный бур, накалясь за день на солнце, отдавал тепло своего тела рукам как надежный, но безмолвный товарищ. Касим проверил свои запасы. Оставалась лишь четверть лепешки и несколько глотков воды в баклаге. Немного, но еще есть. Все равно будет ждать до конца, так он решил.

Касим был убежден, что саркарда обязательно вернется на базу, словно подбитый шакал в нору зализывать свои раны. Он не волновался и не переживал. Все чувства перегорели в нем, уступив место лютой ненависти, которая испепеляла душу, понуждала голодным зверем сидеть в засаде, ожидая своего часа. Он был уверен, что убьет Фархада, не сомневался в этом ни минуты, даже когда от недостатка воды и пищи кружилась голова.

Вдруг, когда Касим смотрел в сторону остроконечных горных пиков у входа в ущелье, сердце его учащенно забилось, мгновенно вспотели ладони. На фоне желто-коричневых скал, сверкающих под лучами заходящего солнца, четко выделились две фигуры: одна пешая, другая – верхом на ишаке. Прищурив глаза, старый охотник разглядел в пешем помощника саркарды Захира, верхом на ишаке, сгорбившись и скособочась, сидел сам Фархад.

– Наконец-таки! – в сердцах воскликнул Касим.

Он вскочил, от резкого движения снова немного закружилась голова. Оперся о камень, отдышался. Осторожно, словно боясь спугнуть бандитов, Касим поднял винтовку, подвел мушку под левое плечо устало идущего бандита и плавно потянул спусковой крючок. Бур ухнул громко и протяжно. Эхо прокатилось вниз по ущелью. Захир выгнулся дугой и упал с пробитым сердцем под копыта ишака. От испуга животное дернулось. Фархад кулем плюхнулся на дорогу. От неожиданно сильного удара у него перехватило дыхание, в глазах забегали огоньки. Ему показалось, что все его огромное, рыхлое тело превратилось в студенистую, желеобразную массу, удерживаемую от дальнейшего расползания лишь жирной, дряблой кожей.

Усилием воли он приподнял голову, разлепил ставшие свинцовыми веки и увидел колеблющийся силуэт приближающегося человека.

– Ты кто? – заорал он.

– Я твоя смерть, поганый варан! – раздалось в ответ.

Холодок ужаса пополз по спине Фархада и липким потом заструился между лопаток к пояснице.

Человек приблизился. Фархад с удивлением всматривался в незнакомое лицо.

– Я отец того студента, которого ты сжег в кишлаке Даулатшах, – сказал глухим голосом Касим.

– Что?!

Острая судорога пронзила живот Фархада. Конвульсивные спазмы от мочевого пузыря пошли вниз, освобождая его содержимое.

Фархад забарахтался в пыли и начал медленно отползать от охотника, оставляя за собой мокрую дорожку. От страха он забыл о своем пистолете, и лишь камень, по пути надавивший рукояткой на ребро, напомнил ему о том, что он вооружен.

– У, шайтан, плюгавая тварь! – прорычал он, обретая силы.

Он выхватил оружие и ловко для своей комплекции перевернулся на спину. Но грянул выстрел, и рука бандита, перебитая в кисти, безжизненно ударилась о камни.

Касим был настороже.

– У-у-у! – завыл от боли Фархад, расставаясь с надеждой выжить.

– Отпусти меня, я тебе заплачу, все отдам, что у меня есть, отпусти!

– запричитал он.

– Не надо мне твоего награбленного богатства! Ты убил моего сына! Ты лишил жизни десятки невинных людей! Их муки и кровь призывают к мщению. Ты не достоин жизни, Фархад.

Он поднял винтовку.

– Не убивай! – умолял саркарда.

– Ты жил зверем, так умри же хоть человеком!

– Пощади, не губи! – завизжал Фархад, отползая от охотника к краю обрыва.

В медленно приближающемся Касиме он поистине увидел свою смерть и из последних сил стал пытаться от нее уйти. Вот и спасительный обрыв! Фархад глянул в пропасть. Глубоко внизу река стремительно несла свои бурные, свинцовые воды, образуя под саркардой небольшое каменистое плато с острыми шпилями скал и нагромождениями камней.

– О, небо! – простонал Фархад. – Все против меня.

– Молись Аллаху, кровожадный бандит, – громко воскликнул Касим.

– Стреляй, собака! – взвизгнул в отчаянии Фархад, – ну, стреляй же!

– Нет, не буду! Патрона на тебя жалко. Прыгай!

– Что?! Нет!

Фархад встал на корточки и с ужасом посмотрел вниз.

– Прыгай!

– Нет!

Изворотливый ум Фархада лихорадочно искал пути к спасению. Озираясь по сторонам, он бросил взгляд на охотника, и – о, Аллах!

Заходящее со стороны спины Касима солнце осветило его фигуру и образовало подобие ореола вокруг головы.

Фархаду показалось будто сам Пророк вышел из огня, в котором саркарда любил сжигать людей, и теперь идет карать его. Он похолодел от охватившего его ужаса. За долю секунды перед его мысленным взором вереницей пронеслись картины казней. Лица жертв безмолвно взирали на него, немым укором испепеляя его разум. Он затряс головой, пытаясь сбросить это наваждение, закрыл руками глаза, чтобы не видеть этого кошмара, чуть отступил назад, и… бездна повлекла в свою пустоту его огромное тело.

– А-а-а! – пронзительно закричал Фархад и, царапнув пальцами по краю обрыва, полетел вниз.

Жуткий крик резко оборвался. Его сменил звук трескающейся парусины. Касим посмотрел в пропасть. Фархад упал спиной на острый пикообразный осколок скалы и насадившись на него, как мясо на шампур, под давлением своего веса разорвался на части.

Неожиданно тишину оборвал звук приближающейся боевой машины. Из-за поворота на полной скорости выскочила БМП с десятком вооруженных солдат и остановилась напротив охотника. Начальник разведки бригады легко соскочил с брони.

– Куджо Фархад аст?¹⁶ – спросил он, приблизившись к Касиму.

Охотник взглядом показал вниз. Майор посмотрел в пропасть.

– Ин Фархад аст?¹⁷

Охотник закивал головой.

– Его покарал Аллах! Я не обагрил его черной кровью свои руки.

Романов несколько минут постоял в раздумье и перевел взгляд на Касима.

– Ты прав, старик, мы немощны перед могуществом Творца, каждому Он воздает по заслугам, – медленно произнес он по-русски и вытащив из-под тельняшки маленький медный крестик, висевший на мокром от пота шнурке, перекрестился и поцеловал его.

– Хода хафез! Сафар бахайр!¹⁸ – он крепко пожал руку охотнику и пошел в сторону машины.

– Дустазиз!¹⁹ – неожиданно негромко произнес Касим.

Майор повернулся. Слышать такое обращение в Афганистане ему приходилось нечасто.

– Мовафак башид! Иншалла!²⁰ – охотник сложил ладони перед грудью в молитвенном поклоне.

Романов кивнул головой, прижав правую руку к сердцу. Взревел двигатель, и БМП рванулась в сторону Джелалабада. Через несколько минут тишина опять наполнила ущелье.

Солнце спустилось за горы. С вершин потянуло колючим холодом. Старик окинул взглядом реку, темнеющие очертания горных громад, посмотрел на далекие снежные вершины, еще сияющие под лучами солнца, стряхнул с себя пыль и уверенно зашагал в сторону родного кишлака. Над засыпающим ущельем разнесся радостный зов шакалов.

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Царства земные колеблются и падают от безверия и беззакония

Россия и Церковь торжественно празднуют сегодня рождение венчанного Богом царя на царство Всероссийское и молят Царя царей о благополучной державе, победе, т. е. долгоденствии, мире, здравии, спасении его, земного царя нашего, и о том, чтобы Господь благопоспешил и пособил ему во всем и покорил под ноги его всякого врага и супостата. Обращаюсь ко всем вам, как член человеческой семьи, с вопросом, что значат эти два слова: слово и заповедь Творца первым человекам, и слово ложное, искусительное человекоубийцы – диавола.

Заметьте последствия для людей того и другого слова. Каковы оне по существу? Одно слово живое, зиждительное, жизнерадостное; другое льстивое, мечтательное, омрачающее, мертвящее. Что было и доселе бывает последствием послушания людей слову врага или исследования человека-грешника всем внушениям врагов бесплотных и всяким страстям? Не смятения ли всякие в мире – неверие, безбожие, безначалие, своеволие, зависть, крамолы, убийства, татьба, хищения, пьянство, сквернодейство, всякое насилие, взаимная неприязнь народностей, идолопоклонство, безчисленные несогласия в верах и самые нелепые заблуждения?

А какие бывают последствия послушания человека, верующего слову Божию, заповедям Божиим, Евангелию и святой Богоучрежденной Церкви Христовой? Вера, всяческая правда, всякий порядок общественный, кротость, послушание, воздержание, мудрость, мужество, благость, милосердие. Послушание слову Божию ведет к тишине, миру, всякому порядку в мире семейном, политическом и экономическом; к повиновению властям духовным и гражданским.

Этим двум словам – слову Божию и слову врага бесплотного, все мы доселе повинуемся; слушаем или того, или другого. Послушавшись человекоубийцы-врага, в начале и доныне повинуясь ему, род человеческий впал в бесконечное безумие – он променял жизнь на смерть, свет на тьму, красоту на безобразие, мудрость на безумие, нетление на растление.

Не в мирное, а беспокойное и крамольное время мы живем, время безначалия и безбожия, время дерзкого попрания законов Божеских и человеческих; во время бессмысленного шатания умов, вкусивших несколько земной мудрости и возмечтавших о себе чрез меру; ибо знание кичит, по слову Божию, а любовь назидает. Для всех очевидно, что царство Русское колеблется, шатается, близко к падению.

Отчего же столь великое, бывшее столь твердым, могущественным и славным прежде, царство Русское ныне так расслаблено, обессилело, уничтожилось, всколебалось? Оттого, что оно сошло с твердой и непоколебимой основы истинной веры и в большинстве интеллигенции отпало от Бога, Который один есть непоколебимая во веки вечная держава. Коим твердо держится на дивной гармонии небо и земля столько веков. Вот отчего царство наше колеблется: и одно ли Русское царство, занимающее шестую часть земли, колеблется от безбожия и анархии?

Нет, колеблются и трясутся все царства земные, оставившие веру истинную; а некоторые царства и города, бывшие до Христа и после Христа, сошли совсем с позорища мира за неверие и беззаконие. И чем дальше существует мир прелюбодейный и грешный, и преуспевает в беззакониях, тем он больше и больше слабеет, дряхлеет и колеблется, так что к концу мира он совсем сделается трупом и дымящеюся головнею, которая совсем истлеет от последнего страшного, всеобщего огня: ибо земля и все дела на ней сгорят, по апостолу, и мы чаем нового неба и новой земли, по обетованию Божию, на которых живет правда (2 Петр. 3:10, 13).

Мы, русские православные верующие, как чада Церкви Христианской, по принятии таинства Крещения, приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев, написанных на небесах, и к Судии всех Богу, и к духам праведников, достигших совершенства, и к Ходатаю нового завета Иисусу, и к Крови кропления (Христовой Крови), говорящей лучше, нежели Авелева. Смотрите, – говорит Апостол в послании к Евреям, – не отвратитесь и вы от говорящаго. Если (древние евреи, бывшие при Моисее) не послушавшие глаголавшего на земле не избегли наказания, то тем более не избежим мы, если отвратимся от Бога, глаголющего с небес, Которого глас тогда поколебал землю и Который ныне дал такое обещание; еще раз поколеблю не только землю, но и небо.

Слова: еще раз – означают изменение колеблемого как сотворенного, чтобы пребыло непоколебимое. Итак, мы, приемля Царство Небесное, будем хранить благодать, которою будем служить благоугодно Богу, с благоговением и страхом. Потому что Бог наш есть огнь поядающий (Евр. 12:26, 28–29).

Я привел указанные слова Павла из послания к Евреям потому, что они относятся и к нам, русским людям, отступившим от Бога и от Нового Сиона, Церкви Христовой, основанной на несокрушимом Камне-Христе, на Который кто упадет, разобьется, а на кого Он упадет, того раздавит (Мф. 21:44). Несомненно, что все отпадшие от веры и Церкви русские разобьются, как глиняные горшки (сосуды скудельные, Пс.2:9), если не обратятся и не покаются. А Церковь останется непоколебимою и до скончания века, и монарх России, если пребудет верен Церкви Православной, утвердится на престоле России до скончания века.

Держись же, Россия, твердо веры своей и Церкви, и царя православного, если хочешь быть непоколебимою людьми неверия и безначалия и не хочешь лишиться царства и царя православного. А если отпадешь от своей веры, как уже отпали от неё многие интеллигенты – то не будешь уже Россией или Русью святою, а сбродом всяких иноверцев, стремящихся истребить друг друга. Помните слова Христа неверным иудеям: «отымется от вас Царство Божие и дастся языку (народу), творящему плоды его» (Мф. 21:42–43). Аминь.

6-го мая 1907 года

Засада

Невысокий, крепко сложенный, подполковник Корнеев прибыл из Ленинградского военного округа в Афганистан на должность начальника оперативного отдела бригады, или сокращенно начопера, в начале марта. Работа ему была знакома. До этого назначения он два года проработал в штабе дивизии на должности заместителя начальника оперативного отдела. Работа с картами, документами, распоряжениями, приказами доставляла ему удовольствие. Он считал, что она подходит ему по его способностям, наклонностям и темпераменту, и не жалел, что ушел с командной должности. С личным составом работать было слишком хлопотно.

Служба в Афганистане понравилась ему новизной впечатлений, радостью соприкосновения с настоящим делом, творческим подходом к выполнению своих обязанностей. Он считал, что уже достиг определенного уровня мастерства в штабном и военном деле, и Афганистан будет для него своего рода проверкой на практике, в реальной боевой обстановке, его знаний и умений.

Прослужив два месяца в Афганистане, он понемногу вошел в курс своих обязанностей и задач бригады: готовил с офицерами своего оперативного отдела предложения комбригу по определению районов и видов предстоящих боевых действий, анализировал армейские боевые планы, вникал в разведывательные данные своих разведчиков и вышестоящих инстанций, активно сотрудничал с ХАД²¹, Царандоем²², разведслужбами ГРУ СССР: Д-1 и Д-2. Для того чтобы знать, как осуществляются в реальности боевые действия, он решил сам поучаствовать в их проведении, чтобы набраться опыта, да и если потребуется поучить молодежь правилам ведения боя.

В этот раз он решил принять участие в проведении засадных действий, которые регулярно планировались разведывательными подразделениями бригады согласно графику. Им был выбран один из взводов разведроты под командованием старшего лейтенанта Никитина.

Старлей в выцветшем камуфляже, невысокого роста, с фигурой борца и ежиком коротко стриженных волос, приглянулся ему. Внимательный взгляд его голубых глаз всегда был рассудительным и сосредоточенным, действия точны и взвешены. Своей основательностью он вселял в окружающих чувство уверенности. В боевых действиях таких людей принято называть «человеком войны». В Афганистане Никитин прослужил почти два года, и через месяц планировалась его отправка на Родину. Колодочки с двумя орденами Красной Звезды и медалью «За отвагу» украшали его грудь.

Когда подполковник Корнеев вызвал старшего лейтенанта к себе и сказал, что пойдет на боевые действия с ним, старший лейтенант не удивился, только в конце инструктажа спросил:

– Товарищ подполковник, а кто будет командовать разведгруппой?

У подполковника сначала возникла мысль, что было бы неплохо самому показать молодежи как надо воевать, но он передумал. Лучше предоставить командование молодому офицеру, чем принимать ответственность на себя, тем более что многих тонкостей он еще не знает и опыта руководства подразделением в бою не имеет. В крайнем случае в процессе выполнения задачи всегда можно взять командование на себя, как старшего по званию и должности.

– Согласно приказу командира бригады, командовать группой будете вы! Я только буду наблюдать и когда необходимо помогать, подсказывать.

Никитин молча и, судя по выражению лица, без энтузиазма принял сообщение старшего начальника. Затем они обсудили состав группы, ее задачи, детали выхода в исходный район. Получив инструктаж, молодой офицер отбыл к личному составу готовить его к предстоящим боевым действиям.

Выход на засадные действия планировался силами усиленного разведывательного взвода на трех БМП-2. Всего тридцать восемь человек, включая артиллерийского корректировщика, авиационного наводчика, фельдшера роты, инструктора управления разведроты, опытного прапорщика и молодого лейтенанта, которого командир десантно-штурмового батальона определил в состав группы.

Молодой вихрастый лейтенант Степаненко, год назад окончивший училище, совсем недавно прибыл в часть. Комбат хотел, чтобы начинающий офицер набрался боевого опыта. Начальник оперативного отдела не возражал, командование роты тоже.

Пока солдаты и офицеры готовились к выходу, подполковник еще раз прочитал устав, обратив особое внимание на главу: «Ведение боевых действий в условиях горно-пустынной местности».

Выход намечался на 23.00. Выстроившийся перед машинами личный состав взвода инструктировал Никитин. Инструктаж был лаконичным и точным:

– Едем до кишлака Митрани. Это почти час пути. Там оставляем БМП, при них будут находиться их экипажи, остальные разведчики пешим порядком выдвигаются в район засады, к кишлаку Бадархейль. Наша задача – уничтожить караван противника, который предположительно, в соответствии с разведданными, будет продвигаться по высохшему руслу реки. В движении можно курить. По прибытии курить запрещено. Назначенным группам действовать согласно установленному порядку. С прибытием на место поставлю более конкретную задачу. Еще раз проверить снаряжение, боеприпасы и оружие.

Подполковник к постановке боевой задачи добавил, что офицерам и солдатам предстоит действовать в соответствии с присягой, и что Родина возложила на них серьезную задачу по защите ее священных рубежей вдали от нее. Люди молчали. Когда начопер закончил, то понял, что хотел сказать совсем не то. Получилось очень официально. «Сказал бестолково, показав себя не как профессионал, а как политработник на комсомольском собрании, призывающий действовать по уставу», – подумал он и остался недоволен собой.

В установленное время три БМП-2 с разведчиками, разместившимися на машинах словно пчелы на сотах, выехали из расположения бригады. Ночь была темной. Луна только начинала зарождаться. Ее ядовито-желтый серп неподвижно висел на блеклом звездном небе. Воздух, казалось, замер в пространстве между небом и землей – ни ветерка, ни дуновения.

Подполковник сел на броню первой БМП к старшему лейтенанту, где кроме него сидели несколько солдат, авианаводчик капитан Черных и артиллерийский корректировщик капитан Рябчук. Мощные машины, урча зычным басом, отсалютовав на прощание едким выдохом выхлопных газов, покинули расположение бригады. Едва ее многочисленные огни остались позади, БМП обступили рощи апельсиновых, мандариновых и лимонных деревьев.

Корнеев впервые выехал из бригады без штаба и личного состава других подразделений, поэтому очень нервничал, переживал, чувствовал себя в свои тридцать пять лет совершенно незащищенным от всех вселенских невзгод и напастей, словно младенец, едва научившийся ходить. Ему казалось, что их маленький отряд затерялся в чужой враждебной местности и вместо того, чтобы искать убежище или возвратиться назад, продолжает двигаться дальше в неизвестность, подвергаясь с каждым пройденным километром все большей опасности, предчувствие которой пронизывающим холодком прокрадывалось под обмундирование.

Блуждающий свет фар боевых машин падал на окружающую местность, выхватывая из темноты причудливые очертания кустов, деревьев, каких-то неясных предметов и строений, тонущих в тучах густой кисельной пыли, поднимаемой гусеницами машин. Песок неприятно скрипел на зубах. Никитин молчал и старался не смотреть в сторону начопера. Корнеев, в свою очередь, понимал состояние старшего лейтенанта, чувствующего себя скованным из-за того, что его действия находились под неусыпным контролем старшего начальника.

Впереди сквозь темноту ночи стала просматриваться громада далеких гор. Они широким черным гребешком закрывали горизонт. Редкие звезды тусклыми лампочками лежали на вершинах, образуя неровную, едва светящуюся линию.

Ехали почти в полном молчании. Все понимали ответственность предстоящего мероприятия, осознавали возможность гибели, поэтому много курили, настороженно разглядывая появляющиеся из темноты кроны деревьев, могильные камни на старых заброшенных кладбищах, полуразрушенные строения. Подернутые пеленой выхлопных газов и пыли, они медленно проплывали перед внимательными взорами разведчиков, растворяясь в темноте.

Сердце начинало более часто биться, когда тяжелая машина, преодолевая канавы, арыки или русла высохших рек, проваливалась носом в их пугающую неизвестностью глубину. Километров через двадцать старший лейтенант приказал остановиться. Вокруг простиралась каменистая пустыня, кое-где покрытая колючими кустарниками, окруженными гладкими плешинами из песка и камней.

– Командиры отделений, ко мне! – скомандовал Никитин. – Здесь оставляем броню. Экипажи остаются при ней. Вести постоянное наблюдение. Командирам машин по очереди находиться на связи. Ждать моей команды. Может понадобиться ваше прибытие в район засады. Всем остальным строиться.

Солдаты построились в соответствии с боевыми расчетами. Офицеры заняли места на правом фланге. Корнеев встал перед строем в стороне от Никитина, сзади него, и чуть слышно, стараясь придать своему голосу как можно больше теплоты, сказал:

– Командир, вы не комплексуйте! Работайте, не обращая на меня внимания. Делайте свое дело так, как вы делали всегда.

Темнота стала еще гуще. Лиц практически не было видно, только очертания фигур угадывались на фоне черных гор. Слышалось бряцание оружия и тихое перешептывание. Наконец все стихло. В строю застыли двадцать семь черных изваяний.

– Товарищи! Сейчас будем совершать пеший марш. Идти предстоит почти десять километров, не растягиваться, вести наблюдение. В головную походную заставу выходят Демчук, Хворостов и Лабода. Петрович! – он обратился к крепкой и ладной фигуре прапорщика, инструктора управления разведроты. – Ты старший. Будьте предельно внимательны! Выбирайте дорогу вне троп, по целине. Направление движения знаете. Связь со мной каждые десять минут.

Ефрейтор Лабода махнул рукой. У него с плеча свисала квадратная громоздкая радиостанции Р-105, из которой длинной иглой торчала антенна.

– Дистанция от нас в пределах видимости, около двухсот метров. Сержант Громыко! – Никитин обратился к великану, который был почти на голову выше всех стоящих в строю. – Вы со своей группой, как обычно, идете в замыкании. Дистанция та же. Следите за всем, что делается позади нас. Понятно?

Послышалось басовитое подтверждение с украинским акцентом: – Добро! Зробим!

– Все работают только на прием. Арткорректировщику и авианаводчику войти в связь со своими ЦБУ и получить подтверждение. Мне доложить о готовности. Выход через полчаса. Командирам распределить боеприпасы. Проверить связь. Можно отдохнуть и перекурить. Вопросы есть?

– Никак нет! – послышался недружный ответ.

– Володя, – Никитин отвел в сторону высокую худощавую фигуру, в которой начопер узнал молодого лейтенанта Степаненко из ДШБ. Корнеев сразу вспомнил его веснушчатое лицо с длинными белесыми ресницами и немного удивленный вид. – Пойдешь с ГПЗ!²³ За старшего у вас будет, ты слышал, прапорщик Антонов, он опытный боец. Ты наблюдай за его действиями и прислушивайся к советам.

Разведчики готовились к маршу. Подполковнику досталось нести ленту от 30-миллиметрового автоматического станкового гранатомета АГС-17²⁴. Когда к нему молча подошел невысокий коренастый сержант и протянул огромный клубок свернутых боеприпасов, подполковник безропотно взял его и начал укладывать в рюкзак. Он знал, что правила марша незыблемы для всех – минометные и артиллерийские боеприпасы распределяются между всеми поровну.

Рядом возле большого камня примостился высокорослый пружинистый капитан Черных. Он проверял свою радиостанцию и пытался войти в связь с оперативным дежурным по вертолетному полку.

– Все нормально! – доложил он Никитину. – Звено вертушек находится в полной боевой готовности. По сигналу вылетят к нам на поддержку.

– Что у тебя, Николай? – спросил старший лейтенант артиллерийского корректировщика.

Плотная фигура капитана Рябчука появилась из-за БМП.

– Все хорошо! Батарея гиацинтов²⁵ с подразделением охранения стоит в колонне в расположении бригады. Завтра по нашей команде они будут готовы выйти в исходный район для стрельбы.

– Отлично! Ну что, все готовы? Тогда ГПЗ вперед!

Пять черных фигур молча растворились в тревожной темноте. Через несколько минут раздалась команда на начало движения основной группы разведчиков. Глаза, привыкшие к темноте, стали различать окружающие предметы. Было тепло, поднялся слабый ветерок. Он давал прохладу и бодрил. Уже можно было достаточно далеко видеть рельеф местности и ориентироваться куда идти. Тишина ночи нарушалась только мерным дыханием людей, тихим бряцаньем оружия, топотом и скрипом ботинок и кроссовок по камням и песку.

Через час сделали привал.

– Можно отдохнуть. Никому не курить, – скомандовал Никитин.

Начопер подошел к старшему лейтенанту и присел рядом с ним.

– Устали, товарищ подполковник?

– Да особо нет, мне приходилось совершать марши и побольше. Но с непривычки немного тяжеловато. Думаю, скоро будем на месте?

– Да, где-то так. Там уже отдохнем часок-другой.

– Не боитесь наткнуться на дозор духов в такую темень?

– Нет! Вряд ли здесь можно их встретить. Местность не располагает ни к засаде, ни к размещению на ночь. Они обычно выбирают место для ночлега где-нибудь в труднодоступных местах или в горах, чтобы обозревать местность издалека. А кроме того, они в темноте плохо видят.

– Это почему же?

– Курят анашу, поэтому и зрение у них плохое. Мы, бывало, на боевых с ними нос к носу сталкивались, а они нас не замечали. Их посты вроде бы и бодрствуют, но нас не видят. А так бы покрошили еще на подходе. У наших бойцов зрение намного острее, поэтому мы выходим на боевые позиции в ночь, чтобы пройти мимо их постов незаметно и подобраться к позициям душманов поближе.

Еще через сорок минут Никитин дал команду остановиться – прибыли в назначенное место. Им оказался песчаный берег высохшей реки. Положение для засады было выбрано удачно: поднимающийся метров на пятнадцать берег, внизу узкое русло, широкая пойма, до противоположного берега около трехсот метров. В этом месте река делала несколько петель, что позволяло просматривать и простреливать местность на большом расстоянии.

– Итак, здесь будем занимать боевые позиции для проведения засады. – Никитин говорил негромко, собрав всех в круг. – Все действуют согласно боевому расчету. Сержант Кравчук и сержант Малышев! Кравчук – старший. Вы со своими отделениями занимаете боевое положение на той стороне русла. Сержант Авдеев занимает положение слева от меня, сержант Горбунко – справа. Рассредоточиваетесь вдоль берега, окапываетесь, готовите себе окопы из подручного материала. Проверьте приборы ночного видения. Сержант Кравчук! Когда будете переходить на другой берег, не забудьте убрать следы. Расчет АГС – Салахетдинов, Громов! – двое высоких крепких парней подняли правые руки. – Вы занимаете положение слева от меня, в десяти метрах. После подготовки позиций всем можно отдохнуть, попеременно дежурить. Командирам групп находиться постоянно на связи. В 5.00 – готовность к бою. Всем соблюдать маскировку. Курить категорически запрещаю. Арткорректировщик и авианаводчик занимают позиции рядом со мной. Капитан Черных, доложите оперативному дежурному 335-го вертолетного полка координаты нашей засады. Оружие всем поставить на предохранители. В бой с появившимся караваном без моей команды не вступать. Во время боя каждый уничтожает духов в своем секторе. Активно используйте подствольники. Все понятно?

– Так точно! – раздался дружный шепот.

– По местам!

– А нам що делать? – мягко загудел сержант Громыко.

– Имейте терпение!

Более десятка человек начали спускаться в русло, чтобы переправиться на другой берег.

