Kitobni o'qish: «Очищение нации. Насильственные перемещения населения и этнические чистки в Румынии в период диктатуры Иона Антонеску (1940–1944)»

Перевод осуществлен при финансовой поддержке кафедры истории Университета Центральной Флориды

© В. А. Солонарь, 2020

© А. Тулбуре, перевод, 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

Предисловие

Предметом данной книги является политика этнических чисток, проводившаяся румынским правительством с июля 1940 по август 1944 г., в тот период, когда страна была союзницей нацистской Германии. Применяемая в данном контексте синтагма «этническая чистка», вошедшая в обиход после распада Югославии и последовавшей за этим кровавой гражданской войны, может показаться анахронизмом. Тем не менее использование этого термина по отношению к румынской политике начала 1940-х гг. оправдано по той простой причине, что румынские власти регулярно употребляли его применительно к политике в отношении этнических меньшинств страны (в данном случае термины «национальные меньшинства» и «этнические меньшинства» используются как синонимы). Власти применяли термины «purificarea etnică» или «epurarea etnică» – «этническое очищение» или «этническая чистка», что можно перевести на русский как «этническое очищение» или «этническая чистка».

Недавно было выдвинуто предположение, что термин «этническая чистка» может означать не только насильственное выдворение с какой-либо территории лиц другой этнической принадлежности, но также политику добровольной или принудительной культурной и языковой ассимиляции, поскольку такая политика может привести к созданию гомогенной с этнической и культурной точки зрения нации¹. Если даже это развернутое определение применимо в другом контексте, оно может ввести в заблуждение в случае, описываемом в книге. Румыны никогда не использовали это словосочетание в таком «мягком» смысле, термин «этническая чистка» всегда означал для них физическое выдворение из страны лиц другой этнической принадлежности. Более того, такая политика выглядела оправданной в глазах ее сторонников именно потому, что они воспринимали проводившуюся в межвоенный период политику культурной ассимиляции как неудачную. Таким образом, между терминами «очищение» и «ассимиляция» проводилась четкая грань, они даже считались противоположными.

Румынские лидеры считали, что этническую чистку можно было провести или путем обмена населением с соседними государствами – «внешними родинами» соответствующих меньшинств, – или же путем «одностороннего перемещения» в намеченном государством направлении этнических меньшинств, у которых «не было своей родины», как то евреев и ромов². Насилие было составной частью данного процесса в обоих случаях, но степень его применения была различной: в первом случае меньше, во втором намного больше. Как мы увидим в дальнейшем, в случае евреев из восточных провинций насильственным депортациям предшествовали и сопутствовали массовые экзекуции.

Некоторые события и лица, рассматриваемые в данной книге, многие годы и даже десятилетия были предметом академических исследований. Историография румынского Холокоста, в частности, включает немало основанных на широкой источниковой базе детальных трудов, написанных в основном румынскими экспатриантами, проживающими сейчас на Западе или в Израиле³. Эти труды следуют по большей части интерпретации, предложенной Мататиасом Карпом в опубликованном им в 1946 г. сборнике документов⁴. М. Карп был секретарем Вильгельма Фильдермана, который долгое время возглавлял Федерацию союзов еврейских общин (ФСЕО), упраздненную чрезвычайным указом в декабре 1941 г. Как до, так и после роспуска ФАСЕ доктор В. Фильдерман отстаивал интересы своих соплеменников, направляя властям искусно отредактированные информационные меморандумы и мобилизуя против антисемитской политики правительства силы политической оппозиции и румынских интеллектуалов. М. Карп отобрал для публикации важнейшие материалы из архива Фильдермана, снабдив их своими содержательными очерками, которые и заложили основы наиболее влиятельной – и верной в своих основных аспектах – историографической школы румынского Холокоста.

В 1950-1960-х гг. румынские историки хранили почти полное молчание по истории Холокоста, поскольку коммунистический режим практически запретил всякие дискуссии и исследования по данному предмету. Исторические исследования в данной области, вновь появившиеся в Румынии в 1970-х гг., ставили целью отрицание или преуменьшение роли румынского правительства в трагедии еврейской общины страны: вину за это перекладывали главным образом (или исключительно) на нацистов. Румынский коммунизм, вступивший тем временем в свою националистическую фазу, желал приукрасить межвоенную историю Румынии⁵. Даже после падения коммунизма положение некоторое время оставалось неудовлетворительным, поскольку националистический дискурс, отрицавший или минимизировавший румынскую ответственность за судьбу евреев страны, доминировал в публичном пространстве⁶. С недавних пор ситуация стала меняться, во многом благодаря давлению Запада. Поворотным событием в данной ситуации стало создание по инициативе президента Иона Илиеску в октябре 2003 г. Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии под руководством лауреата Нобелевской премии Эли Визеля (Elie Wiesel). Комиссия, составленная из специалистов из Румынии, Европы, Америки и Израиля, представила свой итоговый доклад в 2005 г., и с тех пор стало невозможным категорическое отрицание Холокоста румынских евреев, по крайней мере в респектабельных академических кругах⁷. Вместе с тем, проблемы истории румынской антисемитской политики в современной Румынии продолжают занимать прежде всего румынских историков еврейского происхождения, многие из которых маргинализируются академическим сообществом страны. Большинство румынских историков предпочитает вообще держаться подальше от этого вопроса, сосредоточиваясь на тех аспектах истории страны, в которых румыны выступают в качестве жертв коммунизма, а не соучастников в преступлениях нацистов.

Возможно, вследствие этой ситуации многие работы некоторых специалистов, исследующих Холокост в Румынии, кажутся вторичными тем, кто отрицает или минимизирует эту проблему. Как отметила Ирина Ливезяну в критическом очерке о состоянии историографии румынского Холокоста, серьезные исследователи подчас слишком много сил тратят на то, чтобы доказать – в который раз! – вину румынских властей в этой трагедии, оставляя вопросы «как?» и «почему?» без рассмотрения⁸. Чтобы не попасть в ловушку подобных бесплодных дискуссий, я решил не вступать в спор с националистическим дискурсом: если считается необходимым дальнейшее опровержение националистических аргументов, это должно быть сделано в рамках отдельного проекта; данная же работа будет следовать собственной логике. Как образно выразился Тимоти Снайдер (Timothy Snyder), «можно легко увлечься хореографией созидания и уничтожения мифов, но трудно после этого вернуться в собственный ритм»⁹.

Данная книга многим обязана усилиям историков, которые открыли и опубликовали многочисленные первичные источники, связанные с историей румынского Холокоста, преследованиями ромов и планами выдворения других национальных меньшинств. Помимо упомянутого выше сборника, созданного Мататиасом Карпом, достоин внимания сборник документов о Холокосте румынских евреев, опубликованный Жаном Анчелом, а также сборник, опубликованный Лией Бенджамин и другими исследователями в сотрудничестве с Федерацией союзов еврейских общин Румынии¹⁰. Недавно к этому списку прибавились сборник, опубликованный Международной комиссией по исследованию Холокоста в Румынии, и сборник, опубликованный Германскими национальными архивами¹¹. Для исследования темы депортации ромов были использованы две прекрасные коллекции документов, опубликованные Лучианом Настасэ и Андреа Варга, а также Виорелом Акимом¹². Виорел Аким также опубликовал и блестяще прокомментировал некоторые важные документы, касающиеся планирования послевоенных обменов населением¹³. Среди многочисленных публикаций первоисточников, относящихся к различным аспектам анализируемого в данной книге периода истории Румынии, хочется отметить перепечатку Марчелом Думитру Чукэ и его сотрудниками материалов заседаний Совета министров с 1940 по 1944 г.¹⁴ Ссылки на другие важные публикации читатель найдет в библиографии и конечных примечаниях.

Фокус и архитектура «Очищения нации» отличаются от других исследований румынской политики в отношении национальных меньшинств во время Второй мировой войны. Во-первых, исследование не ограничивается политикой властей по отношению к евреям и ромам, а рассматривает ее в контексте намерения правительства очистить Румынию от всех меньшинств. Безусловно, евреи и ромы подвергались в Румынии периода Второй мировой войны самым варварским формам преследования, и по этой причине любое исследование политики этнических чисток должно ставить эту проблему в центр внимания. Тем не менее, как будет показано ниже, румынская политика в отношении евреев и ромов, ее разработка, эволюция и последствия не могут быть поняты вне более широкого контекста, а именно проекта тотального этнического очищения страны¹⁵. Следует отметить, что такой поход не нов в постоянно растущей историографии этнических чисток, в которой принято рассматривать Холокост как наиболее варварский и систематический – уникальный в этом смысле – случай этого явления¹⁶.

Во-вторых, поскольку эта работа посвящена политике румынского государства и реакции на нее со стороны различных частей румынского общества, в ней меньше внимания уделяется некоторым кровавым антиеврейским погромам, имевшим место, например, в январе 1941 г. в Бухаресте или в июне того же года в Яссах, которые хотя и являются частью истории румынского Холокоста, однако произошли не по инициативе правительства, которое несет за них лишь косвенную ответственность. Зато кровавые бойни, устроенные на территории Бессарабии и Северной Буковины в июле-августе 1941 г., когда румынская армия, жандармерия и полиция убивали по приказу правительства, анализируются детально.

В-третьих, в отличие от других работ по этой теме, особое внимание уделяется анализу планов этнической чистки. Планы эти, хоть и не были осуществлены на практике, очень важны для понимания того, каким образом власти представляли себе средства реализации этнического очищения.

Целями данной работы является реконструкция идейного, культурного и политического контекста, в котором началось и развернулось преследование евреев и ромов; выявление истоков проекта тотального этнического очищения нации; объяснение того, почему эти идеи оказались столь привлекательными для румынских лидеров и значительной части интеллектуальной элиты Румынии начала 1940-х гг; прослеживание эволюции политики, нацеленной на этнические чистки; и наконец, объяснение причин, по которым правительство реализовало на практике лишь малую часть задуманного.

Хотя исследование сконцентрировано на событиях 1940–1943 гг., первая его часть посвящена преимущественно интеллектуальной истории румынских крайне правых 1930-х гг. Главная цель такого анализа – выявление истоков консенсуса по поводу необходимости и осуществимости тотального этнического очищения, к которому румынские правые круги пришли осенью 1940 г. Я полагаю, что без такого анализа невозможно понять, почему, когда правительство в августе 1940 г. провозгласило такую чистку официальной политикой, значительная часть бюрократов и интеллектуалов выразила желание участвовать в ее реализации. Анализ позволяет также выявить причины того, почему все правительства военного периода целиком посвятили себя этому проекту, вопреки тому факту, что ни один теоретик этнического очищения в их состав не входил. В этой части я также кратко останавливаюсь на публикациях главных действующих лиц – идеологов очищения, относящиеся к периоду Второй мировой войны. Такой подход может показаться несколько проблематичным, коль скоро военный период исследуется во второй части книги. Однако необходимость проследить интеллектуальную траекторию этих лиц в период их наибольшего влияния с лихвой перевешивает структурные недостатки.

Следует уточнить, что я счел необходимым включить этот, пусть краткий, анализ эволюции румынского национализма в 1930-х – начале 1940-х гг. по той простой причине, что она недостаточно исследована в специальной литературе. Известная книга Ирины Ливезяну концентрируется в основном на 1920-х гг. и не рассматривает интеллектуальную историю крайне правых 1930-х гг.¹⁷ Ценное исследование покойного румынского историка Зигу Орнеа (Zigu Ornea) не затрагивает некоторые очень важные для политики этнического очищения аспекты интеллектуальной эволюции, как то евгенику и «научную демографию», поскольку они не входили в круг его особых интересов¹⁸. С другой стороны, книга Марии Букур (Maria Bucur) о румынской евгенике сосредоточена на межвоенном периоде и не уделяет внимания Второй мировой войне¹⁹. Ученое сообщество, несмотря на то что история румынского антисемитизма стала предметом некоторых глубоких и замечательных исследований, еще не осознало в полной мере истинные размеры ксенофобии румынских правых, их враждебности к лицам иной этнической принадлежности, степени их одержимости идеей этнической чистоты как единственного «естественного» состояния нации²⁰.

Следует также прояснить, что судьба депортированных и обращение с ними в круг интересов данной книги не входят. Такое ограничение темы объясняется несколькими соображениями. Депортированные в 19411942 гг. из Румынии лица заключались в гетто и концлагеря на территории Транснистрии – региона на юге Украины, который с сентября 1941 по март 1944 г. был оккупирован и управлялся Румынией. Однако Транснистрия, которая, таким образом, превратилась в место концентрации разного рода «этнически нежелательных» лиц, не была аннексирована Румынией. Предполагалось, что по окончании войны интернированные на ее территорию лица будут депортированы далее на восток, возможно, за Урал. Таким образом, Транснистрия не подвергалась чистке, хотя возможность ее аннексии по окончании войны с последующей этнической чисткой всерьез принималась в расчет. Тем не менее как правовой режим, так и политика по отношению к ее жителям существенно отличались от тех, что существовали в Румынии. Эти темы заслуживают рассмотрения в отдельной книге; в настоящем томе они неуместны²¹.

Румынская политика этнической чистки определялась не только идеологией. Румынские лидеры были вынуждены принимать в расчет и многие другие аспекты, важнейшим из которых было международное положение страны. По этой причине в книге уделяется значительное внимание эволюции внешней политики Румынии в конце 1930-х – начале 1940-х гг. и особенно мотивам, которые подвигли румынских лидеров пойти на союз с нацистской Германией. Союз этот неизбежно сказался на внутреннем климате и оказал сильное влияние на многих политиков, бюрократов и интеллектуалов, в основном правого толка. С другой стороны, когда румынские правители пришли к выводу, что Германии не удастся победить своих противников, они возобновили связи с западными союзниками, и эта переориентация повлияла на политику в отношении национальных меньшинств²². В данной работе эти аспекты в определенной мере рассмотрены.

Другая тема румынской политической истории, которую я, вопреки моим первоначальным планам, посчитал требующей включения, – это краткий обзор румынской политической элиты. На протяжении 1930-х гг. румынская внутренняя и внешняя политика всё больше зависела от желаний и прихотей монарха и его окружения. С 1938 по 1940 г. в стране существовала королевская, а с 1940 по 1944 г. – военная диктатура. Историки, исследующие политические режимы, при которых широкие властные полномочия сосредоточены в руках одного лица, не могут не изучать самым подробным и внимательным образом личность диктатора и проводимую им политику, как не могут пренебречь институциональным устройством, отношениями между руководящим лицом и его подчиненными, а также в кругу этих последних.

Более того, хотя во время военной диктатуры полицейский надзор стал всеобщим, репрессии против представителей этнического большинства применялись лишь изредка, а общественное мнение до последнего года войны в целом поддерживало режим и его политику союза с нацистской Германией. Насколько румынское общество поддерживало политику этнической чистки и, в частности, жестокое преследование и убийство евреев? Какие круги и по каким причинам сопротивлялись им? Каковы были побудительные мотивы румын, поддерживавших политику этнической чистки, и что двигало теми, кто оказывал ей сопротивление, пусть даже и спорадическое? Вот лишь некоторые из «неудобных вопросов» истории Румынии во Второй мировой войне. Данный том, не претендуя на окончательные ответы, пытается внести свой вклад в их обсуждение.

Я показываю, что политика этнического очищения осуществлялась по приказам самых высокопоставленных официальных правительственных лиц. Тем не менее я не игнорирую роль чиновников среднего и низшего звена, рядовых солдат и жандармов в совершении зверств. Я не считаю этих исполнителей простыми орудиями в руках румынского правительства. Напротив, я обращаю особое внимание на их поведение, пытаюсь обнаружить признаки энтузиазма или, наоборот, колебания и даже сопротивления зверским приказам сверху, а также побудительные мотивы, влиявшие на их поведение. Я также прослеживаю влияние давления снизу на политику властей, т. е. то, как это давление иногда побуждало правительство прибегать к более радикальным и более кровавым, а в другой ситуации и в другом контексте – к более умеренным средствам этнических чисток. Таким образом, книга сочетает в себе подходы, характерные для политической, интеллектуальной и социальной истории. Применяя терминологию немецкой историографии истории нацистского «окончательного решения еврейского вопроса», можно сказать, что в настоящей книге сочетаются интенционалистские и функционалистские перспективы, хотя влияние первых более заметно²³.

Термин «Холокост» неизменно ассоциируется с нацистской политикой физического истребления европейского еврейства, и это вполне справедливо, ибо без Гитлера и нацистской партии, пришедших к власти в Берлине, подобная катастрофа, несомненно, никогда бы не произошла. Тем не менее немцы не были единственными виновниками этих чудовищных преступлений; уничтожению европейского еврейства способствовали правительства, армии и полиции всех пронацистских режимов Европы. Пронацистские режимы и поддерживавшие их элиты преследовали и уничтожали евреев, руководствуясь своими соображениями, которые были аналогичны нацистскому проекту, но не вполне совпадали с ним. Вот почему внимание учєного сообщества к этому классу преступников, их политике, идеологиям и другим мотивационным детерминантам вполне оправдано²⁴. Настоящая работа, хотя она и не ограничивается преследованием евреев, вносит вклад в их изучение.

Примечание к русскому изданию

Эта книга была закончена в 2008 г. С тех пор по исследуемым темам появилось много томов и множество статей. Я продолжал свою исследовательскую работу, и при этом некоторые мои взгляды изменились. При подготовке румынского издания я решил внести минимальные изменения, ограничившись исправлением грамматических и фактологических ошибок, которые были замечены мной или моими читателями. Выражаю свою благодарность всем, кто указал мне на них. Перевод на русский язык выполнен с румынского исправленного издания. Я внес лишь незначительные дополнения, направленные на разъяснение некоторых моментов, могущих быть незнакомыми русскому читателю.

Благодарности

Я начал работу над этой книгой в 2003 г., когда проходил стажировку в Центре продвинутых исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне (Федеральный округ Колумбия). Выражаю свою благодарность в первую очередь замечательному персоналу Центра, который создал великолепные условия для успешной исследовательской работы. Выражаю особую благодарность Раду Иоаниду, Полу Шапиро, Питеру Блэку, Венди Лауэр, Мартину Дину, Майклу Гелбу, Вадиму Альтскану и Бентону Арновицу за помощь, оказанную при работе в архивных фондах Центра, за щедрость, с которой они делились со мной своими обширными знаниями и исследовательским опытом. Когда я работал в бухарестских библиотеках, неоценимую помощь мне оказали архивариусы Оана Димитриу, Мариана Економу, Марина Георге, Родика Канае, Ионека Ангел и Юлиан Лупу. Особую благодарность выражаю Марчелу-Думитру Чук, в то время директору Национального архива, который любезно предоставил мне доступ к некоторым ключевым документам. Виорел Аким великодушно поделился своими выдающимися знаниями о румынских архивах и библиотеках. По возвращении в Соединенные Штаты я пользовался поддержкой Университета Центральной Флориды, и в особенности кафедры истории, на которой я занимаю должность ассоциированного профессора (доцента). Мои коллеги Кэрол Адамс, Розалинд Бейлер, Роберт Кассанелло, Ричард Крепо, Конни Лестер, Брюс Поли и Джонатан Скотт Перри помогли мне улучшить различные главы рукописи. Мои исследовательские ассистенты Дэвид Диноколо, Линдсей Мак-Неллис и Даниэль Фандино своей помощью сыграли важную роль в том, что я смог гораздо быстрее продвинуться в своей работе.

Успешному продвижению исследования и улучшению моей рукописи способствовали многие коллеги вне тех учреждений, в которых я работал. Особую благодарность заслуживает Холли Кейс за особый интерес, проявленный к моей работе, и постоянную готовность помочь мне ее улучшить. Ее бесценные советы оказались очень важными для того чтобы данный проект достиг финала. Своей компетентной критикой и поддержкой помогли Карел К. Беркхофф, Георгий Дерлугьян, Майкл Дэвид-Фокс, Ребекка Хейнс, Чарльз Кинг, Ирина Ливезяну, Норман Неймарк, Питер Холквист, Владимир Тисмэняну и Мариус Турда. То же самое сделали и участники сессий Национальных конвентов Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований (ASEEES) и университетских конференций при Университете Уэбстера, Брукса в Оксфорде, Питтсбурге) и Черновицком национальном университете имени Юрия Федьковича. Свои советы по поводу архивных фондов Республики Молдова любезно предоставил Изяслав Левит. Значительный вклад в дело совершенствования рукописи внесли своей уместной критикой рецензенты издательств Центра Вудро Вильсона и Университета Джонса Хопкинса. Тем не менее все ошибки и недостатки принадлежат исключительно мне.

Русское издание этой книги стало возможно благодаря бескорыстной поддержке Алексея Тулбуре и Сергея Эрлиха, за которую я выражаю им свою глубокую признательность.

Последнюю по очереди, но не по значению, я выражаю благодарность моей жене Анастасии и моим детям, Елизавете и Алексею, без которых я жизни себе не представляю. Они оказали мне поддержку в самые трудные моменты на пути к завершению проекта, одаряя меня своим теплом и душевным комфортом.

Замечание об источниках

Львиная доля используемых в данном исследовании архивных документов происходит из фондов микрофильмов Центра продвинутых исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста. В этих фондах хранятся копии архивных документов из Румынии, России, Молдовы, Украины и других стран. Они включают также и свидетельства выживших. Остальные архивные документы происходят прямо из бухарестских архивов, а именно: Центрального национального исторического архива и Архива Министерства иностранных дел, а также из отдела рукописей Румынской академии наук. Вдобавок я проштудировал трофейные немецкие документы из Мэрилендского национального архива и копии других важных документов, полученных из архива Министерства иностранных дел Германии и архива Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете.