– Петрович! – обратился Никитин к прапорщику. – У вашей группы вместе с лейтенантом Степаненко серьезное задание. Вы идете влево за выступ, откуда первыми увидите караван. Доложите, сколько будет животных и духов. Огонь не открывать без моей команды. Если увидите, что они отступают, смело вступайте в бой, перекройте отход в сторону Пакистана. Выполняйте! А теперь охранение! Громыко! Вы идете вправо. Занимаете положение на расстоянии двухсот метров правее сержанта Горбункo. На ту сторону реки не переходить. Уничтожаете голову каравана, которая пройдет мимо нас. Без моей команды не стрелять. Быть на связи!

Старший лейтенант обошел и проверил все точки расположения разведчиков, осмотрел сектора обстрелов каждого солдата и сержанта. Подполковник не отходил от него ни на шаг и как школьник внимательно прислушивался к его распоряжениям и советам.

Когда они вернулись на свои места, подполковник расположился в двух шагах от Никитина. Его связист, невысокий худой юноша, на котором форма болталась словно на манекене, отложив тяжелую радиостанцию активно орудовал саперной лопаткой, готовя место себе и командиру для предстоящего боя. Еще накануне подполковник обратил внимание на этого молодого человека с тонкой шеей. «Сразу видно, из интеллигентной семьи. Тонкие пальцы, мягкие, осторожные движения. Взгляд умного человека и интересного собеседника», – подумал он. По примеру солдата подполковник начал сооружать из песка и камней боевую позицию.

Стало немного светлее. Порывы свежего воздуха усилились, чувствовалось дыхание приближающегося утра. Можно было подставить разгоряченное лицо под пружинистые струи, вдыхая далекие запахи просыпающегося кишлака. Начопер по примеру Никитина разложил магазины и гранаты на бруствер примитивного окопчика, подготовил бойницу для обзора и обстрела противника…

Светало, и громада горного хребта слева приобрела четкие очертания, подсвечиваясь лучами поднимающегося солнца. Кое-где снежные шапки начинали искриться, посылая лучи блеклых фонариков в разные стороны. Оттуда, из Пакистана, скоро должен был появиться караван.

Из окопа Корнеева хорошо просматривалась местность. Уже четко начинали обозначаться очертания дна русла: отдельные валуны, кучи песка в виде огромных фуражек с высоко приподнятой тульей, хаотические нагромождения камней.

Подполковник не заметил, как заснул. Ему приснился отдых на море в Евпатории перед поездкой в Афганистан. Он лежал на пляже возле самой воды, которая приносила прохладу. Ярко светило солнце, обволакивая жаром расслабленное тело. Усталые волны лениво набегали на белоснежный песок, окрашивая его в темно-коричневый цвет, который под жгучими лучами солнца тут же становился белым, пока очередная волна не накатывалась на берег. Казалось, время остановило свой бег, и в мире не существует ничего, кроме солнца, песка и ворчания волн. Неожиданно, обретя неведомую силу, волна вздыбилась резвым жеребцом и окатила его с ног до головы.

Подполковник проснулся от прикосновения к плечу и открыл глаза. Прямо перед ним возникло серьезное лицо старшего лейтенанта с прижатым ко рту пальцем, требующим тишины.

– Что случилось? – шепотом произнес Корнеев.

– Похоже, нам повезло, разведданные оказались верными. Караван идет!

Начопер осторожно высунулся из своего окопчика и огляделся. Далеко на востоке по небосводу растекался бледно-розовый свет. Он подсвечивал местность, придавая ей четкие формы и рельефы. Стали видны небольшие овраги, уходящие в хрупкие, податливые песчано-каменные тела берегов, нагромождения камней, в некоторых местах образующие подобие пирамидальных куч, которые подчеркивали изгибы русла, черные зевы ям и рытвин, похожие на притаившихся животных.

С каждой минутой все лучше просматривалось русло реки, сверху казавшееся мощенной песком дорогой. Видимо, пересохшая почва хорошо впитала бушевавшую здесь в период таяния горных снегов воду и под действием жаркого солнца создала твердое покрытие, которое подмел и отшлифовал до плотной рыжей корки ветер. Наличие жизни этому лунному пейзажу придавали лишь проросшие кое-где вдоль русла и по берегам редкие колючие кустарники.

Начопер вгляделся в противоположный берег, солдат там не заметил: «Хорошо замаскировались!»

– Не беспокойтесь! – сказал Никитин, словно читая мысли подполковника. – Там все в полной готовности.

– Надо же, молодцы-то какие! – невольно воскликнул Корнеев. – А где же караван?

– Сейчас покажется!

Подполковник напрягся, превратившись в единый комок мышц. Сердце было готово выскочить из груди. Его мощные удары отдавались во всем теле. Кожа покрылась испариной. «Ну вот, началось!» – пронеслось у него в голове.

В подтверждение слов старшего лейтенанта через ночной прицел начопер увидел вдалеке высокие овальные уплотнения темноты.

Трудно было разобрать что движется. Непонятного вида фигуры шли переваливаясь, как медведи в цирке.

– Не понял, что это такое?

– Верблюды груженые идут!

Подполковник насчитал семь штук.

– Чего же тогда мы ждем? Давай начнем их уничтожать!

– Не получится, товарищ подполковник, – с досадой произнес Никитин. – Расстояние до них около километра. Если сейчас начнем палить, то толку не будет. Из автоматов мы практически не сможем нанести им большие потери, только испугаем, они повернут назад, и тогда достать их уже не сможем. С такого расстояния рассеивание большое. Хотя пулеметов у нас три, они тоже особого эффекта не принесут, при такой дальности кучности стрельбы не будет. К тому же обзор здесь затруднен. Духи уйдут из сектора обстрела – и все. Надо подпустить врага на дальность прямого выстрела, это где-то до четырехсот метров, и открывать огонь. Тогда же можно будет использовать подствольные гранатометы. Они стреляют эффективно на двести пятьдесят-триста метров. К тому же, это, скорее всего, головная походная застава. Проверяют дорогу на наличие засад. Едва только откроем огонь, главные силы каравана повернут назад.

Подполковник закусил губу от чувства внутреннего стыда: «Надо же, действительно, все ясно и понятно! Мне, опытному военному, прописные истины объяснил мальчишка! А я не смог догадаться сам, не подумал, что стрелять нельзя. Наверняка таким маленьким караван не может быть, я это успел изучить по сводкам и докладам разведчиков. Стыд, да и только! Единственное, что оправдывает, это волнение первого боя».

Но корить себя дальше не было времени. Все его внимание занимали надвигающиеся тени, которые с каждой минутой приобретали все более ясные очертания верблюдов и ишаков, навьюченных огромными пузатыми тюками, свисающими с боков. Каждое животное за уздечку вел вооруженный автоматом душман.

– Караван идет на север.

– Откуда ты это узнал? – поинтересовался подполковник, не заметив, что перешел с Никитиным на «ты».

– Видите, у них рубахи длинные и прямые. Так их обычно носят горные пуштуны, а вот те двое идут в халатах – чакманах, это таджики. Скорее всего, кто-то из главарей духов на севере отрядил этот караван. Кроме того, почти весь караван состоит из верблюдов, они более выносливы и могут нести большее количество грузов. Поэтому он наверняка будет большим.

Уже можно было разглядеть, что афганцы были одеты в светлые рубахи, такого же цвета широкие штаны и темные безрукавки. На ногах у них были какие-то тапки, сандалии и резиновые галоши, которые можно было различить даже из окопа. Головными уборами были тюбетейки и чалмы. У всех душманов за спиной торчали стволы автоматов, на груди висели расписные «лифчики»²⁶. Караванщики спокойно и уверенно шли вперед, иногда окидывая окружающую местность цепкими взглядами.

Затаив дыхание, Корнеев лежал на дне окопа, пока вереница из восьми верблюдов и двух ишаков проходила мимо них. Для надежности он кулаком закрыл рот, чтобы не издать ни одного звука. Вскоре мерная иноходь животных и поскрипывание поклаж на их спинах стихли за выступом реки. «Как же все-таки остальные такое напряжение переносят? Видимо, я еще не до конца узнал нашего солдата!» – подумал он, высовываясь из окопа.

– Теперь, товарищ подполковник, надо смотреть в оба. Вскоре появятся главные силы каравана.

– Понял! – ответил Корнеев.

Он обхватил руками автомат и приготовился к стрельбе, поймав себя на мысли, что выполняет приказания старшего лейтенанта. Уязвленное самолюбие искало оправдания такого поведения. «В этом нет ничего зазорного, – все-таки убедил он себя, – пусть более опытный офицер командует, если есть чему у него поучиться! Это хорошо – в такой обстановке за ошибки платят жизнями. И вообще, надо будет почитать про быт, нравы и обычаи народов Афганистана».

Рядом раздался едва уловимый ухом писк рации. Начопер прислушался. Никитин отвечал кому-то, опустившись на дно окопчика:

– Не стрелять без моей команды. Понял? Если будут отступать, открывай огонь самостоятельно. А так пусть думают, что вас там нет. – И добавил: – Доложишь сколько их!

– Все, приближаются! – прошептал он в сторону начопера. – Петрович доложил, что караван длинный. Идут в колонну, по два верблюда и ишака в связке. Мимо него проходит уже двадцатая пара.

Время тянулось медленно. Каждая секунда отмерялась несколькими ударами сердца.

Подполковник превратился в слух, в сжатый до предела пружины затвора автомата клубок нервов и мышц. В висках застучали молоточки. «Елки-палки, опять давление подскочило. Представляю, что сейчас ощущают солдаты, если у меня все дрожит!»

Через пару минут уже можно было различить животных. Как и докладывал прапорщик Антонов, который находился на левом фланге, верблюды шли попарно, связанные уздечками. С обеих сторон, устало передвигая ноги, двигались сопровождающие их душманы в белых чалмах.

«Чего же он ждет? – стиснув влажный приклад автомата, подумал подполковник. – Духи уже напротив нас! Хотя нет! Правильно делает. Молодец парень! Ждет, когда большая часть колонны втянется в русло реки, вдоль которого расположились разведчики».

Мимо его места прошла уже десятая пара животных, а конца каравана не было видно. «Пора!» – подумал подполковник.

– Огонь! – звонким голосом закричал Никитин, разрывая предрассветную тишину. Мгновенно громкий треск и огненный смерч десятков стволов выплеснул жаркий свинец в сторону каравана. Огненные трассы, поражая людей и животных, впивались в караван на протяжении трехсот-четырехсот метров вдоль берега реки. Среди трескотни автоматных и пулеметных очередей дробно заухал АГС-17.

С первых же залпов животные дико закричали, разрывая уздечки, которыми они были попарно связаны. Оглушенные выстрелами, они метались по руслу, пытаясь сбросить ненавистные тюки, стеснявшие их движения. Спотыкаясь о камни, они падали, давя погонщиков, пытавшихся их удержать. Духи из охранения каравана, которых не поразили первые залпы, залегли за камни и выбоины русла и стали беспорядочно отстреливаться. Завязался бой.

Подполковник, когда был отдан приказ на открытие огня, держал на мушке плотного духа, который восседал на мощном верблюде. Корнеев нажал на курок, и длинная очередь прошила цель наискось. Душман по-женски всплеснул длинными, как плети, руками и плашмя упал на землю. Очередь, видимо, прошлась и по крупу верблюда, так как тот завалился на бок, взбивая ногами сухой песок, как будто стараясь боком отползти из-под огня.

Дрожи в теле подполковник уже не ощущал. Ее сменили внимание и сосредоточенность. Он прицелился в другого душмана и по мере все уточняющейся наводки усиливал нажим на собачку курка, пока спуск и выстрел двух пуль не последовали друг за другом. Корнеев увидел, как тощий душман в высокой чалме упал навзничь и забился в судорогах. Через мгновение он замер и вытянувшись застыл.

В конце каравана усилился огонь по разведчикам. Душманы, не попавшие под обстрел, стали подтягиваться к месту боя.

– Черных! – крикнул Никитин в сторону авианаводчика. – Доложи скорее, чтобы вертушки поднимались. Нам одним с таким большим караваном не справиться. Ты слышишь?

– Понял, командир! «Заря», «Заря», я «Дон», прием! «Вулкан 05», «Вулкан 05»! «Заря», «Заря», я «Дон». «Вулкан 05». «Вулкан 05»!

– Как вы, товарищ подполковник? – перекрывая шум боя, крикнул Никитин.

– Нормально, Саша, нормально! – Начопер обрел спокойствие. Поймав на мушку голову духа, высунувшуюся из-под камня, он слегка нажал на спусковой крючок. Двух пуль было достаточно, чтобы ротозей кивнул ему головой, ударившись лицом о песок. В русле реки уже была навалена куча трупов животных и людей.

– Петрович! Огонь! Смотри, чтобы не обошли с флангов.

Пять стволов дозорной группы разом ударили по душманам основных сил каравана, которые устремились на выручку своим товарищам, попавшим в засаду впереди. Внизу начали рваться гранаты – это солдаты открыли стрельбу из подствольников, поражая все живое. Неожиданно раздался сильный взрыв.

Сдетонировали боеприпасы, привязанные к одному из верблюдов. Его и сопровождавшего погонщика разнесло в клочья. Части тел бросило перед окопчиком подполковника.

Душманы начали организовывать оборону, прикрывая отход части каравана, которая не попала под обстрел разведчиков. Никитин крикнул авианаводчику:

– Черных! Как дела с вертушками?

Ответа не было.

– Саша, – крикнул подполковник, – я посмотрю какая там ситуация.

Начопер выполз из своего окопчика и преодолев расстояние в десять метров подполз к окопу капитана. Тот неподвижно лежал, прислонившись к груде камней, которые громоздились вокруг вырытой им в песке овальной лунки. Его голова свесилась на грудь, по которой медленно струйкой текла густая кровь.

– Капитан, ты как? – Корнеев затормошил его.

– Сейчас… станет… легче… – открыв глаза, простонал авианаводчик, – меня ранило в грудь, наверное легкое пробило.

– Давай я тебя перевяжу, где твоя аптечка?

– Здесь, в РД²⁷.

– Потерпи, сейчас что-нибудь придумаем. Ты передал на ЦБУ, чтобы вертушки летели?

– Да! Но только подтверждения не получил. В этот момент меня зацепило. Надо еще раз сделать, – офицер говорил тихо, растягивая слова. Он начинал терять сознание.

– Давай я сам свяжусь с ними. Как станцией пользоваться?

Капитан перевел дыхание. Подполковник приложил ухо к губам капитана: шум боя не давал возможности расслышать, что он говорит.

– Включите вот тот тумблер! Наденьте наушники и говорите в микрофон. Наш позывной «Дон», их – «Заря».

– Что надо сказать, чтобы вертушки вылетели сюда?

– Надо сказать…

Капитан поник головой. Корнеев пощупал пульс: «Живой! Потерял сознание. Ладно, я открытым текстом скажу».

– «Заря»! «Заря»! Я «Дон»! Прием! Отправляйте вертушки к нам на подмогу, ситуация серьезная. Отправляйте вертушки! Прием!

Из радиостанции что-то затрещало. Подполковник еще несколько раз вышел в эфир. Наконец в наушнике послышался далекий хриплый голос:

– Вас понял, «Дон»! Вас понял! Выполняем!

– Вот и хорошо! Ждем вас! Прием!

Подполковник обернулся к капитану.

– Сейчас, дружище, я тебе помогу!

Он расстегнул его куртку. Из маленькой дырочки в груди под правым соском медленно вытекала пузырящаяся кровь. «Видимо, пуля насквозь прошла!» Он стал неумело накладывать на рану повязку. Пришлось для этого снять его разгрузку. Пули защелкали по камням окопа. «Заметили, наверное!» Корнеев наклонился ниже, перевязывать было крайне неудобно, но он умудрился обмотать худое тело офицера бинтом, подложив под рану всю имевшуюся вату, которая сразу же покраснела. Просунув затем ствол автомата в бойницу из камней, он посмотрел вниз.

Весь обозреваемый участок русла был усеян телами людей и животных, красным цветом окрашены камни и песок. В воздухе стоял сильный запах пороха и крови. На его участке боя уже не было, он переместился к концу каравана. Там пять человек из состава головной походной заставы вели бой с душманами. Среди трескотни автоматных и пулеметных очередей слышалась глухое чавканье АГС, его Никитин переместил ближе к месту боя. Подполковник увидел согбенные фигуры нескольких бегущих в сторону заставы солдат. «Наверное, Никитин дал команду поддержать отважную пятерку!» Подполковник оставил авианаводчика и подбежал к Никитину.

– Саша, ну как ситуация?

– Что с капитаном?

– Он тяжело ранен, но ничего, жить будет. Я его перевязал. В связь с ЦБУ вошел. До того, как отключиться, он успел сказать мне, как выйти на связь с нашими, так что с минуты на минуту ждем подкрепления.

– Быстрей бы! Духи активно огрызаются на левом фланге. Слышите? Уводят остатки каравана в сторону Пакистана, а мы ничего не можем сделать, там их много.

– Я переберусь ближе к ГПЗ.

– Давайте вместе!

Офицеры пригибаясь побежали в сторону, откуда слышалась интенсивная стрельба. Пули свистели над головами. «Надо успеть забежать за спасительную груду камней впереди», – подумал подполковник, но вдруг в нескольких метрах от них земля внезапно раскололась. Раздался оглушительный грохот. Взрывная волна словно мячики подбросила людей в воздух и резко швырнула на землю.

У Корнеева перехватило дыхание. Ему казалось, что он погружается в преисподнюю, где по тысячам наковален одновременно застучали молотами. Это два, вылетевшие будто из-под земли, боевые МИ-24 дали залп из НУРСов и пушек по каравану. Через мгновение характерный шум двигателей боевых вертолетов заглушил все остальные звуки. Сквозь пыль и дым огромные крылатые машины гигантскими коршунами пронеслись над головами, раскачиваясь из стороны в сторону, и тут же исчезли из виду, будто растворились в лучах зарождающегося солнца. Шум двигателей поглотил звук взрывов. За выступом высохшей реки поднялся высокий столб огня и дыма. Послышалась интенсивная пушечная стрельба из вертолетов.

Корнеев и Никитин не успели подняться с земли, как снова прогремел залп, больно ударив по барабанным перепонкам. Вторая пара вертолетов открыла огонь по каравану. Офицеры пробежали до края выступа оврага и увидели страшную картину. Все живое было почти полностью уничтожено. Изувеченные и обезображенные тела людей и животных лежали в лужах крови на протяжении сотен метров. Несколько уцелевших верблюдов, не сумевших освободиться от уздечек, как безумные метались по дну русла. С десяток душманов быстро убегали с места засады. Видно было, как их расстегнутые куртки вздувались парусами, когда они петляли среди мертвых и умирающих людей и животных.

Вертушки сделали еще один заход и улетели, покачав на прощание бронированными корпусами. Стрельба почти прекратилась, доносились лишь одиночные, редкие выстрелы.

– По-моему, все закончилось, – сказал подполковник.

– Думаю, что да. Теперь надо проверить караван.

– Давай рацию, – сказал старший лейтенант подбежавшему запыхавшемуся связисту. – Внимание! Всем оставаться на своих местах. Внимательно следить за обстановкой внутри русла и сзади. Командирам проверить личный состав и доложить. Третьему и Четвертому спуститься вниз и проверить караван. «Броня»! «Броня»! Я «Дон»!

Получив ответ, он скомандовал:

– «Коробочкам» выдвигаться в район засады. Прием! Сейчас спустятся вниз группы сержантов Галкина и Горбунко, потом мы с вами присоединимся к ним и посмотрим, что везли духи.

По руслу реки ходили разведчики. Когда Корнеев и Никитин спускались в русло, рыхлый и податливый песок берегов проваливался под ними, заставляя быстрее перебирать ногами. Предельная возбужденность, которую подполковник испытывал во время боя, сменилась усталостью и безразличием. Ноги стали ватными, мышцы одеревенели. Он как в бреду шел среди останков людей и животных. Многие ящики, тюки, мешки, коробки были иссечены пулями, осколками гранат и снарядов. Бросалось в глаза обилие всевозможного оружия и боеприпасов: автоматы, пулеметы ДШК²⁸, патроны к ним, мины и длинные ящики с реактивными снарядами. «Сколько жертв и горя принесло все это, если бы попало по назначению!» – подумал Корнеев.

Светлыми пятнами на фоне темно-серых и зеленых ящиков для вооружения и боеприпасов смотрелись тюки и мешки с продовольствием, одеждой и медикаментами. Не вскрывая можно было легко догадаться, что в каждом из них находится. Вот под брюхом ишака бледно-коричневой струей течет ручеек пшеницы. Рядом лежит мешок с рисом, распоротый пулеметной очередью. Тонкие, длинные зерна белым погребальным саваном усыпали голову верблюда и его погонщика. Чуть в стороне разбросаны одеяла, кожи, сандалии.

Корнеев отошел в сторону, где лежали вывалившиеся из тюков спальные мешки и коробки с медикаментами.

– Саша! Что будем делать с этим грузом? – Он обернулся в сторону старшего лейтенанта и увидел, что тот стоит не шелохнувшись, с бледным как полотно лицом, и пристально смотрит куда-то в сторону.

– В чем дело, Никитин? – настороженно произнес начопер, внутренне подготовившись к самому худшему.

– Не подходите, здесь дух!

Подполковник замер, ощупывая взглядом место, куда смотрел старший лейтенант. «Что там такое?» – подумал он. От напряжения и волнения закружилась голова. Ему казалось, что он находится в таком положении долго и вот-вот потеряет сознание, но крик Никитина вернул к реальности: – Ложитесь!

Подполковник упал ничком, уткнувшись лицом в мягкую перину муки.

Раздался взрыв. Он вернул Корнеева в прежнее состояние возбуждения. Вскочив на ноги, он в два прыжка подбежал к старшему лейтенанту, держа автомат на изготовку. Никитин лежал на спине, широко раскинув руки, как будто хотел обнять все небо. В двух шагах от него, без руки, с множественными ранениями головы и туловища, находилось тело душмана. «Это он, – подумал подполковник, – раненый дух, видимо, разжал ладонь, державшую гранату, чтобы уничтожить ненавистного шурави».

– Саша! Саша! Что с тобой? Ты ранен? – Подполковник осмотрел офицера. Видимых повреждений на его теле он не обнаружил.

– Саша! Что с тобой? – затряс он старшего лейтенанта.

Никитин открыл глаза.

– Все нормально, – тихим голосом произнес он, – в голове гудит, и, по-моему, попало в грудь.

Когда подполковник помог ему освободиться от снаряжения, то заметил маленькую дырочку на куртке в области сердца. Корнеева обдало холодом. Он судорожно расстегнул ее и увидел… металлический крестик. Осколок от гранаты душмана пробил магазин с патронами, уперся на излете в этот маленький кусочек металла и вдавил его внутрь тела старшего лейтенанта.

– Ну, ты и везучий, командир!

– Мама мне всегда говорила, что на все воля Божья, – медленно произнес старший лейтенант, – и надо носить крест Господень, потому что в нем наше спасение.

И он зажал грязной рукой искореженный крестик.

– Да это просто чудо! – воскликнул Корнеев.

– Да нет! Думаю, это то, что называется Промысл Божий.

– Возможно так!

Подполковник был убежденным атеистом и в другое время мог бы возразить, но только не сейчас. Все произошедшее казалось ему невероятным. Он помог старшему лейтенанту подняться.

Послышались звуки приближающихся БМП. Старший лейтенант приказал сержантам закончить осмотр каравана. После этого часть оружия и боеприпасов пришлось уничтожить. Все ценное забрали с собой на бронетехнику.

В ходе проведения засадных действий среди разведчиков было четверо раненых. Самый тяжелый – авианаводчик. Всех раненых на транспортном вертолете отправили в медицинскую роту бригады.

На обратном пути ехали молча. Все устали, и не было настроения обсуждать детали боя. Подполковник, уныло разглядывая местность, всю дорогу размышлял о жизни и смерти. Случай с Никитиным не выходил из головы. «Что это – везение, или Александр прав, и все действительно в руках Божьих?» – спрашивал себя Корнеев.

Ярко светило солнце. Каменистая пустыня, раскаляясь к полудню все больше и больше, стала похожа на огромную сковородку, по которой три боевые машины скользили, как кусочки масла. Густая, мучнистая пыль проникала в глаза и уши, покрывала лица людей серо-коричневой коркой. Вскоре показались плантации цитрусовых деревьев, за которыми виднелись родные модули-казармы. Завершался очередной день пребывания на войне.

– Ну, слава Богу, все закончилось! – произнес Корнеев, слезая с машины, и неожиданно усмехнулся: «Надо же, почему-то вспомнил о Боге. А может, Он все же существует?» Развивать или оспаривать эту мысль сейчас не хотелось – от перенапряжения подполковник мертвецки устал. Он зашел в свой кабинет, сел на стул и мгновенно уснул.

Епископ Нестор (Анисимов)
Не нам, не нам, а имени Божию
(Слово на освящении храма Дома Милосердия в Харбине)

Каждый кто любит Церковь, каждый друг милосердия, каждый в ком бьется верующее христианское сердце, пусть будет сегодня на святом духовном торжестве, на освящении чудесно данного Богом храма Дома Милосердия.

Всего сорок дней тому назад это была небольшая скромная церковочка, а теперь, по чудесной милости Божией, наш храм вырос в одну из самых больших церквей Харбина. Сорок дней тому назад мы совершали закладку пристройки, а теперь освящаем полным освящением весь храм с нововыстроенной колокольней, с обширной прекрасной постройкой. Поистине это великое, святое чудо.

«Не нам, не нам, а имени Божию». Без помощи Божией ничего не может доброго сотворить человек, только разрушение, только разорение и опустошение творит человек без Бога богоборческими руками. Для всякого же созидательного труда нужна прежде всего помощь Божия. Доказательство тому – огромная творческая работа, которую проводит русская эмиграция повсюду, в частности у нас в Харбине.

И на нашем Доме Милосердия мне, близко стоящему к этому святому делу, особенно ясно видна руководящая помощь Господня. Из грошей, слабыми руками, при ничтожных возможностях творится большое дело, растет и растет. И не люди творят это дело, руками людей творит Бог.

Беспредельной благодарностью к Всевышнему сегодня, в радостный день освящения расширенного храма, преисполнены наши сердца. Мы верим, что по-прежнему с каждым днем, с каждым годом будет шириться и развиваться дело милосердия вокруг святого храма, на благо страждущим, на радость обездоленным.

Епископ Нестор.

Русское слово. Харбин, 1931. 24 мая.

Хадда – город мертвых

66-я отдельная мотострелковая бригада, дислоцированная вблизи Джелалабада, возвращалась с боевых действий. Расположение части было уже совсем близко, и войсковые колонны подразделений, словно утомленные лошади со счастливыми седоками, почуяв знакомый запах стойла, обгоняя друг друга по многочисленным, набитым в каменистой пустыне грунтовым дорогам, устремлялись к заветному очагу.

До городка оставалось совсем немного – лишь небольшая полоска апельсиновых и оливковых рощ. Заместитель начальника оперативного отделения бригады по боевым действиям майор Виктор Михайлов ехал на головном БТРе небольшой колонны из трех бронемашин, которая в стремительно опускающейся на землю темноте, по воле его механика-водителя, устремилась куда-то в сторону. Машины преодолели несколько километров по извивающейся среди оливковых деревьев дороге и неожиданно выскочили на открытое пространство, на котором на фоне мрачного беззвездного неба рельефно обозначились с десяток могильных склепов и развалины островерхих мечетей. Здесь дорога обрывалась. Метрах в двухстах впереди густо росли деревья, среди которых виднелись многочисленные черные проходы.

Передний БТР остановился, остальные машины тихонько клюнули корму впередистоящего БТРа и тоже затихли. Густая, словно цемент, грязно-желтая пыль медленно опустилась на землю. В воздухе повисла гнетущая тишина ночного кладбища, не ощущалось даже малейшего дуновения ветра. Все напряженно молчали, рассматривая неожиданно появившиеся реальные декорации к фильму ужасов. Мрачная картина тронула всех. Виктор услышал биение собственного сердца.

– А куда теперь-то ехать? – раздался удивленный голос из люка механика, после чего оттуда показалась всклокоченная голова водителя с испуганным лицом. Даже при лунном свете на нем можно было различить большие, величиной с землянику, веснушки.

– Что, Сусанин, доездился! – прошипел сбоку чей-то злобный голос.

– Да, ехал вроде по колее и вот как-то потерял ее, – миролюбиво оправдывался водитель.

Виктор оглядел БТРы. На них сидели не меньше трех десятков солдат и офицеров. Старшим по званию оказался он.

– Куда ехать-то, товарищ майор? – спросил сидевший рядом на броне офицер в погонах старшего лейтенанта.

Десятки взглядов устремились в его сторону. У Виктора запершило в горле, он посмотрел вокруг. На большой площади возвышалось несколько старых полуразваленных мечетей, острыми осколками стен кособочились остатки домов. Округлые саркофаги массивных могильных склепов и изящной формы каменные плиты украшало множество полуистлевших кусков материи, повязанных на длинные шесты и свисающих безжизненными лохмотьями. Так обычно выглядели заброшенные мусульманские кладбища.

Виктор понял, куда они попали, и его невольно прошиб легкий озноб. Они находились в древнем городе мертвых – Хадде. Прежде он ни разу не был здесь, но слышал о Хадде много загадочных историй от офицеров бригады, которые знали это заброшенное и негостеприимное место. Ходили даже легенды о том, что город мертвых приносит беду и несчастье тем, кто в нем побывает, но главная опасность заключалась не в злых духах, якобы нашедших себе надежное убежище в этих гиблых местах. Дело в том, что Хадда была сильно заминирована как душманами, так и советскими войсками. Было известно, что только одна дорога в ней считалась безопасной, но…

– Ничего, ребятки, сейчас разберемся, куда двигаться, – чуть дрогнувшим голосом, но все же уверенно произнес Виктор, вытаскивая из командирской сумки карту.

Несколько лучей карманных фонариков осветили ее. И – о, несчастье! Это была мелкомасштабная карта всего района проведения боевых действий. Свою отработанную на марш карту он отдал перед возвращением в бригаду помощнику, который поехал с отрядом обеспечения движения.

В одно мгновение тело покрылось липким потом, на лбу выступила холодная испарина. «Действительно, куда ехать?» – с ужасом подумал он.

Виктор нашел на карте город мертвых, но он был обозначен на местности простым значком мусульманского кладбища с названием. Куда ехать из него, понять по карте было невозможно. Тоненькой ниточкой выделялось только единственное в этом районе асфальтовое шоссе Джелалабад-Пешавар. Всеобщее внимание не давало возможности сосредоточиться и хорошенько подумать. Из темноты, затаив дыхание, на него с надеждой смотрели несколько десятков пар встревоженных глаз.

От напряжения в висках застучало: «Господи, куда ехать-то? Куда ехать?» Он прекрасно понимал, стоит выехать с площади не по той дороге – и все взлетят на воздух, но вслух солдатам сказал:

– Сейчас, минуточку, ребята, определимся с направлением движения, и все скоро будем дома.

– Скорей бы! – послышались голоса солдат. – В бригаде, наверно, уже ужинают.

Виктор начинал терять самообладание, но с умным видом продолжал вглядываться в карту, одновременно пытаясь ответить на извечный русский вопрос: «Что делать?» На мгновение показалось, что сквозь замусоленный, грязный кусок бумаги ему лукаво подмигнула чья-то волосатая рожа с рогами. В отчаянии он обратился к Небесам, сжав рукою крестик, лежавший в кармане. «Господи, – взмолился он про себя, произнеся Иисусову молитву, – помоги! Дай мне возможность найти отсюда дорогу, сжалься над православными душами!»

Он с надеждой взглянул на небо. О, чудо! – по небосклону покатилась звезда! Он проследил ее путь и увидел, что она упала прямо в направлении одного из черных проходов среди деревьев на противоположной стороне площади. Тут же, следом за первой, вторая звезда упала точно в том же направлении.

Сомнений не было. Это был знак свыше.

– Заводи! – зычным голосом скомандовал Виктор, и три БТРа почти одновременно взревели двигателями.

– Механик, вперед, в направлении проема, возле которого расположен высокий склеп.

Механик-водитель резко включил передачу, и машина почти прыгнула вперед. В считанные секунды они преодолели город мертвых, разрывая гробовую тишину мощными, жизнеутверждающими звуками моторов бронированных машин. Выбранная дорога оказалась узкой. Временами оливковые ветви больно хлестали раскрасневшееся лицо Виктора, но он не чувствовал боли. Он летел навстречу судьбе и был спокоен. «Все будет нормально, – убежденно думал он, – дорога не заминирована!»

И действительно, после нескольких минут бешеной езды среди оливковых и апельсиновых деревьев под колесами зашуршал асфальт. До бригады оставалось около пяти километров. «Все, кончено! Спасибо Тебе, Господи, за помощь, что услышал мои мольбы!» Незаметно перекрестившись, Виктор с благодарностью устремил взгляд в небо.

Уже подъезжая к бригаде, старший лейтенант, сидевший на броне, достаточно громко, чтобы слышали и остальные, спросил Виктора:

– Товарищ майор, поделитесь познаниями, как вы смогли по такой карте определить верную дорогу?

Виктор не сразу сообразил, что ответить.

– С Божьей помощью по звездам и определил, – без улыбки ответил он.

– Вот видишь, – сказал своему соседу молодой офицер, – я же тебе говорил, что человек хорошо астрономию знает…

Через год Виктор впервые в жизни вошел в храм. Он хотел исповедаться, но прежде решил переговорить со священнослужителем. В беседе он рассказал батюшке об этом случае.

– Нужно правильно понимать судьбу. Молитва, вера благая, готовность предать себя в руки Божии – вот что есть у православных. Надо помнить, что Господь всегда с нами. Человек слаб и немощен, он не может знать будущего. Он надеется на что-то, просит Господа помочь ему, но если случается что-нибудь противоречащее его желаниям, то следует понимать, что Господь ускоряет все только спасительное и полезное: «…да будет воля Твоя» (Мф. 26:42), «…не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Вот какое состояние должно быть у нас, по учению святых отцов, если мы решаемся просить Бога.

Святитель Николай Сербский говорил, что «если под судьбой понимается слепая случайность или фатальность, то Церковь решительно не принимает, отрицает существование такой судьбы, Церковь все обосновывает разумом, от разума и через разум. Она ничего не приписывает случайности или слепой фатальности, но все объясняет Промыслом Всесильного и Всевидящего Господа, исходящего из высшей целесообразности и характера тайных помыслов, чувств и действий человека».

Слово «судьба» происходит от слова «суд», и в данном случае это следует понимать как Суд Божий. Поэтому судьба – это мысль Божья обо всем происходящем, но не такая пассивная и немощная, как человеческая, а активная и решающая. Тот, кто говорит, что «слепая судьба» постигла кого-то, исповедует непонимание причины и смысла событий. Без Милостивого и Праведного Господа не происходит ничего. В Евангелие сказано: «У вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10:30), поэтому ничья судьба не случайна и не слепа, но разумна и промыслительна. И такая судьба помогла тебе многократно избежать близкой смерти и пережить судей, которые подписывали тебе смертный приговор. Наша вера – это вера мужественных людей.

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово пастыря на Новый 1906 год

Начинаем, Божиею милостью, новый 1906-й год. Тысяча девятьсот пятый, злополучный, прошел, и дай Бог, чтобы никакие беды, бывшие в прошлом году, – в наступающем году не повторялись, так как они означились безчисленными потерями всякого рода, смертию многих верных сынов России, безмерными скорбями, стонами и рыданиями братий и сестер наших. Да будет же начавшийся год новым, полным Божией милости к нам, – временем покаяния и исправления, годом обновления нравственного; постараемся быть достойными того.

Обращаю к себе и к вам совет и повеление Апостола – отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, и обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу (по образу Божию) в праведности и святости истины (Ефес. 4:22–24).

Новый год для нас пока только по числу таков, а не по существу дела, потому что все мы остаемся старыми, со старой закваской страстей, наклонностей, привычек, – и не облеклись в нового человека.

Обновленное, нетленное святое человечество, жившее и подвизавшееся прежде и скончавшееся – пребывает в новом нетленном мире, на небе, где уже нет греха, и где вечно царствует правда и мир и радость во святом Духе (Рим. 14:17). Мы должны подражать ему. И так в новый год прилично вести речь о обновлении человеческого рода. А когда идет речь о обновлении, то предполагается, что оно до крайности обветшало, растлело, воссмердело всякими грехами и не достойно общения с Богом: ибо какое общение света со тьмой (Кор. 6:14)?

Нет страха Божия пред глазами их (Пс. 35:2); (Рим. 3:10–18). Вот мрачная картина растления человечества прежде пришествия в мир Христа Спасителя. Нет на ней светлого места, на котором мог бы спокойно и с внутренним удовлетворением остановиться взор беспристрастного, благочестивого наблюдателя, – одни черные краски.

Нынешние люди в большинстве не лучше древнего мира, несмотря на обновительные начала, положенные в них Евангелием и Церковью; человечество стало разлагающимся или уже разложившимся трупом, о котором Господь сказал: где труп – там соберутся орлы (Лк. 17:37), указывая этим на Свое славное страшное Второе пришествие со всеми святыми Ангелами, свидетелями всей жизни человеческой.

Тогда-то исполнится во всей силе, широте и долготе истинное слово Христа Бога: се творю все новое (Апк. 21:5). Всякая скверна греха будет навеки удалена из Царствия Божия, и настанет царство одной правды: не войдет в него ничто нечистое, и никто, преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни (Апк. 21:27). Итак, с новым годом!

Христианину нужно ежедневное обновление, чрез тайное покаяние, потому что всех растлевает грех, обольщающий нас бесчисленными миражами и прелестями своими: кто во Христе, тот новая тварь (Кор. 5:17). Аминь.

Случайность

Вечерело. Ослепительный диск солнца стал заметно терять свою яркость. Полуденная жара спала. Высоко в небе появились орлы. Над головами все чаще проносились быстрокрылые рябки и зуйки. Засуетились слепни, стрекозы и жуки. Своим жужжанием они, казалось, пробудили от дневной спячки обитателей горно-пустынной местности Афганистана: ящериц, скорпионов, фаланг и змей. Можно было уже не щурясь смотреть на бледно-голубое небо, на островерхие снежные шапки далеких гор на границе с Пакистаном, и вдыхая полной грудью ощущать запах отцветающих полевых трав.

Мотострелковая бригада закончила проведение частных боевых действий в провинции Нангархар. Несмотря на активное сопротивление банды Равшанулло, которая, по данным разведки, насчитывала около 200 человек, подразделениям бригады удалось выполнить боевую задачу по ее уничтожению без серьезных потерь. Вертушки увезли в госпитали двенадцать раненых. Командир доложил в штаб армии о неукоснительном выполнении указания по минимизации потерь.

Мотострелковые и другие подразделения, словно ручейки, стекающие в реку, но раздумывающие, как легче добраться до спасительного русла, чтобы не растерять свою силу в песках, медленно прибывали в район сосредоточения колонн. Оттуда, отправив вперед мощный отряд обеспечения движения, всем подразделениям бригады предстояло длинной многокилометровой кишкой выдвинуться к месту постоянной дислокации.

В местах расположения подразделений и частей царила суета: проверялось оружие, собирались палатки, имущество укреплялось на боевые машины и укладывалось в грузовики, осматривалась экипировка личного состава. В общем, делалось все, чтобы в радостном настроении покинуть место боевых действий. Для каждого солдата и офицера тяжелые, опасные сутки пребывания в Афганистане заканчивались правом на очередной миг, день жизни или дольше.

В душе каждый ликовал и был рад вернуться в ставшую родным домом бригаду. Здесь можно было привычно растянуться на жесткой койке в душном модуле-казарме, промаршировать под палящим солнцем с обнаженным торсом и с полотенцем на шее в столовую, чтобы отведать там испеченного в бригадной пекарне хрустящего хлеба с плавающим в блюдце сливочным маслом, потом съесть сухой кусок безвкусной рыбы с пшенной кашей, запивая ее горячим чаем с отдаленными признаками сахара, попадающего в котел в очень малых количествах. В общем, возвратиться к повседневной жизни боевого соединения в чужой, но ставшей уже близкой и понятной восточной стране.

Мотострелковая рота капитана Гордеева одной из первых прибыла на место сосредоточения. Делать практически было нечего. Предстояло ждать другие роты батальона. Солдаты разлеглись на БМП-2. Кто-то дремал, кто-то обсуждал итоги прошедших боев, кто-то думал о будущей жизни на Родине после армии, многие просто курили, разглядывая негостеприимную местность. Некоторые солдаты бродили от машины к машине, перебрасываясь репликами, заводя разговоры с друзьями, окликая земляков.

Вскоре подъехали БМП роты капитана Мамлеева. Свои машины по указанию комбата командир поставил в затылок к БМП Гордеевской роты, выстроенным в шеренгу. Суеты и шуму прибавилось. Вновь подъехавшие были более разговорчивыми и возбужденными. К ним подходили бойцы других подразделений послушать об их подвигах, которые они совершили вместе с десантниками штурмового батальона при прочесывании в зеленке вблизи селения Аргулак.

Командир боевой машины роты Мамлеева сержант Черных был героем дня. Именно его экипаж поддержал наступление десантников, метким огнем уничтожив два расчета ДШК духов. Его по-дружески приветствовали, подбадривали, хвалили, но он вяло реагировал на такое повышенное внимание к себе сослуживцев, был печально-сосредоточенным, даже угрюмым.

– Что с тобой, Володька? – спросил подошедший к нему невысокого роста белобрысый крепыш сержант Свиридов и хлопнул товарища по плечу.

Они были земляки, из одного района Владимирской области. Его БМП стояла как раз впереди машины Черных.

– Что-то вид у тебя больно уж не геройский, хотя слышал, ты сегодня был на высоте!

– Так, вроде бы ничего, все прошло нормально, – нехотя произнес сержант, – но плохо мне почему-то, Ваня. С утра такое чувство, что будто внутри что-то оборвалось, – он показал рукой на место под сердцем.

– А может, ты заболел?

– Да нет же, со здоровьем все в порядке, но муторно как-то, не по себе, что-то тяготит.

– Может быть, совесть мучает за то, что ты расстрелял людей?

– Да нет, это что, в первый раз что ли? Здесь что-то другое, а вот что, понять не могу. Какое-то чувство тревоги, как будто надвигается что-то тяжелое и страшное. Непонятно, что это такое. Вдруг из дома весть нехорошая придет?

Друзья одновременно посмотрели на север, где в тысячах километрах отсюда, за горами, пустынями, степями и лесами, была их Родина. Остроконечные серо-коричневые пики ближайшего горного хребта, словно гребешком с поломанными зубцами, вычерчивали на небесно-голубом небосводе темно-коричневую линию. Ниже нее отчетливо виднелась зелень лесов и кустарников, окутавшая горы, долины и ущелья, и опустившаяся до самого подножья, желтые пески и красная глина которого раскрасили весь горизонт в свои цвета.

– Устал ты, наверное, братишка. Но ничего, скоро уже дембель. Еще месяц-другой – и домой. Крепись!

– Да и так вроде бы стараюсь гнать от себя хандру, да вот сегодня меня совсем скрутило. Мочи нет.

– У меня, Володя, от подобных случаев есть два амулета. – Свиридов осторожно огляделся, увидел, что замполит роты далеко, и доверительно сказал другу: – Ты знаешь, моя бабка, когда я уезжал в Афган, дала мне крестик, я его в военном билете под обложкой ношу, и ленточку, а на ней написан 90-й псалом из Библии. Он называется «Живый в помощи Вышняго». Я ленточку эту зашил в брюки на поясе.

– Ну и что, помогает?

– Кто его знает? Думаю, помогает. Бабка сказала: «Держи эти Божии обереги, Ванька, всегда при себе. Они тебе на войне помогут. А когда тяжело тебе будет, и всякие мысли поганые начнут одолевать, читай всякий раз молитву „Отче наш“, тогда никакая пуля или снаряд врага тебя не поразят». Я уж хотел посмеяться над словами своей старенькой бабки, но мать так пронзительно на меня взглянула, словно кипятком ошпарила. Она на бабкины слова ничего не сказала, все-таки член партии, и не смотри, что на ферме работает, но у нее слезы покатились из глаз. Я и сам выдержать не смог. Все тревоги да волнения, что накопились до отправки сюда, меня разом оставили, и я как ребенок расплакался. Знаешь, настолько сильные переживания были, что рассказываю тебе сейчас об этом и представляю мать в ее старом крепдешиновом платьице, как она перебирает пальцами платок, подаренный еще покойным батей. И слова ее как наяву слышу: «Ты, сынок, слушай бабушку, она своими молитвами сохранила жизнь нашему деду. Хоть и немного он прожил после войны, но все-таки пришел с нее, хотя и тяжелораненым. Бог всегда помогает тем, кто к нему обращается. Все в руках Божьих». Я, кстати, по бабкиному настоянию еще Иисусову молитву выучил.

– А у меня, Ваня, в семье все атеисты, – выдохнул с тоской Владимир. – Перед отправкой в армию все родичи напутствовали наперебой, объясняли, рассказывали что надо делать в той или иной ситуации. Отец говорил: «Ты смотри не высовывайся. Не лезь на рожон, не ищи лиха. Скажут – иди, не скажут – делай на своем месте то, что положено…»

– Сержант Черных, – раздался голос командира роты, – ко мне!

– Давай, земеля, иди, все будет нормально. Не хандри.

Повернувшись, Свиридов увидел, что пушка машины сержанта Черных опущена и смотрит в его БМП.

– Володя, ты хобот-то подними! – крикнул он вдогонку земляку.

– Хорошо!

«Ну, наводчик хренов, я этому ротозею репу все-таки начищу», – подумал Черных о своем наводчике, рядовом Иванове. Шаркающей походкой сержант неспешно, слегка ссутулившись, направился к головной машине. Там стояла группа офицеров роты во главе с командиром. Когда сержант подошел, зампотех докладывал о порядке эвакуации подорвавшейся на мине БМП.

– Черных, проверь вооружение, чтобы все пушки были разряжены, стояли на предохранителях, и стволы, как обычно, вверх. Проследи внимательно, Володя. Понятно?

Командира взвода утром легко ранило осколком от разорвавшегося PC²⁹, и его увезли вертушкой в бригаду. Сержанта Черных он оставил за себя.

– Будет сделано, товарищ капитан.

– Что с тобой? Ты не ранен?

– Да нет, все нормально.

– Какой-то вид у тебя неважный! А я тебя решил к правительственной награде представить. Ты молодец! Медаль очередную получишь.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Да тебе спасибо! Служи и дальше так же достойно. Осталось немного уже. Давай, иди работай.

Сержант начал ходить от одной машины к другой, спрашивая командиров БМП все ли в порядке. На некоторые он взбирался сам, заглядывал в люки, лично проверял готовность. Командиры и механики беззлобно покрикивали на мотострелков, чтобы они быстрее заканчивали раскладку имущества и экипировку по местам.

Сержант Свиридов, проверив готовность машины к маршу, решил растянуться на своем любимом месте на броне у башни, понежиться под неярким вечерним солнышком. Но место уже было почему-то занято длинноногим и долговязым ефрейтором Дудко. Другие привычные места впереди башни тоже были заняты сослуживцами.

«Оборзел парень вконец, – подумал он, хотя с этим добрым и отзывчивым украинцем они были одного призыва, – командира уже перестал уважать».

Он хотел было прогнать парня с места, но передумал. Ефрейтор спал как младенец, с детской мечтательной улыбкой, положив голову на горячее тело башни. Он разбросал на полтрансмиссии длинные ноги, между которыми предусмотрительно положил свой РД, лифчик и автомат. «Наверное, дивчина ему снится, – подумал Иван. – Ладно, пусть спит, скоро все равно будить придется». Слева от ефрейтора примостился маленький и щупленький рядовой Галимзянов, в его кулаке дымился бычок «Примы», который он держал у самых губ. Казалось, он раскуривал сигарету, внимательно глядя в сторону гор и иногда загадочно улыбаясь чему-то своему. Младший сержант Мамбетов, большой как скала, стоял перед ним и рассказывал анекдоты вихрастому рыжему белорусу рядовому Смедовичу. Он говорил довольно громко, чтобы его слышали не только сидящие на броне, но и стоящие рядом. Время от времени вокруг машины раздавались взрывы хохота.

Свиридов спрыгнул с брони. Надо было пойти и доложить своему взводному о готовности к движению.

«Хорошо им, веселое настроение, а меня внутри кошки скребут», – с завистью подумал Черных, подходя к своей БМП, стоящей в затылок машине Свиридова.

В этом всеобщем радостно-возбужденном состоянии бойцов ему было одиноко и тоскливо. Неожиданно захотелось оказаться дома, рядом с матерью, упасть ей, как в детстве, на грудь и выплакаться. Хотелось вновь с ребятами побежать на речку, на которую летним утром было больно смотреть, так она сверкала на солнце. Сгибаясь и выгибаясь как лист железа, она ходила складками, когда от берега отплывали лодки с полусонными рыбаками. Каждую минуту слышались чистые посвисты иволги, ее влажный, как из дудки извлеченный звук пропитывал окрестность. Владимир даже зажмурился от ощущения остроты воспоминаний.

«Ничего, осталось-то всего два месяца, и домой, – подбодрил он себя, – надо заканчивать проверку и доложить ротному. Осталась только моя машина». Он посмотрел на нее и увидел серебристую нитку проволоки, спадающую на гусеницу. «Ну, точно, как змея», – решил он.

Поднимаясь на броню, он вспомнил свою первую встречу со змеей в лесу. Всходило солнце, и землю покрывала длинная, мокрая от росы, пятнистая тень деревьев. Тени были не черного, а темно-серого цвета, как промокший войлок. Опьяняющее благоухание утра, казалось, исходило именно от этих отсыревших теней на земле с продолговатыми просветами, похожими на пальцы его пятилетней сестренки. Вдруг струйка ртути, такая же, как капли росы в траве, потекла в нескольких шагах от него. Она текла, текла, но земля ее не впитывала. Неожиданно резким движением струйка метнулась в сторону и скрылась. Это была медянка…

Начальник штаба оперативной группы бригады майор Нестеров вместе с комбригом ехал к заместителю командующего армией на доклад. Он сидел на своем привычном месте над люком механика водителя БТР и ел тушенку с хлебом. Комбриг был не в духе.

– Товарищ подполковник, что-то случилось?

– Случилось, случилось! Пока ничего не произошло, но чует мое сердце, сейчас генерал устроит разнос.

– Это за что же вас ругать? Все задачи операции мы выполнили, боевые действия прошли без 200-х³⁰.

– Ты сплюнь, тоже мне пророк. Когда в бригаде будем все, вот тогда и сможем отрапортовать. Впереди еще путь в обратном направлении, и здесь может быть все, что угодно.

– Вряд ли, товарищ подполковник, нас ждут сюрпризы со стороны духов. Они сейчас откатились далеко в горы и не посмеют после такого разгрома что-либо серьезное предпринять. Хотя, конечно, вы правы. Загадывать ничего наперед нельзя.

БТР начал подъем на горку, где располагались шеренги машин мотострелкового батальона. Вдруг машина заглохла.

– Ну, что там у тебя? – рыкнул комбриг механику-водителю.

Нестеров также наклонился и краем глаза увидел приклеенную к верху лобового стекла водителя маленькую иконку какого-то святого, запаянную в пластмассу.

«Рискованный парень, – подумал майор, – наверняка замполит никогда не садился на сиденье механика-водителя». Машина надрывно урчала двигателями, но не могла преодолеть крутого подъема.

– Товарищ подполковник, мы сейчас преодолеем его с разбега, – произнес виновато солдат.

– Давай, сынок, быстрее. Я уже вижу, как генерал смотрит на часы. В это время сержант Черных, взобравшись на броню, сел на место командира. Находясь все еще под влиянием нахлынувших воспоминаний, он занял место наводчика, хотел поворотной рукояткой поднять пушку. Его рука скользнула по пульту управления стрельбой, указательный палец непроизвольно нажал на кнопку. Раздалась короткая очередь, и два тридцатимиллиметровых разрывных снаряда вылетели из ствола скорострельной пушки. Орудие оказалось заряженным.

В доли секунды Черных осознал, что произошло непоправимое. Крики и стоны огласили воздух. «Не может быть! Не может быть! Это сон!» – твердил он самому себе. Сержант стал медленно вылезать из люка боевой машины. Едва он высунул голову на уровень глаз, то увидел развернувшуюся перед ним картину ужасной бойни. В шести метрах впереди царило что-то невообразимое. Его глаза заволокло пеленой…

Сержант Свиридов только успел забраться на броню соседнего БМП, чтобы взять у товарищей банку тушенки из неприкосновенного запаса, как вдруг воздух раскололи щелкающие звуки выстрелов, заставив его пригнуться к башне. Он обернулся и посмотрел на свою БМП.

Ефрейтор Дудко оставался лежать в том же положении, в каком он видел его в последний раз спящим. Его голова словно бритвой была срезана по уровню башни до челюстей. Рядовой Мамбетов, без обеих ног, валялся в луже крови и истошно кричал, выпучив глаза, еще не осознавая до конца, что произошло. Взгляд сержанта опустился вниз: правая нога Мамбетова, удивительно длинная, в ботинке без штанины, неестественно ярко белела на фоне грязно-рыжего песка впереди машины. Другая нога, в штанине, оторванная ниже колена, лежала чуть впереди на трансмиссии. Острие белоснежной кости торчало из розоватого мяса. На груди ефрейтора Дудко, неестественно вывернутая, лежала рука с сигаретой в маленькой сжатой кисти. «Боже! Это же рука Галимзянова!» Еще один солдат, Свиридов даже не узнал его, стоял на коленях. Из его груди фонтаном лилась пузырящаяся кровь. Он громко и надрывно стонал, заваливаясь на бок. Бездыханное тело Смедовича – его сержант узнал по пепельно-белой шевелюре – висело на пушке, охватив ее. Его белесые куртка и брюки, казалось, были сделаны из лакмусовой бумаги. Они на глазах окрашивались красным цветом, который расползался по одежде и выливался на броню в виде буровато-алых ручейков.

– Быстро промедол!³¹ – истошно закричал комвзвода, появившийся словно из-под земли. Свиридов вышел из секундного оцепенения, спрыгнул на землю и успел подхватить падающего с брони солдата.

Солдаты бросились к БМП Черных и вытащили его из люка. Сержант не сопротивлялся, он все еще не верил в то, что произошло.

Ему казалось, что это просто сон, ему все приснилось. Вот он сейчас проснется, все возвратится в прежнее состояние, и жизнь продолжится. Так же ярко будет светить солнце, также будут сверкать снежные шапки далеких гор, щебетать птицы, жужжать насекомые, весело смеяться товарищи. Он и они будут жить на земле. Во всяком случае, он не будет виновным в их смерти.

Владимир, с остекленевшими глазами, пока его тащили куда-то, как ему казалось, по воздуху, взирал на стоящую впереди машину, людей, копошившихся на ней и вокруг нее, и тупо твердил: «Простите меня, я не хотел! Не знаю, как это произошло! Я не хотел!»

БТР комбрига во время стрельбы как раз преодолел гребень холма. На лицо и бутерброд майора Нестерова попали части слизистого красноватого вещества.

– Не понял?! – произнес вслух майор. – Это что же, мозги?

Они были метрах в тридцати от машины. Комбриг спрыгнул и побежал к БМП. Весь лагерь зашевелился, как гигантский муравейник.

Майор Нестеров остался сидеть на БТРе, обозревая сверху, что творилось у мотострелков. Подошел заместитель командующего армией. В считанные минуты он построил весь личный состав бригады перед шеренгой роты. Стонов раненых уже не было слышно. Мамбетов, получив несколько доз промедола, не двигался. Он безжизненно лежал, широко раскрыв удивленные глаза. Он как бы обращался ко всем присутствующим с вопросом: «Братцы, что же это со мной?» Врачи и фельдшеры перевязывали култышки его ног и оказывали помощь другим раненым, поскальзываясь на липкой крови, которая маленькими струйками стекала по трансмиссии на землю.

Генерал встал перед строем.

– Видите, товарищи офицеры и солдаты, что случается, когда не соблюдаются элементарные меры безопасности, когда люди проявляют халатность и расхлябанность, теряют контроль над собой…

Он говорил недолго, но так, что каждым словом, будто гвозди молотком, вбивал в сознание присутствующих понимание ответственности за каждое действие, совершаемое на войне. Тишина стояла гробовая. Его зычный баритон разносился далеко над песками. Ошеломленные увиденным, притихшие, грязные, уставшие люди в камуфляжах, серо-коричневых от пыли, безмолвно смотрели на трансмиссию боевой машины.