Список сокращений

ГА РФ Государственный архив Российской Федерации

ГСРКИ Государственный субсекретариат по румынизации, колонизации и инвентаризации (Румыния)

ДАОО Государственный архив Одесской области (Украина)

ДА СБУ Государственный архив Службы безопасности Украины

ДАЧО Государственный архив Черновицкой области (Украина)

КББТ Военно-гражданский кабинет администрации Бессарабии, Буковины и Транснистрии

МКИХР Международная комиссия по исследованию Холокоста в Румынии (International Commission on the Holocaust in Romania)

НБР Национальный банк Румынии

НИКООП Национальный институт кооперации (Румыния)

НЛП Национал-либеральная партия (Румыния)

НХП Национальная христианская партия (Румыния)

НЦП Национал-царанистская партия (Румыния)

ОА Особый архив (Российская Федерация)

РЖД Румынские железные дороги

ССИ Специальная служба информации (Румыния)

ФНВ Фронт национального возрождения (Румыния)

ФСЕО Федерация союзов еврейских общин (Румыния)

ЦА ФСБ Центральный архив Федеральной службы безопасности (Россия)

ЦБР Центральное бюро по румынизации

ЦИС Центральный институт статистики (Румыния)

АМАЕ Архив министерства иностранных дел Румынии

AMAN Архив Министерства национальной обороны Румынии

ANI Национальный исторический архив (Arhivele Naționale

Istorice, Румыния)

ANIC Центральный национальный исторический архив (Румыния)

ANI–V Национальные исторические архивы, филиал уезда Вылча (Румыния)

ANRM Национальный архив Республики Молдова

ASIS Архив Службы информации и безопасности (Молдова)

ASRI Архив Румынской Службы информации

BAR-SM Библиотека Румынской академии наук, Отдел рукописей

CISHR Международная комиссия по холокосту в Румынии (рум. Comisia internațională pentru studierea Holocaustului din România)

DGP Генеральный директорат полиции (Румыния)

HIA Архив Гуверовского института войны, революции и мира (США)

ICHR Международная комиссия по исследованию Холокоста в Румынии (англ. International Commission on the Holocaust in Romania)

IGJ Генеральный инспекторат жандармерии (Румыния)

MAD Министерство земледелия и государственных имуществ (Румыния)

MAI Министерство внутренних дел (Румыния)

MO Monitorul oficial (Правительственное издание Румынии, в котором печатаются официальные акты)

NARA Национальные американские архивы (г. Колледж Парк, штат Мэриленд)

PA AA Политический архив, Министерство иностранных дел Германии

RG Регистрационная группа документов в архиве Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне

SSSRCI Государственный субсекретариат по румынизации, колонизации и инвентаризации (Румыния)

USHMM Мемориальный музей Холокоста (США, Вашингтон)

Карта 1. Великая Румыния и ее исторические провинции

Карта 2. Румыния в 1942 г.

Введение

В один из сентябрьских дней 1941 г. румынский диктатор, маршал Ион Антонеску вызвал в бессарабский город Тигину, где в то время находилась его ставка как главнокомандующего румынской армии, директора Центрального института статистики. Сама встреча в официальном журнале приемов диктатора отмечена не была, и беседа не была запротоколирована, но о содержании ее можно судить на основании меморандума, подготовленного вышеупомянутым директором, доктором Сабином Мануилэ, в середине октября²⁵. Согласно меморандуму, во время аудиенции диктатор поведал ему о своем «величественном идеале». Мануилэ, хоть и был смущен радикальностью и смелостью взглядов своего шефа, выразил свое согласие с ними и начал разрабатывать план по претворению этой мечты в реальность²⁶.

«Величественный идеал» Антонеску сводился к воссозданию Великой Румынии в границах 1939 г., при этом «очищенной» с этнической точки зрения. Он предполагал, во-первых, восстановление территориальной целостности Великой Румынии, такой, какой она сложилась после Первой мировой войны и просуществовала до лета 1940 г., когда ее вынудили уступить Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу, север Трансильвании – Венгрии и юг Добруджи – Болгарии. Когда Антонеску встречался с Мануилэ в Тигине, в только что отвоеванных у Советов Бессарабии и Буковине восстанавливалась румынская администрация; таким образом, Антонеску, несомненно, чувствовал, что судьба благосклонна к нему и его стране. Он, похоже, верил, что вскоре и остальные провинции будут воссоединены с Румынским королевством. В этом отношении Антонеску был не одинок: в то время многие румыны наверняка разделяли его страстное желание вернуть утраченные территории и отомстить за перенесенное страной год назад унижение. Вторая же часть его «идеала», по свидетельству Мануилэ, застала последнего врасплох и поразила его своим радикализмом: это было намерение осуществить – да еще за относительно короткий период – тотальное этническое «очищение» путем обмена населением с соседними странами или «одностороннего перемещения» нерумын, не имеющих «внешних родин», как то евреев и ромов, за пределы страны в еще не определенные регионы²⁷.

Удивление Мануилэ было вполне обоснованным. Согласно переписи 1930 г., – самой достоверной на тот момент – население Великой Румынии насчитывало 18 057 028 человек, среди которых нерумын было 5 075 028, или 28,1 %. Как разъяснил в своем меморандуме Мануилэ, если бы концепция Антонеску осуществилась, нерумынское население сократилось бы до 1 633 121, среди которых немцы (4,5 % всего населения) представляли больше половины. Другим меньшинством, не подлежавшим немедленной чистке, были «турко-татары» (1,1 % от общего числа), однако ожидалось, что и они добровольно эмигрируют в Турцию на основании специальной румынско-турецкой конвенции 1936 г.²⁸ Общая численность остальных меньшинств – венгров, украинцев, болгар и сербов, – меньшинств, на протяжении веков проживавших на территории Великой Румынии, должна была сократиться до 618554 человек, что составляло бы лишь 3,4 % от общего числа населения. Это должны были быть преимущественно лица пожилого возраста, неспособные к деторождению. Исключение предполагалось сделать только для «сельских богатеев, максимум один-два процента» от общего количества соответствующего меньшинства, которые считались важными с экономической точки зрения.

Чтобы видение Антонеску стало явью, Румынию должны были покинуть 3 581 618 человек, а из соседних государств переселиться в Румынию 1 602 399 этнических румын²⁹. Почти 5200000 человек должны были быть вырваны из привычной им среды и насильственно перемещены в места и страны, о которых большинство из них ничего не знало. И всё это должно было осуществить правительство бедной страны с 18 036 087 жителей – таково было бы население Румынии после завершения обменов. Осуществление этой концепции принесло бы драматические перемены Румынии и ее соседям.

О том, что Мануилэ знал, что стоит за этими цифрами, свидетельствуют его же слова: «Обмен населения требует сверхчеловеческих усилий и причиняет неисчислимые страдания». По мнению Мануилэ, целое поколение румын должно было бы посвятить всю свою жизнь исключительно этой цели. Предупредив своего шефа о трудностях и опасностях, подстерегающих страну на этом пути, Мануилэ тем не менее подтвердил необходимость двигаться в направлении «Румынии завтрашнего дня», которая должна была быть «однородной с этнической точки зрения» нацией, охватывающей внутри своих границ всех этнических румын. Таким должен был быть «величественный идеал», «истинный национальный идеал» всех румын³⁰. Как будет показано ниже, эти термины были не случайны. Они были укоренены в румынской политической культуре и недавней политической истории.

Часть I
Национальный идеал

Глава 1
Один идеал или несколько? Краткая история

1.1. Великое объединение

На момент, когда Мануилэ составлял свой меморандум, выражение «национальный идеал» имело долгую историю в румынской политической культуре. Накануне Великой войны эта синтагма означала национальное объединение, т. е. присоединение к румынскому государству всех считающихся румынскими провинций. Современное румынское государство-нация было создано в 1859 г. в результате объединения двух румынских, или Дунайских княжеств, Валахии и Молдовы, которые в то время находились под османским сюзеренитетом (полная независимость была обретена в 1878 г.). Но Румыния в границах 1859 г. (территория, впоследствии известная как Старое Королевство, или Регат) была окружена с востока, севера и запада территориями, на которых этнические румыны составляли или абсолютное, или относительное большинство населения. В средние века некоторые из этих провинций – в частности Бессарабия и Буковина – принадлежали Молдове. Фактически за пределами Румынии проживало больше этнических румын, чем на ее территории, что во времена господства национализма считалось ненормальным и несправедливым положением.

Румынский «национальный идеал» был вариацией на тему, которая для элит вновь созданных балканских государств была наиважнейшей: осуществление национального объединения, которое понималось как максимальное расширение контроля государства над территориями, считавшимися – по разным мотивам – наследием предков. В начале XX в. казалось, что шансы Румынии осуществить свой национальный идеал были даже меньше, чем у других новых государств Юго-Восточной Европы. Ее проблема состояла в том, что румынские «земли предков» находились в составе двух соседних могущественных империй, России и Австро-Венгрии, исчезновение которых считали вероятным лишь очень немногие современники. Руководители двух главных румынских политических партий – либералы и консерваторы – предпочитали не предаваться грезам, а сосредоточиться на неотложных аспектах социально-экономического развития, пытаясь одновременно сохранить равновесие в отношениях с Веной и Санкт-Петер-бургом³¹.

Идеал, однако, сохранялся всегда: взлелеянный несколькими поколениями румынских поэтов, писателей и историков, он оказал сильное влияние на румынскую молодежь. Особенно значимой была роль историков, среди которых самым влиятельным и плодовитым в начале ХХ в. был Николае Йорга, прозванный «апостолом нации». Человек колоссальной энергии и амбиций, обладавший невероятной памятью и трудолюбием, он оставил огромное наследие, насчитывающее 1200 книг и брошюр, плюс приблизительно 23 тыс. статей и рецензий³². Накануне Великой войны Николае Йорга пользовался особым успехом у публики как оратор и публицист. Его лекции в Бухарестском университете в годы, предшествующие Первой мировой войне, неизменно собирали многочисленную и разнородную аудиторию. Йорга, получивший образование во Франции и Германии, был националистическим историком в духе Леопольда фон Ранке. Он считал, что европейская история неумолимо двигалась к «выделению народов из универсализма священной средневековой империи <…> согласно закону национальной крови». Таким образом, осуществление национального идеала было лишь вопросом времени – иначе просто быть не могло³³.

Трансильвания, одна из оккупированных иностранцами (по мнению румынских националистов) румынских провинций, занимала почетное место в румынском национальном воображении. Такое положение объяснялось двумя факторами. Во-первых, согласно общепринятой в Румынии версии национальной истории, Трансильвания была колыбелью румынского народа. Именно в ее горах укрывались потомки римских колонистов из завоеванной Дакии после ухода римлян на юг от Дуная (270–275 гг. н. э.), в течение девяти веков, вплоть до XII в., когда они вновь появились на исторической сцене и были отмечены в письменных источниках³⁴. Именно из Трансильвании румыны продвинулись на юг, вновь заселив земли, оставленные ими после ухода римлян и получившие позднее известность как Валахия и Молдова.

Во-вторых, с конца XIX до начала ХХ в. румынское население Трансильвании испытывало сильное давление со стороны венгерского государства, которое стремилось мадьяризировать все невенгерские национальности страны. В ответ на венгерское ассимиляторское давление румынская элита Трансильвании создала ряд автономных культурных организаций, газет, журналов, банков и фирм, которые обслуживали нужды румынских крестьян. Румынская интеллигенция вела пропагандистскую войну против будапештского правительства, стремясь склонить венский двор к вмешательству во внутренние дела венгерской части дуалистической империи в интересах румын и завоевать европейское общественное мнение (так называемое меморандистское движение 1880-х гг.)³⁵. Националистический пыл в Трансильвании был так силен, что переливался через Карпаты и вдохновлял восторженных юношей Бухареста. Среди них был и Никифор Крайник, будущий националистический публицист и поэт. Несколько десятилетий спустя после Великой войны, он напишет: «Трансильвания означала [для нас] национальный идеал!»³⁶

Таким образом, мотивом выступления Румынии против Австро-Венгрии на стороне Антанты в августе 1916 г. была Трансильвания. Однако военные действия не оправдали надежд румын. Несмотря на первоначальный энтузиазм, военный вклад Румынии оказался посредственным, и в марте 1918 г. страна была вынуждена заключить сепаратный мир с Центральными державами, которые к тому времени оккупировали большую часть страны, включая и столицу – Бухарест. Однако к осени 1918 г. Центральные державы потерпели поражение на Западном фронте, и 10 ноября 1918 г. Румыния вновь вступила в войну против них. Австро-Венгрия распадалась, и румынские войска быстро оккупировали Трансильванию и Буковину, где политически мобилизованное румынское население устроило демонстрации с требованиями объединения с Румынией. (Бессарабия уже присоединилась к Румынии при схожих обстоятельствах в марте 1918 г., с согласия Германии и Австро-Венгрии, когда Российская империя распадалась в результате большевистской революции.) Политический кризис в Венгрии достиг своей кульминации 21 марта 1919 г., когда коммунист Бела Кун стал премьер-министром и была создана Венгерская советская республика. Это событие дало румынам повод еще дальше проникнуть на венгерскую территорию, и в августе 1919 г. они уже вступили в Будапешт³⁷. Такое развитие событий усилило их позиции при переговорах на Парижской мирной конференции.

Румынский успех в Париже был впечатляющим³⁸. Не столь важно, был ли он достигнут благодаря присутствию румынских войск в провинциях, на которые румыны претендовали, или вследствие выражения народной поддержки объединению с Румынией со стороны этнических румын в соответствующих провинциях, или твердости и ловким дипломатическим маневрам главы румынской делегации Иона И. К. Брэтиану, или приверженности союзников вильсоновскому принципу раздела территорий «согласно этнографическим и расовым чертам местного населения», или же сочетанию всех этих факторов. Гораздо важнее то, что румыны получили почти всё, что хотели, за двумя исключениями³⁹.

Во-первых, вопреки бурным протестам румын, западный Банат был отдан сербам: согласно переписи 1910 г., румыны составляли 37,42 % населения всей провинции. Румыны настаивали на том, что Банат был целостной географической единицей, которую нельзя разделять, и требовали присоединения его целиком, но союзники решили по-другому и отвели западную часть, примерно треть, сербам, которые имели там явное большинство; румыны же получили остальное⁴⁰. Во-вторых, Румынию заставили подписать договор, гарантирующий права меньшинств и предусматривающий предоставление избирательных прав евреям, которые на тот момент в подавляющем большинстве были лишены возможности получить румынское гражданство. Этот же договор вводил контроль со стороны Лиги наций над исполнением положений о правах меньшинств. В Румынии этот договор воспринимался как вмешательство во внутренние дела и национальное унижение и на долгое время стал предметом националистических протестов⁴¹.

Так или иначе, невозможно было отрицать, что страна оказалась в громадном выигрыше: с присоединением Бессарабии, Буковины, Трансильвании и большей части Баната, с возвращением юга Добруджи от Болгарии (юг Добруджи был аннексирован Румынией в 1913 г. вследствие Второй Балканской войны, но утрачен в 1918 г. при заключении сепаратного мира с Центральными державами), население и территория Румынии возросли более чем в два раза, с 7750 тыс. до 16 250 тыс. жителей и от 140 тыс. до 290 тыс. кв. км⁴². Мечта о Великой Румынии стала реальностью, и нация, которая всего лишь десятилетие назад была маленькой страной, зажатой в тисках между двумя великими империями, стала важным игроком в Юго-Восточной Европе.

1.2. Национальный идеал в 1920-х – начале 1930-х годов. Развитие и национализм

Осуществление национального идеала в том понимании, которое сложилось перед Первой мировой войной, вызвало эйфорию, но вместе с тем оставило эмоциональную пустоту, породив ощущение утраты смысла жизни. По выражению Н. Крайника, «победа уничтожила веру, поглотив ее, и оставила за собой пустыню»⁴³. В стране, в которой романтический национализм был доминирующей формой политического самовыражения, такое ощущение пустоты могло привести к отчуждению многих, особенно из среды образованной молодежи. Румынские политики, осознавая эту опасность, попытались сконцентрироваться на том, чтобы дать новое толкование «национального идеала». Они попытались создать дискурс, который был бы способен направить энергию послевоенного поколения на решение стоявших перед новым государством задач.

В первом десятилетии после Великой войны авторитет победоносных западных демократий был столь велик, что почти всё общество и, несомненно, все влиятельные политики соглашались, что Румынии следовало подражать им во всем⁴⁴. Это означало, во-первых, что страна должна была стать демократической. В 1919 г. было введено всеобщее избирательное право, а в 1923 г. была промульгирована новая демократическая конституция. Во-вторых, страна должны была модернизироваться, развиваться, и прежде всего в экономическом отношении. Такое развитие должно было привести к повышению уровня жизни населения и решению ряда других задач. Императив экономического развития не представлял ничего нового, поскольку еще до Первой мировой войны по этому вопросу существовал консенсус среди элит как Румынии, так и других «отсталых» стран Юго-Восточной Европы. После осуществления Великого объединения румынские политики и публицисты попытались представить его как подлинный «национальный идеал» нового этапа национальной истории. Вот что писал в 1923 г. либеральный экономист и влиятельный общественный деятель того времени Михаил Манойлеску (Mihail Manoilescu):

Наш вчерашний идеал был един, ясен и прост: это был идеал воссоединения <…>

[Сегодня] мы находимся в фазе национальной реконструкции, успех которой обусловливает самое наше существование как государства и как народа⁴⁵.

Не было разногласий и по вопросу о том, что должно было послужить главным инструментом развития: это было государство. Правящие элиты не сомневались, что это государство должно быть национальным. Именно так определяла его характер статья 1 новой конституции⁴⁶. И что характерно, хотя оппозиция в лице Национальной партии⁴⁷ была возмущена тем, каким способом правящая Национал-либеральная партия приняла конституцию, проигнорировав требования о введении региональной автономии, определение Румынии как национального государства никогда не ставилось под сомнение⁴⁸.

Чтобы продемонстрировать, какие изменения претерпело понятие «национального идеала» к началу 1930-х гг., обратимся к брошюре еще одного видного историка-националиста и политика правого толка, одного из главных соперников Н. Йорги, Константина К. Джуреску, изданной в 1932 г. под красноречивым названием «Новый идеал»⁴⁹. Этот текст, быть может, более чем какой-либо другой выражает общее настроение румынских элит 1920-х – начала 1930-х гг. Начав с предпосылки, что каждое общество, как и каждый человек, нуждается в идеале, который придавал бы смысл его существованию, Константин К. Джуреску заключил, что, таким образом, наличие такого идеала является непременным условием плодотворного и гармоничного развития любой нации. Далее Джуреску напомнил своим читателям, скольких свершений добилась румынская нация за сравнительно небольшой период. Всего сто лет назад, говорил Джуреску, румынским эмиссарам в Стамбуле, у трона имперского хозяина страны, не дозволялось даже глядеть в глаза султану, и свои жалобы они обязаны были подавать его министрам, распростершись ниц и целуя полы их одежд. С тех пор румынам удалось осуществить объединение обоих княжеств, обеспечить себе независимость от турок (1878 г.), объединить всех румын в едином государстве (1918 г.), ввести всеобщее избирательное право (1919 г.) и создать национальную буржуазию⁵⁰. Но с достижением всего этого, и прежде всего целостного национального государства, возникал неизбежный вопрос: какова новая цель, новый идеал румынского народа?

Джуреску был уверен, что знает ответ: новый национальный идеал состоял в том, чтобы «обеспечить соответствующему этническому населению оптимальное материальное и моральное развитие, во всяком случае, более высокий уровень развития, чем тот, который был у него при прежних политических формациях, навязанных извне» (выделено в оригинале). По признанию Джуреску, на момент составления этого трактата румынское государство не могло похвастаться успехами на этом пути. И всё же Джуреску стремился быть оптимистом: страна была богата природными ресурсами и ее населял чудесный народ; нужен был лишь «долгосрочный и детальный план работ по всем направлениям и руководители, обладающие высоким моральными качествами и совершенным уважением к закону и государству»⁵¹^

Румынские элиты, назвав свое государство «национальным», воспринимали его как принадлежащее одной этнонации – сообществу этнических румын. Несмотря на то что в конституции о румынах говорилось как о румынских гражданах, в обиходном повседневном употреблении эта синтагма почти всегда обозначала этнических румын. Например, в 1930 г., когда видный румынский демограф Сабин Мануилэ написал исследование о национальных меньшинствах, он смог привести цитаты из высказываний целого ряда румынских политиков и интеллектуалов, которые по данному вопросу выразили полное согласие. Так, Юлиу Маниу, один из лидеров Национальной, а затем Национал-царанистской (или Крестьянской) партии (НЦП), писал в 1924 г. о том, что национальное государство «является самой совершенной человеческой организацией, поскольку основывается на единстве языка, обычаев, мышления, традиций, стремлений, которые естественным образом характеризуют нацию <…>. В этой грандиозной организации, которая называется Государством, нуждается каждый народ, чтобы в ней и через нее усовершенствовать свои национальные специфические способности, а в случае необходимости выступить в их защиту»⁵².

Видный румынский географ, этнограф и антрополог Симион Мехединць настаивал на том, что румыны были единственной «автохтонной» нацией на территории Великой Румынии, поскольку, в отличие от других этнических групп, проживавших на ее территории, но имевших свои прародины в других местах, румыны как нация «зародились» на этой территории, в то время как национальные меньшинства были «внедрены» в румынскую нацию враждебными силами. Румыны как «хозяева» вынуждены были принять «гостей», т. е. меньшинства, но одновременно они должны были остерегаться центробежных тенденций некоторых из них⁵³. В концепции Национал-либеральной партии, одной из двух главных партий межвоенной Румынии (другой была Национал-царанистская партия), эта идея также являлась центральной. Так, в 1923 г. Ион Г. Дука, один из ее лидеров и будущий премьер-министр страны, пытаясь сформулировать доктрину партии, подчеркнул, что наряду с другими ценностями она включает и национализм в смысле «средства спасения материальной индивидуальности [румын], предотвращения их порабощения элементами, превосходящими их силой или уровнем организации». Отсылка к опасным элементам была аллюзией на иностранный капитал, который воспринимался как угроза местным предпринимателям, а также на граждан иных национальностей, которые якобы занимали неподобающее им место в румынской экономике и обществе⁵⁴.

Поскольку считалось, что миссия «национального государства» состояла в поддержке и продвижении интересов численно доминирующей этнической группы, то меньшинства неизбежно воспринимались как «проблема». Более того, развитие должно быть направлено против них. По этому вопросу также существовал консенсус, хотя мера, в которой интересы «хозяев» и «гостей» были совместимы или исключали друга, являлась предметом серьезных разногласий.

Перед Первой мировой войной большинство румын в королевстве и за его пределами были землепашцами и скотоводами. Немногочисленный правящий класс Старого королевства состоял из интеллигенции (по отношению к ним румыны применяли термин «интеллектуалы»), духовенства, чиновничества и военных, в большинстве своем также этнических румын. При этом этнические румыны были очень слабо представлены в промышленности, ремеслах и коммерции. Румынские предприниматели обычно были евреями, греками или представителями других – по выражению Юрия Слёзкина – «меркурианских» меньшинств, чей традиционный образ жизни лучше подготовил их для достижения успеха в бурно развивающейся капиталистической экономике⁵⁵. Политика ведущей в Румынии в предшествовавшие Первой мировой войне годы Либеральной партии, получившая название «мы сами», была призвана противодействовать ситуации, которая воспринималась как ненормальная, путем согласованной государственной поддержки «национальных» предпринимателей, т. е. этнических румын. Национал-либералы, фактически та же подновленная Либеральная партия, продолжили эту политику в 1920-х гг., когда они обладали едва ли не монополией на власть⁵⁶.

С присоединением новых провинций по итогам Первой мировой войны румыны столкнулись с ситуацией, в которой их ощущение отставания в более современных и значимых занятиях лишь усилилось. Города и местечки новых провинций населяли по большей части доминировавшие в прошлом национальности, такие как русские в Бессарабии, немцы в Буковине и венгры в Трансильвании, а также евреи, говорившие либо на идише, либо на языке культуры, преобладавшей в данной местности. Так, согласно переписи 1930 г., в Кишинёве, столице Бессарабии, румыны представляли 42,4 % всего населения, евреи – 35,7 % и русские – 17,1 %. Следует отметить, что границы румынских городов в межвоенный период проводились таким образом, чтобы путем включения в эти административные единицы пригородных сел с этнически румынским населением разбавить нерумынское большинство. В самом Кишинёве процент евреев и русских был еще выше, на что указывает сравнение с переписью 1897 г.: евреи составляли 45,9 % населения, русские – 27 %, а румыны – всего лишь 17 %⁵⁷. В 1930 г. в Черновцах, столице Буковины, румыны представляли 27 % населения, евреи – 37,9 %, и немцы – 14,6 %; когда в 1910 г. австрийские переписчики регистрировали языковую (Umgangssprache), а не этническую принадлежность, 48,4 % населения города выбрали немецкий язык, 17,9 % – «рутенский» (т. е. украинский), 17,4 % – польский и лишь 15,7 % – румынский. В главном городе Трансильвании, Клуже, в 1930 г. румыны составляли 34,6 %, венгры – 47,3 %, евреи – 13 %, в то время как в 1910 г. соотношение было таким: 12,4, 71,7 и 11,6 % соответственно⁵⁸.

С точки зрения румынских националистов, это была мрачная статистика, но возможно, румыны чувствовали, что на практике ситуация была еще хуже. Как убедительно утверждает Ирина Ливезяну, «города и местечки новых провинций Румынии <…> вообще не проявляли видимых черт румынского характера». В Черновцах, например, «университет, театр, большинство лицеев и ежедневные издания были немецкими, а присутствие румын <.> за пределами собственно румынской общины не ощущалось»⁵⁹.

Румынские политики и интеллектуалы предпочитали объяснять эту ситуацию целенаправленными действиями предыдущих имперских режимов, которые якобы преднамеренно денационализировали румын, чтобы обеспечить себе контроль над румынскими территориями. Так, например, в своем исследовании 1930 г. о национальных меньшинствах Мануилэ, с одобрением процитировав С. Мехединць, который утверждал, что «Румыния – это самая гетерогенная с этнографической точки зрения страна в Европе» и что она – «единственная на Земле страна, чьи города по большей части находятся в руках чужеземцев», прибавил, цитируя Ю. Маниу, что города в Трансильвании «были созданы искусственно как центры мадьяризации» и что «румынское государство должно восстановить то, что разрушили венгры, но не путем разрушения существующих ценностей, а путем создания новых». «Вот и идея на будущее!» – заключил румынский демограф⁶⁰.

В этом вопросе Мануилэ был в полном согласии с большинством своих современников из среды румынских интеллектуалов и политиков, среди которых было распространено мнение, что после объединения румынских территорий новый «национальный идеал» включал модернизацию страны, сопоставимую с тем, что происходило как у соседей, так и на Западе, и в то же время – устранение «дыры в середине», т. е. недостаточной представленности этнических румын в большинстве престижных экономических и социальных сфер. Эти политики и интеллектуалы были склонны воспринимать такую ситуацию как нечто невыносимо постыдное, поскольку она наводила на мысль, что румыны были неспособны стать по-настоящему «современными»⁶¹.

Румынские политики сознавали, какая напряженность может возникнуть в связи с реализацией планов руководимого государством развития в сочетании с мерами по устранению из престижных областей занятости национальных меньшинств, которые зачастую обладали навыками, лишь изредка встречавшимися среди этнических румын. Но в 1920-х – начале 1930-х гг. абсолютному большинству румынских элит хотелось верить, что указанные цели были совместимы. С этой точки зрения Румыния была похожа на другие страны Восточной и Юго-Восточной Европы, которые благодаря их союзу с Францией и Великобританией вышли победителями в Первой мировой войне: победа узаконила демократию, и элиты выразили ей свою поддержку, пусть даже их политическая повестка дня была отмечена изрядной дозой этнического национализма⁶². Приверженность демократии, пусть даже и показная, означала, что явно нарушать права меньшинств было нельзя. Государство должно было действовать осторожно, чтобы и статус доминирующей нации повысить, и соблюдение прав меньшинств подтвердить. Чтобы показать, каким образом наиболее либеральные и дальновидные румынские элиты представляли себе решение этой дилеммы, полезно обратиться к личности и высказываниям одного из самых видных их представителей, Юлиу Маниу.

Фото 1.1. Юлиу Маниу.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Фигура Маниу возвышалась над румынской политической сценой большую часть межвоенного периода, а также во время Второй мировой войны, когда он был самым влиятельным лидером прозападной оппозиции. Маниу был одним из лидеров НЦП с момента ее создания в 1926 до 1933 г. и с 1937 вплоть до 1946 г., когда это формирование вместе с остальными оппозиционными партиями было ликвидировано коммунистическими властями, а их лидеры, включая Маниу, арестованы и брошены в тюрьму, где он и скончался 5 февраля 1953 г. Маниу был премьер-министром Румынии с ноября 1928 по октябрь 1930 г. и с октября 1932 по январь 1933 г.

Маниу родился в 1873 г. в Трансильвании в семье румынских дворян, имевшей славу борцов за права румынских крестьян против венгерского гнета. Он с детства воспитывался в духе румынского национализма и в юности поклялся посвятить себя своему народу⁶³. Он изучал право в университетах Клужа (венгерское название Коложвар), Будапешта и Вены. В 1906 г. он был избран по списку Национальной румынской партии в венгерский парламент, где вскоре зарекомендовал себя как твердого, осторожного и находчивого политика. К исходу Первой мировой войны Юлиу Маниу стал фактическим лидером своей партии и румынской общины Трансильвании. В Первую мировую войну он был мобилизован в австро-венгерскую армию и воевал на Итальянском фронте, но решительно отверг требования венгерских властей подписать декларацию, осуждающую участие Румынии в войне против Австро-Венгрии. Маниу вернулся в Трансильванию в последние недели войны, когда империя уже испускала последний вздох, и в ноябре 1918 г. организовал фактический захват власти в Трансильвании отрядами румынской «национальной гвардии», действовавшими под защитой войск Старого королевства. Он сыграл ведущую роль в организации стотысячной демонстрации трансильванских румын, на которой 1 декабря 1918 г. в городе Алба-Юлия было провозглашено объединение Трансильвании, Баната и восточной Венгрии с Румынией. Со 2 декабря 1918 по 2 апреля 1920 г. он возглавлял в Трансильвании администрацию переходного периода, которая обеспечила окончательное присоединение провинции к Старому королевству⁶⁴.

Таким образом, Маниу был пламенным националистом, но также и демократом, и его преданность демократии была столь же сильна, как и преданность национализму. Однажды в нашумевшем публичном выступлении он даже назвал себя «настоящим фанатиком демократии, <…> фанатичным противником любой диктатуры, под какой бы формой она ни являла себя»⁶⁵. Для Маниу это были не просто слова: он их произнес в мае 1938 г., когда в Румынии была установлена диктатура короля Кароля II. К тому времени Маниу на протяжении нескольких лет оказывал решительное сопротивление авторитарным тенденциям Кароля. После падения королевской диктатуры он неуклонно противостоял диктатуре Иона Антонеску во время войны, а когда в августе 1944 г. Антонеску был устранен в результате государственного переворота и вскоре к власти пришли коммунисты, Маниу мужественно, до конца своей жизни, боролся против их режима.

Приверженность Маниу демократии была тесно связана с его решимостью гарантировать румынским гражданам иных, чем румыны, этнических групп все национальные права, которые он считал неотъемлемыми для их человеческого и национального достоинства. Он посвятил себя «гарантированию свободы для всех и развития всех совместно проживающих народов», включая право каждой нации «обучаться на своем языке, молиться Богу на своем языке и защищать свои права на своем языке». Эти принципы были утверждены в декларации об объединении Трансильвании с Румынским королевством, принятой 1 декабря 1918 г. в Алба-Юлии⁶⁶. Весь межвоенный период они были составной частью платформы НЦП⁶⁷.

Свои взгляды на «проблему меньшинств» Маниу наиболее детально изложил в лекции, прочитанной им в мае 1924 г., которая была опубликована отдельной брошюрой. Отметив, что с созданием национального румынского государства национальный идеал еще не достигнут, он заявил, что «следующей целью» румынской нации должно стать развитие, а также завоевание уважения своих соседей и всего «цивилизованного мира». Для этого страна должна была стать демократией, гарантирующей уважение к праву и соблюдение прав человека, включая права меньшинств. Среди последних он упомянул право получать начальное образование на родном языке в публичных школах и право создавать свои собственные образовательные, культурные и религиозные учреждения. Государство должно было прилагать усилия, чтобы в местах, где меньшинства преобладали численно, на различные местные и региональные административные и судебные должности назначались представители меньшинств⁶⁸. По стандартам межвоенной Европы эта программа была действительно весьма великодушной.

И в то же время Маниу считал, что румынская нация обладала «особыми правами» на территории Румынии, поскольку она здесь «сформировалась», и следовательно, сама ее идентичность и ее психология были неразрывно связаны с этой землей. Меньшинства же представлялись ему «островками» иных народов, разбросанными в «великом автохтонном национальном теле»; эти поселенцы имели свои «родины» в другом месте, и их присутствие на национальной территории румын было результатом «инфильтрации»⁶⁹. Хотя пренебрегать правами меньшинств не следовало, государство было ответственно главным образом перед румынской нацией, и его главной задачей было возмещение ущерба, причиненного враждебными силами, которые правили румынами на протяжении веков. А именно, городам необходимо было придать «истинно» румынский характер, их следовало заселить этническими румынами, которых нужно было продвигать в экономике и сфере свободных профессий, где они были слабо представлены. Иначе говоря, «социальная структура румынского народа при отсутствии средней социальной прослойки и национальное производство при отсутствии класса производителей, промышленников и коммерсантов были больны и ущербны»⁷⁰. Маниу считал, что эта цель была вполне совместима с демократической системой и ценностями. Такие действия не должны были «никого задеть», поскольку они сводились к тому, чтобы помочь этническим румынам, пользуясь для этого «покровительством [своего] государства и публичными фондами», достичь такого же уровня развития, которого добились для себя народы других рас, языков и религий⁷¹.

Стремление Маниу уравновесить национализм и демократию было сильным и искренним, но было бы преувеличением сказать, что его публичные действия и высказывания всегда и полностью соответствовали ему. Так, после того как его партия получила на парламентских выборах в декабре 1928 г. 77,8 % голосов избирателей, среди которых было много голосов меньшинств, политика руководимого им кабинета вскоре многих разочаровала. Хотя в период правления НЦП с ноября 1928 по октябрь 1930 г. положение меньшинств в какой-то мере улучшилось, обещанный закон о меньшинствах не был принят, как не был пересмотрен и закон 1925 г. о публичных школах, серьезно ограничивавший право меньшинств добиваться открытия таких школ в местах их компактного проживания⁷². Однако, когда в 1935 г. его старый друг и близкий соратник Александру Вайда-Воевод выступил с идеей законодательно ограничить долю меньшинств в национальной экономике и свободных профессиях, вплоть до того, чтобы прибегнуть для этого к авторитарным мерам, Маниу отверг эти предложения и добился того, что Вайда-Воевод был исключен из партии⁷³.

Возможно, самым большим провалом в политической карьере Маниу стало заключение в 1937 г. предвыборного пакта «о ненападении» с Корнелиу Зеля Кодряну (Corneliu Zelea-Codreanu), лидером самой сильной и самой агрессивной фашистской и антисемитской партии в Румынии, официально называвшейся в тот момент партией «Всё для Страны!», но более известной как Железная гвардия, или легионеры. Этот пакт был призван предотвратить массовую фальсификацию результатов парламентских выборов в декабре того же года со стороны правительства, которому противостояли как НЦП, так и Железная гвардия. Таким образом, цели пакта были ограниченными. Маниу, однако, публично оправдывая свое соглашение с Кодряну, сделал несколько заявлений, в которых выразил свою симпатию к этому якобы высокоморальному человеку. Он также утверждал, что у него с Кодряну было «идентичное» понимание «национальной идеи», и выразил надежду, что Кодряну в конце концов поймет невозможность проведения антисемитской политики в Румынии⁷⁴. Несмотря на то что одновременно с этим он вновь подтвердил свою приверженность демократии и неприятие насилия, антисемитизма и «любого рода преследований», как и преимущественную ориентацию на западные демократии (официальная политическая позиция партии Кодряну состояла в поддержке фашистской Италии и нацистской Германии), эти заявления вызвали недоумение в рядах сторонников Маниу. Они до сих пор вызывают споры⁷⁵.

Как нам показывает пример Маниу, румынский этнический национализм межвоенного периода при всем ксенофобском и антидемократическом потенциале, который был в нем заложен, на практике умерялся преданностью некоторых членов румынской элиты парламентской демократии и принципам правового государства. Хотя бесполезно задаваться вопросом, как сложилась бы судьба Румынии в период Второй мировой войны, если бы у ее кормила находились Маниу и подобные ему умеренные националисты, нет сомнения, что румынское правительство не запятнало бы себя в таком случае многими позорными действиями, изучению которых посвящена настоящая книга. Однако случилось так, что в тот период во главе страны оказались люди более правых взглядов, национализм которых носил совершенно другой характер.

1.3. Радикализация румынских правых в 1930-х годах: программа этнократического государства

Специалисты, изучающие правые движения межвоенного периода, на протяжении многих десятилетий сосредотачивали свое внимание на политике и идеологии двух главных партий фашистского толка – Национал-христианской партии А. К. Кузы («кузисты») и Железной гвардии Корнелиу Зеля Кодряну⁷⁶. Такое внимание вполне объяснимо, поскольку это были массовые партии, которые в конце 1930-х гг. пользовались значительной поддержкой электората и которые, хотя и весьма ограниченный период времени, находились у власти. В декабре 1937 г. кузисты сформировали правительство и оставались у власти до февраля 1938 г. Железная гвардия делила власть с румынским диктатором Ионом Антонеску с сентября 1940 по январь 1941 г. Железная гвардия в большей мере, чем НХП, обладала атрибутами аутентичного социального движения, пользуясь массовой поддержкой в стране и опираясь на большую группу преданных активистов. Железная гвардия также была более умелой и в своей дискурсивной практике: А. К. Куза был примитивным антисемитом и мегаломаном, считавшим, что ему удалось превратить антисемитизм – в сущности, обывательский предрассудок – ни много ни мало в «науку» антисемитизма (А. К. Куза был профессором политической экономии Ясского университета), тогда как его бывший студент Кодряну, начавший свою политическую карьеру в кузистской партии, но позднее разошедшийся с ней, умело совмещал антисемитскую пропаганду с разоблачениями политической коррупции и призывами к моральному возрождению Румынии⁷⁷. Его искренняя религиозность и ловкое манипулирование традиционными образами святости и мученичества принесли Кодряну поддержку и фанатичную преданность многих молодых румын и некоторых из самых блистательных интеллектуалов страны⁷⁸.

Однако сосредоточенность на этих двух партиях, их лидерах и сторонниках-интеллектуалах подчас приводит к тому, что другие правоэкстремистские интеллектуалы, сыгравшие важную роль в румынской политической истории, остаются за кадром. В отличие от своих конкурентов на правом фланге, в особенности сторонников Кодряну и Железной гвардии, эти теоретики и публицисты крайне правого национализма были близки к королю Румынии Каролю II. Некоторые их публикации получили широкую известность как в Румынии, так и за ее пределами, и оказали серьезное влияние на правительственную политику в конце 1930-х – начале 1940-х гг. Важной особенностью их взглядов было то, что в качестве смертельных врагов они рассматривали не только евреев, но все меньшинства Румынии и требовали приятия решительных мер против них⁷⁹. С кузистами и легионерами их объединяла враждебность к демократии и симпатия к авторитарным формам правления.

Большинство лиц, чьи взгляды будут проанализированы на следующих страницах, резко сдвинулись вправо в 1930-е гг.; десятилетием ранее они тяготели к политическому центру и к одной из так называемых «исторических» партий – НЛП или НЦП, которые заявляли о своей преданности демократической конституции 1923 г. Их переход вправо можно рассматривать как частный случай той общей радикализации, которая была характерна для межвоенной Европы в период экономических и социальных потрясений, вызванных Великой депрессией, когда поддержка демократии повсеместно ослабела и многие консерваторы переориентировались на более тесное сотрудничество с партиями фашистского толка⁸⁰. В Румынии существовал еще один мотив для поправения части элит: это была личность и политика монарха страны, короля Кароля II, с которым у этих персонажей были разнообразные связи. Многие аспекты их политической эволюции невозможно понять, не обратив более пристальное внимание на этого правителя.

Кароль II (1893–1953) был третьим королем из династии Гогенцоллерн-Зигмарингенов, которая правила Румынией с 1866 г. Один из биографов назвал его «самым коррумпированным венценосцем Европы в ХХ веке». При жизни международная пресса прозвала его «королем-плейбоем»⁸¹. Скандалами всякого рода, особенно сексуальными и финансовыми, была отмечена вся его жизнь.

Наследник престола по праву рождения, Кароль в декабре 1925 г., находясь в путешествии по Европе, в письме, адресованном своему отцу, королю Фердинанду I, отказался от своих прав на трон, мотивировав свой отказ решением сожительствовать со своей избранницей Еленой Лупеску, происходившей из еврейской семьи римско-католического вероисповедания. Ранее Елена Лупеску была в браке с офицером румынской армии, с которым развелась в 1920 г. До встречи с Каролем в 1925 г. она жила на периферии бухарестского полусвета и слыла женщиной, не отличавшейся излишней разборчивостью⁸². Кароль был женат на греческой принцессе Елене, с которой он, однако, прервал отношения вскоре после венчания. Связь наследного принца с Еленой Лупеску была скандальной и вызвала разрыв его отношений с румынским политическим истэблишментом, который в то время состоял в основном из руководителей и сторонников Национал-либеральной партии. Вследствие своего письма с отречением законом от 4 января 1926 г. Кароль был лишен наследственных прав. Его сын Михай от брака с принцессой Еленой Греческой был провозглашен наследником престола. Было учреждено регентство, а Каролю было воспрещено возвращение в страну. Казалось, Кароль покинул авансцену истории навсегда. Однако вскоре ситуация в Румынии кардинально изменилась, и его акции возросли в цене⁸³.

В июле 1927 г. скончался король Фердинанд I, и Михай стал королем. Регентский совет контролировали национал-либералы. Эта политическая система могла бы функционировать и дальше, если бы в ноябре того же года внезапно не умер авторитетный лидер Национал-либеральной партии Ион И.К. Брэтиану. Экономическая ситуация в 1930 г. резко ухудшилась, а Регентский совет, который контролировала Национал-либеральная партия, был исключительно непопулярен. Многие румыны считали отрекшегося принца жертвой политических интриг национал-либералов. Кароль понял, что у него есть шанс. НЦП, находившаяся у власти с ноября 1928 г., поддалась влиянию общественного мнения, и сам Маниу дал Каролю себя обмануть расплывчатыми обещаниями, согласно которым по возвращении в Румынию он должен был отказаться от Елены Лупеску и возобновить брачные отношения с принцессой Еленой⁸⁴.

7 июня 1930 г. самолет Кароля внезапно приземлился в Клуже, где он был встречен ликующей толпой. На следующий день парламент 495 голосами «за» при 1 «против» отменил закон от 4 января 1926 г. Кароль был возведен на престол, а Михай низведен в положение наследника. В середине августа Елена Лупеску вернулась в Румынию и с комфортом расположилась в королевском дворце. Маниу ушел в отставку, а отношения Кароля с обеими политическими партиями непоправимо ухудшились. Его правление началось со скандала и проходило от одного политического кризиса к другому вплоть до 6 сентября 1940 г., когда он был вынужден повторно отречься и навсегда покинул страну⁸⁵. В течение этого десятилетия политическое влияние Кароля было решающим.

У Кароля были лишь весьма расплывчатые представления о том, что он будет делать после своего восшествия на престол, но он не был полностью лишен политических убеждений. Кароль явно не был приверженцем демократии и не испытывал особого уважения к конституции и вообще к законам. Столь же невысоким было его мнение о румынских политиках и политических партиях⁸⁶. Идеалом для него была королевская диктатура бонапартистско-плебисцитарного толка, в которой ему отводилась главная роль. Кароль иногда с восторгом отзывался о Муссолини, Гитлере и португальском диктаторе Антонио де Оливейра Салазаре. Ему импонировали в них не столько «революционный» характер их режимов, сколько авторитарный стиль правления в сочетании с риторикой «обновления», которая соответствовала его представлению о самом себе⁸⁷. И всё же власть привлекала его не только сама по себе и не только как источник личного обогащения. Он мечтал об успешной модернизации страны и о месте в истории в качестве одного из великих монархов Румынии.

В современной Румынии Кароля не любят. Ни один опрос общественного мнения не зафиксировал включение его имени в список «великих румын», и когда в 2003 г. его останки были перевезены из Португалии, где он скончался и был погребен, их захоронили не внутри Кафедрального собора монастыря Куртя де Арджеш, где покоятся и другие румынские монархи, а во дворе. Поэтому вызывает удивление тот факт, что некоторые его современники, даже после его падения и на фоне враждебности публики к его памяти, давали осторожно-положительные оценки его способностей и намерений. Например, выдающийся социолог Генри Г. Шталь заявил в интервью историку Золтану Рошташу в 1980 г., что король Кароль считал себя «Брынковяну румынской культуры» – Шталь имел в виду выдающегося валашского господаря XVIII в., положившего начало блестящему периоду культурного возрождения. Шталь подчеркнул, что поддержка короля была незаменимой для многих важных культурных достижений, таких как создание Музея румынского села, для которого изо всех уголков страны привезли в Бухарест образцы традиционных деревянных строений. Через носивший его имя фонд Кароль щедро финансировал издание ряда периодических изданий и публикаций по проблемам истории и культуры. «Жаль, – заключил Шталь, – что у этого способного и полного разнообразных достоинств человека были, наряду с ними, большие недостатки»⁸⁸.

Один из распространенных мифов о Кароле, бытующий со времен его правления, происходит из окружения Ю. Маниу. Согласно этому мифу, с самого начала своего царствования Кароль последовательно прилагал усилия для свержения демократии и установления королевской диктатуры, и этой цели он в конечном итоге достиг в феврале 1938 г.⁸⁹ В действительности, однако, политика Кароля в 1930–1938 гг. ни в коем случае не была последовательной. Действительно, Кароль сотрудничал с румынскими политическими партиями и политиками исключительно на своих условиях, которые предполагали прежде всего защиту его многочисленных финансовых интересов. Злоупотребляя конституционной прерогативой назначения премьер-министров и членов правительства, Кароль неизменно выбирал наиболее податливого к его давлению и манипуляциям кандидата. Одновременно он стремился ослабить, изолировать и по возможности лишить влияния те политические группы, которые, как Маниу и идущая за ним НЦП, сопротивлялись его злоупотреблениям. В этом отношении Кароль порвал с традицией, заложенной двумя предыдущими румынскими монархами из той же династии, которые не вмешивались в персональные разборки в румынских элитах, занимая положение «над схваткой». Как красноречиво выразился один наблюдатель, «из порядочных людей Кароль II всегда выбирал самого гибкого; из остальных самого большого угодника»⁹⁰. «Угодник» (lichea) – самое частое уничижительное прозвище, звучавшее в адрес любимчиков Кароля. К этому прозвищу прибегали как те, кто завидовал получившим доступ к кормушке, так и те, кто испытывал подлинно моральное отвращение к коррумпированному режиму монарха.