Чтобы всем была видна картина безумной бойни, генерал провел всю бригаду несколько раз вокруг БМП.

Подъехала машина медицинской помощи. Убитых и раненых стали переносить в нее. Все молчали.

Неожиданно в скорбной тишине чуть в стороне от рокового БМП раздался протяжный, вибрирующий стон. Окруженный офицерами и солдатами там стоял сержант Черных. Он мотал опущенной головой, пытаясь удариться ею о броню. Солдаты схватили его за руки. Он поднял голову, лицо его было белым как полотно. Окинув окружающих отсутствующим взором, он громко зарыдал.

В бригаду все возвращались подавленные. Комбриг всю дорогу молчал, только изредка давал краткие распоряжения по связи. Обстрелов колонны по пути движения не было, как будто духи узнали о происшедшем и остались удовлетворены итогом боевых действий. Майор Нестеров предавался невеселым размышлениям о жизни и смерти. Событие глубоко потрясло его. Он рассуждал о смысле жизни, думал о ее скоротечности и порой бессмысленном окончании. Как иногда глупо и нелепо в человеческой жизни осуществляется переход в иной мир. Как судьба играет жизнями людей, одним давая шанс жить долго и счастливо, другим – погибнуть почти в начале жизненного пути. Почему такая несправедливость присутствует в мире?

Когда они прибыли в бригаду, комбриг неожиданно повернулся к майору и тихим голосом сказал:

– Ты знаешь, майор, не заглохни наш БТР на пригорке, мы оказались бы как раз на линии стрельбы пушки! А значит, сейчас были бы с тобой в морге!

– Я тоже понял это.

Майор с трудом проглотил навернувшийся комок липкой слюны и поник головой. Его взгляд упал вниз на механика-водителя. Тот держал в руках пластиковую иконку.

– Это святой Николай, Мир Ликийских чудотворец, товарищ майор!

– Значит, это он сотворил чудо!

Глаза Николая Чудотворца укоризненно и вопросительно смотрели на майора. Некоторое время он не мог отвести взгляд от иконы. И вдруг они, не сговариваясь, вместе с механиком перекрестились.

P.S. Сержант Черных за неумышленное убийство четырех и ранение трех военнослужащих был осужден военным трибуналом на 10 лет лишения свободы. Через пять лет страна, отправившая его на войну, так же неожиданно и нелепо погибла. Он был освобожден из тюрьмы.

Святитель Феофан Затворник
Новый год. Обрезание Господне. Святителя Василия Великого
(Кол. 2:8-12; Лк. 2:20–21, 40–52)

Как новый год есть начало дней лета, то в день этот надлежит набрать в душу такие помышления, чувства и расположения, которые могли бы, достойно христианина, заправлять всем ходом дел его в продолжение года. Это мы тотчас найдем, как только возьмем в мысль, что есть новый год в духовной жизни.

В духовной жизни новый год есть, когда кто из живущих в нерадении начинает ревновать о спасении и богоугождении: ибо когда кто решается на это, тогда у него внутри и вне все перестраивается заново и на новых началах, – древнее мимоходит и все бывает ново. Если у тебя есть это, – понови; а если нет, – произведи, – и будет у тебя новый год.

К этому же подойдет и достойное празднование обрезания Господня и памяти св. Василия Великого. – Сущность сказанного изменения состоит в том, что человек начинает с этого момента жить единственно для Бога во спасение свое, тогда как прежде жил исключительно для себя, уготовляя себе пагубу. Тут бросает он прежние привычки, все утехи и все, в чем находил удовольствие; отсекает страсти и похотные расположения и воспринимает дела строгого самоотвержения.

А такое изменение точь-в-точь представляет то, чем, по Апостолу, должно быть обрезание сердца, – о котором напоминает и к которому обязывает нас празднование обрезания Господня, и пример которому представляет в лице своем св. Василия Великого.

Так все предметы, теснящиеся в сознание в новый год, сходятся в одном – внутреннем обновлении нашем чрез обрезание сердца. Если благоволит Господь кому настроиться в новый год таким образом, т. е. не только подумать так, но и в жизнь ввести все это, тот наисовершеннейшим образом по-христиански спразднует Новый год и приготовится к христианскому препровождению всего лета. В следующий новый год, ему надо будет только поновить и оживить воспринятое ныне.

Мулла – комсомолец

Узкая полоска света обозначилась на горизонте над далекими горами. Небосклон еще прозрачен и холоден. Вокруг простор и немая тишина. По темным и хмурым горам, прикрывающим с севера расположения бригады за рекой Кабул, начала разливаться тусклая медь. С верхушек гор медные пятна, постепенно расширяясь и меняясь в окраске, стали опускаться к основанию горной гряды. В течение нескольких минут густая темень быстро превращалась в серую массу, которая стала переходить во все более яркие оттенки. И наконец забрезжил рассвет, разбрасывая по всему небосклону свежую голубизну. Белесый туман над рекой сполз на берег, начинался новый день.

У сержанта Ефимова, наблюдавшего за рождением нового дня, расправились плечи. Он глубоко вздохнул от проснувшегося желания обнять весь мир. Стольким светом озарилось пространство вокруг, что радость жизни переполнила все его существо. «Жаль, что такой прекрасный день я встречаю не на родной Брянщине, а в Афганистане, где нельзя просто расслабиться и полюбоваться природой. Здесь всегда надо быть начеку», – подумал сержант и перевел взгляд с далеких гор на дорогу.

В это время к КПП мотострелковой бригады, дислоцированной недалеко от Джелалабада, шел какой-то человек с посохом в руке. С каждым шагом незнакомца звук металлической накладки наконечника посоха становился все звонче и звонче. Вскоре его уже можно было разглядеть. Это был невысокий пожилой мужчина в белой чалме и достаточно дорогом расписном халате. «Что-то не похож он на обычного афганца-сиромаха³²» – подумал сержант.

Подойдя ближе, Ефимов увидел, что афганец был немного сутул, хотя старался держаться прямо. В это время из помещения КПП, сооруженного из снарядных ящиков, глины и бочек из-под солярки, не спеша вышли два помощника сержанта с автоматами. У обоих на плечи были криво наброшены бронежилеты. Рядовой Ерченко подошел к шлагбауму, рядовой Тимченко – к командиру.

Младший сержант Сергеев, другой помощник Ефимова, тоже давно заприметил старика. Он его хорошо обозревал через окно просторной будки пропускного пункта, потягивая горячий чай и щурясь под лучами восходящего солнца.

Всем было удивительно в такой ранний час наблюдать идущего по пыльной дороге человека, который имел твердое намерение посетить бригаду. С каждым шагом пожилого афганца бдительность военных усиливалась. У всех одновременно возник вопрос, что нужно было этому, явно не нищему, человеку в бригаде?

– Вы там смотрите по сторонам, – крикнул всем сержант. – Может быть этот тип идет открыто, а где-то рядом крадутся еще десять его подельников.

– Обижаешь, командир! – подошел Сергеев, держа в руках бинокль. – Я уже просмотрел все подходы к нам. Вроде бы он один.

– А камыши?

– Да они редкие, мы еще в прошлое дежурство их общипали, только несколько длинных метелок осталось. Все насквозь просматривается.

– Ладно, посмотрим. – Сержант внимательно оглядел окружающую местность. В это время афганец подошел к нему почти вплотную. Взгляд его черных глаз устремился на сержанта прямо и без опаски. В руках у него были четки с рубинового цвета камнями. Вид у афганца был гордый. Смуглая кожа на лице была покрыта сеточкой мелких морщин, больше всего их было возле глаз, отчего они казались выразительно большими и глубокими. Спину старик старался держать прямо, но при этом его голову постоянно тянуло вниз и казалось, что она постоянно опускается под тяжестью большой чалмы.

«Может, он под ней что-то спрятал, – размышлял сержант, – но вроде не похоже».

Старик смотрел на сержанта своими зелеными глазами уверенно, без опаски, как бы приглашая к серьезному разговору.

– Слушаю вас! – громким голосом произнес сержант, спустившись с высокого постамента КПП. Он был почти на голову выше афганца и смотрел на него сверху вниз, пытаясь прочитать в глазах старика ответ на вопрос, с чем же тот пожаловал.

– Слушай, дорогой е… тв… м…, – произнес глухим голосом афганец, коверкая слова и произнося их с сильным акцентом.

Сержант широко раскрыл глаза, его нижняя челюсть невольно опустилась. Никогда еще ему не приходилось слышать, чтобы кто-либо из афганцев, да и вообще, чтобы кто-то когда-то начинал знакомство с таких матерных слов. Ефимов опешил и как будто онемел.

– Ну, что ты п…р стоишь и смотришь на меня, как лупатая б…ь, – добавил афганец, повышая голос.

У сержанта от гнева начало багроветь лицо. Солдаты подтянулись поближе к афганцу, не понимая поведения своего командира.

– Ты что, старый козел, совсем одурел что-ли? – сумел выдавить из себя сержант.

– Зачем, дорогой, ты так разговариваешь, так ругаешься, я же к тебе по-доброму.

– Это я ругаюсь? – развел руками Ефимов. – Да это ты как сапожник материшься и еще требуешь от меня деликатности! Совсем обалдел что ли?

– Не злись, дорогой, я пришел с миром, хочу справедливости е… тв… м… Проводи меня б… к своему начальству.

– Это я б… что-ли?

– Ну, да. Ты настоящая б…, поэтому я и обращаюсь к тебе. Вижу, что ты чудило еще какой.

– Подожди, командир, – вмешался младший сержант Сергеев, видя, что сержант уже вознамерился схватить старика за шиворот и пинком отправить его в обратном направлении. – Что-то здесь не так. Ты же видишь, что он улыбается и пытается говорить с тобой с уважением.

Сергеев, два года проучившийся в Ленинграде на филологическом факультете, слыл в подразделении человеком образованным и эрудированным, поэтому к его мнению прислушивались все, в том числе командиры.

Он обратился к мулле:

– Вы, дорогой, кто такой будете?

– Я мулла пид… из кишлака Зирани. Ну, ты меня понял? – мулла вновь повернул голову в сторону сержанта.

– Что я должен понять? – недоумевал Ефимов.

– Я думаю, командир, что кто-то из наших научил его матерной лексике, вот он и лепит все слова куда попало, не зная их истинного значения. Усвоил мат и использует его в общении с советскими людьми.

Сергеев обратился к мулле:

– Я правильно говорю, старый п…р, что тебе нужно переговорить с кем-то из еб… наших командиров?

– Ну, конечно, дорогой п…о, – чуть пригнув голову и сдержанно улыбаясь, произнес афганец.

– Ну да, теперь понятно, – повеселел сержант. – А я уже готов был ему врезать по фейсу.

Солдаты дружно засмеялись.

– Это всегда можно сделать, главное не переборщить, – произнес Сергеев. – Я вначале подумал, что он богатый дуканщик³³. Только халат меня смутил – сразу же мысль возникла, что мулла. Видишь, не ошибся.

– Ну, ты, Витя, знаток! – произнес Ефимов, покачивая головой. – Молодец!

– Хочешь, еще раз проверим? – ответил Сергеев и снова обратился к мулле. – Ну, так что тебе нужно, старик?

– Ты что талдычиш как ишак? Камандыр ваш главный мне нужен е… т… м…!

– Ладно, отправим тебя к командиру, старый матерщинник, – весело ответил сержант Ефимов.

– Равшанов! – обратился он к солдату, – проводи земляка к замполиту Мамбетову. Пусть он с ним разбирается. Это, наверное, по его части будет.

– Нашел мне тоже земляка, – делая обиженный голос произнес солдат таджик. – Пожилой, а ругается матом, и мать оскорбляет матерно.

– Ты не обижайся на него, – сказал Сергеев. – Он же не специально так говорит. Лучше смотри, приведешь его к замполиту и пакетом там не щелкай³⁴, мигом назад.

– Есть!

– Пошли, мулла! Иди вперед!

От КПП до штаба бригады было метров семьсот. Равшанов и мулла шли не разговаривая.

В штабе бригады уже был рабочий день. Весной и летом он начинался здесь очень рано, подъем был в пять утра. В семь, после построения, все расходились по рабочим местам. Зато днем, с двенадцати до четырех часов, жизнь в бригаде замирала. Жара стояла испепеляющая, поэтому все разбегались по деревянным баракам, спасаясь от раскаленного афганского солнца.

Перед штабом, куда подошли Равшанов и мулла, сновали солдаты. Из здания то выходили, то входили в него офицеры, вид у многих был какой-то озабоченный, у некоторых в руках были карты. Слева от центрального входа выстраивалось подразделение – усиленный взвод, направляющийся на боевые действия. Солдаты и офицеры укладывали рюкзаки, везде лежали цинки³⁵ с патронами, дорожки пулеметных лент, сухие пайки, скатки с теплыми куртками, каски, бронежилеты.

Глухо урча моторами, плавно подкатили три БМП и остановились, раскачиваясь взад-вперед. Часть снаряжения стали укладывать на броню. Суеты не было, все были сосредоточены, каждый подгонял снаряжение под себя. Проходя мимо, мулла внимательно смотрел на приготовления военных.

– Давай, вперед! Заходи в штаб! – приказал мулле Равшанов. – Нечего здесь глаза пялить!

Дежурный офицер поинтересовался куда солдат ведет пожилого афганца.

– Я с КПП, товарищ капитан. Сержант Ефимов приказал отправить его к замполиту. Может быть, потому что он мулла, так сказать, служитель культа.

– Правильно, молодцы. Пусть политработники с ним разбираются. Веди в политотдел.

В политотделе Равшанов передал муллу молодому офицеру.

– Товарищ лейтенант, вы с ним поаккуратнее, а то он очень сильно матом ругается, не похож на муллу. Вообще, так мусульмане не разговаривают.

– Хорошо, спасибо. Мы с ним переговорим и узнаем, что он хочет сообщить, с чем пришел. Может, ценный товарищ! Вы свободны.

С чувством выполненного долга Равшанов прямиком отправился по направлению к столовой, чтобы на кухне взять чего-нибудь пожевать.

Молодой политработник, лейтенант Петренко, всего три недели как прибыл из Союза, но уже считал себя бывалым воином. Пока начальник политотдела бригады и другие офицеры были на завтраке, лейтенант решил проявить инициативу и самостоятельно допросить афганца.

Усадив муллу за стол напротив себя, он сурово спросил:

– Итак, гражданин, с чем пожаловали?

– Шта?

– Что вы хотели нам сообщить?

– Я, мать твою… разговаривать буду только с главным камандыром, а не с тобой, юнец. У меня, п… р, жалоба имеется, – мулла скрестил на груди руки, как бы показывая, что разговор окончен.

Лейтенант опешил от таких слов и несколько минут не знал, что ответить. Затем, насупившись, произнес:

– Ну, хорошо! Сейчас мой начальник придет от комбрига и будет с вами разговаривать. А пока подождите здесь.

Лейтенант подозвал вооруженного солдата и попросил его присматривать за невежливым посетителем.

Вскоре подошел подполковник Юсуф Джамалов, начальник политического отдела бригады. Он был невысокого роста, стройный и подтянутый, с черными как смоль волосами, тонкими усиками и пронизывающим взглядом темных глаз. Среди военнослужащих подполковник пользовался заслуженным авторитетом и уважением. Все в бригаде знали, что в начале ввода советских войск в Афганистан он служил в составе так называемого мусульманского батальона, который брал дворец Амина, и участвовал в этой легендарной операции.

Не успел Джамалов войти в штаб, как уже в дверях лейтенант Петренко доложил ему о неожиданном визитере.

– Хорошо, скажите ему пусть заходит в мой кабинет, – мягким голосом произнес замполит. – Разберемся, с чем он к нам прибыл. Он на русском говорит?

– Вроде бы да!

– Переводчик нужен?

– Я думаю нет, но он очень сильно матом ругается.

– Матом? Интересно! Посмотрим! Может быть, он имеет какие-то данные о наличии банд в нашей зоне ответственности?

Замполит бригады встретил муллу стоя, они пожали друг другу руки.

– Слушаю вас, уважаемый! Может, чаю хотите?

– Нет, спасиба, камандыр!

– Ну, что же привело вас к нам?

– Вот, вазми мое заявление!

– Давайте посмотрим!

Подполковник начал читал два листа убористого текста, где после каждых двух-трех слов были написаны матерные слова. Сначала он не мог ничего понять, но затем, не обращая внимание на мат, начал постепенно вникать в то, что было написано в заявлении. И чем дальше он читал, тем сильнее у него возникало желание расхохотаться, которое подполковник сдерживал с большим трудом. Наконец он опустил голову, сделал над собой усилие, чтобы убрать с лица проявляющиеся конвульсии мимических мышц, готовых оформиться в здоровый смех, и обратился к мулле:

– Вы посидите здесь немного, я сейчас подойду, доложу сразу же вышестоящему командованию по вашему вопросу. – И тут же скомандовал: – Петренко, побудь со служителем культа.

Замполит вышел из кабинета и направился к командиру бригады, который в это время проводил в своем просторном кабинете совещание с командирами батальонов.

Комбриг распекал начальника связи. Небольшого роста сутулый майор, разводя руками и глядя вниз, театрально покачивал головой. На лицах других офицеров виднелись улыбки. Полковник Жарков, такой же невысокий как майор, только более плотного телосложения, говорил с подчиненными назидательным тоном.

– Я, вот, не понимаю, товарищи офицеры, что здесь смешного? Вы посмотрите, начальник связи бригады просто измывается над всеми нами. А мы не даем его действиям соответствующую оценку. Ну что это такое! Каждый раз он придумывает нам какие-то непонятные позывные и все сваливает на вышестоящий штаб, якобы это они присылают ему такие названия. В прошлый раз мой позывной был кабак, командира первого батальона – фужер, второго – флакон, третьего – стакан. У командира десантно-штурмового батальона – прибор, командира артиллерийского батальона, нашего «бога войны», – лимон. Уже в течение месяца по бригаде, по громкоговорящей связи, от дежурных офицеров поступают вот такие команды: «Внимание! Фужеру взять флакон, стакан, прибор, лимон и зайти в кабак». Ну что это такое? Вся бригада веселится. И ничего смешного, подполковник Мальцев, я здесь не вижу! – комбриг возмущенно уставился на командира ДТТТБ³⁶. – Балаган какой-то. Ну ладно, месяц прошел, я подумал, что все теперь изменится. Однако начальник связи показывает мне сегодня новые позывные, которые якобы опять прислал нам вышестоящий штаб. И что я вижу? Сосуд, Бокал, Тара, Пузырь, Фляга, а у меня – Вертеп. Если все сложить, то получится почти тоже самое, что было прежде! Может быть, товарищ майор, это какой-то намек на факты пьянства, которые порой процветают в нашей бригаде, особенно после боевых, а?

– Что вы, товарищ полковник, как вы могли такое подумать? – воскликнул начальник связи, хотя в глазах у него бушевало веселье. Раздались смешки.

Увидев в дверях улыбающегося замполита, комбриг добавил:

– И вы, я смотрю, туда же, Юсуф Мурадович!

– Да нет, товарищ полковник, сдерживаясь от смеха заговорил замполит, я улыбаюсь по другому случаю. Думаю, всем сидящим в этом кабинете будет интересно узнать, что вытворяют наши подчиненные.

– Хорошо, тогда доложите нам и объясните, что за бумага у вас в руках.

– Дело в том, что ко мне пришел мулла из кишлака Зирани, рядом с которым располагается сторожевая застава № 27, от второго мотострелкового батальона. Старшим там замполит 6-й мотострелковой роты. Мулла написал заявление, в котором жалуется на этого офицера. Дело в том, что он устроил в кишлаке школу по изучению русского языка с местными жителями и одновременно от имени руководства нашей бригады занимается с населением партийно-политической работой. В зависимости от заслуг местных жителей перед советскими войсками он принимает их сначала в октябрята, затем, наиболее достойных, в пионеры, и далее – в комсомол, в кандидаты и даже в члены КПСС!

В комнате раздался дружный хохот.

– Ну и юмористы у тебя, Сергей Иванович, – обратился полковник к комбату второго батальона майору Шевченко.

Командир второго батальона спросил Джамалова:

– Хорошо, ну а в чем, товарищ подполковник, выражается жалоба этого муллы?

Замполит вновь улыбнулся.

– Мулла жалуется, что некоторые из его прихожан, среди которых есть даже женщины, уже являются членами КПСС, тогда как сам мулла все еще имеет билет комсомольца. Доверие и уважение среди местных дехкан к нему падает. Паства отворачивается.

– Не понял. Так что, этот офицер местным еще и удостоверения выдает? – возмутился комбриг.

– Ну да, у него на заставе служат два солдата с хорошим почерком. Они там все вместе и играют в преподавателей русского языка. Но главное – они не только проводят в кишлаке партийно-политические занятия, но еще организовали кишлачное Политбюро, вырезали печать и выдают сделанные на картоне удостоверения. Все надписи в документах делают на русском и на дари. В общем, ребята развлекаются как могут. И еще… в своей свободной образовательной деятельности этот офицер учит дехкан не только письменному русскому языку, но и сквернословию, поэтому в заявлении муллы через каждые два-три нормальных слова сплошной мат.

– Ничего себе! А где замполит этого батальона?

– Проверяет заставу № 35, – ответил командир второго мотострелкового батальона.

– Как же так получается, товарищи командиры, – лицо замполита стало серьезным. – Наши командиры застав месяцами несут службу вдали от бригады, и никто их, в сущности, не проверяет. Они предоставлены сами себе и просто дичают. Дуреют там от монотонности службы. По этому случаю мы, конечно же, проведем тщательную проверку. Но я думаю, товарищ полковник, что смотреть на эту проблему нам надо глубже, мы должны проводить регулярную ротацию командиров сторожевых застав. Их можно заменять не только офицерами из своих же подразделений, но и из штаба бригады тоже. Все эти офицеры обычно бывшие командиры, поэтому вполне справятся с обязанностями начальников сторожевых застав. Иначе мы будем иметь подобные случаи в бригаде и дальше. Как известно, у нас на Руси всегда хватало смекалистых людей, годных на выдумку.

– А как фамилия этого старшего лейтенанта? – спросил комбриг комбата второго мотострелкового батальона.

– Игрунов! – товарищ полковник.

– Да что же это такое? Опять комедия какая-то. Даже фамилия соответствует проделкам этого весельчака!

Офицеры засмеялись, заулыбался и начальник политотдела бригады. Когда смех стих, подполковник Джамалов обратился к комбригу:

– А что с муллой будем делать? Как отреагируем на его жалобу?

Комбриг задумался, в кабинете воцарилась тишина.

– Думаю, чтобы правильно, в том числе с политической точки зрения, отреагировать на жалобу этого муллы, и в то же время не уронить честь нашего советского офицерства, передайте ему, что так и быть, его примут в члены КПСС!

Стены штаба бригады сотряслись от хохота.

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово о блудном сыне

В нынешнем Евангелии изображается трогательная картина возвращения покаявшегося, блудного сына в дом отца и самой нежной отеческой любви к погибавшему и возвратившемуся сыну. Не только все прощено виновному, когда он искренно раскаялся и возвратился в отеческий дом, но и оказан ему особенный почет, – не как наемника принял отец промотавшегося сына, но, как возлюбленного сына, которому с избытком даны и сыновство, и лучшая одежда, и перстень общения, и обувь на ноги, как знак лучшей жизни по заповедям Божиим, и что всего удивительнее и трогательнее – отец велел привести откормленного теленка, заколоть и приготовить его, чтобы есть и веселиться, и сделать настоящее торжество по случаю возвращения блудного сына. Какова картина! Какова любовь отца к погибавшему и возвратившемуся сыну! Не удивителен поэтому поступок старшего, исправного сына, жившего всегда с отцом и во всем послушного ему, не удивителен, говорю, поступок доброго сына, по окончании полевых работ возвратившегося домой и нашедшего в нем столь нечаянное пение и ликование, как бы праздничное, по случаю возвращения промотавшегося младшего брата его, он осердился на отца, и не хотел войти, говоря ему: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими. Отец сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое. А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся (Лк. 15: 25–32).

Это притча. Понятно, кто здесь разумеется под отцом – это Отец наш небесный. Два сына, верный и неверный, честный и бесчестный: под первым сыном разумеются добрые, святые Ангелы, всегда послушные воле Божией и живущие вечно в святости в доме Отца небесного; под младшим сыном разумеется заблудший и погибающий во грехах род человеческий.

Заблуждающиеся непрестанно, братия мои, познайте сердцем вашим безмерную любовь к нам Отца небесного, и бесчисленные лишения благодати Божией в удалении от Него, и вожделенные духовные блага в общении с Ним, и нимало не косните в вашей греховной жизни, но немедленно возвращайтесь к Отцу, слезите и плачьте о своих греховных наклонностях, как жалкие пленники, коим угрожает вечный, огненный плен в случае ожесточения и нераскаянности. А всякий грех, когда мы в нем не каемся сердечно, ожесточает и влечет к отчаянию. И сколько погибающих от неверия, ожесточения и нераскаянности!

В нынешнее лукавое время многие и каяться стыдятся, да еще и оправдывают себя во грехах, и греха за грех не считают, но тем строже будет их судить Праведный Судия. Покаяние есть величайший дар грешнику, верующему в Того, Кто Один имеет власть оправдывать кающагося нечестивца. А власть прощать грехи имеет только Один Иисус Христос, Агнец Божий, взявший на себя грехи мира (Ин. 1:29). Мне дана всяка власть на небеси и на земли. Власть имать сын человеческий на земли оставляти грехи (Мф. 28:18). Он выстрадал нам у Отца небесного власть прощать грехи и вводить в рай покаявшихся от всей души, как ввел Он благоразумного разбойника, уверовавшего и возгласившего: помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем (Лк. 23:42).

В этой притче достойны особенного внимания неоцененные благодатные дары, в коих выразил Свою отеческую любовь к покаявшемуся сыну Отец небесный; лучшая или первая одежда (которую человеки имели в начале, в состоянии невинности); перстень – знак вечного обручения покаявшегося со Христом; духовные сапоги, или способность исполнять удобно заповеди Божии. – Но особенно удивляет своим величием и безмерною благостью дарование грешнику в пищу и питие духовного Тельца, закланного за грехи мира – пречистого Тела и Крови Сына Божия; ибо это самое означает в притче – заклание лучшего, откормленного тельца, каковым в старом завете изображался Сын Божий, закланный в конце концов, по исполнении времени, за грехи мира, и давший нам в пищу и питие пречистое Тело и Кровь Свою. Это – такой дар милосердия Божия к грешнику, что ему доселе не перестают удивляться все небесные умы, все чиноначалия небесных воинств, и как бы ревнуют в своей святой ревности нашему блаженству, и радуются нашей радости по своей благости: ибо радость бывает у Ангелов и об одном грешнике кающемся, а не завидуют нам и не сердятся на Отца небесного, как осердился старший сын земной (в притче показано то, что бывает на земле, а не на небе). Этот духовный обед или пир Отца небесного означает Божественную литургию, на которой при пении и ликовании совершается Тайная Вечеря, приготовление животворящих Таин – и самое причащение Тела и Крови Иисуса Христа.

Подивитесь же безмерному человеколюбию Божию, старайтесь соответствовать ему по мере сил, сознавайте свои грехи, кайтесь покаянием нелицемерным, глубоким, плодотворным, причащайтесь со страхом и трепетом пречистого Тела и Крови Божественного Тельца, т. е. Христа, закланного на кресте, и – спасайтесь. Дай Бог всем нам чаще причащаться Христа здесь на земле, и вечно там, в невечернем дне Царствия Божия. Аминь.

Военнопленный

Для организации планирования предстоящих боевых действий заместитель начальника Оперативного отделения по боевым действиям 66-й Отдельной мотострелковой бригады, дислоцированной под Джелалабадом, майор Азарин пригласил к себе в кабинет штабного модуля начальника разведки бригады майора Романова и командира разведывательной роты капитана Ким. Офицеры в таком составе занимались планированием почти всех операций бригады.

Накануне закончились частные боевые действия бригады в ущелье Пачиро-Агам, и теперь необходимо было планировать и организовывать уже другие боевые действия, как требовали того руководящие документы из штаба 40-й Армии, дислоцированной в Демократической республике Афганистан.

Погода установилась очень жаркая. Только отметили майские праздники. Дневное пекло уже в полную силу стало растекаться по всему расположению бригады, и только кондиционеры помогали насладиться хоть какой-то прохладой, хотя были настроены на плюс 24 градуса. Находиться в жилых и штабных модулях при такой температуре, в то время как на улице стояла 45-градусная жара, было просто блаженством. Но при этом необходимо было проявлять особую бдительность, чтобы избежать попадания головы под прямую струю из кондиционера, иначе можно было легко получить сильнейший насморк.

Вообще вся жизнедеятельность бригады с 12 до 16 часов останавливалась и замирала. В это время нещадное солнце палило особенно сильно, и можно было в песке варить яйца вкрутую. Поэтому трудовые и боевые будни начинались с общего развода бригады в семь часов утра, чтобы успеть что-то сделать до наступления солнечного апокалипсиса.

Друзья-товарищи встретились в модуле в пятнадцать часов, чтобы успеть до окончания дневного перерыва определить основные вопросы предстоящего планирования. Офицеры неспеша попили чай, перешли к кофе. Оперативная информация от Д-1³⁷ была на столе у Азарина. Он ознакомил присутствовавших с годовым планом боевых действий бригады, указал на цели и задачи, которые скорректировал комбриг на текущий месяц, и перешел к определению конкретных районов проведения предстоящих боевых операций.

У майора Романова была своя источниковая база, свои осведомители. Он достаточно основательно подготовился к предстоящему планированию и уверенно излагал свои предложения, склоняя присутствующих к принятию решения о необходимости усилить перехват караванов с новыми американскими ПЗРК Стингер. Это означало ведение в ущельях Кандир и Рамати частных боевых действий силами бригады. В Армии ходили упорные слухи, что за захват неуловимых ПЗРК можно было получить звание Героя Советского Союза. Поэтому во всех соединениях и бригадах армии возникло некое соцсоревнование за право быть первым в добыче загадочного Стингера.

У капитана Валерия Кима были тоже свои собственные источники работы с местным населением и свои мысли по поводу того, где лучше проводить очередные боевые действия. Обсуждение этого вопроса было в самом разгаре, когда капитан предложил допросить недавно взятого в плен духа, который неплохо говорил на русском и был готов помогать шурави³⁸. К тому же он являлся одним из подручных знаменитого главаря банды Суфи Паенда, которая терроризировала местные кишлаки, поддерживавшие законное правительство в Кабуле. Предложение понравилось всем. Оно и понятно, новая информация от человека, который непосредственно связан с бандитами и тем более желающего сотрудничать с советскими войсками, была бы очень кстати, и она бы дополнительно помогла определиться с районом или районами предстоящих боевых действий. На том и порешили.

Подчиненные капитана очень быстро доставили указанного душмана из зиндана³⁹, ямы, служившей тюрьмой для моджахедов на территории расположения бригады. Высокий, сухой сержант ввел в комнату заседания офицеров невысокого роста, очень щуплого, но видимо ловкого, судя по фигуре, молодого парня лет двадцати. Он затравленно озирался по сторонам и был похож на взъерошенного волчёнка, попавшего в силки людей, как показалось Азарину. Особенно поразили его глаза: какого-то желтого цвета, взгляд жесткий, внимательный, острый, но не испуганный, как это обычно бывало у пленных душманов. Афганец внимательно оглядел помещение, куда его доставили, и аккуратно присел на край стула, предложенного ему. С него сняли веревки, и теперь он сидел, положив грубые, мозолистые ладони на колени, бросал вопросительные взгляды на офицеров, исподлобья настороженно и оценивающе посматривая по сторонам.

Капитан Ким вел допрос.

– Как тебя зовут?

– Равшанулло, – ответил бандит на сносном русском языке. Акцент у него был как у советского таджика дехканина из отдаленного аула.

– Кем ты являешься в отряде Суфи Паенда?

– Я у него один из помощников по материальной части, говоря вашим языком.

– Откуда такая осведомленность о советских войсках, которую ты показал на предыдущих допросах? – спросил Азарин.

– Я уже шесть лет воюю против вас, кое-чему научились.

– Что можешь сказать о своем командире? – продолжил Азарин.

– Суфи – он хитрый и мудрый! – афганец воздел сложенные руки вверх.

– Хорошо, не будем отвлекаться! Ближе к делу! Где проходят караванные тропы вашего отряда? – присоединился к разговору Романов.

Душман немного поежился и заерзал на месте. Ему, видимо, не хотелось раскрывать секретные сведения о действиях своей банды.

– Ну не стесняйся, – поддержал его сомнения майор Азарин. – Мы тебя скоро отпустим. Ведь ты нам оказываешь серьезную помощь.

Душман глубоко выдохнул.

– Ну хорошо. Я могу показать на карте основные пути движения наших караванов.

На большом столе в это время лежала большая крупномасштабная карта зоны ответственности 66-й ОМСБр в провинциях Кунар, Лагман и Нангархар. Азарин махнул душману рукой, чтобы он подошел к столу.

– Вот тебе карандаш. Внимательно сориентируйся на карте и рисуй ваши маршруты выдвижения караванных колонн.

Душман достаточно долго смотрел на карту и наконец, склонившись над ней, начал вести линии караванных путей банды. Офицеры наблюдали за движением его руки по карте, и когда он закончил, обступили стол и стали внимательно рассматривать начертанные маршруты, тихо обсуждая их, совершенно не обращая внимания на душмана.

Тем временем афганец тихо и незаметно отошел от стола. Он уже давно заприметил в углу кабинета Азарина рядом с его разгрузкой кучу раскрытых цинков с патронами и с десяток, лежащих вперемешку с ящиками, гранат наступательного действия РГД-42.

Неожиданно Азарин заметил, что душмана нет за столом. Он обернулся в сторону боеприпасов. Душман тем временем, почувствовав себя свободным, тихо на цыпочках шел к разгрузке. Остальные офицеры также посмотрели в ту сторону. Душман, увидев краем глаза, что его замысел раскрыт, быстро ринулся к груде боеприпасов. Как в замедленном кино перед глазами Азарина мелькнуло сухощавое тело душмана. Он как кошка бросился к боеприпасам и схватил первую попавшуюся гранату. Романов и Азарин, не успев отреагировать, с удивлением смотрели на происходящее оставаясь на своих местах. Капитан Ким, в отличие от старших офицеров, бросился на душмана – и успел схватить его за кисть руки, когда душман уже выдернул чеку. Ему оставалось только разжать ладонь, чтобы прогремел взрыв.

– Вы чего стоите? Помогите! – выкрикнул капитан остолбеневшим офицерам, катаясь с душманом по полу.

Тут до их сознания дошла степень опасности создавшегося положения, и они дружно бросились на душмана. Свалка быстро переросла в совместные усилия по сковыванию его движений. Романов своей мощной фигурой просто придавил щуплого духа к полу, не давая ему возможности даже полноценно дышать. Через мгновение хватка афганца ослабла, и Азарину с Кимом удалось вырвать у него из рук гранату. Ким, тяжело дыша, лихорадочно пытался вставить чеку обратно. Душман лежал на полу почти в полуобморочном состоянии, не двигаясь.

– Ну, каков мерзавец, – произнес Азарин, глубоко вздыхая.

– Валера, а мы тебе обязаны жизнью! – произнес Романов, сажая духа на стул.

Душмана привязали к стулу так крепко, что он не мог шелохнуться. Только тогда офицеры окончательно осознали, что произошло. Они банально могли погибнуть, и не где-то на поле боя, а в расположении собственной бригады, в кабинете заместителя начальника оперативного отдела! Позор, да и только, на всю Армию! Если бы душман взорвал гранату, и даже если кому-то повезло остаться в живых, перспективы последовавшего за таким инцидентом расследования были бы весьма нерадужные.

Азарин молча переводил взгляд с Романова на Кима.

– Да, ребята, сегодня мы, можно сказать, родились во второй раз. Мы, Валера, твои должники. Ты действительно спас наши жизни!!!

– Ну ладно, я понял, что являюсь спасителем двух расслабившихся господ старших офицеров, но что будем делать с этим духом?

– Думаю, он заслуживает той участи, которую надеялся уготовить для нас, – произнес Романов. – Гранату ему положим в карман и сбросим в яму. Как предложение? – он обвел взглядом офицеров.

– Поддерживаю! – согласился Азарин, подняв руку. – Он сам выбрал такой путь. Считаю, что так будет справедливо.

– Ну, на том и порешили! – согласился Ким.

Офицеры вышли в жару солнечного палящего зноя. Бригада еще находилась в состоянии послеобеденного отдыха. Ким вел душмана, который тяжело переставлял ноги, прекрасно понимая, что его ожидает. Руки у него были связаны за спиной. В старых дырявых ботинках на босу ногу, на пару размеров больше его размера, в поношенном потертом халате на голое тело он медленно шел к месту своей казни.

Неожиданно Азарину стало жалко душмана. Чувство неправильности их самостоятельных действий все больше и больше захватывало его сознание. Он размышлял, правомерны ли они в своем решении казнить душмана? Имеют ли они право совершать суд Линча?

– А может быть его просто бросим в яму? Зачем убивать?

Романов, видимо, тоже думал об этом, поэтому неожиданно остановился, собираясь что-то сказать. Вся процессия оказалась скрытой эвкалиптовыми деревьями и колючими кустарниками от жилых модулей, хозяйственных и иных построек.

– А что это у нас, русских, советских, – поправил себя Ким, – в самый неподходящий момент вскакивает прыщ милосердия, и мы начинаем бережно ухаживать за ним, забывая об остальных органах тела!? Как вы могли так быстро забыть беднягу Мишу Курылева! Ведь всего неделя прошла!!!

…Молодой лейтенант Курылев прямо после окончания Алма-Атинского высшего общевойскового командного училища попал в Афганистан на должность командира взвода. Парень был очень добрым, мягким и стеснительным человеком. Истинно командирского начала у него было мало. Если бы не его папа, потомственный военный, полковник из Управления боевой подготовки Среднеазиатского военного округа, он наверняка бы стал хорошим гражданским специалистом в любой из областей народного хозяйства. К солдатам обращался не иначе как: «друг мой», «друзья мои». Сержантов величал по имени отчеству. Личный состав его любил, хотя и беззлобно порой подтрунивал над ним, чего он и не замечал. Но была у лейтенанта страсть к бегу. Сначала бегал он по территории расположения бригады, а вскоре стал выбегать к расположенному рядом кишлаку. Впереди его располагалась совсем небольшая рощица около десятка мандариновых деревьев. Он обычно обегал ее и возвращался в бригаду. Но в один из дней он не вернулся с пробежки. Искали его недолго. Нашли сидящим перед деревом с собственной головой в руках…

Не прошло и пары секунд после слов капитана, как майор Романов уверенно устремился к зиндану. Зародившиеся сомнения в душе Азарина также мгновенно угасли. Он вспомнил приветливое лицо лейтенанта. Его наивные суждения о доброте и любви, которые, по его утверждениям, в конечном итоге победят зло в мире…

– Ну что ж, Равшанулло, – произнес Азарин, – ты хотел нас уничтожить, хотя мы планировали тебя отпустить. Поэтому будет справедливо, чтобы свой замысел ты осуществил до конца. Ты хотел погибнуть от гранаты? Так погибай!

Романов нагнулся, чтобы связать душману ноги.

– Это зачем? – спросил Азарин.

– Это, чтобы когда его будем толкать, он не зацепил ногами кого-то из нас.

– Логично! – ответил Ким.

Офицеры посмотрели на душмана. Он стоял прямо, приподняв голову, и всматривался куда-то далеко в горы. Видно было, что он прекрасно понимал, что сейчас умрет, и внутренне был готов к этому. Он не смотрел на офицеров. Прищуренным взором вглядывался куда-то ввысь, словно искал там глазами что-то. Азарину показалось, что душман перед смертью хотел запечатлеть в памяти родной его сердцу пейзаж, чтобы с ним отойти в жизнь вечную. Было видно, что страха он не испытывал.

– Ну, иди к Аллаху! – вымолвил Романов.

Ким взял с собой ту самую гранату, которую хотел взорвать душман. Вынул из нее чеку и опустил боеприпас в глубокий карман штанов афганца.

– С Богом! – почему-то произнес Азарин.

Ким несильно толкнул душмана, и тот упал в трехметровую яму. Офицеры нагнулись.

Прогремел взрыв. Внизу лежало скорченное тело. Таз мужчины был разворочен, песок и глина дна и стен ямы забрызганы кровью.

Капитан Ким траурным голосом произнес: «Приговор приведен в исполнение!».

Но какого-то удовлетворения от справедливой кары, постигшей душмана, ни у кого не было.

Все трое молча двинулись назад в модуль.

– Мужики, – произнес Азарин, – я думаю, что будет правильно, если мы никому не доложим о том, что только что произошло!

– Да! Ты прав, Виктор, – произнес Романов. – Я также думаю, что не стоит об этом докладывать комбригу, и вообще говорить кому бы то ни было.

– Абсолютно согласен! – поддержал Ким. – Наше поведение и особенно казнь не делают нам чести, да и могут быть к тому же по-разному истолкованы политработниками. Я поддерживаю предложение никому ничего не говорить. А с сержантом Сухоруковым, который его привел, я сам переговорю!

– Ну что же, на том и порешили! – резюмировал Азарин. – Сегодня, господа офицеры, в девятнадцать часов жду вас у себя. Сегодняшнее второе рождение следует обмыть.

– Поддерживаем! – хором ответили Романов и Ким.

– До вечера!

Святитель Феофан Затворник
«Души праведных в руке Божией»

«Души праведных в руке Божией» (Прем. 3:1). А грешников души в чьей руке? Спаситель говорил апостолам, что сатана домогается сеять их как пшеницу, то есть домогается сбить их с правого пути, взять в свои руки и делать с ними, что захочет. Потому все уклоняющиеся от Господа – в руках сатаны, и он сеет их и бросает, куда хочет. От того у грешников голова постоянно и кружится, что враг, мотая ими туда и сюда, не дает им опомниться; даже как скоро заметит, что кто-нибудь начинает одумываться, еще сильнее начинает трясти его, чтобы опять помутилась голова и мысли рассеялись.

«Господь гордым противится, смиренным же дает благодать» (Прит. 3:34). Припомни особенно слова эти, когда идешь на исповедь. Ничто так, как гордость, не вяжет языка сказать: грешен. Смирись же перед Господом, не пощади себя, не убойся лица человека. Раскрой срамоту свою, да омоешься; покажи раны свои, да исцелеешь; расскажи все неправды твои, да оправдаешься. Чем безжалостнее будешь к себе, тем больше жалости явит к тебе Господь, и отойдешь ты с сладким чувством помилования. Это и есть благодать Господа нашего Иисуса Христа, даваемая от Него тем, которые смиряют себя искренним исповеданием грехов своих.

Роковой выстрел

Оперативная группа 66-й Отдельной мотострелковой бригады, сформированная из подразделений бригады для проведения частных боевых действий соединения, сосредоточилась в районе вблизи кишлака Каригар.

На следующий день в семь часов утра майор Михайлов, начальник штаба оперативной группы, вышел в эфир и дал команду всем командирам батальонов и отдельных подразделений о прекращении централизованного управления охраной и обороной района расположения соединения. Согласно плану охраны и обороны расположения бригады и командных пунктов в районе дневного и ночного отдыха, теперь уже в каждом секторе его командир сам принимал решение по наблюдению за противником и окружающей местностью, а также охране и обороне своей территории.

Командир танкового батальона майор Вахрамеев находился на командном пункте со своими заместителями. Он сидел возле своего танка на раскладном стуле вокруг красивого ажурного стола, сплетенного из разноцветного тростника местными умельцами, который танкисты всегда возили с собой на боевые действия. Все пребывали в благодушном настроении. Во время вчерашнего выдвижения в район боевых действий почти на всем 40-километровом участке движения колонны бригады ее четыре раза атаковывали душманы, но бойцы мужественно отразили все нападения, в том числе хорошо поработали танкисты. В батальоне никого даже не ранило.

Наступало жаркое мартовское утро, когда в Афганистане начинает пробуждаться природа и от травянистого запаха земли и редкой молодой зелени порой кружится голова. Среди каменистой пустыни и сухой степи каждую минуту раздавался чистый, в трех тонах, высвист афганского земляного воробья. Окрашенный в серо-коричневые цвета с тёмными полосками на теле, воробей стремительно перелетал с места на место, поднимая с земли маленькие фонтанчики мелкого песка. Его звонкие трели, как будто извлеченные из деткой дудочки, пропитывали всю окружающую местность. Внимание офицеров привлекла светло-коричневая струйка воды, неизвестно откуда потекшая недалеко от стола, но земля ее почему-то не впитывала. Неожиданно эта струйка резко метнулась в сторону и скрылась среди камней. Это был всего лишь маленький варан.

– Как хорошо все-таки, когда вот так тихо, спокойно, и можно просто посидеть, надышаться свежим воздухом, – мечтательно произнес майор Вахрамеев.

– А ты романтик оказывается, командир. – ответил ему замполит батальона майор Омеленюк.

– Ладно! На сегодня, товарищи офицеры, планируется серьезная работа: поддержать огнем танковых орудий передвижение и боевые действия десантно-штурмового и мотострелкового батальонов…

Завтрак был в самом разгаре, когда к офицерскому столу подошел командир 2-й танковой роты старший лейтенант Завьялов.

– Товарищ майор, вот в том направлении, – он указал рукой, – вижу в прицел, что идет возня какая-то. Передвигаются чьи-то бойцы, не пойму то ли духи, то ли «зеленые»⁴⁰.

– А какое расстояние? – нехотя спросил майор, которого старлей прервал на рассказе смешного анекдота.

– Да где-то 3 800–3 900 метров. Видны только фигурки, а вот форму одежды различить не удается! Кто – непонятно. В том районе должны быть, по вчерашнему инструктажу, духи, поэтому, вот, и докладываю вам обстановку. Что делать-то?

– Да ну что делать? Как обычно, возьми, там, шугани их. Стрельните пару раз. Посмотрим, что они будут делать. В общем, взбодрите их!

Майор повернулся к офицерам и продолжил рассказывать анекдот.

– Ладно, сейчас приведем их в чувство! – ответил старлей и пошел к своему танку.

Через несколько минут из танка Т-62 выстрелило орудие. Снаряд, как будто раскручиваясь и набирая скорость в полете, устремился к тому месту, где по заявлению офицера кто-то располагался или готовил оборонительную позицию.

– Не дадут поесть нормально, – пробурчал майор Омеленюк, – грохот такой устроили. Сколько они, Михалыч, стрелять-то будут?

– Да как обычно, максимум два пристрелочных, а затем уже контрольный.

– Надеюсь, что скоро опять наступит тишина…

– Ну что там, Виталий! – крикнул комбат.

Из танка, находящегося метрах в двухстах, виднелась высунувшаяся из люка башни голова Завьялова. Он что-то сказал своему механику, и тот побежал к командирскому столу.

– Ну чего там?

– Недолет, товарищ майор!

– Пусть подкорректирует!

– Так они и сделают! – невысокого роста сержант-крепыш метнулся к танку и тут же побежал назад.

– Сейчас обработают, товарищ майор!

Раздался второй выстрел.

Когда пыль осела комбат опять крикнул: – Ну что там сейчас?

– Перелет, товарищ майор, – подбежал запыхавшийся сержант. Из-под его шлемофона с болтавшимися ушами капал пот.

– Ну тогда давай контрольный, командир! – крикнул комбат, и сержант побежал продублировать команду.

Грянул оглушительный танковый выстрел. Вскоре подошел сам командир роты.

– Все, товарищ майор, накрыли в самую точку! Попали прямо в середину ложбинки, где основная масса духов собралась.

– Что ж, раз все, давай, Завьялов, позавтракай. Хоть немного в тишине посидим, побеседуем с офицерами.

В это время майор Михайлов спал в своем кунге⁴¹, который находился метрах в восьмистах от штаба танкового батальона. Особого шума слух майора не улавливал, поэтому несмотря на танковые залпы он не просыпался и видел хорошие сны. Но поспасть майору удалось минут двадцать. К сожалению, его разбудили.

Майор Михайлов служил в оперативном отделении штаба бригады и исполнял обязанности помощника начальника Оперативного отделения по боевым действиям, но во время выходов бригады на боевые действия обычно исполнял обязанности начальника штаба района боевых действий, потому что настоящий начальник штаба оставался за комбрига в районе дислокации бригады, а заместитель командира часто отсутствовал по различным заданиям руководства. Командир бригады практически всегда сам выезжал с бригадой на боевые действия и руководил воюющими подразделениями.

– Товарищ майор! – просунул голову в кунг сержант Григорьев, помощник майора по оперативному отделению.

– Ну что тебе, Григорьев? Зачем будишь? Я только-только заснул!

– ответил полусонно Михайлов.

– Товарищ майор, здесь военные советники⁴² приехали от «зеленых», с вами хотят переговорить. Говорят, что это срочно и важно.

– Ну ладно, давай запускай их.

В кунг залезли два майора в запаленной афганской форме, с желтыми лицами и желтыми глазами хронических гепатитчиков. Поздоровались.

– Что там у вас? – поинтересовался Михайлов.

Майор, что повыше ростом и с большим красноватым носом, хриплым голосом сказал:

– Мы с нашими частями из Первого Кабульского корпуса прибыли к вам на подмогу в район сосредоточения Шабай.

Он показал на карте место, куда сосредотачивались афганские войска для борьбы с душманами.

– Ну это совсем от нас недалеко. А почему вы вчера нам ничего не сообщили?

– У нас связи не было!

– Да мы только вчера узнали о выходе вашей бригады на боевые!

– удивленно глядя на Михайлова вмешался второй майор, невысокий, с веснушчатым лицом и большими, запорошенными пылью, белесыми бровями.

Михайлов опустил глаза. Он хорошо знал, что по опыту подготовки боевых действий неоднократно наблюдалась утечка информации мятежникам. Имелись данные о том, что взаимодействующие с советскими соединениями в зоне их ответственности командование и штабы афганских войск сочувствовали и даже помогали силам контрреволюции, поэтому обычно они информировались о предстоящих боевых действиях накануне дня выхода, а район действий вообще доводился в ходе совершения марша.

Высокий майор продолжал:

– К сожалению, нам сегодня с утра только выделили УАЗик, а он сломался по дороге. Пока починились, вот с опозданием и доехали.

– Ну ладно! Хорошо, что хоть сейчас сообщили!

– Григорьев! – крикнул майор Михайлов своему помощнику. – Проводи офицеров на командный пункт, чтобы они доложили о том, где находятся войска зеленых.

– Мы, когда подъезжали, то слышали, как ваши танкисты куда-то стреляли, – сказал высокий майор.

– Наверное, духов увидели, вот и решили отогнать их. Кушать будете?

– Не плохо было бы поесть нормальной советской пищи, а то мы уже мясом объелись. Одна баранина с утра до вечера.

– С утра мы еще не завтракали, – сказал второй майор.

– А у нас мясо – это деликатес, зато различных каш и супов – всегда пожалуйста! Григорьев! – сержант уже стоял в кунге. – После КП проводи офицеров в столовую, пусть их накормят хорошо.

– Может, товарищ майор, вы сами-то покушаете, коль вас разбудили?

– Ну ладно. Скажи, чтобы мне принесли завтрак сюда. Я еще полежу пару минут.

Вскоре принесли завтрак. После плотного приема пищи Михайлова опять потянуло на сон. Но только он начал сладко засыпать, как его снова разбудил встревоженный голос сержанта.

– Товарищ майор, беда!

– Что случилось? – сонливость моментально исчезла, в голове командира начал собираться ворох мыслей о том, что могло случиться за такое короткое время?

– Наши поубивали «зеленых»!

– То есть, как это?

Сержант не успел ответить, как в кунг влез дежурный офицер с бледным лицом. Лейтенант испуганно моргал глазами и только смог выговорить:

– Товарищ майор! Вас срочно вызывает к себе комбриг!

Михайлов, быстро приводя себя в порядок, перебирал в уме варианты событий, которые могли произойти, возможно, по его вине. Ничего на ум не приходило.

Весь в домыслах и предположениях Виктор подошел к штабному кунгу бригады. Внутри слышались чьи-то громкие крики и смущенные неразборчивые объяснения комбрига.

Внутри кунга было полно офицеров, как из штаба 40-й Армии, так и представителей Вооружённых сил Демократической Республики Афганистан. Михайлов поводил глазами по сторонам и увидел комбрига, полковника Жаркова, который тихо что-то говорил полковнику, сидящему ко входу спиной, и руками показывал ему какие-то фигуры. Комбриг, ссутулившись и от этого сделавшись еще меньше своего итак невысокого роста, часто и нервно поглаживал редкие волосы у себя на голове, одновременно бросая по сторонам свирепые взгляды. Увидев Михайлова, он громким голосом, перекрывая разговоры остальных офицеров, закричал:

– Ну, Михайлов! Вы что там наделали!?

У Виктора округлились глаза. Он испуганно смотрел на комбрига, не отрывая от него взгляд, и перебирал в памяти все то, что гипотетически могло случиться во время его дежурства или сна. Наконец он обрел дар речи и уверенно произнес:

– А что, собственно, произошло, товарищ полковник?

– А ты еще спрашиваешь? Как вы могли такое допустить?

– Да в чем дело? – прокричал майор, не выдержав психологического напора комбрига.

– Подождите, Александр Иванович! – прервал комбрига полковник, сидевший прежде спиной ко входу. Теперь, когда он поднялся во весь свой большой рост, Михайлов узнал начальника разведки Армии полковника Скворцова. Тоже немного сутулясь, словно его тянул вниз какой-то груз, полковник глубоко выдохнул, стараясь сдержать собственное волнение, и обратился к Михайлову.

– Товарищ майор! Расскажите нам зачем вы дали команду открыть стрельбу из района расположения бригады? – полковник был явно раздражен и едва сдерживался, чтобы не перейти на крик.

– Какую стрельбу? – Теперь Виктору стало намного спокойнее. Он понял, что кто-то из района своего расположения куда-то стрелял. Но это был не он, потому что во время его дежурства никакой стрельбы не было, и приказа такого он никому не давал.

– Товарищ полковник! Во время моего дежурства я никому команды на открытие огня не давал!

– Хорошо! Допустим! Тогда расскажите нам, как Вы провели свое дежурство? И как у вас в бригаде осуществляется охрана и оборона района сосредоточения бригады на боевых действиях?

– Согласно утвержденному решению комбрига, все батальоны и отдельные подразделения во время занятия района расположения при проведении боевых действий получают в свое управление сектора наблюдения, охраны и обороны. В ночное время управление районом расположения всей бригады осуществляется централизованно дежурным офицером из штаба бригады. Сегодня ночью, точнее со вчерашнего дня, с 22 часов до семи утра я руководил районом расположения, а также выделенными для его охраны и обороны дежурными силами и средствами. Во время моего дежурства я никому не давал никаких команд на открытие огня. Это можно проверить через управление связи бригады.

– Во сколько вы закончили ваше дежурство? – продолжил начальник разведки, уже более спокойным голосом.

– В семь часов утра!

– Каковы были ваши дальнейшие действия?

– В семь часов я вышел в эфир и дал команду всем дежурным по секторам принять управления своими секторами на себя! Дежурный связист может это подтвердить по своему журналу, там наверняка зафиксировано время моего выхода в эфир. А сам я отправился отдыхать!

В штабном кунге установилась тишина.

– Хорошо! Пригласите сюда начальника связи бригады и дежурного связиста с журналом! – приказал уже спокойным голосом полковник Скворцов.

Опять воцарилась тишина.

Тут только Михайлов огляделся. В кунге находилась представительная группа офицеров из штаба Армии, множество чинов из Первого Армейского корпуса зеленых, которых в Афганской армии было всего три. Некоторых майор знал по совместным боевым действиям. Все были очень серьезны и чем-то озабочены. В просторном кунге было сильно накурено, так что дышать невозможно. «Видимо, большой разговор был прежде, – подумал Михайлов. – А теперь, наверное, все выдохлись!».

Атмосфера всеобщего напряжения наполняла все пространство кунга. Особняком стояли по стойке смирно, как проштрафившиеся школьники, военные советники, которые утром заходили к Михайлову в кунг. Они напряженно рассматривали пол и, судя по выражениям лиц, были сильно напуганы.