Способ взаимодействия Кароля с румынскими политиками часто интерпретируется как сознательная стратегия раздробления политических партий, особенно крупных, как предварительный этап перед их полным устранением⁹¹. Принять такую интерпретацию – значит приписать Каролю долговременную стратегию и целеустремленность, на которые он не был способен⁹². Недавно опубликованные дневники Кароля вкупе с другими ставшими доступными источниками ясно свидетельствуют, что он был бы рад продолжать «сотрудничество» с румынскими партиями и после 1937 г. в том же духе, что и прежде, если бы это было возможным. Такая возможность исчезла вследствие стечения целого ряда весьма специфических обстоятельств. Когда Кароль убедился, что продолжение прежнего образа действий стало невозможным, он решил отменить конституцию 1923 г. и ввести открытую королевскую диктатуру. В истории правления Кароля примечательно не то, что он отменил демократию в начале 1938 г., – к этому времени практически все соседи Румынии, за единственным исключением Чехословакии, находились под управлением авторитарных режимов различного типа, – а то, что Кароль так долго воздерживался от разрушения демократического фасада вопреки своему глубокому презрению к политическим партиям и электоральной политике, а также низкому уровню поддержки демократии в румынском обществе. За объяснением далеко ходить не надо: Кароль не испытывал недостатка в «гибких» специалистах и некомпетентных «угодниках» среди румынской политической элиты. Поскольку главной его заботой было обеспечение свободы действий в области расхищения общественных средств, а других серьезных разногласий с традиционными политиками у него не возникало, Каролю легко удавалось получать всё, чего он желал, сохраняя видимость «демократии». Следует согласиться с утверждением одного из его бывших союзников, позднее ставшего его обличителем:

Каролю <…> невозможно дать правильную оценку, если одновременно с ним не оценить и румынское общество, которое попеременно хулило его и обольщалось им, неоднократно преувеличивая его провалы и взваливая на него груз собственных грехов (выделено в оригинале. – В. С.)⁹³.

По мнению одного из румынских историков, Кароль не был тираном, и его легко можно было бы «поставить на место», если бы румынские политики воспротивились его авторитарным поползновениям. Вместо этого «посредственность» и «пагубное политиканство» румынского политического класса фактически обеспечили ему политический триумф⁹⁴.

В то время как Кароль манипулировал румынскими политиками в своих личных интересах, некоторые из них пытались использовать его для продвижения собственных интересов и политических амбиций. По большей части это были политики и публицисты правого толка, которые симпатизировали его авторитарным наклонностям и надеялись, что смогут заинтересовать его своими идеями; многие из них были активными карлистами еще до возвращения принца в Румынию, поскольку надеялись, что, взойдя на трон, Кароль вознесет и их на самые вершины власти. Однако вскоре после своего воцарения Кароль разочаровал своих ранних сторонников, забыв их заслуги. Некоторые из них также считали, что король не проявляет достаточной решимости в борьбе против «режима партий», т. е. демократических норм. Это разочарование толкнуло некоторых из них вправо, вплоть до сближения с Железной гвардией, хотя окончательного разрыва с Каролем и его окружением они тщательно старались избежать. Тем временем они развивали и обнародовали свои собственные политические идеи, которые придали румынскому национализму новый, более радикальный эксклюзивистский характер.

Одним из наиболее видных представителей этой группы был Никифор Крайник (настоящая фамилия Добре, которой он сторонился как чересчур славянской). Родившись в крестьянской семье в 1889 г., он в детстве мечтал о карьере православного священника и получил соответствующее образование в Бухарестской семинарии. Однако вскоре после окончания семинарии его планы изменились, и он решил стать журналистом и поэтом. Крайник воевал в Первую мировую, а в 1920–1922 гг. изучал теологию и средневековый мистицизм в Вене, причем сам себя считал первым румыном, открывшим этот феномен⁹⁵. Вскоре после возвращения в Бухарест в 1922 г. Крайник стал популярным поэтом, правым журналистом и публицистом, издателем влиятельного ежемесячника по вопросам культуры националистического направления Gândirea («Мысль», 1922)⁹⁶, а затем работал редактором и других правых периодических изданий. Не был он лишен и политических амбиций. В 1927 г. при поддержке НЦП Крайник был избран в палату депутатов, но вскоре после этого покинул партию и превратился в видного «карлиста» – т. е. энергичного сторонника реставрации Кароля II. Однако в окружении Кароля он потерял влияние почти сразу же после реставрации последнего, что толкнуло его еще дальше вправо.

В начале 1930-х гг. он уже посредничал между кузистами и легионерами на предмет их возможного примирения и слияния, но его попытки закончились неудачей и он вызвал недоверие лидеров обеих партий. Потерпев это фиаско, Крайник взялся за осуществление другого проекта: консолидацию кузистов и их превращение в главную правую партию. Крайник сыграл ведущую роль в подготовке слияния кузистов с карликовой Национал-аграрной партией, руководимой трансильванским поэтом-националистом Октавианом Гога. Слияние двух партий произошло в июне 1935 г. Однако немедленно после объединительного съезда Куза и Гога исключили Крайника из новосозданной Национал-христианской партии (НХП) и отвергли написанную им программу. Очевидно, они ему не доверяли и побаивались его политических амбиций. Однако Крайник был непотопляем. Вопреки очередной неудаче он остался влиятельной фигурой румынской правой⁹⁷.

Политические воззрения Крайника в основном сформировались еще до его возвращения из Вены, но в 1930-е гг. произошла их радикализация под влиянием прихода к власти нацистов в Германии и их видимых успехов внутри этой страны и на международной арене. Крайник изложил свои политические идеи в опубликованной в 1936 г. книге под названием «Ortodoxie și etnocrație» («Православие и этнократия»), в которую он также включал написанную в 1935 г. для Национал-христианской партии программу.

Кредо Крайника можно свести к двум основным компонентам. Во-первых, истолкование румынского национализма как основанного исключительно на ценностях православия. При этом православие Крайник толковал в узком, ханжеском и авторитарном духе. Это было новое слово в румынском национализме, поскольку до этого благодаря влиянию французской политической мысли он был в основном светским и рационалистическим. Во-вторых, Крайник четко противопоставил национализм демократии, которая, как он утверждал, не смогла гарантировать доминирование этнических румын в их «собственном» государстве и позволила меньшинствам, особенно евреям, играть слишком большую роль. Румынское государство должно было быть преобразовано из демократического в этнократическое, т. е. такое, которое защищало бы интересы исключительно этнических румын, непримиримо противопоставляя их интересам национальных меньшинств.

Следующие черты должны были, по мысли Крайника, отличать истинно националистическое, или этнократическое государство: (1) публичные должности в нем имели право занимать только коренные румыны; (2) всем государственным служащим должно было быть запрещено вступать в брак с нерумынами; (3) православие должно было стать официальной доктриной государства, и духовенство должно было получать жалование от государства; (4) общество должно было быть реорганизовано на корпоративистской основе, и в каждой корпорации квота меньшинств должна была поддерживаться на уровне удельного веса меньшинства в общей численности населения; (5) представители меньшинств, которые считались несущими угрозу национальным интересам, должны были быть лишены румынского гражданства; (6) с целью обеспечения господства над меньшинствами государство должно было проводить меры, направленные на увеличение численности и доли в составе населения этнических румын, которым предстояло отстаивать свои права, опираясь на «силу организованного количества и его качество»⁹⁸. Для достижения данной цели должен был быть также произведен обмен населением с соседними государствами, т. е. члены различных меньшинств должны были быть высланы «в свои государства», откуда взамен им должны были прибыть высланные оттуда этнические румыны. Этнические румыны должны были быть также репатриированы из Америки (Крайник не предложил никакого объяснения того, каким образом можно было бы осуществить это последнее мероприятие). Должна была быть проведена массированная колонизация этническими румынами земель вдоль государственных границ, а также экспроприированных у евреев земель на всей территории страны. И наконец, государство будет поощрять повышение рождаемости среди этнических румын⁹⁹.

В 1935 г., когда Крайник составил эту программу, подобные идеи витали в воздухе. Этот год был отмечен активизацией националистической и антисемитской агитации. Идея сокращения доли меньшинств в различных профессиях и сферах экономической деятельности, с помощью ли законодательства или ограничительных квот, введенных ассоциациями лиц свободных профессий и предпринимателей, горячо дискутировалась в парламенте и обществе в целом¹⁰⁰. Импульс дискуссии непреднамеренно дало правительство Георге Тэтэреску, национал-либерального «угодника» Кароля. В апреле 1934 г. правительство внесло в палату депутатов законопроект, озаглавленный «Об использовании румынского персонала на предприятиях». Законопроект вводил льготы для румын, под которыми правительство понимало граждан Румынии вне зависимости от их этнической принадлежности, за счет иностранцев: румынские граждане должны были составлять не менее 80 % от всего персонала любого предприятия¹⁰¹. Сторонники правых сил, однако, потребовали, чтобы термин «румын» подразумевал не всех граждан страны, а только этнических румын. Такая интерпретация вступала в явное противоречие с конституцией 1923 г., но националисты этот факт игнорировали. Правительство, которое не обладало ни твердостью убеждений, ни мужеством в отстаивании конституционных принципов, сделало шаг навстречу националистам и в январе 1935 г. издало декрет, который обязывал каждое предприятие доложить правительству о составе своего персонала по трем категориям: румынские граждане румынского происхождения, румынские граждане нерумынского происхождения и иностранцы. Вследствие данного прецедента в румынских законах и регламентах появилось положение о регистрации этнического происхождения бенефициариев государственных программ и государственных служащих, а также требование предоставлять справку об этническом происхождении от потенциальных бенефициариев и кандидатов на государственные должности. Хотя такие положения формально не узаконивали дискриминацию национальных меньшинств, но неявно подталкивали к ней¹⁰².

В 1934–1935 гг. атаку против этнических меньшинств и духа конституции возглавил бывший румынский премьер-министр в 1919–1920 и в 19321933 гг. и до недавнего времени близкий соратник Маниу, Александру Вайда-Воевод, известный также как Вайда. Он разошелся с Маниу в вопросе о том, стоит НЦП пойти на сотрудничество с Каролем или же встать в непримиримую оппозицию к монарху и его окружению: Вайда выбрал первое, Маниу – второе. Выбор темы, на которой Вайда собирался обосновать свою кампанию, был продиктован политическим оппортунизмом: он считал, что она привлечет к нему избирателей, и это позволит ему создать самостоятельную массовую политическую партию¹⁰³. Вайда назвал принцип пропорционального представительства меньшинств numerus valachiqus; он утверждал, что его реализация привела бы к созданию «справедливого равновесия» между этническими румынами и меньшинствами. Хотя современники высказывали сомнение, был ли Вайда в действительности убежденным крайним националистом, или только прикидывался им, в своем новом амплуа он бессовестно эксплуатировал недовольство румынских средних классов преобладанием меньшинств в прибыльных сферах экономики и престижных профессиях¹⁰⁴.

В 1935 г. инициатива Вайды получила значительную поддержку среди различных сторонников правых, как независимых, так и маргинализированных в собственных партиях. Втайне этот проект поддержал и король, который надеялся, используя Вайду, подорвать позиции Маниу в Трансильвании (эти расчеты не оправдались)¹⁰⁵. Среди самых значимых участников этой кампании был Михаил Манойлеску, возможно, единственный на тот момент румынский экономист, получивший международную известность. Он родился в Молдове в 1891 г., в дворянской семье, о которой говорили, что она была богата не деньгами, а связями с влиятельными лицами. Манойлеску получил образование дорожного инженера. Он прошел Первую мировую войну в рядах румынских войск. Начиная с 1920 г. он работал в различных экономических министерствах, входивших в состав правительств Национал-либеральной партии. В тот период он позиционировал себя как сторонник экономического и политического либерализма, но уже тогда выделялся своим неукротимым энтузиазмом по поводу способности государства перестроить общество на «принципах научной организации», что не вполне соответствовало программе его партии¹⁰⁶. В мае 1926 и январе 1927 г., когда в качестве субсекретаря Министерства финансов Манойлеску был в командировках в Италии, он встречался с Муссолини и был им восхищен¹⁰⁷.

В 1928 г., будучи с составе правительственной делегации в Париже, Манойлеску встретился с Каролем и стал «карлистом»¹⁰⁸. После реставрации в июне 1930 г., в которой он сыграл важную роль, Манойлеску подготовил меморандум для нового короля, рекомендовавший целую программу действий, «предназначенных, – как он напишет в своих мемуарах, – положить конец демократическим фикциям, повсеместно возродить румынизм и его элиту» (выделено в оригинале. – В. С.). Король внимательно изучил и, видимо, остался доволен документом, но не решился немедленного разогнать парламент¹⁰⁹. В 1930–1931 гг. Манойлеску был влиятельной фигурой в окружении Кароля и занимал министерские посты: в 1930 г. он был министром путей сообщения и общественных работ, а в 1930–1931 гг. – министром торговли и промышленности, также занимал пост управляющего Центральным банком. Но в октябре 1931 г. он разорвал отношения с Каролем вследствие спора о том, должно ли государство спасти обанкротившийся банк «Marmorosch Blank», владелец которого Аристиде Бланк был влиятельным членом узкого круга приближенных короля, так называемой камарильи. Кароль, имевший в банке финансовые интересы, поддержал идею спасения банка за счет государственного бюджета, тогда как Манойлеску, на тот момент управляющий Национальным банком, высказался против¹¹⁰.

Потеряв влияние в камарилье и оказавшись в изоляции, Манойлеску стал сближаться с правыми и с лагерем критиков короля, что в конечном счете привело его в Железную гвардию, которую он финансировал через компанию, совладельцем которой был вместе со своими братьями. Манойлеску был избран сенатором по спискам партии Кодряну в декабре 1937 г.¹¹¹Две книги, опубликованные на французском, принесли ему европейскую известность. В 1934 г. он опубликовал Век корпоративизма, а в 1937 г. – Единая партия: политическое учреждение новых режимов¹¹² . Эти книги сразу же были переведены на румынский и другие европейские языки и за очень короткий срок выдержали несколько изданий. Манойлеску стал своего рода звездой в европейских фашистских и национал-социалистских кругах. В Берлине, Риме и Лиссабоне его принимали с распростертыми объятиями, и он встречался с властителями этих трех режимов¹¹³.

Главным аргументом Манойлеску был тезис, который он повторял снова и снова: рыночная экономика и демократия не смогли обеспечить развитие аграрных стран, поскольку они были выгодны лишь промышленно развитым нациям. Но с началом мировой депрессии стало очевидным, что капитализм свободного рынка изжил себя и в промышленно развитых странах.

Следовательно, демократия и рыночная экономика должны быть упразднены и введено новое корпоративное тоталитарное государство. В Румынии такой переворот должен привести к созданию истинного румынского государства, поскольку государство, созданное здесь в середине XIX в. элитой, получившей французское образование, было «заимствованным», не соответствовавшим национальным нуждам страны. Только подобная революция могла «реабилитировать государство и воссоединить его с народной душой» (выделено в оригинале. – В. С.) и таким образом превратить наконец румын в «политический народ»¹¹⁴.

Одной из главных задач нового, истинно румынского, тоталитарного и корпоративного государства должна была стать румынизация экономики, необходимость которой Манойлеску доказывал следующим нехитрым силлогизмом. Он начинал с постулата, что любая нация, чтобы существовать, должна обладать своим идеалом. Идеалом этим может быть только национализм, т. е. «мощное утверждение своей коллективной личности». Но национальные меньшинства несут угрозу разрушения этой личности самим фактом своего существования. Когда меньшинства доминируют в различных отраслях национальной экономики, теряется национальный характер всей страны:

Итак, если страна, как целостность, хочет защитить свой национальный характер, необходимо, чтобы каждый организм национального коллектива обладал четким национальным характером (выделено в оригинале. – В. С.)¹¹⁵.

Решить эту задачу, как настаивал автор, могли бы только корпорации, т. е. объединения работодателей и работополучателей по отраслям экономики, поскольку только они находились в положении, позволяющем обеспечить внедрение румынизации и изгнание нерумын из экономики¹¹⁶.

Манойлеску выступил 3 декабря 1935 г. в Сенате с программной речью по этой теме, которая была, как он впоследствии утверждал в своих воспоминаниях, тепло встречена сторонниками Вайды-Воевода¹¹⁷. В том же году Манойлеску был избран президентом Генеральной ассоциации инженеров Румынии и, получив санкцию Ассоциации, незамедлительно инициировал проведение политики румынизации в данной профессии. Это было первое решение такого рода, за которым в скором времени последовали и другие профессиональные организации, среди которых отличилась коллегия адвокатов, наметившая своей целью полное исключение нерумын¹¹⁸.

Как уже отмечалось выше, в стане румынских правых существовали разногласия относительно того, какие группы должны считаться смертельными врагами румын: только евреи или же все этнические меньшинства. А. К. Куза, одержимый антисемитизмом и мечтавший о всеобщем союзе христиан против евреев, ратовал за первый выбор, в то время как многие другие представители правых, включая Вайду-Воевода, Манойлеску и Крайника, хотя и были антисемитами, выступали за второй вариант, и разработанные ими программы воплощали такой взгляд. Еще один влиятельный правый политик Валер (или Валериу) Поп рассказывал в своих послевоенных мемуарах, как он схлестнулся по данному вопросу с Александру Кузой.

Поп родился в Трансильвании, в семье греко-католического священника. В юности, как и Маниу, он мечтал о политической карьере, но, в отличие от своего великого современника и соперника, не примкнул к Национальной партии и был, похоже, габсбургским лоялистом. В Первую мировую войну он воевал в рядах австро-венгерской армии и сдался в плен итальянцам только в начале 1918 г. Затем он примкнул к отрядам румынских добровольцев и вместе с ними вернулся в Трансильванию, к тому времени уже румынскую провинцию. В начале 1920-х гг., работая юристом в Клуже, Поп пытался организовать различные националистические группы в политическую силу, способную бросить вызов НЦП в Трансильвании. Его эфемерная партия позиционировала себя справа от НЦП, но эти попытки закончились неудачей. В 1923 г., после долгих переговоров по программным и организационным аспектам с партией Кузы, Поп вместе с небольшой группой своих сторонников из Трансильвании примкнул к партии последнего и был избран по ее спискам в мае 1926 г. в палату депутатов. Вскоре после этого, вероятно, в начале 1927 г., он выступил в палате с речью по проблеме румынизации городов, в которой утверждал, что в этом направлении не было достигнуто никакого прогресса, и требовал принять срочные меры. Немедленно после него взял слово Куза и заверил депутатов-венгров, что им нечего опасаться его партии, единственным врагом которой были «жиды». По словам Попа, после заседания многие депутаты и политики, включая видных национал-либералов, приватным образом заверяли его в своей с ним солидарности. Вскоре после этого, в мае 1927 г., Лига Кузы распалась, и Поп был среди тех, кто покинул ее ряды¹¹⁹.

Несмотря на первую неудачу в политике, Поп вскоре вновь появился на национальной сцене, на этот раз в качестве руководителя организации греко-католиков Трансильвании, чьи интересы оказались под угрозой из-за попыток православного духовенства, поддерживаемого многими политиками Старого королевства, укрепить свои позиции в провинции за счет грекокатолической церкви. В 1931 г. Поп был вновь избран в парламент по спискам весьма неоднородного блока, который создал Николае Йорга, занимавший тогда пост премьер-министра. Вернувшись в парламент, Поп установил близкие отношения с королем, который стал продвигать его на различные государственные должности, самой важной из которых была должность министра юстиции. Поп играл важную роль в интригах Кароля в Трансильвании, которые были направлены на подрыв влияния Маниу и НЦП в провинции. Он был одним из тех, кто в 1935 г. поддержал вайдовскую идею numerus valachiqus, выступив в парламенте с пламенной речью, в которой он вновь подверг критике якобы провалившуюся румынизацию городов¹²⁰.

Рассмотренные выше деятели румынской правой, в отличие от членов Железной гвардии или даже кузистов, которые были маргиналами в румынской политической и культурной жизни, принадлежали к респектабельному румынскому мейнстриму. Некоторые из них имели значительный опыт работы во власти, другие обладали репутацией состоявшихся писателей, поэтов и ученых. Многие в тот или иной момент входили в окружение короля Кароля II. Среди них лишь Крайник был крайним националистом и правым экстремистом всю свою публичную жизнь, в то время как другие усвоили жесткий националистический дискурс скорее по расчету, чем по убеждению. Их объединяло убеждение, что восхождение фашизма и национал-социализма было несомненным знаком, что агрессивный национализм владел ключами от будущего, и они с энтузиазмом поставили на него. Они готовы были выбросить за борт якобы устаревшую и неэффективную демократию и сделали выбор в пользу авторитаризма как более подходящей для решения насущных проблем формы правления, к тому же адекватно отражавшей дух времени. Они были убеждены, что Румыния должна наладить более тесные отношения с фашистской Италией и нацистской Германией и не слишком рассчитывать на западные демократии. Независимо от того, были ли они идеологическими фанатиками или циничными оппортунистами, эти писатели, публицисты и политики сделали идеи исключения национальных меньшинств из национальной экономики и их удаления из Румынии политически приемлемыми и даже респектабельными. Несмотря на разницу во взглядах и интенсивное личное соперничество, которые помешали им создать сплоченную политическую группировку, все они были согласны с программой Крайника, предусматривавшей создание этнократического государства.

Глава 2
Колонизация и переселение: первые румынские опыты

Программа Никифора Крайника отражала не только общие взгляды румынских правых, но и накопленный румынским государством опыт в том, что касалось колонизации и переселения. В конце 1930-х гг., как будет показано в данной главе, среди сторонников правых в Румынии стало модным считать этот опыт неопровержимым доказательством того, что применение тех же методов в более широком масштабе способно было в скором времени превратить Румынию в этнически однородную нацию.

Колонизацию как средство изменения демографического характера определенного региона румыны применили после войны за независимость 1877–1878 гг., когда Берлинский конгресс закрепил за Румынией северную часть Добруджи, до этого принадлежавшей Османской империи, взамен юга Бессарабии, уступленного Румынией России¹²¹. Добруджа для Румынии имела большое стратегическое значение, поскольку обеспечивала более широкий выход к Черному морю, но население в ней было смешанным, причем мусульмане, по большей части турки и татары, в 1879 г. даже составляли относительное большинство – 30 % населения (румыны – 29,2 % и болгары – 26,9 %)¹²².