Афганские офицеры смотрели то на советских, комбрига и начальника разведки, то на своего командира 1-го Афганского корпуса, высокого бледного генерала с черными волосами, небольшой ухоженной бородкой и подстриженными усами. Он нервно перебирал губами, как будто разговаривал с кем-то, и возмущенно сверкал темно-кофейными глазами.

Судя по такой представительной команде со стороны «зеленых», Михайлов понял, что случилось что-то серьезное, хотя не мог понять, что бы это могло быть. Иногда он бросал сочувственные вопросительные взгляды на других офицеров бригады, но те быстро отворачивались или переходили в другое место.

Но вот в штаб вошел начальник связи бригады майор Сидорин, с ним рядом встал невысокого роста щуплый солдатик. Он был из числа недавно призванных военнослужащих, и в Афганистане служил не более месяца. Солдат никогда прежде не видел такого большого скопления старших офицеров, поэтому широко открытыми глазами оглядывался вокруг себя.

– Покажите, товарищ майор, ваш журнал дежурств! – жестким суровым голосом приказал полковник Скворцов.

– Вот! Пожалуйста! – майор уверенно открыл перед полковником большой альбом связи, прошитый и опечатанный. – Вот есть запись: «Майор Михайлов выходил в эфир в 7.02. Он сказал, что свое дежурство по охране и обороне района расположения бригады закончил, и теперь каждый начальник своего сектора берет командование над своим сектором на себя».

– Кто писал?

– Я, товарищ полковник! – заикаясь ответил солдатик. – Рядовой Орленко!

– А во сколько был сделан роковой выстрел, полковник Фарид? – обратился полковник к афганскому начальнику оперативного отдела штаба корпуса.

Тот на неплохом русском языке ответил:

– Выстрел был произведен в 7.08 из танковой пушки. Сначала последовали два пристрелочных, а затем уже основной!

– Значит, стреляли из расположения танкового батальона?

– Получается, что так, – ответил неуверенно начальник связи бригады.

– А где командир танкового батальона?

Комбриг сделал знак замполиту бригады срочно доставить командира танкистов.

Тут афганский генерал с сильным акцентом обратился к застывшим военным советникам.

– А где были вы в это время, господа советники?

Высокий майор, чуть заикаясь, ответил:

– У нас, господин генерал, сначала не было связи, а затем, когда уже были в пути, то испортился УАЗик, поэтому мы задержались и не могли вовремя известить командование бригады.

– Господин полковник! – обратился афганский генерал к комбригу. – Я вижу, что этот офицер, – указал он на майора Михайлова, – выполнил свои обязанности как положено, к нему нет претензий, а вот командир танкового батальона, не убедившись кто перед ним, начал вести стрельбу. Не удосужился даже связаться с артиллеристами, чтобы прежде через их оптику, дальномеры, узнать, кто же в действительности перед ним. Организовал словно в тире стрельбу по нашим войскам. В результате, в воронку, где сосредоточился весь командный состав дивизии, попал танковый снаряд, и погибло 32 человека!

Все в кунге невольно ахнули!

– Из них, – продолжил генерал, – больше половины офицеры, включая самого командира дивизии. Это немыслимо! Я вынужден буду доложить Президенту страны господину Наджибулле об этом случае! Безобразие!!!

В это время в кунг вошел майор Вахрамеев. Он был очень бледен и постоянно тихо говорил самому себе: «Господи! Прости меня, Господи! Я прошу прощения!!!».

Стоявший рядом с комбригом начальник политического отдела бригады подполковник Джамалов негромко сказал ему:

– Заговариваться стал Вахрамеев. Наверное, с головой не в порядке у офицера.

Комбриг испуганно кивнул, а Джамалов продолжил:

– Коммунист и вдруг о Боге вспомнил! Видно, совсем плох!

– Вам нет прощения майор! – громко и отчетливо произнес генерал.

– Вы убили лучших и преданнейших моей стране людей! Несите свой крест убийцы всю жизнь!

С высоко поднятой головой он неспешно вышел из кунга. Один из сопровождавших его полковников что-то тихо сказал генералу на пушту. Тот слегка кивнул головой.

Позже через переводчиков присутствовавшие в кунге узнали, что афганцы поклялись не дать майору Вахрамееву уехать в Союз и убить его на афганской земле.

Отправка майора в СССР была сверхсекретной армейской операцией, которую проводили все специальные службы Армии. Афганцы действительно поклялись отомстить офицеру за своих погибших товарищей. Но майора Вахрамеева все же удалось благополучно переправить на Родину. Как сложилась его судьба дальше, покрыто мхом времени.

Главное, что офицеры и солдаты бригады на этом примере на всю жизнь запомнили, что прежде чем применять оружие, надо несколько раз подумать, проанализировать и убедиться в правильности принятого решения, и только затем отдавать приказы на его использование.

Господь сохранил в то время жизнь этого офицера. Возможно, для будущих великих дел и покаяния. Михайлов был уверен, что оставшиеся годы своей жизни провинившийся офицер будет каяться в непреднамеренно содеянном грехе. Да поможет ему в этом Господь!

Святитель Феофан Затворник
«Не давай сна глазам твоим и дремания веждам твоим»

«Не давай сна глазам твоим и дремания веждам твоим; спасайся как серна из руки и как птица птицелова» (Прит. 6:4–5).

Это правило должен взять себе в руководство всякий, кто положил теперь в сердце своем, перед лицом Господа, жить уже по заповедям Его. И он не должен давать сна очам, – не этим внешним, но внутренним очам ума, чтоб они пристально смотрели в сердце и верно замечали все, происходящее там, и тем давали возможность ревнителю разузнавать вражеские козни и избежать опасности от них.

Сердце стало теперь поприще борьбы с врагом. Туда он непрестанно сеет свое, отражающееся в помышлениях, которые, однако, не всегда грубо худы, но большею частью прикрыты мнимою добротою и правотою. Цепь всех помышлений – точно хитросплетенная сеть! Пустившийся вслед их без внимания не минет опутания, и, следовательно, опасности падения.

Вот почему, брат, держи око ума твоего острозорким, посредством строгого внимания ко всему, что происходит в тебе и около тебя. Замечай, что предлагает тебе неотступный советник твой с шуей стороны, и разбирай для чего оно предлагается тебе, куда поведет, и никогда не попадешь в сети его.

Не забудь только, что внимание одно не бывает в силе; но когда стоит в содружестве с трезвением, бодренностию и непрестанною ко Господу молитвою. Сочетай все это и будешь неуловим.

Переводчик

Мотострелковая бригада находилась на боевых действиях в районе Фатихабада. Вечером неожиданно в расположение штаба бригады пришел майор Романов, командир отдельного батальона 15 бригады «Спецназ», который выходил в зеленку полным составом для проведения разведывательных операций и прочесывания местности с целью обнаружения бандформирований мятежников. Работа, которая выполнялась подразделениями спецназа ГРУ всегда была сопряжена с большими опасностями и рисками, поэтому наличие свежих разведданных были одним из основных необходимых условий для успешного выполнения задачи.

Майор Романов, высокий стройный сорокалетний мужчина, бодрым шагом вошел в штабную палатку и обратился к полковнику Жаркову:

– Сердечно приветствую вас, Николай Иванович.

– Также приветствую тебя, Игорь Александрович. Рад видеть в нашем расположении. Что тебя привело к нам? Наверняка, ты пришел не для того, чтобы с нами поужинать. Ведь, так?

– Ну, конечно, нет, даже перекусить не смогу, если только чашечку кофе выпить.

– Это можно организовать.

– Евстегнеев!

В ответ на вызов вошел рослый, крепкого телосложения, русоволосый парень:

– Прибыл по вашему распоряжению.

– Передай, чтобы нам приготовили кофейку.

– Понял!

– Ну что, Игорь, рассказывай, что тебя привело к нам. У вас же, по-моему, сейчас по плану свои боевые действия?

– Все верно, так, идем в Хадахейль. Там по нашим разведданным активно работает банда Худайназара, он в основном занимается поставкой оружия в глубь страны. Надо их пыл немного поубавить и заодно выяснить по каким маршрутам они отправляют свои караваны.

– Задача не из простых. Так что, все-таки, тебя к нам завело?

– Вот, по дороге решил к вам завернуть и узнать нет ли у вас свежего душка⁴³, чтоб допросить. Желательно такого, кого брали вчера или в последние дни.

– Подожди, сейчас узнаем. – Полковник снова выкрикнул своего «ординарца»: – Евстегнеев, найди мне начальника разведки и спроси есть ли у него пленные, желательно те, которых взяли в боях вчера или позавчера.

– Понял, товарищ полковник.

Вошел начальник штаба оперативной группы по боевым действиям майор Владимир Корнеев. Невысокого роста, энергичный тридцатитрехлетний мужчина с небольшой проседью в волосах.

– Товарищ полковник, разрешите.

– Да. Что там у вас?

– Принес план боевых действий на следующий день.

– Хорошо, давайте я посмотрю.

Майор поздоровался с Романовым.

– Что привело таких серьезных людей в наши пенаты? – поинтересовался Корнеев.

– Видишь ли, ему нужны свежие разведданные.

– Значит и мы для чего-то нужны спецназу.

– Без сомнений. У нас всегда есть что-нибудь, что можно смежникам предложить, – потер ладони полковник.

– А зеленые-то⁴⁴ вас поддерживать будут? – спросил Корнеев.

– Да, должны будут оседлать высоту в районе квадрата 346. Но они пока не знают о наших планах, – ответил Романов.

– Расположения наших союзников, как я догадываюсь, вам известны…

– Конечно, Володя, мы в курсе дела. Только меня постоянно смущает их название. Придумали же – «дружественные нам бандформирования мятежников».

– Поэтому, Игорь, мы и наносим районы их расположения на карты чередующимися широкими зелеными полосами и учитываем эту информацию при подготовке боевых действий. Это ведь тоже очень важная для нас информация, – с усталой улыбкой констатировал Корнеев.

– Ну тогда, товарищи офицеры, давайте все вместе попьем кофе, а я пока распоряжусь, чтобы нам подыскали «свежего» пленного и пригласили переводчика.

– Нет, нам только пленный нужен, товарищ полковник, а переводчик не требуется, – возразил Романов.

– Как это так?

– Своих растим, товарищ полковник.

– Ну да?

– У меня есть прекрасный специалист, знающий все афганские языки и наречия. Вот, посмотрите. Орлов, заходи!

В штабную палатку вошел невысокого роста, крепкий, широкоплечий, светловолосый парень типичной славянской наружности и с василькового цвета глазами. На вид ему было не больше двадцати лет. На нем был камуфляж, пригнанный по фигуре, расписной кожаный лифчик⁴⁵ и на ногах красовались модные, светлого цвета импортные кроссовки. На поясе у парня висел большой загнутый нож в разукрашенных арабской вязью ножнах, с другого бока торчала рукоятка пистолета в красивой, инкрустированной какими-то камнями, кобуре. За его плечами располагался АКСУ⁴⁶, спереди виднелись расшитые причудливыми узорами лямки вместительного, упакованного для боевых действий, рюкзака. Головной убор, панаму «афганку», вошедший держал в руках. Поначалу казалось, что парень немного смущен общим вниманием, но он быстро с собой справился.

– Товарищ майор, сержант Орлов по вашему приказанию прибыл, – бодрым голосом отрапортовал он.

– И впрямь вид орлиный у бойца, – заметил полковник.

– А как насчет языков, он действительно специалист? – с легкой усмешкой произнес Корнеев.

Хоть и геройский вид был у сержанта, Корнеев как-то засомневался, что парень успел закончить ВИИЯ⁴⁷, он просто не мог этого сделать по возрасту. «Если бы он закончил институт, то наверняка был бы здесь лейтенантом или хотя бы младшим лейтенантом, а отнюдь не сержантом. Да и лицо у него ближе к типу военного, о котором иногда говорят, что оно „не обезображено интеллектом“. Что-то темнит этот Романов», – думал проницательный Корнеев.

– Если ты, Володя, сомневаешься, то сегодня сам сможешь оценить его уровень квалификации, – словно угадав его мысли, сказал майор.

– На первый взгляд все-таки не скажешь, что твой сержант эрудит, но кто знает…

– Не сомневайся, переводчик он отменный.

– Ну ладно. Если у тебя имеется такой специалист, то это очень хорошо.

Солдат принес кофе для офицеров. И сразу же вслед за ним показался высокий плечистый ефрейтор. Он ввел в палатку пленного со связанными сзади руками, держа его за плечо. Это был невысокого роста щуплый лысоватый мужчина средних лет в рваном халате и каких-то стоптанных больших ботинках на босу ногу. На лице его были видны кровоподтеки, глубоко посаженные черные глаза затравлено бегали по сторонам, взгляд переходил с одного офицера на другого.

Вслед за ефрейтором и душманом в просторную штабную палатку вошел начальник разведки бригады.

– Вот, пожалуйста, доставил пленного, – доложил он.

– Он свежий? – поинтересовался Романов.

– Свежее не бывает, взяли сегодня в бою. Он из банды Бахтияра.

– Тогда отлично!

– Куда его?

– Отдайте, вот, сержанту Орлову из хозяйства Романова. Пусть им займется. Куда их отправим?

– Давайте в мой кунг⁴⁸, – предложил Корнеев, – там достаточно свободного места, так что будет возможность нормально поработать.

– Хорошо. Орлов, забирай душка, – распорядился Романов.

– Давайте за мной! Я покажу вам мой кунг.

Корнееву было очень интересно узнать какими наречиями владеет молодой сержант. Он уже восемь месяцев служил в Афганистане и с самого первого дня начал изучать местный язык дари. На востоке Афганистана в провинциях Нангархар, Кунар и Лагман, которые находились в оперативном подчинении бригады, местными жителями использовался в основном дари, чуть южнее народы и племена разговаривали в основном уже на пушту.

У пленного руки были связаны сзади плотной веревкой. Орлов вел афганца, слегка подталкивая его в спину. У душмана заплетались ноги, и оттого его походка была медленной и вихляющей.

Подняться в кунг душману было тяжело, поэтому сержант его просто приподнял и практически внес внутрь штабной машины. Корнеев не стал подниматься вслед за ними и наблюдал за последующими действиями сержанта со стороны, из-за приоткрытой двери.

– Ну что, хороший мой, сейчас начнем процедуру допроса, – произнес сержант по-русски то ли себе, то ли душману.

Он неторопливо снял вещмешок, неспешно открыл его и, немного покопавшись, достал оттуда небольшой футляр. Положил его перед душманом и спросил по-русски:

– Ну что, говорить будем?

– Душман округлыми от страха глазами смотрел на сержанта и повторял на дари: «Не похегем! Не похегем!»⁴⁹.

– Ну ничего, сейчас мы это дело исправим.

Орлов достал из футляра большую длинную иглу с рукояткой, похожей на отвертку. Корнеев все еще не понимал, что означают эти его манипуляции и с легким недоумением рассуждал, что уже давно должна была слышаться речь специалиста-филолога по всем афганским языкам и наречиям, а пока перед ним были только пленник и сержант, которые сидели и смотрели друг на друга.

– Ну что ж, не хочешь говорить, это твое право. Тогда применим меры физического воздействия.

Сержант крепкой рукой прижал хилого афганца к спинке стула, прикрученного к полу, и воткнул пленному иглу в область паха. Корнеев невольно прикрыл дверь кунга и одновременно услышал пронзительный крик душмана на корявом русском языке: «Бооолнноо!!!».

Отдышавшись Корнеев почему-то представил себя на месте пленного, и у него рефлекторно появилась боль в животе. В темноте ночи он медленно прошел через артиллерийскую батарею Гвоздик⁵⁰, и через несколько минут вернулся в штабную палатку.

Орлов уже находился там. Он невозмутимо докладывал:

– Товарищ майор, разрешите. Пленный рассказал все об интересующей нас банде, ее дислокации и возможных маршрутах движения караванов.

– Вот видишь, – обратился Романов к вошедшему Корнееву, который изумленно смотрел на Орлова. – Я же тебе говорил, что у меня в батальоне есть прекрасный переводчик.

Корнеев бросил взгляд на полковника. Тот только развел руками, как бы говоря: «Видишь, он оказался прав, действительно классный специалист. Что поделаешь, у нас таких пока нет».

– Спасибо большое, товарищи офицеры. Нам пора. – Романов поднялся из-за стола.

– Удачных вам боевых действий! – пожелал ему на прощанье командир бригады.

– Я думаю, – задумчиво сказал Корнеев, глядя вслед уходящим в темноту ночи Романову и сержанту Орлову, который бодро шагнул из палатки за своим командиром, – что с такими специалистами, в том числе переводчиками, боевые действия у Романова пройдут на очень высоком организационно-методическом и боевом уровне.

Святитель Феофан затворник
Слово на Вознесение Господне
(Лк. 24:52)

Что значит Вознесение для Самого вознесшегося Спасителя?

Для Самого Спасителя Вознесение есть, по учению отцов Церкви, высочайшее его прославление и облечение Царственною Божественною властию.

Есть высочайшее прославление. – Господь наш Иисус Христос есть Богочеловек – совершенный Бог и совершенный человек. Совершенный человек и сам по себе высок и славен; сколько же он должен соделаться выше и славнее, когда в его природу облекается Бог, внутреннейшим союзом соединяется с ним? – Здесь его творная слава возвышается до славы Творческой, Божественной. Так Господу Спасителю, по естеству его, должно бы всегда быть облеченным неувядаемою славою и бесконечным величием.

В Вознесении Спаситель облекся Царственною, Божественною властию и силою. Царство Божие, основанное Спасителем на земле, было еще так мало, как зерно горчичное. Надлежало распространить его по всем концам земли, украсить и возвеличить соответственно его достоинству, укрепить и оградить против всего враждебного ему, устроить его и управлять им до исполнения всего, предначертанного в Вечном Совете Божием о сем Царстве.

Но для сего Основателю и Учредителю его необходимо иметь власть не только над родом человеческим, из которого состоит сие Царство, но и над Ангелами, чтобы посылать их в служение хотящим наследовать спасение; над духами злыми, чтобы защищать людей от их коварства, злобы и насилия, над природою, чтобы течение ее направлять к обращению, укреплению и прославлению сынов Царствия, – вообще над всем миром, чтоб его вещам дать такой ход, при котором люди легко могли бы приходить к Нему, а чрез Него к Богу, и чтобы таким образом Царство Божие возрастало, укреплялось и прославлялось.

Посему-то вознесшийся Господь, седши одесную престола величества, восприял «всякую власть на небеси и на земли» (Мф. 28:19). Бог помазал Его «в Царя царем» (Апк. 19:16), «вся покори под нозе Его» (Еф. 1:22), подклонил Ему «всяко колено небесных и земных и преисподних» (Флп, 2:10), так что ничто не осталось Ему непокоренным, «разве Покоршего Ему вся» (1 Кор. 15:27). Сею то Царственною силою, сим мудрым хранением Церкви и направлением ее к предназначенной славе, Господь всегда пребывает в ней и пребудет во вся дни – до лет устроения всех (Еф. 1:10). «Когда же наконец покорится Ему все, тогда и Он Сам покорится Покоршему Ему всяческая, да будет Бог всяческая во всех» (1 Кор. 15:28).

Что значит, наконец, Вознесение Господне для рода человеческого – для нас самих, братие?

Для нас Вознесение Господа есть все. В нем – наша слава и величие, в нем несомненное упование спасения, из него – нам Божественные силы к животу и благочестию, оно – твердыня надежды нашей. Господь Иисус Христос есть наш Господь. Потому вся сила, весь плод Его Вознесения принадлежит собственно нам. «Возшед на высоту, Он пленил плен и даде даяния» преимущественно нам, «человеком» (Еф. 4:8).

Слава Вознесения Господня есть наша слава. Вознесшийся Господь принял Божескую честь и славу без сомнения по человечеству, ибо Его Божество всегда сияло неизменною Божественною славою.

Но для кого Он и восприял сие человечество, как не для нас? – Для нас Он Родился, для нас страдал, для нас воскрес и вознесся. Мы в Нем родились к новой жизни, в Нем страдали, в Нем воскресли, вознеслись на небо и сели одесную Бога. Это нас, учит Апостол, Бог «воскреси и спосади на небесных во Христе Иисусе» (Еф. 2:6). Человек глубоко пал, столь глубоко, сколь высоко возмечтал подняться. Неизреченная благость Божия, спасая его во Христе, возносит его теперь столь же высоко, сколь глубоко он пал. «Будете яко бози» – вот что адская хитрость поставила камнем претыкания! И истинные христиане теперь действительно яко бози во Христе Иисусе, Господе нашем. «Пойте же все человеки победную песнь Христу, возшедшему со славою на небо и спосадившему нас одесную Бога Отца!» (См.1-ю песнь Канона на Вознесение).

Слава Вознесения Господня есть несомненное упование спасения нашего. Человек преступлением соделался врагом Богу, отделился от него, блуждал во мраке и не мог и не смел паки приступить к Престолу Божию. Господь нашел его, блуждающего, взял на Себя и воссоединил с Богом.

Ныне видим человека на небе, у Престола Божия, примиренным с Богом и усыновленным Ему. Единородный Сын Божий – говорит Епифаний, архиепископ Кипрский, – как добрый пастырь, оставил в высотах небесных девяносто девять овец – Ангелов, чтобы найти одну заблудшую, и нашед, Он взял ее на рамена Свои и, вручая ныне Отцу Своему, говорит: «Отче! Я обрел заблуждшую овцу, которую лукавый змий, коварно обольстив, завел на пути греха, и омрачил идолослужением чистоту Богопознания».

Вознесением Господним поданы нам все Божественные силы, яже к животу и благочестию. Господь Вознесением Своим возвеличил человека, примирил его с Богом и усыновил Ему.

1840 год

Глаза войны

За окном падал снег. Огромные пушистые снежинки мерцающим хороводом устилали все вокруг. Между серыми промокшими домами в белом, искрящемся в свете уличных фонарей, наряде величественно стояли безмолвные деревья. По тротуару спешили в разные стороны нахохлившиеся словно в стужу воробьи, замерзшие люди. По дороге спрессованной массой вяло двигался нескончаемый поток машин.

В комнате было тихо и тепло. Мерно тикали старинные настенные часы, неотвратимо отмеряя бег времени. Виктор Аскольдов сидел в мягком кресле и мирно дремал. Книга попалась неинтересная, поэтому скоро она оказалась на полу, и только экран телевизора с выключенным звуком, словно огромный мерцающий фонарь, проецирующий некий виртуальный мир в его холостяцкое жилище, редкими вспышками яркого феерического света заставлял иногда поднимать отяжелевшие веки.

В очередной раз брошенный взгляд помимо воли зацепился за репортаж с места совершения какого-то террористического акта. Глаза уже готовы были закрыться, когда неожиданно он увидел смуглое аскетическое мужское лицо, очевидно, разыскиваемого террориста. Изображение волей оператора увеличивалось в размере, и вскоре на экране остались одни глаза.

– Боже мой, опять они! – воскликнул Виктор, вскочив с кресла. Лицо его перекосилось. Дремота мигом улетучилась. Беспокойство и внутренняя тревога заполнили все существо. На экране давно мелькали кадры какого-то сюжета из жизни животных, а Виктор продолжал маятником ходить по комнате, растирая виски. Он старался отогнать от себя нахлынувшую волну воспоминаний, но они, словно головная боль, вновь и вновь поражали сознание, возвращая в прошлое, настойчиво напоминая о некоторых фактах его бурной биографии. Они, наверное, навсегда запечатлелись в самых легкодоступных архивах памяти и поэтому неотвратимо преследовали его в течение последних лет, заставляя каждый раз вспоминать и заново переживать события тех лет…

Шла гражданская война в африканской стране Сьерра-Леоне. Три четверти ее территории, включая большую часть столицы, находились под контролем мятежников. За десять дней в городе было убито, искалечено и уведено в рабство много мирных жителей. Прижатые к океану в западной части города и полуострова нигерийские⁵¹ войска оказали серьезное сопротивление мятежникам, в результате чего те вынуждены были оставить город и перебраться в родные джунгли, откуда продолжали совершать набеги на близлежащие деревни, чтобы калечить, убивать и насиловать своих же соотечественников. Они нисколько не обременяли себя мыслью о том, что ввергают родину в кровавое месиво гражданской войны. Зато определенным силам извне цели бойни были явно понятны, а сама война крайне выгодна. Развал и беспорядок помогали обогащаться, бесконтрольно выкачивая природные ресурсы этой маленькой страны, основу которых составляли алмазы и золото.

Небольшая наблюдательная миссия ООН не могла удержать ситуацию в рамках диалога сторон и в конечном итоге была вынуждена эвакуироваться в соседнюю Гвинею. Часть должностных лиц, одним из которых являлся Виктор Аскольдов, начальник службы безопасности миссии, часто по долгу службы наведывалась в осажденный и полуразрушенный город, чтобы следить там за ходом событий. Прилетали всегда вертолетом, обслуживающим миссию. За время захвата города мятежниками штаб миссии частично был разграблен. Не столько ими, сколько мирными жителями, пользующимися ситуацией и пытающимися хоть как-то приспособить имущество ООН для своих нужд.

Нигерийские военные после освобождения района расположения ооновцев сразу же поставили рядом с миссией сторожевой пост. Само их присутствие не позволяло местным жителям беспрепятственно заходить на территорию штаба. Если бы поста не было, неизвестно, что осталось бы в офисах. Слишком велик был соблазн у многих побродить по территории миссии и присмотреть, что может пригодиться в домашнем хозяйстве.

О роли нигерийцев в охране штаба Виктор доложил непосредственному начальнику, старшему административному офицеру миссии и своему соотечественнику Виталию Ивановичу Петруневу, сразу же после первой своей поездки в город. Тот посоветовал при очередном визите в столицу от лица руководства миссии поблагодарить командира сторожевого поста и личный состав за оказанную помощь.

Пост располагался в трехстах метрах от ворот миссии в сооружении, которое когда-то служило заправочной станцией. Напоминанием об этом был длинный и вогнутый, как офицерская фуражка, жестяной козырек, установленный на тонких металлических трубах. Вверху на проволоке болтались две чудом сохранившиеся большие пластиковые английские буквы – «11». Нетрудно было догадаться, что в прежние времена здесь находилось предприятие британского нефтяного концерна «Shell». Само здание бензоколонки было разрушено до основания. На месте автоматов для заправки стояли три черные жестяные коробки. Между их закопченными каркасами была поставлена длинная скамейка. Козырек бензоколонки отбрасывал на нее густую тень.

Было, как обычно, солнечно, жарко и влажно. После работы в штабе Виктор решил выполнить указание начальника и направился к посту. Подойдя поближе, он увидел, что на скамейке рядом с постом сидели военные: расстегнутый до пояса нигерийский лейтенант и сержант с автоматом на коленях. Перед ними на асфальте лежали двое связанных оборванных, босоногих мужчин средних лет.

Стараясь на них не глядеть, Виктор поздоровался и присел рядом с лейтенантом. Это был худой, высокий молодой человек с неимоверно большими ушами и свисающими сосульками мочек. Лейтенант, скользнув взглядом по фигуре ООНовца, продолжил с безразличным видом смотреть по сторонам. Виктор попытался расспросить его о ситуации в городе. Из скупых слов разомлевшего от жары лейтенанта можно было только понять, что все находится под контролем.

В надежде продолжить разговор Виктор от имени и по поручению руководства поблагодарил лейтенанта и в его лице всех миротворцев за оказание помощи миссии ООН. В своей хвалебной речи он особо выделил роль мужественных нигерийских солдат его подразделения. Лейтенант в ответ только лениво кивнул ему головой и отвернулся. Дурной пример заразителен. Через некоторое время и Виктор, закончив красноречивую тираду, принялся также молчаливо предаваться созерцанию окружающей местности.

Сержант, воспользовавшись возникшей паузой, продолжил допрос пленных. Поочередно пиная их новыми солдатскими ботинками, стараясь при этом попасть в самые ранимые места, он громкими криками требовал чистосердечного признания, что они являются мятежниками.

Мужчинам, уклоняясь от беспощадных ударов, приходилось всячески извиваться и корчиться на грязном асфальте. Тот, который лежал дальше от Виктора, с мольбой в голосе все время объяснял сержанту, что он не «ребел»⁵², а обычный гражданин страны и живет вблизи улицы Кисси-Роуд, где все его знают.

– Я даже работал два года назад в ЮНДП⁵³, был водителем автобуса, – причитал он, слегка заикаясь.

Слезы стекали по его небритым щекам. Во время ударов пленный пытался заглянуть сержанту в глаза, но тот с ненавистью смотрел на него прищуренным взором. Несчастный увидел спасение в Викторе.

– Сэр, я ни в чем не виноват! Скажите им, прошу вас, у меня четверо маленьких детей, я никакой не мятежник!

Виктору стало искренне жаль беднягу.

– Может быть, не стоит его мучить, лейтенант? Я не физиономист, но мне кажется, что у него лицо порядочного человека. Думаю, надо разобраться, являются ли они мятежниками вообще? Провести расследование, собрать доказательства, опросить свидетелей.

Офицер с сержантом переглянулись так многозначительно, как будто задавали друг другу вопрос: «С какой планеты появился этот белый? Все ли у него в порядке с головой?»

Виктор, тем не менее, продолжал развивать мысль о непричастности мужчины к мятежникам, понимая в глубине души, что берет на себя очень большую ответственность, от которой и сам может пострадать. Ему было предельно ясно, что жизнь этого совершенно незнакомого ему человека висит на волоске, и только он может ему помочь, сохранить для него и его детей бесценный Божий дар – человеческую жизнь. Надо было решаться.

– Мне кажется, – обратился он снова к лейтенанту, – что этот мужчина похож на одного сотрудника, который действительно работал в ооновской организации.

Сам Виктор в миссии находился всего шесть месяцев и, конечно же, не мог встречаться с этим человеком.

– Да, да, сэр, правильно! – радостно закричал мужчина. – Вы узнали меня? Я Джозеф Бангура! Помните, работал в ЮНДП?

– По-моему, я вспомнил тебя, точно вспомнил! – без запинки соврал Виктор.

– Да, сэр, спасибо. Я вас тоже помню!

«Молодец! Сообразил, хотя, наверное, для бедняги все белые на одно лицо», – подумал про себя Виктор.

– Спасибо, сэр, что вы узнали меня! – он сильно закашлялся, слезы еще обильнее потекли из его опухших глаз.

Лейтенант во время их разговора, скривившись, недоверчиво наблюдал за ними. Затем он что-то сказал сержанту на своем местном нигерийском наречии, и тот, бормоча себе под нос нечто нечленораздельное, начал медленно, с неохотой развязывать мужчину. Когда его освободили, он бросился целовать ноги Виктора.

– Не надо, не надо! Все нормально! Вы свободны. Идите быстрее домой.

– Спасибо, сэр, я вас никогда не забуду. – Он медленно побрел по улице, время от времени воздевая руки к небу и осеняя себя крестным знамением. «Какой поступок перед Господом может быть достойнее, чем спасение христианской жизни?!» – подумал с облегчением Виктор.

Сержант подошел ко второму мужчине. Он лежал на земле совершенно спокойно, безразличным взором провожая уходящего. Сержант подскочил к нему и с силой ударил ногой в пах. Мужчина простонал и, сузив глаза, посмотрел на нигерийца.

– За что бьете? Я ни в чем не виновен! – закричал он негодующе и почему-то укоризненно посмотрел на Виктора, как будто упрекая его в чем-то. Виктор увидел черные, наполненные смертельной тоской и безысходностью глаза человека, мысленно находящегося уже в небесных чертогах, но в глубине их продолжал светиться последней надеждой яркий огонек жизненной энергии.

«Чем бы помочь этому гордецу?» – промелькнула в голове внезапная мысль. Виктор в задумчивости посмотрел на военных и неожиданно прочитал в их лицах подписанный смертный приговор. Вдруг сержант резко распрямился, лицо его побледнело, ноздри раздулись.

– Лейтенант, он мятежник! – закричал он. – Кусок дерьма!

Виктор не успел среагировать, как сержант вскинул автомат и короткой очередью прошил беднягу. Пули из автомата Калашникова калибром 7,62 мм, срикошетив, подбросили тело от асфальта. Голова запрокинулась в их сторону. Мужчина умер мгновенно, не успев сообразить, что с ним случилось. Глаза остались открытыми. Взгляд как будто удивленно спрашивал: «Разве со мной что-то произошло? А если меня расстреляли, то за что?» Густая черная кровь потекла вниз к одной из колонок, заполняя собой высохшее мазутное пятно.

– Что вы наделали, лейтенант? – воскликнул Виктор. – Я же представитель ООН! В моем присутствии устроили самосуд. Вы знаете, какие могут быть последствия?!

– Знаю! Ни-ка-ких! Если возникнет необходимость, я представлю кучу свидетелей, которые подтвердят, что он был мятежник!

Лейтенант брезгливо плюнул в сторону трупа. – Для вас лучше, сэр, не вмешиваться в наши африканские дела. Вы ничего не видели и ничего не знаете! – ответил он, недобро сверкнув на Виктора глазами.

Разговаривать дальше было бесполезно. Обстоятельства заставляли немедленно ретироваться с места экзекуции. Виктор зашагал прочь, втянув голову в плечи. На звуки выстрелов стали собираться любопытные. Виктору казалось, что все смотрят на него, возможно считая виновником происшедшего. В штабе миссии выстрелы, конечно, услышали. Местные секьюрити на воротах были обеспокоены. Им он сказал, что нигерийские военные просто стрельнули в воздух.

О самосуде Виктор доложил своему начальнику, опытному ооновцу, горя желанием не оставлять такой случай без внимания. Но тот не был столь оптимистичен в отношении результатов огласки расстрела и посоветовал прислушаться к словам лейтенанта.

– Поверь мне на слово, ты никому и ничего не докажешь. Жизнь человеческая здесь как мусор. Самое суровое наказание, которое офицер может понести в результате предполагаемого расследования, – отправка на Родину, что будет для него явным благом. Нигерийцы уже три года воюют на чужбине за гроши…

Виктор выключил телевизор, лег спать, но сон никак не шел. Прежняя жизнь воспоминаниями будоражила нервную систему, навязчиво вторгалась в сознание, заставляя в который раз переживать, переосмысливать свое поведение, анализировать, что было сделано не так, и откуда появились ошибки…

* * *

Афганистан. Конец декабря. Шли плановые боевые действия. 66-я отдельная мотострелковая бригада проводила частную операцию в уезде Пачиро-Агам провинции Нангархар по уничтожению банд формирований мятежников. Провинция находилась в поясе субтропиков, поэтому снега не было. Солнце целый день сияло на небосводе Столбик термометра днем показывал до восемнадцати градусов тепла, а ночью – до пяти.

Боевые действия подходили к концу, потери были незначительные. Все только и ждали предстоящего возвращения в бригаду, чтобы встретить очередной Новый год. Настроение у всех было предновогоднее.

Виктор, назначенный начальником штаба группировки бригады по проведению боевых действий, закончил проверку дежурных подразделений охранения пункта дислокации.

Он не спеша зашел в свой кунг⁵⁴, чтобы наконец-таки после очередной бессонной ночи отоспаться, побыстрее забыться глубоким сном. Трофейный спальный мешок способствовал процессу расслабления, будто его предварительно вымочили в растворе из снотворных таблеток. Неожиданно в дверь салона постучали.

– Да, войдите! – огрызнулся Виктор, предчувствуя, что его ожидают какие-то недобрые новости.

Вошел дежурный солдат.

– Товарищ майор, вас срочно вызывают к комбригу!

– А что случилось?

– Не знаю, он приказал вас позвать к нему.

– Ладно, иду!

«Вот и поспал, – с горечью подумал Виктор, – кто бы знал, как неприятно вылезать из теплого спального мешка, ставшего за несколько минут уютной постелью?!»

Комбриг встретил его возле своего командного пункта. По лицу полковника Жаркова всегда можно было определить, в каком он настроении и чего следует ожидать. В настоящий момент оно было недовольным и суровым, глаза гневно сверкали.

«Интересно, разнос будет по мою душу или нет?» – успел подумать Виктор, докладывая насупленному комбригу о своем прибытии.

– Слушайте внимательно, майор!

«Говорит слишком официально, значит, будет ругать», – решил Виктор.

– Ситуация такая. С одного из блоков десантно-штурмового батальона ушли два солдата и сержант. Вернулся только сержант, раненый в ногу. Вон он, видите, возле БТРа сидит?

Виктор увидел плотную группу офицеров.

– Сержант вам всю ситуацию обрисует. Потом возьмете мотострелковую роту капитана Истомина, афганский хадовский⁵⁵ батальон и найдете мне пропавших солдат, живых или мертвых. Поняли? Выполняйте, Аскольдов!

Виктор попытался возразить:

– Товарищ полковник, как начальник штаба группировки, я в эту ночь сам руководил охраной пункта дислокации бригады, только полчаса назад сдал пост.

Голос комбрига потеплел.

– Послушай, Виктор Алексеевич, пойми, больше здесь некого посылать, ты все-таки был командиром развернутой⁵⁶ танковой роты, знаешь как управлять подразделением, а остальные на командном пункте все сплошь тыловики. Никто кроме тебя с этим делом не справится. А с блоков сейчас снимать никого нельзя, понимаешь?! Положение такое. Нам необходимо найти товарищей этого сержанта и разобраться, что с ними случилось. Если не найдем людей, будут неприятности. Что доложим вышестоящему штабу? А главное, что напишем родным и близким? У меня такое с моим дядей было в Отечественную. Прислали повестку: «Без вести пропал». Наша семья опыт имеет. Понял?!

Виктор молча кивнул головой.

– Поэтому бери наш резерв, хадовцев и хорошенько прочеши местность. Исполняй!

Виктор понимал беспокойство комбрига. Если людей не находили, то родным и близким посылалось извещение по форме «Пропал без вести». Это означало, что всю жизнь родители не будут знать о судьбе своего сына. Ведь неизвестно, убит ли он, взят в плен или где-то скрывается. Кроме того, никаких льгот в этом случае семья не получает. Надо было выполнять приказ.

Виктор подошел к БТРу. Привалившись к колесу, на земле сидел худой сержант в оборванном обмундировании. Сквозь грязь и кровяные подтеки просматривалась мертвенная бледность лица недоучившегося студента. Левая нога в районе икры была перевязана. Он тяжело дышал и рассказывал собравшимся вокруг него, что с ними произошло. Среди группы внимательно слушающих его рассказ офицеров Виктор увидел нужных ему командиров и майора Зотова из особого отдела бригады. Тот о чем-то спрашивал сержанта.

Виктор сразу же приказал командиру мотострелковой роты и замполиту афганского батальона Абдулло, хорошо говорившему по-русски, чтобы они готовили свои подразделения к выходу в район предполагаемого поиска. Все остальные отошли от сержанта. Остался только майор Зотов.

– Ну что скажете, Олег Иванович? – обратился он к особисту.

– Видишь, сержант, конечно, смертельно напуган. Оно и понятно, но кое-что удалось узнать. Если я буду не точен, – он обратился к сержанту, – ты меня поправишь! Хорошо?!

– Так точно! – тихо ответил он.

– Так вот. Слушай, Алексеевич! Послал командир блока их троих – его и еще двух солдат – за водой. Эти добры молодцы спустились с горушки, набрали воды и вдруг увидели невдалеке отару овец, гонимую пастухом.

Майор всегда излагал свои мысли в шутливо-юмористическом духе.

– Тут в их мудрых головах созрела дерзкая мысль: «А не поесть ли баранинки?», и они пошли за отарой. Проходят где-то с километр и видят одиноко стоящий дукан. Решили, что бараны далеко не убегут, они же пасутся, всегда их можно нагнать, а вот поживиться чем-либо в этом дукане можно будет. В крайнем случае провести экспроприацию по законам военного времени. Я так говорю? В целом правильно излагаю ход ваших мыслей? – спросил Зотов сержанта.

– У нас были деньги, мы просто хотели купить сигарет.

– Понятное дело! Не знаю только, какой бы дуканщик осмелился в районе боевых действий потребовать деньги с трех вооруженных бойцов.

Сержант опустил голову.

– Так вот, по его словам, заходят наши защитники туда, увидели хозяйку и показывают ей рукой на кока-колу и сигареты, дескать, давай, мы купим, хотя я уверен, покупать они ничего не собирались, думали взять в качестве трофея.

– Я их, товарищ майор, постоянно предупреждал, что нам не следует далеко уходить от блока.

– Да знаю! Они тебя не слушали, однако вы все вместе, словно на привязи, продолжали идти за баранами, а потом в дукан. Видимо, почувствовали свое родство с ними. Это надо же быть такими олухами!

– Ладно! Что дальше было? – вмешался Виктор.

– Может быть, теперь ты продолжишь, любитель шашлыка с дымком? Говори, не молчи.

– В дукане я ребятам сказал, что надо уходить. Что-то не так там было. Меня все настораживало.

– А что ты заподозрил? – обратился Виктор к сержанту. Тот облизнул спекшиеся губы.

– Мне показалось, что чересчур ласковая та баба была с нами. Все норовила на кухню вглубь дома пригласить. Обещала вкусно накормить. Поэтому я и сказал ребятам, что надо уходить. А она нас прямо за руки берет, не пускает.

Тогда и они начали понимать, что какой-то подвох здесь. Мы потихоньку назад стали пятиться, вышли из дукана. Я – первый, за мной Баринов, последний рядовой Лаускас. Отходим от него и постоянно оглядываемся, – сержант поперхнулся. – Тут неожиданно из дукана выскакивают трое духов в черных комбинезонах с автоматами.

Офицеры переглянулись.

– Может быть, черные моджахеды, арабские наемники? – спросил Зотова Виктор.

– В этом районе? Вряд ли! Мы имеем информацию, что они действуют в районе Гардеза, хотя все может быть. Только что они здесь могут делать, мне совершенно непонятно. Они обычно выполняют очень ответственные задания.

– Что было потом?

– Они выскочили наружу и кричат на ломаном русском: «Шурави, ложись! Сдавайтесь!»

И дали очередь в воздух. Тут мы залегли, я скомандовал: «Отходим!» И поочередно отстреливаясь, мы стали быстро уходить оттуда. Вслед за первыми тремя духами выскочили еще четверо и начали в нас стрелять. Я был дальше всех, поэтому сумел скрыться, слышал, что ребята сзади отстреливались. Что было потом, не знаю. Меня шальной пулей ранило в икру. Я добежал до ближайшего блока и все рассказал командиру.

Сержант как-то затравленно посмотрел на офицеров. Его лицо было перекошено, в глазах читался смертельный страх и ужас. Видно было, что он все еще чего-то боялся: постоянно гладил себя по бедрам, как бы вытирая руки, и с испугом оглядывался по сторонам.

– Успокойся, возьми себя в руки, ведь все прошло.

– Знаете, все это снова и снова проходит перед глазами. Не могу успокоиться.

– А ты с нами сможешь поехать, показать место, где находится этот дукан с баранами? Ведь гористое плато сплошь перерезано огромными оврагами. Мы без тебя его не найдем.

– Смогу, конечно, – с неохотой произнес сержант.

– А что ты скажешь, Иванович, по данному случаю? – спросил Виктор особиста, когда они отошли от сержанта.

– Знаешь, много странных моментов. Километра три с раненой ногой он пробежал за час.

– Такое в принципе может быть, когда человек находится в шоковом состоянии.

– Согласен, но рана очень интересная. Прострелена точно мясистая часть икроножной мышцы, а на штанине имеются следы пороха.

– Думаешь самострел?

– Возможно, – задумчиво протянул майор. – Не хочу быть предсказателем, но мне кажется, что если первая половина рассказа сержанта весьма правдива, то вторая – придумана. Думаю, когда духи выскочили из дувала, он чесанул от них как можно быстрее, а солдаты приняли неравный бой.

– Но он говорит, что тоже отстреливался.

– А чем?

– То есть как это чем?

– Дело в том, что все магазины в «лифчике» полные, а в рожке его автомата нет всего трех патронов.

– Да, задачка. Думаешь, струсил и убежал, бросив товарищей погибать?

– К сожалению, похоже так оно и было. Когда вернетесь, я с ним займусь более обстоятельно.

– Тогда, Иванович, я поехал, постараюсь на месте разобраться во всем.

– Береги себя! Будь осторожен!

– Буду стараться, ваше высокоблагородие!

– Ладно выкаблучиваться. Не искушай судьбу! На рожон не лезь!

– У меня талисман.

– Что, заговоренный партийный билет?

– Нет, сильнее, – русское народное чудодейственное средство.

Перед отъездом в Афганистан теща Виктора, глубоко верующая женщина, дала ему с собой щепотку земли из Почаевского монастыря, ленточку с написанным на ней 50-м псалмом и маленький медный крестик: «Носи, сынок, эти вещи всегда с собой. Крестик, если на шее вам запрещают носить, держи в нагрудном кармане возле сердца. Запомни, непрестанно молись. Господь помогает тем, кто в Него верит».

Хоть Виктор и был членом КПСС, но в глубине души в Бога верил. Да и кто не верил в Него в Афганистане, когда дыхание смерти ощущается людьми постоянно рядом? Посмотришь на солдата или офицера – то один, то другой крестик незаметно на груди поправляет, осторожно дотрагивается до частички родной земли, бережно завернутой в тряпицу, или водит рукой по маленькой иконке, лежащей в нагрудном кармане. Грядущая беда заставляет напрягать тело в единый волнующийся комок нервов, сплав мышц, стальной каркас костей, подчиняя сознание не только слуху, зрению, осязанию и обонянию, но и всем Силам Небесным.

Виктор поставил боевые задачи командиру роты и замполиту афганского батальона на марш и в районе поиска.

Колонна, состоящая из танка с трайлером для разминирования, командного БТРа, шести БМП-2 и семи стареньких советских грузовичков ГАЗ-66, на которых гроздьями висели афганцы, тронулась в путь. Предстояло прочесать местность, которая находилась за правым флангом расположения войск бригады. Какова там обстановка, никто не знал. Сюрпризы могли ожидать группу на каждом шагу. Виктор понимал, что углубляться в тот район их силами было опасно.

Едва проехали по накатанной грунтовой дороге около трех километров, как вдруг впереди, метрах в ста пятидесяти, раздался мощный взрыв. Виктору показалось, что содрогнулась и разверзлась земля. Высоко вверх полетели куски искореженного железа. Танк своими минными тралами наскочил на фугас. Колонна остановилась. Плотное черно-серое облако обволокло боевую машину. Виктор по связи запросил командира.

– Все нормально! – отозвался громко в трубке сиплый голос сержанта. – Все живы, только контужены слегка.

Виктор спрыгнул с БТРа и подбежал к танку. Перед машиной находилась большая воронка, часть трала была разрушена, и отсутствовало два огромных тральных металлических колеса. Правая гусеница была порвана.

– Ну, как вы там? – обратился Виктор к сержанту, внимательно рассматривающему повреждения.

– Так, вроде ничего, устранимо, – очень громко закричал он, – вот только механика тяжело контузило. Парень оглохнуть может, это его четвертый подрыв.

В люке механика-водителя виднелась русоволосая голова типичного молодого деревенского тракториста. По его грязному лицу текли слезы, из правого уха яркой красной змейкой струилась кровь. Парень с глубокой тоской и болью во взгляде смотрел на Виктора. Большие светлые глаза как будто спрашивали: «За что?» Двое покачивающихся солдат экипажа начали вытаскивать механика наружу.

Подбежал солдат, приданный Виктору для обеспечения связи. За его спиной виднелось большое тело старой помятой радиостанции Р-105. Над головой метра на два торчала антенна.

– Передавай в штаб, чтобы немедленно сюда прислали вертушку. Надо срочно эвакуировать раненого!

Молоденький худощавый солдатик, слегка заикаясь, стал вызывать район боевых действий.

Колонну пришлось остановить. Виктор вывел БМП на огневой рубеж для поддержки действий пехоты. Мотострелковая рота, усиленная взводами афганцев, выдвинулась в район поиска по гребням невысоких холмов, чтобы занять господствующие высоты. Часть роты и афганского батальона пошли с Виктором прочесывать местность в низинах.

Раненый сержант остался на броне. Он показал место расположения дукана.

Время тянулось томительно. Растянувшись в цепь, солдаты начали осматривать местность, заглядывая за каждый валун, просматривая расщелины и ямы. Из одного ущелья вскоре они перешли в другое. Никаких следов пропавших солдат обнаружено не было.

Неожиданно где-то поблизости раздалось характерное «чириканье» и щелчок. Пуля отрикошетила от большого валуна. Все быстро попрятались за камни.

– Передай на блоки, – скомандовал Виктор связисту, – что где-то сидят снайперы. Пусть их снимут сверху. Всем вперед! – скомандовал он.

Около сотни человек, пригибаясь, стали осторожно продвигаться по ущелью от укрытия к укрытию. Опять где-то поблизости от Виктора просвистела пуля, и раздался резкий крик. Ранило в плечо афганского солдата. Подбежавшие мотострелки начали перевязывать его. У афганцев своих фельдшеров и медикаментов практически не было.

– Раненых несите в тыл! Всем быть внимательными! Рассредоточиться! – прокричал Виктор и неосознанно прижал руку к груди, где под просоленным хабэ нащупывались крестик и мешочек с монастырской землей.

Шеренга медленно поползла вперед. Пули вокруг Виктора стали свистеть чаще. Сзади слева опять послышался короткий крик. Краем глаза Виктор увидел, как советский солдат метрах в семи от него повалился на бок. Неожиданно в трех шагах сбоку опять резко вскрикнул сержант, схватившись за простреленную ногу. Рядом с ним молча навзничь завалился в родную землю уже афганский солдат. Виктор вспомнил все известные ему молитвы и стал страстно просить Господа сохранить ему жизнь.

«Да что же это такое? Почему такая кучность стрельбы?» – никак не мог сообразить он, внимательно рассматривая окружающую местность.

Неожиданно его взгляд упал на связиста, который полз сбоку в полуметре от него. Огромная допотопная радиостанция солдата болталась у того на одном плече.

– Ты что, олух, радиостанцию так нацепил? – прошипел в ярости Виктор.

– Да плечо натер, товарищ майор.

– Идиот! Ведь духи тебя вычислили через прицел. Радиостанция является для них отличным ориентиром. Если в группе имеется связист, значит, где-то рядом должен быть и командир. Видишь – отстреливают вокруг нас людей, придурок?!

– Что же теперь делать? – воскликнул бледный солдат. В широко раскрытых глазах застыл охвативший его ужас.

– Надень нормально рацию и отойди от меня метров на десять. Если надо будет что-то передать, я тебе крикну, понял?

Солдат мотнул головой и с неохотой отполз в сторону.

Жужжание пуль стало более частым. Сзади кто-то позвал на помощь. Виктор не обернулся, зная, что раненым помогут. Он до боли в глазах всматривался в горную гряду, в надежде увидеть дымок от выстрела винтовки. «Ну что они там, на блоках, медлят? Скоро нас тут всех как куропаток перестреляют!» Еще несколько десятков метров прошли без потерь, но Виктор понимал – это лишь дело времени. Откуда стреляли, было неизвестно, но ясно, что палили из «буров» издалека.

Наконец впереди с блоков окрыли огонь.

– Что передают? – закричал Виктор связисту, видя, что тот приложил к уху трубку.

– Товарищ майор, на одном из блоков увидели позицию снайперов, сейчас ее обрабатывают.

– Передай им, пусть командир блока передаст координаты цели бронегруппе, и те тоже подключаются к уничтожению.

Неожиданно раздался характерный свистящий звук полета реактивного снаряда. Он ударил в склон ущелья высоко от прочесывающих. «Ну, теперь только этого не хватало!» Еще один снаряд со злобным шипением и треском разорвался далеко сзади шеренг подразделений.

– Свяжись немедленно с бронегруппой! – крикнул Виктор, подбегая к связисту.

– «Броня два!», «Броня два!» Я «Алмаз». Прием!

– Я «Броня два», слушаю вас!

Виктор взял трубку.

– Второй, я «Алмаз». Видите, откуда летят эрэсы⁵⁷?

– Да, стреляют из близлежащей деревни.

– Накройте огневую позицию! Поддержите нас огнем.

– Поняли, выполняем!

Все шесть БМП-2 из своих тридцатимиллиметровых автоматических скорострельных пушек начали обстреливать деревню. Пушечные очереди, словно нож масло, разрезали у основания стены дувалов, которые, будто карточные домики, обрушивались на землю, поднимая большие клубы пыли. Обстрел реактивными снарядами и снайперами быстро прекратился. Вскоре впереди показался дукан, о котором говорил раненный сержант.

– Внимание, всем усилить наблюдение! – закричал Виктор.

Шеренги устремились вперед. Солдаты внимательно прочесывали каждый клочок земли. Майор еще при постановке задач командирам указал, что комбриг приказал искать солдат до тех пор, пока не будут найдены живыми или мертвыми.

– Если не найдем, то и Новый год встретим здесь.

Его предстояло отмечать через три дня.

Неожиданно к Виктору подошел замполит афганского батальона и пряча глаза, тихо сказал:

– Камандир, пойдем со мной.

– Что, нашли?

Афганец промолчал. Они приблизились к столпившейся молчаливой группе афганцев и советских солдат… В неглубоком пересохшем арыке, крест-на-крест друг на друге лежали два босых изувеченных тела в разорванной одежде. У верхнего руки были раскинуты широко в стороны, как будто в последний миг своей короткой жизни он хотел обнять всю Вселенную. Штаны разорваны, на месте гениталий зияла огромная запекшаяся рваная рана. У обоих солдат глаза были выколоты. На телах виднелись многочисленные пулевые и ножевые ранения.

«Видно, раненых добивали кинжалами», – подумал Виктор.

Вид обезображенных трупов был ужасен, но на него смотрели люди, поэтому он решительно спрыгнул вниз и приступил к более детальному осмотру тел. В голове каждого убитого обнаружил маленькие круглые отверстия.

– Изверги! После всего содеянного уже мертвым делали контрольный выстрел в голову из пистолетов, – произнес он вслух.

Подошел командир одного из взводов.

– Товарищ майор, надо проверить трупы на предмет минирования.

– Согласен!

Виктор привязал поданные старшим лейтенантом веревки к ногам обоих тел. Спрятавшись за стену арыка, с помощью солдат они втащили наверх сначала один, затем другой труп. Взрывов не последовало. Выполняя эту работу, всем пришлось изрядно попотеть: убитые ребята были рослыми и крепкими парнями.

– Проверим еще раз тела, – сказал Виктор офицеру, – посмотрим, какие все-таки сюрпризы приготовили нам душманы? Видишь, смотри, вот где ловушка.

Под мышкой у одного из солдат на растяжке находилась граната оборонительного действия Ф-1. Стоило взять труп за руки и ноги, и тогда прогремел бы взрыв. Разлет осколков у этой гранаты до двухсот метров.

– Вот сволочи, даже трупы минируют, – воскликнул кто-то из солдат.

– Видишь, солдат, эти нелюди проволокой продырявили мышцу руки, а другой конец сквозь ребро просунули.

Виктор своим ножом аккуратно надрезал мышцу, ловя себя на мысли, что пытается не причинить солдату боли. Вокруг него плотным кольцом стояли понурые бойцы обеих армий.

– Теперь тела можно забирать. Давай, командир, командуй.

– Ну, ребята, взяли, быстро!

Молодые солдаты нерешительно переминались с ноги на ногу. Вид обезображенных тел внушал им животный страх. Они кучкой сгруппировались в стороне от арыка, стараясь не смотреть на офицеров.

– В чем дело? Быстрее берите тела на плащ-палатку! – прорычал Виктор.

Положение исправил один из офицеров афганского батальона. Он скомандовал своим солдатам, и мигом четыре человека быстро погрузили одно тело на палатку и понесли.

– Теперь другого давайте грузите! Чего ждете? Ваших погибших товарищей несут афганцы! Вам не стыдно?! Быстро взяли и понесли! Что не понятно?

– Ну, давайте же, подходите, – стал командовать командир взвода, разворачивая плащ-палатку.

– Камандир, можно тэбя на минутку?

Неожиданно откуда-то сзади раздался голос с сильным акцентом. Майор повернулся и увидел афганского замполита Абдулло. Сзади него в окружении нескольких солдат стоял высокий человек в дорогом халате со связанными сзади руками. Афганец кивнул в его сторону. Когда Виктор подошел, замполит понизил голос.