Румынская элита считала изменение этнического состава населения вновь приобретенной провинции необходимым условием закрепления своего контроля над ней. Согласно законам 1880 и 1882 гг., а также последующим поправкам к ним, румынское государство стало значительным обладателем земельной собственности в регионе, включавшей как бывшую собственность Османского государства, так и владения, оставленные эмигрантами, в основном османскими чиновниками. Румыны воспользовались тем, что большая часть земельных участков ранее была взята гражданами провинции в аренду у Османского государства за ежегодную плату (тип земельной собственности, известной в османском праве как мирие). По вновь принятому закону резиденты, желавшие стать полноправными хозяевами участков, должны были выкупить их по рыночной цене; им также было предоставлено право отказаться в пользу государства от трети своей земли взамен закрепления за ними частной собственности на остальную площадь. Государство, таким образом, постепенно стало обладателем 88 тыс. гектаров земельных угодий, которое оно собиралось распределить между этническими румынами¹²³. Правительство продавало эту собственность участками двух типов: от 3 до 10 гектаров и от 10 до 100 гектаров. Участки первого типа продавались по цене, определенной соглашением с будущим покупателем, и с рассрочкой на 30 лет; участки второго типа продавались на аукционах. Правом на приобретение земельных участков обоих типов пользовались лишь румынские граждане румынского этнического происхождения, в соответствии со статьей 3 конституции 1866 г., гласившей: «Территория Румынии не может колонизироваться чужеродным населением»¹²⁴.

Посредством серии законов 1888, 1903 и 1916 гг. с последующими поправками государство предоставило льготы при наделении земельными участками младшим офицерам запаса с большой выслугой лет в армии и ветеранам войны 1877–1878 гг., «не имевшим земли для пропитания». Дополнительные привилегии включали наделение более крупными участками (до 20 га) вдоль границы с Болгарией, отмену поземельных налогов и разнообразных сборов, а также прямые правительственные субсидии. Колонисты в свою очередь лишались права отчуждать эти участки и были обязаны проживать «в центрах колонизации». Жители подобных центров официально назывались «колонистами»¹²⁵.

Несмотря на значительные ресурсы, выделенные правительством под эту программу, многие современники считали, что она провалилась. Колонисты часто сетовали, что климат Добруджи слишком отличался от того, к которому они привыкли, государство не исполняло свои обещания насчет льгот, а обязательство жить в центрах колонизации было слишком обременительным. Во многих случаях колонисты продавали, вопреки запретам, свои земли либо просто-напросто покидали их. Вследствие этого в 1916 г. в Добрудже проживало лишь 4500 колонистов-ветеранов, на поддержку которых правительство затратило 2,5 млн леев, в то время как еще 3017 бывших колонистов были лишены своих земель государством в 1903 г., когда оно конфисковало у них 38 тыс. га заброшенной земли¹²⁶. Как выразился Николае Йорга в 1930 г., «пример старой [т. е. северной] Добруджи показывает, как выглядит дурно проведенная колонизация»¹²⁷

Если колонизация региона ветеранами оказалась неэффективной, то усилия по его развитию, включая строительство моста через Дунай у Чернаводэ (сдан в эксплуатацию в 1895 г.), порта в г. Констанца и железной дороги, связывающей его с остальной Румынией, как и выделение пахотных земель этническим румынам из других частей страны, привели к экспоненциальному росту населения провинции и изменению его этнического состава¹²⁸. Население возросло до 261 490 человек в 1900 г. и 368 189 в 1912 г. Демографическая ситуация также драматически изменилась: в 1912 г. румыны составляли 56,9 % от общего числа населения, болгары 13,4 %, а турки и татары – 10,8 %¹²⁹. В 1930 г. население северной части Добруджи насчитывало уже 437 131 человека, из которых румыны составляли почти 65 %. Характерно, что их доля в городах (67,3 %) была чуть выше, чем в сельской местности (64,3 %). Это указывает на то, что экономическое развитие само по себе было для этих демографических изменений важнее, чем программы распределения земельной собственности¹³⁰.

После Второй Балканской войны (1913 г.), в которой Сербия, Греция и Румыния воевали против Болгарии, Румыния аннексировала южную часть Добруджи, отторгнутую от Болгарии по Бухарестскому мирному договору. По своей форме на карте южная Добруджа получила также название Кадрилатер, или Четырехугольник. Площадь Кадрилатера составляла 7695 кв. км, а население насчитывало 281931 человека, из которых румын было всего лишь 2,3 %, а болгар, согласно болгарским данным, 47,6 %, по румынским же 43 % (оба источника указывают один и тот же процент румын). Многие болгары были колонистами, которых поселило там болгарское правительство¹³¹. Таким образом, у румын был повод утверждать, что сложившаяся там демографическая ситуация незаконна и подлежит изменению мерами законодательного и административного характера. 1 апреля 1914 г. был принят закон об организации Новой Добруджи, который предусматривал конфискацию части наделов, выделенных болгарским колонистам болгарским правительством, в период от образования независимого болгарского государства в 1878 г. и до 1913 г., когда область была аннексирована Румынией. Так как большая часть наделов, которыми владели эти болгарские колонисты, не принадлежала им на правах частной собственности, а была арендована у болгарского государства, закон 1914 г. предоставлял им право выкупить эти наделы у румынского государства по рыночной цене (румынское государство как правопреемник болгарского стало после аннексии собственником всех государственных угодий) или же уступить треть надела государству, получив остальное в частную собственность. Поскольку выкуп своих участков по рыночной цене могли себе позволить лишь немногие арендаторы, это положение закона открывало широкие перспективы для перераспределения земельной собственности в провинции. Важной особенностью новой провинции было то, что правом получения земельных участков в ней могли пользоваться не только этнические румыны, которые были гражданами Румынии, но и граждане других государств румынской национальности, которые желали переселиться в Румынию. В новой провинции этнические румыны могли стать колонистами, даже не будучи румынскими гражданами¹³².

Но эти планы были сорваны вспыхнувшей Великой войной. Уже осенью 1916 г. Добруджа – как южная, так и северная – была оккупирована Болгарией; по Бухарестскому миру мая 1918 г. Румыния потеряла всю Добруджу, но вернула ее в ноябре 1918 г. после поражения Центральных держав. Права Румынии на всю Добруджу были закреплены Нёйиским договором Союзных держав с Болгарией, подписанным в ноябре 1919 г.

После войны в повестке дня румынского правительства стоял целый ряд неотложных вопросов, требующих напряжения всех его административных и финансовых ресурсов. Самой важной – с точки зрения долговременных социально-экономических и политических последствий – была аграрная реформа. Принятая законодательно летом 1917 г. как средство предотвращения социальной революции по российскому образцу, она стала осуществляться в декабре 1918 и продолжалась до конца 1920-х гг. Реформа осуществлялась путем экспроприации (за выкуп) крупных землевладений, принадлежавших по большей части румынским помещикам – боярам (официальный титул румынских дворян) и распределения экспроприированных таким образом земель – на довольно уравнительной основе – румынскому крестьянству. Крестьяне должны были заплатить за землю небольшие суммы денег, которые они могли взять в кредит на льготных основаниях у государства¹³³.

Реформа носила прежде всего социальный характер, однако одновременно имела целью создание привилегированных условий для землепашцев румынского этнического происхождения. Во-первых, при проведении так называемой «внутренней колонизации», т. е. расселении крестьян из малоземельных коммун в менее населенные регионы страны, представители национальных меньшинств подвергались систематической дискриминации. Ссылаясь на статью 3 конституции («Территория Румынии не может колонизироваться чужеродным населением»), закон исключил румынских граждан иного этнического происхождения из этих программ. Следует, однако, иметь в виду, что масштаб этих операций был незначительным: до 1930 г. лишь 33093 колониста получили 256095 га земли – ничтожное количество по сравнению с почти 1479 млн крестьянских хозяйств, которые получили землю во время реформы¹³⁴. Во-вторых, румынское государство попыталось конфисковать земли у недавних колонистов нерумынского происхождения, поселенных во вновь присоединенных провинциях предшествующими государствами. Но эти попытки противоречили положениям договора о национальных меньшинствах, и когда в 1925 г. венгерские колонисты Трансильвании выиграли в Лиге наций дело против румынского государства, Румынии пришлось выплатить компенсации в сумме 709 тыс. леев. Вследствие этого от подобной практики пришлось отказаться¹³⁵. После этого колонизация использовалась спорадически как средство укрепления новых границ путем расселения вдоль них землепашцев румынского этнического происхождения, как это было, например, вдоль границ с Болгарией, Венгрией и Советским Союзом. Например, неизвестное, но, видимо, небольшое количество румынских беженцев из западной части Баната и Венгрии были расселены вдоль соответствующих границ¹³⁶.

В 1924 г. румынское правительство вновь обратило внимание на Кадрилатер, решив ускорить румынизацию провинции более жесткими мерами. Принятием поправки к закону 1914 г. болгарские колонисты были лишены права выкупать свои наделы. Бюрократическая процедура признания их прав собственности была усложнена, а срок подачи всех необходимых документов был сокращен до 90 дней. В случае, если болгарские колонисты не успевали представить требуемые документы или их документы аннулировались специально созданной комиссией, их земля подлежала конфискации. Более того, в рамках аграрной реформы правительство экспроприировало пахотные земли сверх «неприкосновенного минимума», установленного для всей Румынии, даже в том случае, если болгарские колонисты владели ими после уступки государству трети своего земельного участка, как предусматривал закон от 1 апреля 1914 г.¹³⁷

Как и следовало предвидеть, последовавшие масштабные конфискации вызвали враждебную реакцию болгарского населения региона. Болгарская пресса вела непрерывную кампанию по разоблачению румынской политики в Кадрилатере, а болгарское правительство обращалось с многочисленными жалобами в Лигу Наций. Банды комитаджей (comitadji), которые действовали с болгарской территории под командованием Военной Добруджской революционной организации (ВДРО) при поддержке местных болгар, нападали на представителей румынских властей в Кадрилатере и убивали их, а также терроризировали румынских колонистов¹³⁸.

Помимо непрекращающихся конфискаций земельной собственности у болгарских колонистов, земельные владения румынского государства в южной Добрудже возрастали вследствие интенсивной эмиграции турок и татар из этой провинции. Их эмиграция началась с момента создания Болгарского государства и усилилась после того, как вновь созданная Турецкая Республика стала активно стимулировать их «репатриацию», стремясь заселить ими территории Малой Азии, опустевшие после изгнания во время войны с Грецией 1919–1923 гг. христиан. Процесс ускорился после подписания 4 сентября 1936 г. конвенции между Турцией и Румынией о добровольной эмиграции мусульманского населения как из старой, так и из новой Добруджи¹³⁹. Пользуясь преимущественным правом покупателя при продаже земельной собственности, правительство приобрело от покидавших провинции мусульман громадные площади пахотной земли, которые намеревалось колонизировать этническими румынами. Только за последние 9 месяцев 1936 г. правительство купило у мусульманских эмигрантов 3617,5 га земли и рассчитывало в итоге стать обладателем 120 тыс. га, бывших ранее в собственности турок и татар¹⁴⁰. Согласно болгарским данным, румынское государство приобрело таким образом или экспроприировало не менее 48 % площадей, которыми ранее владело местное население¹⁴¹.

В межвоенный период демографическая ситуация в Новой Добрудже постоянно менялась в пользу этнических румын. Если в 1912 г. их было 6 тыс. (2,3 % всего населения), то в 1930 г. уже 69 тыс. (19 %), а в 1940 г. 86 тыс. (21 %), в то время как численность болгар и их удельный вес в местном населении изменились следующим образом: 1912 г. – 122 тыс. (43 %); 1930 г. – 137 тыс. (37 %); 1940 г. – 152 тыс. (37,2 %). Еще более драматически изменилось демографическое положение турок и татар: с 1912 г., когда они составляли 136 тыс. (48 %), до 137 тыс. (40,6 %) в 1928 и до 96 тыс. (26 %) в 1938 г.¹⁴² В массе переселенцев румынского происхождения были две группы колонистов с особым статусом. Рассмотрим эти группы более внимательно, поскольку именно на них чаще всего ссылались румынские националисты, когда говорили о колонизации Кадрилатера как примере для подражания.

Первой группой были военные колонисты. В июне 1922 г. полковник Георге Расовичяну, командир 9-го горнострелкового полка, воевавший в недолгой кампании 1916 г. в Добрудже, послал военному министру меморандум, в котором предложил превратить в колонистов своих демобилизованных солдат и поселить их вдоль границы с Болгарией, на юге Добруджи. В каждой колонии должно было проживать по 50 семей; колонисты должны были жить под руководством одного из бывших офицеров. Расовичяну подкрепил свой план милитаристской и националистической риторикой, выдавая его за прецедент для всей страны, границы которой должны быть укреплены подобными военно-аграрными поселениями¹⁴³.

Правительство одобрило это предложение и в том же году издало соответствующий указ, во исполнение которого были сформированы 13 колоний с 453 колонистами. Однако и этот эксперимент завершился провалом. Как установила комиссия военного министерства в 1928 г. (когда у власти было национал-царанистское правительство во главе с Юлиу Маниу), колонисты, чьи права собственности не были четко определены, жили в условиях «неокрепостничества» под контролем своих командиров, и большинство из них так и не закрепилось в военных колониях, разрываясь между селами, откуда они были родом, и военными колониями. На основании собранных комиссией сведений правительство распорядилось прекратить создание военных колоний, освободило колонистов от зависимости по отношению к руководителям колоний, а также лишило некоторых из них звания колониста и соответствующих привилегий. Подтверждение прав собственности получили лишь 55 % из первоначального числа колонистов¹⁴⁴.

С 1925 г. в провинции начался новый эксперимент. На этот раз толчок пришел из-за рубежа. Глубокие изменения, произошедшие на Балканах после Мировой и турецко-греческой войн, привели к резкому ухудшению положения арумын, которые известны также как куцовлахи, а в Греции еще и как влахи. Происхождение данной этнической группы спорно. Их язык весьма близок, но не идентичен румынскому языку. Нет сомнения в том, что они являются потомками древнего романизированного населения, однако неясно, жили ли они изначально на территории к северу от Дуная, и тем самым долгое время входили в то же сообщество, что и предки современных румын, а затем мигрировали в направлении к югу от Дуная, или же они были отдельной этнической группой на юге Балкан с момента ухода оттуда римлян. На протяжении веков арумыны вели полукочевой образ жизни, занимаясь скотоводством, караванной торговлей, ростовщичеством и различными ремеслами. Лишь малая часть арумын занималась земледелием, в отличие от большинства других балканских народов. На Парижской мирной конференции представители арумын оценивали численность своего народа приблизительно в 500 тыс. человек; большинство из них проживало в то время в Греции¹⁴⁵.

Своих «братьев» к югу от Дуная румыны открыли в середине XIX в., и с тех пор различные группы националистов периодически разворачивали кампании в прессе по вопросу о преследованиях, которым якобы подвергаются данные группы населения. Румынские правительства предпочитали занимать более осторожную позицию и воздерживаться от политической эксплуатации этой потенциально взрывоопасной темы. Правительства ограничивались предоставлением финансовой помощи арумынским школам и церквям, преследуя, помимо гуманитарной, цель обозначить свое присутствие на Балканах. В самом арумынском сообществе, однако, прорумынские активисты были в меньшинстве, большинство же арумын поддерживало национальные стремления греков (феномен, известный под названием эллинофилии)¹⁴⁶. Ситуация резко изменилась после Первой мировой войны вследствие обмена населением между Грецией и Турцией с одной стороны и между Грецией и Болгарией с другой. В 1920–1925 гг., 1,3 млн христиан, изгнанных турками из Малой Азии, въехали в Грецию. В это же время около 90 тыс. болгар и 355 тыс. турок переселились из этой страны на свои «этнические родины»¹⁴⁷. Как показывают эти цифры, Греция должна была разместить на своей территории гораздо больше переселенцев, чем выехало из нее. Греческое правительство вынуждено было принять меры, серьезно ущемлявшие интересы арумынских общин.

Беженцы-христиане в общем количестве 145127 семей были расселены и получили земельные участки в основном в Македонии, Фракии и Эпире, где проживало арумынское меньшинство. Земли, которые издавна использовались арумынами для выпаса скота, были разбиты на участки и превращены в фермы для колонистов¹⁴⁸. Вдобавок некоторые малоазийские греки были превосходными коммерсантами и ростовщиками, создавая, таким образом, сильную конкуренцию арумынам в традиционных для них сферах деятельности. Многовековой жизненный уклад арумын близился к исчезновению. Вследствие этого политические предпочтения внутри общины изменились: хотя большинство осталось эллинофильским, прорумынское меньшинство решило эмигрировать в Румынию и попросило у бухарестского правительства содействия в этом вопросе.

Поначалу положительный ответ со стороны Бухареста запаздывал: румынские власти были заняты другими неотложными делами, и взваливать на себя проблемы масс эмигрантов из Греции, хоть они и «братья», они желали меньше всего. Предпочитая «закрыть» вопрос, правительство попросту игнорировало тревожные донесения из Греции¹⁴⁹. Однако кампания в прессе, развернутая арумынами-иммигрантами в Румынии, вкупе с критикой оппозиции в конце концов подвигла правительство национал-либералов к действию¹⁵⁰. Декретом от 13 июня 1925 г. арумынам была выделена половина предназначенных для колонизации на юге Добруджи земель. В положении, согласно которому поселенцы вдоль границы с Болгарией должны были получить участок в 15 га, в то время как остальные могли претендовать лишь на 10 га, просматривался военностратегический расчет: жители приграничной полосы должны были быть особенно заинтересованы в сохранении румынского контроля над регионом.

В августе 1925 г. в Констанцу прибыл первый транспорт с арумынами; их иммиграция достигла пика в марте – апреле 1926 г., потом пошла на спад, но продолжалась до 1932 г., когда она практически завершилась. С апреля 1925 до февраля 1932 г. разрешение на колонизацию получили 13 669 колонистов, 4946 из которых были «македонцами», как в Румынии обычно называли арумын, а 9013 были выходцами из Старого королевства и других провинций Румынии, в особенности из Баната (приблизительно 800 человек). С ноября 1933 до середины 1938 г. разрешение на переселение в Кадрилатер в качестве колонистов получили лишь 22 семьи «македонцев»¹⁵¹.

Появление новоприбывших усилило напряженность в регионе. Этнические болгары, как и местные этнические румыны, новым соседям были не рады. В мае 1925 г., еще до появления первого транспорта с арумынами из Греции, группа местных видных лиц из города Силистра, что на юге Добруджи, среди которых были «бывший полицейский, директор банка, адвокат и бывший субпрефект», обратилась к правительству с меморандумом, в котором потребовали отказаться от завоза арумын в южную Добруджу. У «македонцев», утверждали они, свой язык, свои, чуждые местным, обычаи, и следовательно, они не могли способствовать румынизации провинции.

Человек <…> душевно привязан к месту своего рождения, его родина – это страна, где это место находится; это страна, чьи обычаи он усвоил, на языке которой он говорит и законам которой он подчиняется, культура которой просветила его разум. Румынские македонцы, родившиеся и выросшие в южных краях Балкан, имеющие балканские обычаи, не знающие румынского языка и совершенно отличающиеся по характеру от румын Королевства, будут не в состоянии развить тут деятельность, отвечающую румынским национальным интересам.

Местные румыны явно предпочитали местных болгар так называемым «братьям» из Греции и опасались, что прибытие последних сделает их жизнь невыносимой:

Болгары, люди трудолюбивые, сдержанные и бережливые, законопослушны; они с готовностью исполняют законы и предписания властей, однако они не прощают посягательств на свои права и свое имущество и мстят своим обидчикам.

Арумыны, столько веков прожившие под турецким, а затем греческим и болгарским владычеством, обладают горячим, неприязненным и мстительным характером. Любой трезвомыслящий человек может предвидеть, что произойдет, если поселить эти две национальности вместе, особенно если македонцы поселятся как хозяева, охваченные решимостью уничтожить болгарский элемент¹⁵².

Новоприбывшие в свою очередь чувствовали себя преданными и отчужденными от окружающего населения. Они держались вместе и быстро организовались в группы с целью отстоять то, что они считали своими правами и законными привилегиями. Вот что писал в 1938 г. один из их лидеров, Константин Ное:

Не такими были новоприбывшие.

В Греции они видели, как доминирующие элементы обращались с меньшинствами, и вот они приехали в страну, чтобы самим стать хозяевами.

Они не позволяли, чтобы на их приветствие отвечали или к ним обращались на другом языке, кроме румынского. Они также требовали, чтобы [церковные] службы велись на румынском¹⁵³.

Не случайно болгарская террористическая ирредентистская организация (ВДРО) возникла в год начала арумынской колонизации; при поддержке местных болгар банды ВДРО нападали на арумынских колонистов и румынских официальных лиц¹⁵⁴. Арумыны ответили тем же, устраивая иногда настоящую резню болгар, как это было в селе Кочина весной 1927 г. В ответ на убийство колониста-арумына арумыны из соседних сел ворвались в Кочину огромной толпой, избили и даже убили нескольких местных болгар¹⁵⁵. Согласно докладу заместителя министра внутренних дел, направленному префекту уезда Дуростор в южной Добрудже, арумыны действовали следующим образом:

Македонцы, при попустительстве [местных] властей, нападают и бьют, убивают и насилуют, как варвары <…>

Говорят, что арумыны подожгли село Яла Ючурман (lala luciurman). <…> Многие сельчане будто бы были убиты или ранены. Во время нападения, когда легкораненые удалялись в направлении [соседнего села] Шабла, македонцы догнали их на машинах и перебили с помощью ножей и пистолетов¹⁵⁶.

Со своей стороны, арумыны считали эти акты проявлением патриотизма и «поддержкой» румынской жандармерии. Ное утверждал, что их кровавый террор способствовал постепенному умиротворению провинции к началу 1930-х гг., но более вероятно, что истинная причина умиротворения состояла в решении правительства НЦП под руководством Маниу, принятом в 1929 г., – приостановить колонизацию Кадрилатера арумынами¹⁵⁷. В конце 1930-х гг. арумынская община и другие этнические румыны из южной Добруджи стали одним из оплотов Железной гвардии, которая обвиняла власти в предательстве интересов «румынского элемента» в провинции. Особенно отличились своим активным участием в легионерском движении молодые арумыны¹⁵⁸.

Что до румынских националистов, то подобные трагедии в их глазах не имели никакого значения. Слишком сильно хотелось им верить в успешную колонизацию Кадрилатера арумынами, и они требовали, чтобы этот успех сопровождался концентрированными усилиями с целью переселить в страну всех проживающих за ее пределами этнических румын. Таких переселенцев следовало разместить на землях и в хозяйствах членов меньшинств, которых предстояло отправить в те страны, из которых прибыли румыны-переселенцы. Так, 9 марта 1937 г. семь депутатов, представлявших как правившую Национал-либеральную партию, так и оппозицию, внесли на рассмотрение палаты законопроект, который предусматривал экспроприацию (в интересах общества) следующего недвижимого имущества, принадлежавшего представителям меньшинств: (1) всей земельной собственности свыше 25 десятин, приобретенной после 1914 г., если она находилась менее чем в 100 км от границы с Венгрией; (2) всех земель, принадлежавших представителям венгерского меньшинства, и участков свыше 50 десятин, принадлежащих представителям других меньшинств, даже если они владели ими до 1914 г., которые находились в пограничной зоне. На этих землях должны были быть поселены зарубежные румыны¹⁵⁹.

Законопроект от имени подписавших представил историк Константин К. Джуреску, на тот момент депутат и член Национал-либеральной партии «Георге И. Брэтиану» (маленькой группы националистов правого толка, которая из-за личных амбиций своего лидера Георге И. Брэтиану, внука Иона И. К. Брэтиану, в 1930 г. откололась от Национал-либеральной партии большинства). В представлении Джуреску проект прозвучал даже более радикально, чем сам его текст. Докладчик утверждал, что вне границ страны проживало приблизительно 1,9 млн этнических румын, что, несомненно, являлось большим преувеличением. Эти люди, продолжал он, вскоре неизбежно будут ассимилированы местным большинством, по причине ассимиляционного давления, которому они подвергаются. С другой стороны, в Румынии проживают «миллионы чужаков»; и, что еще печальнее, в некоторых регионах своей страны этнические румыны были в меньшинстве, а в городах преобладало население иного этнического происхождения¹⁶⁰.

Решение, по мнению К. К. Джуреску, было очевидным: необходимо разработать долгосрочный план, направленный на изменение этой ситуации. Все будущие правительства, невзирая на их политическую ориентацию, должны были неукоснительно проводить его в жизнь. План должен был предусматривать, во-первых, создание особого фонда в размере не менее 1 млрд леев для приобретения имущества меньшинств, начиная с тех, кто проживал в городах и вдоль границ страны. Румыны из-за рубежа должны были быть возвращены за счет государства. Арумыны, чьи особые способности в сферах коммерции, ростовщичества и ремесла общеизвестны, должны быть «размещены» преимущественно в городах. Этнические чужаки должны быть «обменены» в пользу этнических румын из соседних стран или поощрены к эмиграции, следуя прецеденту, который создала румынско-турецкая конвенция 1936 г. Если Греция и Болгария, которые беднее Румынии, продолжал К. К. Джуреску, смогли принять и расселить сотни тысяч этнических беженцев, то Румыния, более богатая и большая страна, несомненно, была в состоянии осуществить такой план. Если в колонизации арумын и были недостатки, они были вызваны недостаточной поддержкой этого проекта со стороны правительства¹⁶¹.

Возможно, подозрения К. К. Джуреску о слабом интересе румынских правительств к колонизации Кадрилатера арумынами были небезосновательны. Решение приостановить иммиграцию арумын, принятое по инициативе НЦП в 1929 г., было оставлено неизменным всеми последующими правительствами. Представитель правительства, выступая после К. К. Джуреску, заявил, что приоритетом правительства являлось положение румын, проживавших на территории Румынии, а не за ее пределами, и добавил, что правительство попросту не располагало достаточными средствами для продолжения колонизации арумын в Румынии¹⁶².

Фото 2.1. Константин К. Джуреску, министр и статс-секретарь пропаганды (с листом бумаги в руке). Снимок примерно 1939–1940 гг.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Когда в апреле 1940 г. правительство (в то время уже королевской диктатуры) представило новый проект колонизации, он был еще дальше от проекта Джуреску и других националистов двухлетней давности, чем предшествовавшие законодательные акты. Правительство заявило, что оно не считало колонизацию средством «национализации» пограничных рубежей страны и ее городов; колонизация не была направлена против меньшинств ни в одном регионе, включая Кадрилатер. Ее цели были сугубо экономическими: она должна была облегчить создание крупных и эффективных ферм, которые служили бы примерами для подражания («моделями») для окрестных крестьянских хозяйств, способствуя распространению среди них новых агротехнических знаний и навыков¹⁶³. Однако уже через несколько месяцев положение в Европе и Румынии претерпело глубокие изменения, а вслед за тем изменилось и отношение румынского правительства к идеям колонизации и обмена населением.

Глава 3
В объятия нацистов

В 1939–1940 гг. произошла фундаментальная переориентация румынской внешней политики: из союзника Англии и Франции страна превратилась в сателлита нацистской Германии. Вслед за тем произошел не менее глубокий сдвиг во внутренней политике: новое румынское правительство взяло курс на строительство тоталитарного государства фашистского типа. Эти перемены были произведены королем Каролем II и его приближенными. Следовательно, тот факт, что с февраля 1938 г. в стране существовал режим королевской диктатуры, имел решающее значение для судеб страны во время Второй мировой войны. В руках короля с февраля 1938 г. и до его вынужденного отречения 6 сентября 1940 г. сосредоточились огромные полномочия, а румынская внешняя и внутренняя политика определялась его расчетами относительно того, какой курс давал ему наилучшие шансы на сохранение своей власти и трона. Однако нет оснований утверждать, как это делал Ю. Маниу и его сторонники, что указанная выше переориентация произошла вопреки воле румынской нации. Не приходится сомневаться, что перемену курса поддержала значительная часть румынского политического класса, одни – скрепя сердце, другие – с энтузиазмом. Многие сторонники правых в Румынии считали, что перемены 1938–1940 гг. – сначала установление королевской диктатуры, затем внешнеполитическая переориентация – приведут к взлету их политической карьеры и облегчат реализацию националистических идей.

3.1. Диктатура как последнее средство короля

Почему Кароль решил формально отменить демократию и ввести открытую диктатуру? Как было уже сказано, он желал сохранить видимость демократического порядка до тех пор, пока его личные, большей частью меркантильные, интересы прикрывались политическими «угодниками», из какой бы партии они ни происходили. Не случайно самым долговечным правительством межвоенной Румынии, пробывшим у власти с января 1934 по ноябрь 1937 г., было правительство национал-либерала Георге Тэтэреску, имевшего заслуженную репутацию самого циничного, бесхребетного и коррумпированного румынского политика (после Второй мировой войны он будет так же служить коммунистам, как в 1930-е гг. служил Каролю)¹⁶⁴. Хотя экономическое положение страны при Тэтэреску несколько улучшилось (не столько благодаря политике правительства, сколько вследствие положительной экономической динамики во всей Юго-Восточной Европе во второй половине 1930-х гг.), личная популярность короля продолжала быстро падать. Румын возмущала чудовищная коррупция в окружении короля, а также нескончаемые скандалы вокруг Елены Лупеску, к которой во всей стране положительно относился лишь один человек, искренне ее любивший, – король¹⁶⁵. Как женщина низкого социального статуса, воспринимаемая всеми как вульгарная и совершенно недостойная личность, она оскорбляла чувства многих. Как еврейка она являлась «доказательством» самых буйных антисемитских фантазий и отличной мишенью для нападок оппозиции всех мастей¹⁶⁶. Однако король оставался безразличен к слухам и, похоже, не был осведомлен о быстром падении своей популярности.

Именно этим объясняется ошибка Кароля, приведшая к возникновению кризиса, к которому он оказался совершенно не готов. В декабре 1937 г. должны были состояться очередные парламентские выборы, и правительство Тэтэреску, уважая румынскую традицию, 14 ноября подало в отставку. Согласно принятой практике, монарх должен был назначить новое правительство, как правило, от оппозиционной партии, чтобы обеспечить адекватное чередование элит у власти. Затем новое правительство должно было «организовать» выборы таким образом, чтобы обеспечить себе в новом составе законодательного органа комфортабельное большинство¹⁶⁷. Но Кароль был настолько очарован Тэтэреску и его командой, что вновь назначил его премьер-министром, вопреки всеобщему мнению, что Тэтэреску слишком «износился» (uzat), чтобы выиграть¹⁶⁸.

В этом контексте становится понятным происхождение «пакта о ненападении» Маниу – Кодряну. Оба лидера, подписав этот пакт, хотели помешать правительству и королю добиться победы на выборах путем массовых фальсификаций. Контроль над голосованием со стороны двух главных оппозиционных партий позволил добиться непосредственной цели пакта: впервые в румынской истории правительство проиграло выборы. Официальные результаты выборов (критики всегда полагали, что они были сфальсифицированы и реальными победителями были легионеры) были таковы: НЛП и ее союзники – 35,9 % голосов; НЦП – 20,4 %; легионеры – 15,6 %; кузисты – 9,15 %; остальные партии – менее 5 % каждая. Это было шоком для всех, в первую очередь для короля¹⁶⁹.

После выборов у Кароля оставалось весьма ограниченное пространство для маневра. Поскольку у национал-либералов практически не было никаких шансов на создание правящей коалиции и Кароль был настроен не допустить Кодряну и Маниу к власти ни при каких обстоятельствах как «неуправляемых», он мог поручить правление либо кузистам, либо любой другой мелкой партии в надежде провести в скором времени досрочные выборы, которые правительство должно было выиграть, или же отбросить конституцию и ввести диктатуру. Этот последний вариант ему старательно нашептывали его клевреты. Кароль всё же склонился в пользу первого варианта, хотя, судя по его дневниковым записям, он рассматривал назначение кузистского правительства как кратковременный маневр, за которым должно было последовать установление королевской диктатуры¹⁷⁰.

Если дела обстояли именно так, то Кароль полностью достиг своей цели. Однако цена, заплаченная за это страной, оказалась ужасной, и первыми жертвами циничного маневра короля стали евреи. 22 января 1938 г. Кароль подписал подготовленный правительством чрезвычайный указ № 169 о пересмотре гражданства евреев. Тем самым король сделал важнейшую уступку антисемитскому лобби, которое годами твердило, что «миллионы» еврейских беженцев «незаконно» получили румынское гражданство. Согласно этому закону, евреи, получившие румынское гражданство после Первой мировой войны (к таковым относилось большинство проживающих в Румынии евреев, поскольку по прежней конституции 1866 г. они были практически лишены права получить гражданство) должны были представить документы для проверки законности его получения в 40-дневный срок. Правительство приняло и другие антисемитские меры, включая и запрет некоторых национальных изданий, которые, как считали антисемиты, контролировались евреями и обслуживали их интересы. Военизированные банды кузистов, так называемые «ланчиеры» («копьеносцы»), и партийные активисты по всей стране нападали на евреев и грабили их имущество. Еврейские предприниматели резко сократили деловую активность, румынские биржевые котировки рухнули, и западные демократические правительства подвергли королевское правительство серьезному дипломатическому давлению. Кароль II решился отменить весь этот маскарад только тогда, когда экономика страны оказалась на краю пропасти, а в обществе широко распространился страх перед неминуемой гражданской войной¹⁷¹.

Был ли Кароль II антисемитом? Несомненно, нет, но как глубоко аморальный человек он был равнодушен к страданиям других и в какой-то момент решил, что ему выгодно использовать кузистов-антисемитов в своих политических целях¹⁷². 10 февраля 1938 г. король распустил правительство, отменил уже назначенные выборы и поручил патриарху Румынской православной церкви Мирону (Кристя) сформировать новый кабинет министров. 20 февраля была промульгирована новая конституция, которая запрещала любую независимую политическую деятельность, включая деятельность политических партий, и сосредоточивала всю власть в руках монарха. Диктатура стала реальностью.

Эти новости были встречены с почти всеобщим вздохом облегчения; румынское общественное мнение полагало, что удалось избежать самого худшего. Что же касается «демократии» в том виде, в каком она существовала с 1919 г., то ее судьбу оплакивали очень немногие¹⁷³. Из крупных политических партий только возглавляемые Маниу национал-царанисты заняли решительно отрицательную позицию в отношении совершённого Каролем государственного переворота, но многие видные члены НЦП покинули своих лидеров и перешли на сторону Кароля, в то время как другие искали предлога, чтобы поступить так же. В НЛП ситуация была еще хуже, поскольку ее лидер, пожилой Дину Брэтиану, был против переворота, но практически все соратники его покинули. Не было отмечено ни одного массового протеста¹⁷⁴. Когда в середине декабря 1938 г. королевским указом был создан Фронт национального возрождения (ФНВ) – единственная официально разрешенная «партия» – и членство в нем стало обязательным для каждого чиновника, большинство бывших «демократических» политиков поспешило присоединиться к нему¹⁷⁵. Победа Кароля была легкой и бескровной именно потому, что многие его подданные сами желали быть побежденными своим сюзереном.

Фото 3.1. Александру Вайда-Воевод, Константин Арджетояну, маршал Константин Презан, Николае Йорга и Георге Тэтэреску (в мундирах) на стадионе. 1938–1939 гг.

Между ними стоят православные церковные иерархи, личности которых не установлены. Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Диктатура Кароля была скорее мягкой. Политическим преследованиям подвергались лишь легионеры, видные деятели которых во главе с Кодряну были арестованы в апреле 1938 г., осуждены и приговорены к длительным срокам каторжных работ за «измену родине», а в ночь с 29 на 30 ноября 1938 г. расстреляны под предлогом «попытки к бегству». Но даже эти внесудебные расправы вызвали возмущение лишь у некоторых, в то время как большинство осталось безучастным или даже вздохнуло с облегчением¹⁷⁶. В ответ 21 сентября 1939 г. легионеры убили премьер-министра Арманда Кэлинеску, бывшего национал-цараниста и «угодника» Кароля, в правление которого происходили репрессии, завершившиеся убийством лидеров движения. Это политическое убийство спровоцировало новую волну внесудебных расправ по приказу властей¹⁷⁷. Вскоре, однако, режим стабилизировался. В конце ноября 1939 г. Кароль вновь назначил Георге Тэтэреску премьер-министром, продержав его у власти до начала июня 1940 г. Король был вполне доволен этим «угодником» при открытой диктатуре, так же как и при фиктивной демократии.

Политика королевской диктатуры по отношению к национальным меньшинствам была неоднозначной. Хотя насильственные антисемитские действия прекратились, «проверка» гражданства евреев продолжалась, вследствие чего 73253 семьи (225220 человек) румынских евреев были его лишены (всего документы на проверку представили 203423 семьи). Евреев не принимали в ФНВ, и правительство продолжало публично настаивать, что евреям необходимо покинуть Румынию. Однако отношение к представителям других национальностей было в целом лучше, чем во времена «демократии».

Фото 3.2. Суррогатный фашизм короля Кароля II. Парад Фронта национального возрождения.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Вступление представителей иных национальных меньшинств в ФНВ поощрялось, а некоторые запреты на культурную и образовательную деятельность членов меньшинств были смягчены, что вызвало протесты Ю. Маниу, утверждавшего, что во время личного правления Кароля меньшинства пользовались большей свободой, чем этнические румыны¹⁷⁸. В июле 1939 г. Министерство национальной экономики изменило прежнюю интерпретацию Закона 1934 г. об использовании персонала на предприятиях, уточнив, что эти ограничения касаются лишь иностранцев и что термин «румын» следовало понимать «согласно конституционным положениям [как] эквивалентный термину „румынский гражданин”»¹⁷⁹.

Таким образом, политика в отношении меньшинств, проводившаяся различными румынскими правительствами в 1930-е гг., колебалась между относительной терпимостью и открытой враждебностью, и в ее эволюции не прослеживается непрерывная радикализация. Резкий переход к экстремистским формам национализма в 1940 г. не был обусловлен внутриполитическими процессами. Этот переход невозможно понять иначе, как только в контексте фундаментального изменения общеевропейского политического климата и попыток королевского режима к нему приспособиться.

3.2. «Благоприятные исторические условия»¹⁸⁰

В 1930-х гг. внешняя политика Румынии эволюционировала от союза с Францией к позиции равноудаленности по отношению к западным державам и Германии, а потом ко всё большему сближению с последней, вплоть до лета 1940 г., когда Румыния стала практически сателлитом Берлина. Хотя эти изменения произошли под контролем Кароля, они не были результатом его идеологических предпочтений и тем более его долгосрочной стратегии, как предполагали Ю. Маниу и его соратники¹⁸¹. Согласно убедительной трактовке Ребекки Хайнс, постепенно и с колебаниями сближая свою страну с Германией, Кароль руководствовался следующими соображениями. Во-первых, он принимал в расчет важность экономических связей с этой страной для развития Румынии. Во-вторых, он надеялся убедить немцев предоставить Румынии гарантии территориальной целостности, в первую очередь против реваншистских требований венгров в отношении Трансильвании. В-третьих, король надеялся, что немцы смогут защитить страну от нарастающей советской угрозы (здесь главной заботой была Бессарабия, поскольку Советы никогда не признавали ее аннексию Румынией). Внешняя политика Кароля по всем этим аспектам отражала господствующие настроения румынской политической элиты¹⁸².

Если бы Кароль действовал по своему усмотрению, он предпочел бы не сближать Румынию с Германией настолько, насколько это в конце концов произошло летом 1940 г. По этой причине, хотя румынская внешняя политика стала постепенно переориентироваться на Берлин с августа 1936 г., когда Кароль отправил в отставку прозападного министра иностранных дел Николае Титулеску, она скорее плелась в хвосте событий, чем предупреждала или вызывала их своими инициативами. Румыния заключила экономический договор с Германией (которого последняя добивалась годами) лишь 27 марта 1939 г., одновременно запросив у французов и британцев гарантии западных границ Румынии, которые и были ей предоставлены 13 апреля 1939 г.¹⁸³

В конце апреля 1939 г. Кароль выразил свое согласие с мнением своего премьер-министра Арманда Кэлинеску, согласно которому «не может быть никаких сомнений насчет результата будущей войны: победа [западных] союзников. Следовательно, необходимо проводить ту же политику, что и в 1914 году, то есть длительный, насколько возможно, нейтралитет, с конечной целью перехода в определенный момент на сторону союзников». 23 августа того же года, после того как стало известно о советско-нацистском пакте, который опрокинул все их предыдущие расчеты, Кароль и А. Кэлинеску вновь обсудили сложившуюся ситуацию, которая, по их мнению, ухудшалась с каждым днем, и пришли практически к тому же выводу, который они сформулировали в апреле¹⁸⁴. Даже 20 мая 1940 г., после первых десяти дней германского блицкрига на Западе, Кароль выразил несогласие с мнением Г. Тэтэреску, который считал, что Германия уже практически выиграла войну и что настала пора переориентировать румынскую внешнюю политику на победителя¹⁸⁵.

Только 28 мая 1940 г., узнав о капитуляции бельгийской армии, король прислушался к советам Г. Тэтэреску, министра иностранных дел Григоре Гафенку, а также маршала двора (и «друга» Лупеску) Эрнеста Урдэряну, настаивавших, что переориентация на Германию неизбежна. Но и тогда он всё же не хотел спешить, записав в дневнике:

Опасность оказаться привязанным к Германии велика, но если рок толкает нас в этом направлении, лучше сделать это в 12-м часу.

Хотя Кароль «восхищался немцами и признавал их достоинства», он не выносил их «брутальности»¹⁸⁶.

После отставки Г. Гафенку, который воспринимался как слишком прозападный, чтобы пользоваться доверием при решении новых задач, Кароль назначил на должность министра иностранных дел богатого предпринимателя Иона Джигурту, имевшего обширные деловые интересы в Германии и известного германофила. По прошествии нескольких недель после того как немцы вошли в Париж (14 июня), непосредственно накануне капитуляции Франции, 21 июня, Кароль издал указ о реорганизации Фронта национального возрождения в «Единую и тоталитарную партию Нации», в которую доступ евреям был запрещен внятным образом¹⁸⁷. Сторонники правых в окружении короля всё же чувствовали, что для того чтобы убедить Гитлера в смене Каролем курса, этих символических действий недостаточно. Валер Поп так писал в своих мемуарах:

Тоталитарная и антисемитская Германия могла полностью доверять только тем государствам, которые руководствовались теми же принципами, что и она сама¹⁸⁸.

Поп, разумеется, имел в виду, что реальную власть следовало передать подобным ему людям, известным своей непримиримой ксенофобией и симпатиями к фашистам и нацистам. Другие сторонники правых, включая Александру Вайду-Воевода, Георге Брэтиану и даже Хорию Симу (новый лидер легионеров, который в 1939 г., когда его партия подвергалась репрессиям, сбежал в Германию, а теперь, вернувшись в Румынию, симулировал «сближение» с королем), давали Каролю те же советы¹⁸⁹.

Однако Кароль продолжал колебаться, и лишь дальнейшее быстрое ухудшение международного положения Румынии заставило его еще сблизиться с Германией. 26 июня 1940 г. Советский Союз ультимативно потребовал от Румынии немедленно уступить Бессарабию и Буковину; отчаянная попытка Румынии получить помощь в Берлине потерпела неудачу, поскольку немцы «посоветовали» пойти на уступки Советам (Берлину всё же удалось убедить Москву ограничить свои требования севером Буковины, оставив южную часть провинции в руках Румынии). Румыны последовали данному совету, но отказом от Бессарабии и северной Буковины их проблемы не закончились. В начале июля Венгрия и Болгария усилили давление на Румынию, требуя вернуть под свой контроль Трансильванию и юг Добруджи соответственно¹⁹⁰.

В новой ситуации Кароль сделал еще один шаг в сторону Германии. 3 июля он сформировал новое правительство, главой которого стал Ион Джигурту. В него входили: Михаил Манойлеску – министр иностранных дел, Хория Сима – министр культуры, Никифор Крайник – министр по связям с общественностью, вместе с другими менее известными лицами, ценными своими связями в Германии и Италии, или же неоднократно и публично выраженными симпатиями к фашизму и нацизму¹⁹¹. Первым актом нового кабинета стало декларирование нового кредо внешней политики: «искреннее интегрирование в систему, созданную осью Берлин – Рим». 2 июля Румыния «отказалась» от британских гарантий, а 7 июля без каких-либо объяснений вышла из Лиги наций¹⁹².