– Камандыр, это душьман. Мои люди взяли его. Сам понимаешь, мы этого сделать нэ можем, – он выразительно провел рукой по шее, – а ты как решишь. Его жизнь в твоих руках.

Виктор посмотрел на афганца. Он был высоким, сильным мужчиной с широкими плечами и атлетической фигурой, что не характерно для афганцев – обычно они щуплые, худощавые, атлетов среди них почти не встретишь. Но этот был действительно по-мужски красив: тонкие черты лица, прямой нос, холеная кожа. Черная смоляная борода была аккуратно подстрижена. Выразительные, умные глаза смотрели спокойно и уверенно. Пленный понял, что речь шла о нем, и, видимо, приготовился к самому худшему. Он неожиданно дерзко, с вызовом в упор посмотрел на Виктора.

Тот перевел взгляд на его ноги. Пленный был бос.

– Сняли с него, чтоб не убежал, – пояснил замполит.

Виктор догадался: истинная причина заключалась в том, что обувь у пленного наверняка была качественная. Он повел глазами и заметил, как один из ближайших помощников Абдулло воровато выглянул из-за спин солдат.

– Спасибо, Абдулло, мы, конечно, сами с ним разберемся, – ответил Виктор, еще толком не зная, что делать с пленным. Замполит отошел в сторону.

Обычно процедура работы с афганскими пленными была проста. Сначала их допрашивали, составляли протокол, фотографировали, информировали о них вышестоящий штаб. И затем, по возможности, отправляли вертушками или на бронетехнике в штаб армии. На местах, в зависимости от степени нужности того или иного пленного, могли посадить на несколько дней в яму или отпустить.

В ходе боевых действий солдаты пленных иногда «пускали в расход» самостоятельно, либо по решению командира. Все зависело от потерь, понесенных в роте или взводе, и, соответственно, от психологическо-эмоциональной обстановки в подразделении. Самосуды, конечно, никто и нигде не рекламировал, но солдатская молва часто доносила их до самых «нежелательных» ушей.

С телом другого солдата продолжалась заминка. То плащ-палатка попалась порванная, то его не могли положить на нее как следует. Неожиданно Виктору пришла в голову мысль.

– Абдулло, переведи пленному, пусть он несет нашего солдата.

Замполит перевел.

– Развяжите его!

Афганец размял затекшие от веревки руки, молча подошел к телу. Как заправский штангист повел плечами, взял мертвого солдата за плечи и легко забросил себе на спину. Густая, комковатая кровь полилась изо рта убитого ему на халат. Афганец, не обращая внимания, молча понес тело в гору.

Задача была выполнена, и теперь все двигались в обратном направлении. Виктор смотрел сзади на пленного, который уверенно и быстро продвигался со своей нелегкой ношей, сопровождаемый несколькими афганцами. С блоков постепенно стали спускаться группы солдат. Подошли ребята из разведроты бригады, хорошо знакомые Виктору.

– Где это вы, товарищ майор, такого мощного душка нашли? – удивился сержант Салманов. – Я такого богатыря здесь еще не встречал.

– Союзники выдали.

– Действительно, уникальный экземпляр, – воскликнул один из разведчиков.

Солдаты начали докладывать майору, как проходило выдвижение блоков на позиции и уничтожение выявленных огневых точек. Вскоре показалась «броня»⁵⁸. Активная огневая подготовка давно закончилась. БМП изредка лениво постреливали по кишлаку. Виктор так и не решил, что следовало делать с пленным афганцем. Сомнения развеял афганский замполит.

– Камандир, ты не сомневайся – это дух, я знаю. Он принимал участие в расправе над вашими солдатами.

– Откуда знаешь?

– Допрашивал, мои ребята мне по секрету сказали. Его отпускать никак нельзя. Плохо будет, много еще беды может принести он нам.

Подошедшие с блоков солдаты роты забрали у душмана тело погибшего товарища. Теперь пленник шел свободно, иногда искоса поглядывая на Виктора. А его разрывали сомнения, что делать с пленным. Но перед глазами все время появлялись мертвенно-бледное лицо механика-водителя танка и обезображенные тела солдат. Неожиданно от злости кровь ударила в виски, свело скулы.

– Салманов, бери своих ребят и пусти духа в расход! Понял? – неожиданно жестко сквозь зубы скомандовал Виктор, не узнав своего голоса.

Сержант выразительно посмотрел на майора. На его лице отобразилось едва скрытое удивление не столько приказу, сколько так резко сменившемуся тону офицера.

– Понял! Так точно! – ответил он, принимая некое подобие строевой стойки.

– Но только, чтобы все было тихо!

– Естественно, как можно иначе, столько народа кругом, – ответил сержант, вытаскивая из кармана «лифчика» глушитель. – Все сделаем как положено, только пропустим всех вперед. Не будем же устраивать спектакль?!

Длинная цепочка солдат роты и афганского батальона медленно выходила на плато, не обращая никакого внимания на их небольшую группу. Операция закончилась. Смертельная усталость вместе с радостью ощущения жизни погрузили всех в состояние глубокой задумчивости. Каждый думал о своем. Заканчивался очередной день их пребывания на чужой земле, и они пока были живы.

Пленный сидел на камнях, рукой поглаживая желто-бурую землю. Он как будто чувствовал, что наступают последние минуты его жизни, поэтому старался запечатлеть в памяти каждое оставшееся мгновение своего земного пути. Он обводил взглядом горы, камни, долго смотрел в небо, где в необозримой вышине маленькой, едва различимой точкой, кружил одинокий орел.

Вскоре все вышли на плато. В низинке осталось пятеро: майор, сержант с двумя разведчиками и пленный. Стояла гробовая тишина. Ни ветерка, ни жужжания насекомых. Пленник внешне был спокоен. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он внимательно посмотрел на Виктора, как будто стараясь проникнуть в ход мыслей офицера, что он думает о принятом им решении. Взгляд его черных глаз выражал волю и гордость. Он так и не проронил ни слова за все время своего пленения.

Виктор не смог выдержать его взгляда, в котором прочел немой укор. Он начинал испытывать чувство вины перед этим человеком. Сомнения медленно, но уверенно закрадывались в его душу: «Ну кто я такой, чтобы распоряжаться жизнью другого человека, кто дал мне на это право? Кто, кроме Господа Бога, может решать это?» – думал он, внимая внутреннему голосу совести.

Виктор в какой-то момент уже готов был отменить свой приказ, но перед глазами опять поплыла картина прошедших поисковых действий: падающие, как снопы, солдаты, оскверненные, изуродованные тела молодых парней, которые уже никогда не будут радоваться жизни, недолюбивших, не заимевших своих семей, не оставивших после себя потомства. Отныне только скорбь поселится в домах их родных и близких, и не иссушатся слезы их матерей. В разгоряченном мозгу промелькнул потухший взгляд механика-водителя, который на всю жизнь останется калекой и несчастным человеком.

За что им дарована такая судьба, и кому нужна эта война?

– Все, время пришло! Давайте, мужики, пора кончать, – скомандовал сержант, – держите его крепче.

Солдаты одновременно повисли на руках поднявшегося в рост душмана и, ударив его сзади по ногам, поставили на колени. Афганец почти не сопротивлялся. При желании он легко мог раскидать их всех, но, видимо, свой выбор он тоже сделал – он подчинился судьбе.

Салманов неожиданно резко взмахнул автоматом с навернутым ПБСом⁵⁹. Ствол, разбивая алые губы и белые, как сахар, зубы вошел афганцу глубоко в глотку. На мгновение он зажмурился от боли, но затем широко раскрытыми глазами посмотрел на Виктора. Их взгляды встретились. В глазах афганца был гнев, презрение и… жалость. Крупная одинокая слеза выкатилась из его левого глаза и покатилась на густую бороду.

Виктор понял свою ошибку, но успел только открыть рот и сказать первую букву команды «Отставить!», как сержант нажал на спусковой крючок. Тело грузным комом резко отбросило от солдат. Его неестественно закрутило, согнув дугой. От головы почти ничего не осталось. Кровь и розовые остатки мозга обильно оросили землю.

– Забросайте теперь тело камнями! – отойдя от оцепенения, чуть слышно приказал Виктор, хотя солдаты уже наполовину сделали это. Что-то после выстрела у него внутри надломилось. Ему даже показалось, что в действительности расстреляли не афганца, а его. Это его вялое, податливое тело солдаты забрасывали камнями, а бестелесная оболочка откуда-то сверху наблюдала за их поспешными действиями, укоризненно покачивая головой. Вот и душа – розовый прозрачный голубок, – взмахнув белоснежными крыльями, начала удаляться в поднебесную вышину, постепенно приближаясь к опускающемуся за горизонт кроваво-красному солнечному диску…

Вскоре над телом афганца образовался небольшой холм. Из-под последнего поднятого с земли крупного камня лениво выполз большой растревоженный скорпион. Он величаво пополз к новому месту жительства, в появившийся каменный склеп, к мертвому афганцу.

– Как себя чувствуешь? – спросил Виктор сержанта, прикуривавшего сигарету.

– Что вы имеете в виду?

– Все-таки ты человека сейчас убил, – неловко спросил майор.

– Нормально! Я исполнял приказ, – майор сглотнул сухую слюну. – А вообще, тот дух наших ребят завалил, так его справедливо настигла законная расплата.

– Ну, завалил или нет, это еще не доказано!

– Как не доказано? Я вас что-то не понимаю, ведь замполит сказал, что он дух. Помните, как он злобно смотрел на нас. Уверен, что настоящий дух. – Сержант замолчал.

– О чем думаешь?

– Не следовало его вести сюда. Надо было его на том месте, где они наших парней завалили, грохнуть. Кровь за кровь.

Смеркалось, нужно было возвращаться в район расположения войск. Дорогой ехали подавленные. На БТРе лежали завернутые в плащ-палатки тела. Солдаты молча курили, сержант делал вид, что дремлет. В расположении бригады майор доложил комбригу о проведенной операции.

– Молодцы, что тела нашли, теперь хоть не будет неопределенности. Ладно, иди отдыхать. Насколько мне известно, ты так и не поспал за эти двое суток.

– Не знаю, как теперь и засну.

– Ты это к чему?

– Так, много впечатлений.

В кунге Виктор, совершенно опустошенный событиями дня, без сил растянулся на спальнике. Но едва закрыл глаза, как увидел перед собой лицо расстрелянного афганца, укоряющие глаза убитого. Они отбойным молотом буравили его сознание, не давали возможности заснуть, появляясь снова и снова. Пришлось принять лошадиную дозу снотворного…

Прошли годы, многое стало забываться, затушевываться в памяти. Но глаза террориста с телевизионного экрана напомнили Виктору о тех событиях, разворошили клубок воспоминаний, разбередили старые душевные раны. Ими, будто из глубины загробного мира, было послано сообщение: «Мы помним все! Молись о своей душе!..»

Виктор посмотрел на книжный шкаф. Неожиданно какая-то внутренняя сила подняла его с кресла и заставила подойти к пыльным полкам. Он достал лежащую на ровных корешках книг Библию, подаренную ему православным священником храма, который он недавно случайно посетил, и наугад открыл пахнущий ладаном и воском фолиант. Глаза сами нашли строку.

«Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6:33), – медленно прочитал он и глубоко задумался.

За окном вьюжило, кружило, завывало. В снежном водовороте стихии домов и деревьев уже почти не было видно. Оконное стекло залепило белой пеленой, сквозь которую под пляшущими бликами фонарей просматривался маленький блеклый огонек далекой свечи…

Оптинские старцы и их изречения

Преподобный Лев:

Иеросхимонах Лев (Наголкин) (1768–1841)

• Берегитесь паче всего зазирать и осуждать ближних – нам есть о чем попещись: свои язвы греховные смердят, надобно о них прилежать. За других вы ответа не дадите, а за себя.

Преподобный Моисей:

схиархимандрит Моисей (Путилов) (1782–1862)

• Если кому когда милование какое-нибудь сделаете – за то помилованы будете.

Преподобный Антоний:

схиигумен Антоний (Путилов) (1795–1865)

• Душевное спокойствие приобретается от совершенной преданности себя воле Божией, без которой ничтоже с нами бысть, еже бысть.

Преподобный Макарий:

иеросхимонах Макарий (Иванов) (1788–1860)

• Одна страсть другую укоряет: где самолюбие, там сребролюбие уступает, и наоборот бывает. А нам известно, что все пороки иногда оставляют человека, а один с ним пребывает – гордость, который доволен заменить и прочие.

Преподобный Иларион:

иеросхимонах Иларион (Пономарёв) (1805–1873)

• Ежели ты свое собственное сердце умиротворишь к гневающемуся на тебя, то и его сердцу Господь возвестит примириться с тобою.

• Каждое дело необходимо начинать с призывания в помощь имени Божия.

Преподобный Амвросий:

иеросхимонах Амвросий (Гренков) (1812–1891)

• Если хочешь иметь любовь, то делай дела любви, хоть сначала и без любви.

• Жить проще – лучше всего. Голову не ломай. Молись Богу. Господь всё устроит, только живи проще. Не мучь себя, обдумывая, как и что сделать. Пусть будет – как случится: это и есть жить проще.

• Напрошенный крест трудно нести, а лучше в простоте предаться воле Божией.

Преподобный Иосиф:

иеросхимонах Иосиф (Литовкин) (1837–1911)

• Если видишь погрешность ближнего, которую ты бы хотел исправить, если она нарушает твой душевный покой и раздражает тебя, то и ты погрешаешь и, следовательно, не исправишь погрешности погрешностью – она исправляется кротостью.

• А нам полезно, когда нас толкают. То дерево, которое ветер больше качает, больше корнями укрепляется, а которое в тишине, то так сразу и валится.

• Как устроились обстоятельства, так и должно жить, потому что окружающие нас обстоятельства устрояются не просто случайно, как думают многие современные нам новомодные умники, а всё делается с нами Промыслом Божиим, непрестанно пекущимся о нашем душевном спасении.

• Мы сами увеличиваем свои скорби, когда начинаем роптать.

• Сильнее всего в человеке действует противоречие. По своему желанию человек иногда и трудное что сделает, а скажи ему легкое что сделать, то сейчас же расстроится. А надо слушаться.

Преподобный Анатолий:

иеросхимонах Анатолий (Зерцалов) (1824–1894)

• Смиримся, и Господь покроет, и будем святы. А пока не смиримся и не умилостивим Бога – хоть лоб об пол поклонами разбей, страсти не умалятся.

• Без зимы не было бы весны, без весны не было бы и лета. Так и в жизни духовной: немножко утешения, а затем немножко поскорбеть – и составляется так помалу путь спасения.

• Будем принимать всё от руки Божией. Утешит – поблагодарим. И не утешит – поблагодарим.

Преподобный Варсонофий:

схиархимандрит Варсонофий (Плиханков) (1845–1913)

до пострижения – полковник Русской Императорской Армии

• Каждую душу ставит Господь в такое положение, окружает такой обстановкой, которая наиболее способствует ее преуспеянию.

• Вся жизнь наша есть великая тайна Божия. Все обстоятельства жизни, как бы ни казались они ничтожны, имеют огромное значение. Смысл настоящей жизни мы вполне поймем в будущем веке. Как осмотрительно надо относиться к ней, а мы перелистываем нашу жизнь, как книгу, лист за листом, не отдавая себе отчета в том, что там написано. Нет случайного в жизни, всё творится по воле Создателя.

• Нужно помнить, что Господь всех любит и обо всех печется, но если, и по человечески рассуждая, опасно дать нищему миллион, чтобы не погубить его, а 100 рублей легче могут поставить его на ноги, то тем более Всеведущий Господь лучше знает, кому что на пользу.

• Самое трудное – молитва. Всякая добродетель от прохождения обращается в навык, а в молитве нужно понуждение до самой смерти. Ей противится наш ветхий человек, и враг особенно восстает на молящегося.

Преподобный Анатолий:

иеросхимонах Анатолий (Потапов) (1855–1922)

• Живи просто, по совести, помни всегда, что Господь видит, а на остальное не обращай внимания!

Преподобный Нектарий:

иеромонах Николай Тихонов (1853–1928)

• Главное – остерегайтесь осуждения близких. Когда только придет в голову осуждение, так сейчас же со вниманием обратитесь: «Господи, даруй ми зрети моя согрешения и не осуждати брата моего».

• Нельзя требовать от мухи, чтобы она делала дело пчелы, – каждому человеку надо давать по его мерке. Нельзя всем одинаково.

Преподобный Никон:

иеромонах Никон (Беляев) (1888–1931)

• Никогда не было, нет и не будет беспечального места на земле. Беспечальное место может быть только в сердце, когда Господь в нем.

• Не следует добиваться человеческой правды. Ищи только правды Божией.

• Всякое дело, каким бы ничтожным оно вам ни казалось, делайте тщательно, как пред лицом Божиим. Помните, что Господь видит всё.

Преподобные отцы наши, старцы Оптинские, молите Бога о нас!

1.Общевойсковой защитный костюм (ОЗК) – средство индивидуальной защиты, предназначенное для защиты человека от отравляющих веществ, биологических средств и радиоактивной пыли. Используется совместно с респиратором или противогазом.

2.Банник (воен.) – цилиндрическая колодка со щёткой, насаженная на древко и служащая для очистки от порохового нагара и смазки канала ствола артиллерийского орудия.

3.Неприкосновенный запас (НЗ) – специально собранный запас продовольствия, медикаментов, топлива, боеприпасов и других жизненно необходимых в критических ситуациях вещей.

4.Тримеперидин (промедол) – наркотический анальгетик. Разработан в начале 50-х годов в СССР в ходе исследования родственного препарата петидин. По влиянию на центральную нервную систему промедол близок к морфину; он уменьшает восприятие болевых импульсов, угнетает условные рефлексы. Подобно другим анальгетикам понижает суммационную способность ЦНС, усиливает анестезирующее действие новокаина и других местных анестетиков. Оказывает снотворное влияние (преимущественно в связи со снятием болевого синдрома) Имелся в аптечке у каждого военнослужащего в Афганистане.

5.Крупнокалиберный пулемёт калибра 12,7-мм, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями и огневыми средствами, а также для уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей.

6.Название местных грузовиков среди служивших в Афганистане советских солдат и офицеров.

7.Главарь (язык дари).

8.Бур – английская винтовка, производимая в разных модификациях с 1895 года под названием «Ли-Энфилд» Винтовка «Ли-Энфилд» активно применялась англичанами во время Англо-Бурской войны (1890–1902). Отсюда производным образом образовалось и ее новое название «бур». В Афганистан буры попали в начале XX века. Винтовка активно применялась афганскими моджахедами во время Афганской войны (1979–1989). Винтовочный патрон 7,7х5бмм. обеспечивал буру дальность стрельбы до 2-х километров, что порой осложняло положение советских солдат, чьи АКМы и АК-74 были рассчитаны на стрельбу до километра.

9.ХАД – Афганская служба безопасности.

10.ЦАРАНДОЙ – Афганская милиция.

11.Д-1 – Советское подразделение ГРУ, действовавшее в районе Джелалабада.

12.Саркарда – на языке дари «руководитель, вожак».

13.Дом (араб.).

14.Подарок (араб.).

15.Шурави – советский (дари).

16.Где Фархад? (дари).

17.Это и есть Фархад? (дари).

18.До свидания! Счастливого пути! (дари).

19.Дорогой друг! (дари).

20.Удачи вам! С Богом! (дари).

21.ХАД – Афганская служба безопасности.

22.ЦАРАНДОЙ – Афганская милиция.

23.ГПЗ – головная походная застава.

24.АГС-17 «Пламя» – автоматический станковый гранатомет (30 мм), принят на вооружение Советской Армии в 1971 г.

25.Советская 152-мм самоходная пушка 2 С5 «Гиацинт-С», принятая на вооружение в 1975 г.

26.Лифчик – разгрузочный жилет, предназначенный для хранения на груди разного снаряжения и боеприпасов: магазинов с патронами, гранатами и запалами.

27.РД – ранец десантный.

28.ДШК – пулемет крупнокалиберный Дегтярева-Шпагина, производимый и продаваемый Китаем.

29.PC – реактивный снаряд.

30.Кодовое название погибших.

31.Тримеперидин (Промедол) – наркотический анальгетик. Разработан в начале 50-х годов в СССР в ходе исследования родственного препарата петидин. По влиянию на центральную нервную систему (ЦНС) промедол близок к морфину; он уменьшает восприятие ЦНС болевых импульсов, угнетает условные рефлексы. Подобно другим анальгетикам понижает суммационную способность ЦНС, усиливает анестезирующее действие новокаина и других местных анестетиков. Оказывает снотворное влияние (преимущественно в связи со снятием болевого синдрома).

32.Сиромах (сиромаха, сирома) – цcл.: «бедный»; рус: «сирота».

33.Дуканщик – хозяин дукана, торговой лавки («афганский» лексикон).

34.Выражение типа «не лови ворон» (армейский лексикон).

35.Цинки – ящики из оцинкованного железа для хранения и переноски боеприпасов.

36.Десантно-штурмовой батальон.

37.Отделение ГРУ в Джелалабаде.

38.Шурави – «советский» (от араб.

[шура] «совет»), историческое название уроженцев СССР в Афганистане.

39.Зиндан – традиционная подземная тюрьма-темница, существовавшая в Средней Азии, Афганистане, Пакистане, Иране, Азербайджане и частично на Северном Кавказе. В Иране, Афганистане и Пакистане слово зиндан до сих пор используется по отношению к действующим тюрьмам. В странах Средней Азии, Азербайджане и на Северном Кавказе этот термин полностью вышел из официального употребления в советское время, в период правления Н. С. Хрущева, и обычно используется лишь в качестве «литературного», «старого» названия тюрьмы и в качестве жаргонного слова, означающего тюрьму.

40.«Зелеными» во время Афганской войны 1979–1989 гг. в советских частях называли военнослужащих Афганских правительственных войск.

41.КУНГ (аббревиатура) – кузов универсальный нулевого (нормального) габарита. В разговорной речи кунгом называли любые кузова-фургоны военного назначения.

42.Для оказания помощи в создании Вооруженных сил Демократической Республики Афганистан, подготовки военных кадров, обучения войск, освоения вооружения и военной техники, а иногда и для помощи в организации и ведении боевых действий, Советский Союз отправлял в Афганистан военных советников, которые прикомандировывались к конкретным частям и соединениям и находились непосредственно в боевых порядках Афганских Вооруженных Сил.

43.Название душманов в обыденной речи между военнослужащими контингента Советских войск в Афганистане.

44.Зеленые – военнослужащие Афганских правительственных войск. На советских боевых картах их расположения и действия обозначались зеленым цветом.

45.Разгрузка – разгрузочный жилет военной экипировки, или тактический жилет. Элемент снаряжения военнослужащих, в основном стрелков пехоты и её разновидностей (военно-воздушные войска, морская пехота) Представляет собой жилет с большим количеством специальных карманов или креплений. Предназначен для комфортного ношения оружия, магазинов к нему, гранат, фляги, медицинского пакета, аптечки и т. п., и удобного извлечения, всего перечисленного к применению.

46.АКСУ – автомат Калашникова со складывающимся прикладом, укороченный (официальная модификация АКС-74У автомат Калашникова складной укороченный, 5,45 x 39).

47.ВИИЯ – Военный институт иностранных языков МО СССР.

48.КУНГ – аббревиатура, обозначающая «кузов, унифицированный нулевого (нормального) габарита» или «кузов унифицированный герметизированный». Наиболее распространённым в советских войсках был стандартный каркасно-металлический кузов-фургон КМ131 или кузов-фургон К131. Все кузова снабжались системами освещения, вентиляции и бытовым оборудованием. Устанавливался кунг обычно на шасси автомобилей типа ЗИЛ-131 (ЗИЛ-433422) или ГАЗ-66.

49.Не похегем (дари) – не понимаю.

50.2С1 или «Гвоздика» – советская 122-мм полковая самоходная гаубица.

51.Гражданская война в Сьерра-Леоне – вооружённый конфликт в Сьерра-Леоне между силами центрального правительства и Объединенного революционного фронта. Война продолжалась 11 лет (1991–2002). На стороне правительства принимали участие вооруженные силы стран Экономического сообщества западноафриканских государств (ЭКОВАС), основу которых составляли нигерийские войска.

52.Ребел (англ.) – мятежник.

53.ЮНДП (англ. – UNDP) – одна из организаций ООН.

54.Командирская машина с кузовом.

55.ХАД – подразделение Афганской службы безопасности.

56.Рота полного боевого состава.

57.Реактивные снаряды.

58.Согласно армейскому лексикону, обобщенное название танков или БМП.

59.ПБС – прибор бесшумной стрельбы (в обиходе – глушитель).

Военный сборник. Рассказы для участников Специальной военной операции. Выпуск 1

В. Азаров

4,3

4 baho

taqriz

O`qish

Janrlar va teglar

Haqqoniy voqealarga asoslangan

Harbiy nasr

Hikoyalar to‘plami

Rus vatanparvarligi

Urush haqidagi kitoblar

Vatanga muhabbat

Zamonaviy rus adabiyoti

Yosh cheklamasi:

16+

Litresda chiqarilgan sana:

26 avgust 2024

Yozilgan sana:

2024

Hajm:

281 Sahifa 3 illyustratsiayalar

ISBN:

978-5-00244-491-5

Mualliflik huquqi egasi:

«Издательство «Перо»

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Военный сборник. Рассказы для участников Специальной военной операции. Выпуск 1»

* * *

Вступительное слово протоиерея Константина Татаринцева

От издателей

От автора

Иисусова молитва

Св. праведный Иоанн КронштадтскийБратское обращение к доблестным войскам нашим на полях далекой Манчжурии

Наказ богородицы

Св. праведный Иоанн КронштадтскийНа день славного Покрова Пресвятой Богородицы

Два бюста

Святитель Феофан ЗатворникВ чем Православие и как блюсти и поддерживать его

Волочаевские дни

Св. праведный Иоанн КронштадтскийО вере Православной

Русский штык

Св. праведный Иоанн КронштадтскийСлово о благодати

Многослойный бутербродик

Архиепископ Аверкий ТаушевПритча о милосердном самарянине(Лк. 10: 25–37)

Подрыв

Св. праведный Иоанн КронштадтскийО православном Священстве

Пути Господни

Часть 1Застава в горах

Часть 2Божия кара

Св. праведный Иоанн КронштадтскийЦарства земные колеблются и падают от безверия и беззакония

Засада

Епископ Нестор (Анисимов)Не нам, не нам, а имени Божию(Слово на освящении храма Дома Милосердия в Харбине)

Хадда – город мертвых

Св. праведный Иоанн КронштадтскийСлово пастыря на Новый 1906 год

Случайность

Святитель Феофан ЗатворникНовый год. Обрезание Господне. Святителя Василия Великого(Кол. 2:8-12; Лк. 2:20–21, 40–52)

Мулла – комсомолец

Св. праведный Иоанн КронштадтскийСлово о блудном сыне

Военнопленный

Святитель Феофан Затворник«Души праведных в руке Божией»

Роковой выстрел

Святитель Феофан Затворник«Не давай сна глазам твоим и дремания веждам твоим»

Переводчик

Святитель Феофан затворникСлово на Вознесение Господне(Лк. 24:52)

Глаза войны

* * *

Оптинские старцы и их изречения

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Братское обращение к доблестным войскам нашим на полях далекой Манчжурии

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
На день славного Покрова Пресвятой Богородицы

Святитель Феофан Затворник
В чем Православие и как блюсти и поддерживать его

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
О вере Православной

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово о благодати

Архиепископ Аверкий Таушев
Притча о милосердном самарянине
(Лк. 10: 25–37)

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
О православном Священстве

Часть 1
Застава в горах

Часть 2
Божия кара

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Царства земные колеблются и падают от безверия и беззакония

Епископ Нестор (Анисимов)
Не нам, не нам, а имени Божию
(Слово на освящении храма Дома Милосердия в Харбине)

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово пастыря на Новый 1906 год

Святитель Феофан Затворник
Новый год. Обрезание Господне. Святителя Василия Великого
(Кол. 2:8-12; Лк. 2:20–21, 40–52)

Св. праведный Иоанн Кронштадтский
Слово о блудном сыне

Святитель Феофан Затворник
«Души праведных в руке Божией»

Святитель Феофан Затворник
«Не давай сна глазам твоим и дремания веждам твоим»

Святитель Феофан затворник
Слово на Вознесение Господне
(Лк. 24:52)