К тому моменту Румыния действительно была в очень сложной ситуации. Постоянно циркулировали слухи о передвижении советских войск вдоль Прута, новой советско-румынской границы; эти движения зачастую воспринимались как доказательства скорого советского вторжения. Широкое распространение получили страхи перед возможным нападением на страну со стороны Венгрии и Болгарии при вероятной поддержке со стороны нацистской Германии и Советского Союза. Поскольку Франция, главный союзник Румынии, с военной точки зрения была уничтожена, а Великобритания была изгнана с европейского континента, существовала ли альтернатива попытке заключить альянс с Германией? Ю. Маниу и самый влиятельный эксперт НЦП по вопросам внешней политики, Иоан Худицэ, считали, что существовала. Они опровергали слухи о неизбежном советском нападении, считая их выдумкой правительства, и настаивали, что дальнейшие территориальные уступки невозможны, пусть даже это означало бы оккупацию страны Германией и ее союзниками. Ю. Маниу и И. Худицэ утверждали, что Румыния ни в коем случае не должна отказываться от ориентации на Великобританию. Поскольку они никогда не сомневались в том, что Гитлер в конечном счете войну проиграет, то придерживались мнения, что оккупация Румынии Германией предпочтительней любой политики, которая превратила бы Румынию в ее союзника: временная потеря независимости в войне против Гитлера и его союзников, считали они, гарантировали бы Румынии лучшие позиции на переговорах в конце войны, чем любые временные преимущества, которые мог бы дать союз с фашистскими государствами¹⁹³. Отстаивая такую позицию, эти политики демонстрировали такую способность политического предвидения и твердость убеждений, которыми обладали очень немногие румынские государственные деятели того времени. Хотя неприязнь и недоверие к немцам в румынской элите были сильны (Румыния традиционно была франкофильской страной), ненависть и страх перед Советами были еще сильнее. Стоя перед выбором: немцы или Советы, – большая часть румынской политической элиты сделала выбор в пользу немцев и против Советов. Иными словами, внешняя политика Кароля была ближе к румынскому общественному мнению (или по крайней мере мнению румынских элит), чем политика оппозиции¹⁹⁴.

Непродолжительное правление И. Джигурту было отмечено целым рядом решений, которые заложили основы румынской внутренней политики на годы вперед, пережив не только премьерство И. Джигурту, но и самого короля. Важнейшими из них были два закона от 8 августа 1940 г., направленные против евреев. Автором этих двух законов был министр юстиции и профессор права Бухарестского университета Ион В. Груя. Первый вводил юридическое определение еврея и жестко ограничивал гражданские и политические права лиц, подпадающих под данное определение. Второй закон запрещал браки между «румынами по крови» и евреями. Оба закона сознательно и явно следовали в русле Нюрнбергского антисемитского нацистского законодательства с некоторыми, весьма незначительными, отличиями. Румынский закон предлагал более широкую, чем немецкое законодательство, дефиницию «евреев», включая в эту категорию и лиц «смешанной крови». В отличие от германского варианта, румынский закон делил евреев на три категории, в зависимости от времени получения румынского гражданства. Евреи, которые натурализовались при строгом ограничительном законодательстве в Старом королевстве, в наименьшей мере подвергались дискриминации. Самой обширной дискриминации подвергались евреи, ставшие румынскими гражданами после 1918 г.¹⁹⁵

В долгосрочной перспективе важными оказались не детали этих законов, а их дух. Как убедительно показала румынский историк Лия Бенджамин, в 1940–1944 гг., т. е. на протяжении всего периода официального преследования евреев, разделение румынского еврейства по категориям оставалось пустым звуком, поскольку после выхода закона Груи ни законодатель, ни администрация, проводя антисемитскую политику, не обращали внимания на такие юридические тонкости¹⁹⁶. Установив для румынских граждан иного, чем румынское, этнического происхождения неполноценный юридический статус, режим сделал решающий шаг в сторону, противоположную либеральному конституционализму, на котором зиждилась румынская политическая и юридическая система Нового времени, в сторону государства, основанного, по словам Г. Груи, «на <…> биологической концепции Нации». С этого момента, заявил Г. Груя, «Нация <…> стала в меньшей мере юридическим сообществом, или политическим коллективом, [и] в большей – духовным и органическим сообществом, основанным на праве крови, из которого проистекает иерархия политических прав»¹⁹⁷. Такой язык был чреват самыми дурными последствиями, прежде всего для евреев, а затем и для остальных национальных меньшинств. В этом плане Г. Груя выразил дух новый политической эпохи, зачинавшейся в Бухаресте.

Новое отношение к румынским гражданам иного этнического происхождения со всей очевидностью проявилось в ходе румынско-венгерских переговоров по Трансильвании. Более того, именно в ходе этих переговоров правительство всерьез задумалось о полном «очищении» нации от меньшинств путем обмена населением с соседними странами. По этой причине стоит обратить больше внимания на историю этих переговоров. Вопреки тому факту, что ответ Гитлера на обращение Румынии в начале июля 1940 г. о гарантиях ее территориальной целостности был обескураживающим, многие сторонники правых в Румынии тешили себя надеждой, что мнения германских лидеров по этому поводу разделились и что сам Гитлер не был склонен поддерживать Венгрию в ее территориальных притязаниях. И в самом деле, в 1936–1937 гг. Гитлер отправил несколько посланий бухарестскому правительству, в которых заверял, что Германия никогда не поддержит территориальные требования Венгрии к Румынии. Не исключено также, что среди нацистских руководителей и вправду существовали разногласия по данной теме и что позиция нацистов определилась только к концу переговоров¹⁹⁸. До лета 1940 г. Кароль с презрением отзывался о заверениях Гитлера насчет добрых намерений в отношении Румынии, теперь же король ухватился за них как за свою единственную надежду.

В конце концов, под давлением Гитлера Кароль 6 июля 1940 г. дал согласие на начало переговоров с Венгрией и Болгарией по территориальному вопросу, но подчеркнул, что в основе урегулирования должен был лежать «этнический принцип». Вопреки семантическому сходству, синтагма «этнический принцип» в 1940 г. понималась румынами весьма отлично от «принципа национальности», сформулированного в 14 пунктах президента США Вудро Вильсона и положенных западными державами в основу определения границ в Центральной и Восточной Европе после Первой мировой войны. Согласно «принципу национальности», как он понимался во время Парижской мирной конференции, простое большинство жителей той или иной этнической группы на данной территории служило достаточным основанием для передачи этой территории соответствующей нации-государству (хотя, разумеется, на практике этнографические данные зачастую дополнялись соображениями безопасности, доступа к путям сообщения и др.).

«Принцип национальности» никогда не означал, что государство, границы которого были основаны на нем, должно было быть «чистым» с этнической точки зрения¹⁹⁹. В отличие от такого подхода, «этнический принцип», как его понимали румыны в 1940 г., предполагал, что любое территориальное изменение должно сопровождаться обменом населением таким образом, чтобы конечным результатом стало создание «чистых» с этнической точки зрения государств. И наоборот, если территориальные изменения не сопровождались обменом населения и не приводили к этнической «чистоте» вовлеченных государств, то их следовало признать незаконными.

Идея определить стратегию переговоров с Венгрией и Болгарией в таких терминах принадлежала, похоже, министру иностранных дел М. Манойлеску, или же главному переговорщику с Венгрией Валеру Попу, или же обоим одновременно, и была одобрена Каролем 6 июля. Вот как они объясняли свою позицию. Поскольку Гитлер ранее объявил себя сторонником этнического принципа (какое значение он придавал этому термину, М. Манойлеску и В. Поп предпочли не разъяснять) и поскольку он уже «решил» территориальный спор Рейха с Италией по поводу Южного Тироля (так называемое соглашение Гитлер – Муссолини от 23 июня 1939 г.) через «поощрение» немцев, проживавших в этой области, к «возвращению» в Рейх и отказа от претензий на эту область, то если румыны заявят о своей готовности следовать той же логике, Гитлер склонится на их сторону²⁰⁰. В действительности тайная надежда М. Манойлеску и В. Попа состояла в том, что им удастся подменить территориальные уступки обменом населением. Они рассчитывали, что, поскольку в Румынии было больше этнических мадьяр, чем этнических румын в Венгрии (особенно если включить секеев в число мадьяр), так же как в Румынии было больше этнических болгар, чем этнических румын в Болгарии, то в случае, если бы соглашение было заключено на основе «этнического принципа», румыны уступили бы только ту часть своей территории, которая была необходима для колонизации на ней «избыточного» числа этнических «чужаков», которых предстояло вывезти из Румынии в соответствующую страну.

Сторонники правых в Румынии и поклонники нацистов, которые на тот момент преобладали в окружении короля, убедили себя, что этот план давал единственную надежду выбраться из международного кризиса с наименьшими территориальными потерями. Вдобавок они считали, что этот план имел и иные преимущества, выходящие за рамки территориального спора с Венгрией и Болгарией, поскольку мог способствовать продвижению страны по пути этнической гомогенизации, которую они считали абсолютно благотворной. В послании, адресованном фюреру 26 июля 1940 г., Кароль объяснял позицию своей страны следующим образом:

Румыния ни на миг не может отойти от этнического принципа, который может быть реализован путем обязательного и систематического обмена населением с целью снизить остроту или даже полностью устранить проблему национальных меньшинств²⁰¹.

М. Манойлеску, который редактировал послание короля, выразился на Коронном совете 23 августа, согласно своим мемуарам, еще яснее:

Разумное решение нашего спора с Венгрией путем обмена населением может принести нам некоторые выгоды, ведь как было бы хорошо избавиться от секеев, торчащих, как гвоздь, в сердце страны. Является ли секейский край румынским? – спросил я, и не получил ни одного ответа, ни одного возражения²⁰² (выделено в оригинале. – В. С.).

Идея сразу же распространилась в более широких политических кругах. 2 августа И. Джигурту и М. Манойлеску организовали встречу с видными представителями трансильванских румын, на которой 7 из 16 присутствующих одобрили как идею переговоров с венграми, так и принцип обмена населением как основу для соглашения с ними, а остальные высказались либо за вооруженное сопротивление (четверо), либо отказались занять определенную позицию. В частности, Секстил Пушкариу (Sextil Pușcariu), знаменитый филолог из Клужского университета, заявил, что, «вырезав сегодня секейский гнойник путем выдворения секеев, мы не уменьшимся».

Среди энтузиастов данной стратегии числились также А. Вайда-Воевод и ректор Клужского университета доктор Юлиу Хацеган, который заявил, что «формула правительства по этнической гомогенизации страны замечательна, и она начинает нравиться широким народным массам» (выделено в оригинале. – В. С.)²⁰³. План Манойлеску – Поп получил поддержку даже внутри НЦП. Согласно дневниковым записям И. Худицэ, группа лидеров НЦП обсудила 17 августа стратегию правительства и решила поддержать территориальные уступки, если они будут осуществляться на основе этнического принципа и обмена населением. Даже Ю. Маниу, позднее осудивший передачу Венгрии севера Трансильвании и сваливший вину за это на правительство, на том этапе, похоже, считал, что стратегия правительства не совсем лишена логики и что общественное мнение не поймет его партию, если она сразу же ее осудит²⁰⁴.

26-27 июля И. Джигурту и М. Манойлеску были приняты Гитлером в Зальцбурге и Муссолини в Риме. Во время этих аудиенций они объяснили новым правителям Европы стратегию Румынии. Манойлеску сказал своим собеседникам, что «основой переговоров [должны были быть] обмены населением» с целью достичь такого решения, при котором «ни один венгр не должен остаться под властью румын и ни один румын под властью венгров» (выделено в оригинале. – В. С.). Румыны считали, что оба диктатора согласились с ними. У них даже сложилось мнение, что Гитлеру не только понравилась эта формула как основа для переговоров, но он даже придал ей всеобъемлющий характер как базовому тезису для урегулирования всех подобных споров в будущем: «Этническую субстанцию следует сберечь любой ценой», – якобы заявил он. Муссолини был также воодушевлен: «Нет ничего более ценного для народа, чем национальная гомогенность его территории» (выделено в оригинале. – В. С.)²⁰⁵.

Воодушевленный этим, казалось бы, неплохим началом, М. Манойлеску проинструктировал Валера Попа вести переговоры на этой основе. Переговоры с Венгрией начались 16 августа в румынском городе Турну-Северин. Румынская тактика состояла в том, чтобы вначале уговорить венгров принять за основу компромисса принцип обмена населением, и лишь после этого раскрыть свои расчеты в отношении уступаемой Венгрии территории, на которой должны быть «размещены» выдворяемые из Трансильвании этнические венгры, для которых не хватило бы свободного пространства в Венгрии после выдворения оттуда этнических румын. (Поскольку, согласно румынским данным, в Румынии имелось около 1475 тыс. этнических мадьяр, и лишь около 45 тыс. этнических румын в Венгрии, число «дополнительных» этнических мадьяр должно было быть воистину огромным; в 1939 г. население Венгрии оценивалось в 8,7 миллионов²⁰⁶.) Согласно этим расчетам, если страну покидали все этнические мадьяры, Румынии нужно было уступить 10 тыс. кв. км, а если депортации подлежали только этнические мадьяры из сельской местности, то уступить надо было только 7 тыс. кв. км²⁰⁷. По сравнению с требованиями венгров – 67 тыс. кв. км, как и с той территорией, которую Гитлер и Муссолини в конце концов отдали 30 августа Венгрии в Вене – 42 243 кв. км – это действительно были незначительные цифры²⁰⁸.

Но эта тактика желаемых результатов не принесла. Венгры хоть и не отвергли идею обмена населением и «этнической гомогенизации», сразу дали понять, что готовы приступить к «гомогенизации» населения лишь после того, как будут осуществлены территориальные уступки, и ни в коем случае не до того. Что касается «репатриации» секеев, то венгерское правительство ясно указало, «что оно ее не желает, да и не может заставить секеев эмигрировать от своих очагов, никогда и ни при каких условиях»²⁰⁹.

Венгерский меморандум завел переговоры в тупик. Хотя конференция формально продолжалась, ни малейшего прогресса достигнуто не было.

Гитлер решил разрубить гордиев узел одним ударом и 26 августа пригласил румын и венгров на встречу в Вене, которая должна была состояться 29 августа. В Вене И. Риббентроп и Г. Чиано попросту продиктовали условия соглашения. Они начали с того, что обязали обе стороны принять германоитальянский арбитраж, не поставив их в известность относительно того, каким же будет окончательное решение территориального спора, пригрозив Румынии, что в случае отказа она подвергнется нападению. Риббентроп добавил, что решение по Трансильвании будет основываться не на одном только этническом принципе, а на синтезе территориального и этнического принципов, обмен же населением будет не обязательным, а добровольным²¹⁰.

В ночь с 29 на 30 августа Коронный совет 21 голосом «за» и 10 «против» принял решение признать арбитраж²¹¹. Во второй половине того же дня Риббентроп и Чиано объявили о своем решении подавленным румынам и изумленным венграм: Румыния должна была уступить Венгрии 42 243 кв. км с населением в 2,6 млн человек, среди которых насчитывалось, по румынским данным, 1,3 млн румын (почти 50 % от общего количества) и 975 тыс. мадьяр (37,1 %)²¹². Венский диктат, как его назвали румыны, никого не удовлетворил, но румыны восприняли его как национальную катастрофу.

Историки высказывали различные мнения относительно того, обманывал ли Гитлер румын с самого начала, или же, как считали М. Манойлеску и В. Поп, внезапно пересмотрел свою политику в отношении вопроса о Трансильвании в пользу венгров в августе 1940 г.²¹³ Хотя этот вопрос имеет первостепенное значение для понимания германской политики на Балканах, он гораздо менее значим для целей данного исследования. Более важен тот факт, что идея массивного обмена населением, изначально задуманная как средство решения частной проблемы – территориального спора с Венгрией, – была немедленно объявлена новым принципом государственного строительства в Румынии. Так, М. Манойлеску, вернувшись 27 июля из Зальцбурга и Рима в Бухарест, в своем радиообращении к нации заявил, что обмен населением с Венгрией и Болгарией, который правительство в то время подготавливало, был лишь частью более широкой концепции этнического очищения. После двадцати лет чрезмерно великодушной политики в отношении меньшинств, продолжал М. Манойлеску, новое правительство решило «приступить более радикальными средствами к окончательному решению проблемы меньшинств, единокровных с нашими соседними народами, посредством мер, соответствующих духу нашего времени».

Среди таких мер обмен населением привел к очень хорошим результатам во всех странах <…>.

Таким путем сохраняется и укрепляется то, что является самым ценным для народа, а именно его этническая субстанция <…>.

Собрать внутри румынского государства всех румын из-за его пределов <…>, не оставляя ни одного румына за рубежом, и сократить, в максимально возможной мере, численность меньшинств в Румынии, – вот те два идеала, для достижения которых любое усилие желательно и любое средство пригодно.

С другой стороны, <…> Румыния не сможет стать совершенно гомогенной, и румыны не смогут добиться выполнения своего страстного желания быть хозяевами в своем доме, если мы не решим проблему еврейского элемента при помощи самых решительных и жестких мер²¹⁴.

Выступая по радио 9 августа с обращением к нации, Ион Джигурту высказался в том же ключе:

Правительство полно искренней и твердой решимости приступить к выполнению болезненного, но необходимого плана действий, по завершении которого наша нация укрепится, обретя национальную гомогенность на всей своей территории, обретет добрые отношения со всеми нашими соседями, а также обеспечит себе прочный и достойный мир²¹⁵.

Эта программа была одновременно абсолютно новой, в том смысле, что до тех пор ни одно румынское правительство не заявляло ничего подобного по своей дерзости, амбициозности и варварскому характеру задуманного, так и традиционной, поскольку полностью соответствовала давно уже высказывавшимся целям румынских радикальных националистов. Достаточно сравнить заявление М. Манойлеску с программой этнократического государства, изложенной Н. Крайником в 1936 г., чтобы заметить, что никакой существенной разницы между ними не было. Изменилась лишь политическая обстановка: с позиций на периферии румынской политики радикальные националисты переместились на самую вершину власти. Союз с нацистской Германией создавал, как они считали, «благоприятные исторические условия» для осуществления их самых дерзких мечтаний.

Глава 4
Румынская евгеника: «безрасовый» расизм

В 1930-х – начале 1940-х гг. сдвиг вправо произошел не только в рядах румынских политиков, но и в экспертном сообществе. Это обстоятельство имело немалое значение, поскольку именно эксперты были в состоянии предложить интеллектуальные обоснования, разработать планы осуществления и придать престиж программе радикального национализма. Одну из таких экспертных групп составили румынские евгенисты, которые хоть и не были на виду у широкой публики, всё же оказали серьезное влияние на то, как правительство понимало «политику населения» (официальный термин) в первые годы Второй мировой войны. В этой главе предлагается анализ содержания и эволюции их взглядов.

Центром евгенического движения в межвоенной Румынии был трансильванский город Клуж. Такое положение было несколько необычным, поскольку практически во всех остальных сферах интеллектуальной деятельности доминировал Бухарест²¹⁶. Причиной этого исключения был доктор Юлиу Молдован (1882–1966), создатель и глава школы на протяжении всего периода ее существования до ликвидации коммунистами в 1945 г.²¹⁷ Сын греко-католического священника из Трансильвании, Молдован обучался медицине в Вене, потом продолжил образование в Праге, Риме, Париже и Неаполе, закончив обучение защитой докторской диссертации по общей патологии в Вене. Во время Первой мировой войны Ю. Молдован служил врачом в рядах австро-венгерской армии и заслужил репутацию специалиста в области эпидемиологии и профилактической медицины. С декабря 1918 по апрель 1920 г. Ю. Молдован занимал во временной трансильванской администрации под руководством Ю. Маниу должность, соответствующую министру здравоохранения. В эти годы Молдован открыл в Клуже медицинское училище и основал Институт гигиены и социальной гигиены. В 1920–1925 гг. он работал генеральным инспектором в Трансильвании по вопросам гигиены, т. е. занимался по сути теми же вопросами, что и при временной администрации под руководством Ю. Маниу.

Участие Ю. Молдована в национальной политике было скорее незначительным. В 1928–1930 гг. при правительстве НЦП он исполнял должность генерального секретаря в министерстве труда, здравоохранения и социальной защиты, а также заместителя министра в том же учреждении. В эти годы он разрабатывал законопроекты по вопросам системы здравоохранения, которые включали евгенические идеи, в частности об обязанности государства «удалять дегенеративные элементы» из национального сообщества, создавать исследовательские центры по изучению биологической наследственности индивидов и способствовать исследованиям в области евгеники²¹⁸. Однако его идеи нашли лишь ограниченную поддержку в парламенте и были включены в окончательный текст закона в весьма расплывчатом виде, а на практике остались без последствий. После ухода Ю. Молдована с государственных постов, о причинах которого я не располагаю сведениями, его отношения с Ю. Маниу охладели, и в 1939 г. он появляется на общественной сцене в качестве члена Верховного совета Фронта национального возрождения, единственной официально разрешенной при диктатуре Кароля «партии», к которой НЦП и Ю. Маниу находились в решительной оппозиции²¹⁹.

Влияние Ю. Молдована на общественную жизнь в Трансильвании не исчерпывалось, однако, его деятельностью на государственных постах. Начиная с 1926 г. он играл ведущую роль в Трансильванской ассоциации в поддержку румынской национальной литературы и культуры – объединении ASTRA. Ассоциация была создана в 1861 г. группой румынских интеллектуалов с целью противостоять венгерскому ассимиляторскому давлению. В период до Великого объединения 1918 г. ASTRA играла важнейшую роль в деле национального пробуждения трансильванских румын. После Великого объединения ASTRA, продолжавшая пользоваться значительным моральным авторитетом среди румын Трансильвании, столкнулась с кризисом идентичности. Поддержкой румынской культуры, которая раньше была практически ее монополией, теперь занималось само национальное правительство. К тому же различные культурные фонды из Бухареста составляли серьезную конкуренцию. Чтобы выжить, ASTRA пришлось переопределяться²²⁰. Молдован дал ассоциации второе дыхание, добившись того, чтобы любезный ему «биолого-национальный принцип» был провозглашен главным направлением ее деятельности. Под его руководством одна из десяти секций ассоциации, названная «медико-биополитической», развернула заметную деятельность как раз тогда, когда остальные секции приходили во всё больший упадок²²¹.

Фото 4.1. Юлиу Молдован.

Фотография любезно предоставлена Мариусом Турдой

В 1927 г. Молдован основал журнал Евгенический и биополитический бюллетень, ставший главной платформой пропаганды евгенических идей в Румынии. Занимая стратегические позиции в ASTRA, Клужском университете, профессором которого он был, и в Институте гигиены и социальной гигиены, которым он руководил, Молдован обладал значительными возможностями для патронажа начинающих исследователей. В этом ему помогали связи с Фондом Рокфеллера, которые завязались еще в 1920-х гг., когда Фонд принял решение распространить свою филантропическую деятельность в Румынии на сферу здравоохранения. Посетившие в то время Румынию эксперты Фонда идентифицировали Ю. Молдована как одного из своих потенциальных сотрудников, оценив его как «прогрессивного» ученого с медицинским образованием, полученным во всемирно известных учреждениях. Сотрудничество Фонда с Молдованом продолжалось до 1947 г., когда железный занавес отделил Румынию от Запада. Тесное сотрудничество с Фондом дало Ю. Молдовану возможность получать для своих учеников стипендии для обучения в Соединенных Штатах и Европе²²².

В своей недавней книге Мария Букур убедительно показала, что румынских евгеников межвоенного периода невозможно понять, оставаясь в рамках традиционной парадигмы «модернизаторы / западники против традиционалистов / националистов». Согласно Букур, румынские евгеники были одновременно как модернизаторами, так и традиционалистами²²³. Я согласен с этим суждением и даже распространил бы его на большинство румынских интеллектуалов межвоенного периода. Евгеники, в частности, были модернизаторами, потому что верили в науку, прогресс и рациональную организацию общества; они также считали индустриализацию неизбежной и в конечном счете благотворной. В то же время они опасались «биологических» последствий модернизации, потому что считали, как писал в 1926 г. Юлиу Молдован в книге «Биополитика», что «биологическое процветание человеческого капитала непрерывно снижается по мере прогресса цивилизации». В этом смысле они были традиционалистами.

Молдован считал, вслед за многими западными демографами и евгениками межвоенного периода, что индустриализация и урбанизация неизбежно вызывают спад демографического роста и ухудшение общего состояния здоровья населения, а в долгосрочной перспективе ведут к депопуляции, к исчезновению передовых наций и даже самой цивилизации. Он объяснял это двумя причинами: во-первых, горожане имели тенденцию заводить меньше детей, чем жители сельской местности, и во-вторых, смертоносные заразные болезни, особенно венерические заболевания и туберкулез, были более распространены среди городской бедноты, чем среди крестьян. Повторяя вслед за Освальдом Шпенглером – весьма популярным в Румынии 1920-х гг., – что мир находится «в начале заката нашей цивилизации», Ю. Молдован утверждал, что эта тенденция просматривалась не только в передовых странах, но и в Румынии²²⁴.

Избежать такого упадка или хотя бы замедлить его было трудно, но возможно. Чтобы добиться успеха в этом направлении, нужно было полностью реорганизовать государство и перевоспитать румынское общество. Сначала национальные лидеры, а затем и все граждане должны были осознать, какие опасности им грозят в будущем, если немедленно не принять серьезные меры. Затем они должны были разработать соответствующую программу и, наконец, приступить к ее осуществлению. Основой нового государственного уклада должна была стать не определенная идеология, и даже не права и интересы отдельных членов национального сообщества, а правильно понятая «биология». Следовало пересмотреть конституцию страны и включить в нее «основополагающие принципы касательно обеспечения биологического процветания [нации]». Существующий Законодательный совет должен был быть заменен Верховным биологическим советом, состоящим из комиссий, мнение которых относительно конституционности любого закона было необходимо учитывать перед тем, как голосовать за него в парламенте²²⁵. Правительство должно было профинансировать создание Академии биополитики, члены которой читали бы курсы лекций для молодых политиков и государственных служащих, обязанных получить свидетельство об их окончании для продолжения своей карьеры²²⁶.

Роль нового биополитического государства состояла не только в распространении научной информации о наследственных болезнях и евгенических теориях (Молдован называл такую деятельность «пробуждением расового сознания»), но и в поощрении рождаемости в элитных семьях и ее ограничении в семьях «дегенератов». Следовало подвергать стерилизации лиц, «которые в силу наследственных дефектов были отрицательной ценностью, балластом, и более того: биологической угрозой <…> для нации, как то слепые, глухонемые, имбецилы, психопатические идиоты, преступники и т. п.»²²⁷. Правительству следовало проводить индустриализацию таким образом, чтобы оставить «крестьянскую прослойку нетронутой», поскольку существование этой прослойки было единственной гарантией непрерывного демографического роста²²⁸.

Концепция Ю. Молдована вступала в конфликт с фундаментальными ценностями демократии – политической доктриной, которая хоть и подверглась нападкам со стороны правых и левых экстремистов, с 1923 г. была включена в конституцию и в 1920-х гг. была признана большинством румынских элит как основа государственного устройства. Эта концепция также грозила конфликтом с церквями, поскольку прославление Ю. Молдованом «естественного отбора» и его высокомерная элитарность противоречили христианским ценностям человеческого достоинства и равенства перед Богом. Молдован признавал возможность таких противоречий, но утверждал, что если верно понимать демократию и христианство, то они совместимы с его программой²²⁹. Молдован дал инклюзивное определение понятия «человеческий капитал» Румынии, включив в него национальные меньшинства, однако в других частях книги он говорил о нации в этническом смысле и настаивал на необходимости «регламентировать иммиграцию чуждых элементов»²³⁰.

Несмотря на некоторые свои отвратительные положения, книга Ю. Молдована 1926 г. выглядит относительно умеренной, если сравнивать ее с более поздними текстами того же автора и его учеников. Мария Букур, ограничившая изложение взглядов Ю. Молдована этой его книгой, не смогла в достаточной степени оценить глубину его идейной трансформации, на которой мы теперь и сосредоточим внимание²³¹.

Издание журнала Евгенический и биополитический бюллетень, основанного Ю. Молдованом в 1927 г., было приостановлено в 1930 и возобновилось лишь в 1934 г. Между этими двумя датами произошел переход от относительно умеренной к гораздо более радикальной фазе в идейной эволюции Ю. Молдована и его школы. Уже в речи на общем собрании ASTRA в 1933 г. Молдован однозначно заявил о благотворном воздействии естественного отбора на человеческое общество²³². С момента возобновления выхода журнала призывы к принятию мер «по защите человеческого капитала», в частности стерилизации «дегенератов», становились всё громче и назойливее. Издание выражало восторг по поводу принятия жестких евгенических программ в других странах, и в первую очередь в нацистской Германии. Молдован и другие члены его школы видели в нацистской политике неопровержимое доказательство правоты своих идей. В 1940 г. Ю. Молдован писал об этом так:

Когда биополитика была включена в программу деятельности ASTRA как главное направление ее деятельности, нас поняли лишь немногие <…> Потребовалось установление нового политического режима в Германии и Италии, чтобы заставить [румын] понять постулаты евгеники²³³.

Едва уловимые жестко-националистические ноты в книге Ю. Молдована 1926 г. становились всё более откровенными от номера к номеру возобновленного журнала, статьи в котором подчас содержали лишь слегка завуалированные призывы к насилию. Изданная в 1944 г. книга Ю. Молдована – сборник эссе, впервые опубликованных в 1938–1943 гг., – вполне убедительно отражает эволюцию его мысли ко всё более радикальному этническому национализму.

Начнем с отношения Ю. Молдована к расовой теории. Действительно, как заметила М. Букур, Ю. Молдован твердо высказывался против теории превосходства чистых рас, и в особенности нордической расы. Эту позицию он занял в 1927 г. и вновь вернулся к ней в 1943 г.²³⁴ Но при более внимательном анализе написанного Ю. Молдованом с конца 1930-х до середины 1940-х гг. нельзя не заметить, что мотивы его неизменного отрицания расовой теории и ее применения к румынам проистекали из национальной гордости, а не из гуманистического эгалитаризма. Как человек, много лет проживший и учившийся в немецких землях, в которых нордический расизм был особенно популярен, Ю. Молдован испытал на себе презрение тех, кто считал себя в расовом отношении выше восточных европейцев, включая румын²³⁵.

Более того, отношение Ю. Молдована и его последователей к расовой теории было более двойственным, чем предполагает М. Букур. В конце 1930-х гг. и на первых этапах Второй мировой войны, по мере того как росло преклонение школы Ю. Молдована перед нацистами, ее члены пришли к выводу, что успехи гитлеровской партии были достигнуты благодаря мобилизационному потенциалу расовой идеи²³⁶. Однако доктрина, ставящая расовую чистоту превыше всего, явно не подходила румынам, которые считали себя потомками дакийских женщин и римских легионеров (иногда признавалось также смешение с другими народами, как то со славянами, татарами и греками) и, таким образом, расово смешанными. Ученики Ю. Молдована взяли на себя задачу переработать расовую теорию таким образом, чтобы сделать ее приемлемой для румын. Их замысел состоял в том, чтобы заменить понятие «расы» понятием этнической нации так, чтобы легитимизировать смешанное происхождение румын как приведшее к не менее «биологически ценному» результату, чем тот, которым обладала «чистая нордическая раса».

Решение этой задачи взял на себя один из учеников Ю. Молдована и член Железной гвардии Овидиу Комшя (Ovidiu Comșia). В течение двух лет, с ноября 1936 по сентябрь 1938 г., Евгенический и биополитический бюллетень опубликовал серию статей, написанных Комшей, в которых последний попытался доказать, что традиционное румынское понятие neam (род) было настолько же подходящим для румын, как «раса» для немцев²³⁷. О том, что это был программный проект, вдохновленный и поддерживаемый Ю. Молдованом, можно было заключить как из беспрецедентной длительности серии статей, так и из неизменного расположения текстов О. Комши в начале каждого номера. Еще более значимым было то, что в своих эссе, впервые опубликованных в 1938–1943 гг. и переизданных в 1944 г. отдельной книгой, сам Ю. Молдован усердно повторял идеи О. Комши.

Многословие Комши было не в состоянии завуалировать бедность содержания. Помпезный, невнятный и непоследовательный вплоть до противоречивости, О. Комшя не мог преодолеть абсурдность той задачи, которую сам себе поставил: доказать жизненную необходимость сохранения биологической «чистоты» народа, самоопределение которого включало «смешение» как базовый элемент. Комшя начал со следующего постулата: смешение рас, произошедшее в глубокой древности, могло привести к положительному результату, если за ним следовал длительный период изоляции вновь возникшей общности, которая, таким образом, переходила в стадию «биологической стабилизации». Именно так случилось с румынами, которые после ухода римских легионов якобы выжили тысячу лет в изоляции в Карпатских горах, дожидаясь своего часа для выхода на историческую арену. Комшя даже определял этничность – концепт, эквивалентный «роду» (neam), – как «стабилизированную смесь»²³⁸. Такая стабилизация происходит в определенном пространстве и в органической связи с природным ландшафтом. Смешение же с элементами, происходящими извне рамок «биологического пространства» этноса, опасно и ведет к «социальному дисбалансу». Само собой, все эти построения были чисто дискурсивными или попросту голословными; в их подтверждение Комшя был не в состоянии привести ни одного факта.

С этого момента рассуждения Комши перемещались в область политическую, причем не прослеживается ни малейшей логической связи с предшествующими построениями «биологического» характера. После ряда бессвязных умозаключений он приходил к выводу, что демократия, как правило, есть признак «биологической неуравновешенности» нации, вступившей в начальную фазу биологического упадка. Хотя в странах со «стабильными этносами», таких как Великобритания и скандинавские страны, демократия может быть благотворной, в тех странах, где «гибридизация» возобновилась после стабилизации (Румыния была одной из них), демократия была смертоносной:

По этим причинам режим твердой руки находит себе биологическое оправдание, потому что только он в состоянии усмирить это множество центробежных круговоротов и конденсировать разнонаправленные силы. <…> Позже, когда, после долгих десятилетий внутренней селекции, этничность стабилизируется в своей родовой составляющей, социально-политическая система может стать другой²³⁹.

О. Комшя утверждал, повторяя в этом пункте фантазии теоретиков расизма от Ж. А. Гобино до А. Розенберга, что упадок древних цивилизаций произошел в результате «гибридизации» и что прогресс увеличивал угрозу «биологического упадка». Такая эволюция могла быть остановлена скоординированными усилиями правительств, которые должны были предотвратить избыточное смешение, снизить темпы урбанизации и гарантировать процветание здорового крестьянства, настоящего хранилища этнической чистоты и жизнестойкости²⁴⁰.

В 1942 г., Ю. Молдован в очерке под красноречивым названием «Neamul» следующим образом синтезировал построения О. Комши:

[К]огда другие (он имел в виду немцев. – В. С.) говорят о расе, мы говорим о роде (neam), или, точнее, об этнобиологическом фонде, и именно потому, что все проявления жизни суть биологические, а потому и духовные²⁴¹.

Показательно, что толкование, данное О. Комшей румынскому термину neam («род») весьма походило на итальянский фашистский концепт razza. Ввиду того, что итальянцы, как и румыны, не могли претендовать на «расовую чистоту», они были вынуждены разбавить «чисто биологический» нацистский концепт Rasse и добавить к нему «культурные» и «духовные» элементы. Эти попытки, конечно, вели к алогичным построениям, но зато обладали психологической и политической ценностью, поскольку позволяли одновременно и превозносить собственную «биологию», и отрицать превосходство «чистых арийцев»²⁴². Что касается Ю. Молдована и членов его школы, то, судя по хвалебным отзывам об итальянских изысканиях в области расовой теории, они остались ими довольны²⁴³.

Серия статей О. Комши недвусмысленно указала направление, в котором двигалась вся школа, а именно – к концепции общества как основанного на «биологии» замкнутого на себе этнического сообщества, напоминающего монаду Лейбница. Кульминацией этой переориентации стал радикальный пересмотр Ю. Молдованом концепта «биополитическое государство», впервые сформулированного им в 1926 г., в эссе «Этническое государство», опубликованном в 1943 г. Если в 1926 г. он предполагал, что такое государство должно было служить «гражданской нации», то в 1943 г. настаивал, что его миссией было служение кровному сообществу, т. е. исключительно этническим румынам²⁴⁴. Если в 1927 г. Ю. Молдован открыто опровергал утверждение, что румыны «были прямыми потомками одной-единственной прародительской семьи», то в 1943 г. он же утверждал, что «нет сегодня ни одной румынской семьи, которая не имела бы когда-то в прошлом общих предков с любой другой румынской семьей»²⁴⁵. Другой представитель этой школы и стипендиат Фонда Рокфеллера Петру Рымнянцу выразил ту же идею следующим образом: «Наш народ, может быть, более любого другого представляет собой сообщество, основанное на кровном родстве, которое постепенно становится всё более однородным»²⁴⁶.

Поскольку чистота крови имела решающее значение, требовалось защитить народ от смешения с другими этническими группами. Как выразился Ю. Молдован,

…отдельные частицы нашего рода (neam) вследствие примеси чужой крови, и в особенности повышенного уровня этой примеси, отличаются от нас духовно. Если эта примесь была добавлена давно и удельный вес [чужой крови] невелик, то со временем это пятно в душе может исчезнуть. Но чем чаще и чем шире происходят эти смешения, тем глубже, шире и безвозвратней будет порча нашего этнического фонда, а с ним и общности традиций, и общности судьбы²⁴⁷.

В исследовании 1937 г. о смешанных браках в городах Трансильвании П. Рымнянцу, не приведя ни одного доказательства, утверждал, что смешанные семьи угрожают здоровью румынской нации и что их количество в Трансильвании достигло тревожного уровня. Для борьбы с этим феноменом он предложил целый ряд законодательных, административных и образовательных мер, в том числе принятие закона о запрете браков офицеров, унтер-офицеров и государственных служащих с лицами другой национальности, а также запрете на обучение детей смешанных браков в нерумынских школах, увольнение чиновников, служащих в пограничных зонах, чьи супруги были нерумынской национальности, и увеличение доли этнических румын в городах до уровня их доли в сельской местности (не поясняя, как можно было добиться этого последнего результата)²⁴⁸.

Другим видным последователем Ю. Молдована был Иордаке Фэкэоару, который в своих публикациях проявлял еще большую нетерпимость и радикализм, чем П. Рымнянцу. (В отличие от Ю. Молдовану и П. Рымнянцу, но так же как О. Комшя, И. Фэкэоару был членом Железной гвардии.)²⁴⁹В частности, начиная с 1934 г., когда он стал регулярно сотрудничать с журналом Евгенический и биополитический бюллетень, И. Фэкэоару с энтузиазмом пропагандировал германское евгеническое законодательство, предусматривавшее стерилизацию «дегенератов», создание германской по крови и стабильной крестьянской прослойки, сохранение унаследованного немецким народом генетического наследия и воспитание населения в духе евгенической теории²⁵⁰. И. Фэкэоару не скрывал своего убеждения, что нацистская политика могла и должна была быть целиком пересажена на румынскую почву. Характерно его славословие по адресу евгенического воспитания германской молодежи:

Новая государственная идеология требует социального воспитания и политики в области образования, направленной на формирование человека нового типа, нового народа <…>

Теоретическая и прикладная биология или философия создания семьи и расы сохраняет национальную специфику и составляет в руках власти рычаг для облагораживания этнического тела²⁵¹.

В 1930-1940-х гг. И. Фэкэоару вместе с П. Рымнянцу вели в журнале Евгенический и биополитический бюллетень раздел о достижениях евгеники в иностранных государствах, главным образом европейских и североамериканских, иногда также в Японии (румыны, по-видимому, получали информацию по этим вопросам из специализированных западных изданий, подписка на которые осуществлялась на средства Фонда Рокфеллера)²⁵². Это был важный раздел журнала, призванный создать видимость мощного международного движения, одного из признаков духа времени. В разделе постоянно печатались новости из области евгеники, так что читателю сразу же становилось ясно, что авторы были сторонниками самых жестких мер по борьбе с угрозой «дегенерации», якобы вызванной «размножением дегенератов» и тем, что И. Фэкэоару называл «этническим промискуитетом», т. е. распространением этнически смешанных браков. Меры должны были включать насильственную стерилизацию, а также удаление «дисгенических этносов» с территорий соответствующих государств²⁵³. Так, в начале 1938 г. П. Рымнянцу в материале, озаглавленном «Стерилизация ромов», сообщал следующее:

Национал-социалистская пресса выступает против колонизации цыган. Многочисленные исследования последнего времени доказали, что сделать цыган оседлыми невозможно. Импульс кочевничества регулярно побеждает. Из Польши сообщают о том, что планируется колонизация цыган в Абиссинии²⁵⁴.

Летом того же года И. Фэкэоару сообщил о начале стерилизации «цыган и татар» в Швеции и разъяснил, что «татарами» в Швеции именовали «полукровок, родившихся от ромов и шведок или ромских женщин и шведов»²⁵⁵. В следующем номере И. Фэкэоару писал о расизме в Соединенных Штатах. Из десяти миллионов безработных два миллиона были «негры». «Сенатор Билба (Bilba) предложил переселить два миллиона негров в черное государство Либерия (Африка)»²⁵⁶.

Звучали также и слегка завуалированные антисемитские ноты. В начале 1938 г. П. Рымнянцу известил своих читателей, что преступность среди евреев Румынии в пять раз выше, чем среди немцев, и что эти данные соответствуют цифрам, содержащихся в аналогичных публикациях в Германии²⁵⁷. В том же номере, в котором сообщалось о начале стерилизации «цыган и татар» в Швеции, И. Фэкэоару разместил статью под названием «Франция за спасение расы» о кампании по прекращению иммиграции евреев, проходившей в этой стране. Тот же автор, сообщив об открытии в Кёльне отдельных школ для детей ромов, с явным одобрением добавил: «Таким образом, цыганские дети – как и еврейские – больше не общаются с германской молодежью»²⁵⁸.

И. Фэкэоару выделялся среди постоянных сотрудников журнала своими грубыми откровенно расистскими диатрибами, подчас содержавшими едва скрытые призывы к насилию против «расово неполноценных». В 1935 г., например, в статье «Увеличение числа дегенератов и издержки, которое общество и государство вынуждены нести [на их содержание]», он подверг грубым нападкам «неэффективные этнические элементы». Особенно ненавистны ему были «неполноценные этносы неевропейского происхождения», такие как цыгане и татары, хотя и евреи в данном контексте тоже иногда упоминались. И. Фэкэоару считал, что все они имели привычку скрывать свое этническое происхождение во время переписей, таким образом, их число было больше, чем считали демографы. Так, согласно переписи 1930 г., число ромов было приблизительно 67 тыс. человек, в действительности же число их в Румынии, считал И. Фэкэоару, было около 400 тыс. человек. Большинство из них были «вредным, паразитическим инородным телом», и лишь немногие могли считаться «полезными» обществу. Они не только представляют угрозу нации сами по себе, но и «метисы», которые происходили от соития этих последних с представителями других этносов, имели более низкую биологическую и социальную ценность. Татары стояли выше ромов в иерархии этносов, но были ниже других народов европейского происхождения²⁵⁹. В своей статье 1935 г. Иордаке Фэкэоару прямо-таки стенал по поводу смешения румын и цыган, считая это столь огромной проблемой, «что все остальные соображения <…> отходят на второй план»²⁶⁰.

Доказательством того, что тексты И. Фэкэоару представляли господствующее течение в школе Ю. Молдована, а не являлись мнением периферийного меньшинства, можно считать тот факт, что в 1942–1943 гг. Юлиу Молдован публично высказывал подобные же идеи, правда, в менее категоричной форме. Он, например, выразил свое безграничное восхищение достижениями нацистского германского государства в области «беспощадной борьбы с еврейством»²⁶¹. От И. Фэкэоару Ю. Молдован публично отмежевался всего один раз. Это случилось в 1943 г., когда И. Фэкэоару опубликовал в журнале статью о «расово-биологической ценности европейских наций и румын [отдельных] провинций [Румынии]», в которой утверждал, что среди 25 европейских наций «с биологической точки зрения» самыми передовыми были англичане, швабы (!) и шведы, в то время как русские, венгры (разумеется!) и ромы находились в нижней части таблицы, а немцы и румыны занимали соответственно, седьмое и четырнадцатое место. Среди этнических румын почетное место занимали жители западных и северных провинций (Буковина, Трансильвания и Банат), в то время как жители восточных провинций (Молдова, Бессарабия и Транснистрия) оказались в середине, а южане (Олтения, Мунтения и Добруджа) плелись в хвосте. В том же номере Ю. Молдован опубликовал редакционную заметку, в которой подчеркнул, что он был с этими заключениями своего ученика не согласен. Очевидно, что они были слишком унизительными для румын и могли внести раздор между жителями различных провинций²⁶².

Раздел о достижениях евгеники включал также регулярные сообщения о колонизации и обмене населением, в основном между фашистской Италией и нацистской Германией. Сторонники школы Молдована считали, как и их германские менторы, что переселение и колонизация являются мощными средствами для создания здоровой и крепкой с биологической точки зрения национальной общности²⁶³. В начале 1938 г. журнал Евгенический и биополитический бюллетень впервые рассказал об итальянских планах по колонизации Абиссинии; осенью 1941 г. в журнале рассказывалось о колонизации немецкими крестьянами «инкорпорированных» польских территорий; осенью 1942 г. внимание редакторов привлекла «добровольная» репатриация хорватов из австрийской провинции Штирии и, наконец, весной 1943 г. был опубликован более подробный, чем обычно, материал о колонизации аннексированных польских территорий этническими немцами, которых «репатриировали» из различных стран Центральной и Восточной Европы²⁶⁴. Именно И. Фэкэоару еще в 1936 г. предложил в докладе, представленном Клужскому филиалу Румынского антропологического общества, вернуть из-за границы румын, чтобы заменить ими «неполноценные меньшинства» в Румынии²⁶⁵. Он считал, что из миллиона проживавших за рубежом этнических румын 500 тыс. желали иммигрировать, но настаивал на том, что не все эти лица должны были быть допущены в Румынию, а лишь те, которые представляли собой высокую «биологическую ценность», которые доказали свои навыки земледельцев и которые владели необходимым для создания жизнеспособных ферм инвентарем: