Kitobni o'qish: «Лавка «Рубинчик и…». Сборник»
ЛАВКА
РУБИНЧИК
И…
/Литературный сценарий полнометражного фильма\
Эпизод 1
Вспыхивает яркий, как молния блик, но сразу становится понятно, что это солнце отразилось в зеркале.
Зеркало большое, оно медленно поворачивается в чьих-то руках, видна часть его облупившейся, потрескавшейся, но, несомненно, стариной рамы.
Поворачивается зеркало и в нём отражается прохладная голубизна неба с кружевными облачками, возникает отражение каменой афишной тумбы с обрывками афиши, трепещущим на ветру, кусок лепного карниза , и, наконец, детское личико ухмыляющееся и чумазое…
Пацан, его хочется назвать именно так, поворачивает зеркало, целясь солнечным зайчиком куда-то, и блик, скользнув по лепному карнизу, по афишной тумбе, ещё по каким-то предметам, которые взгляд не успел схватить, упирается, в затылок человека, который прибивает доску… Человек поворачивает голову, солнечный зайчик скользит па его лицу, по глазам, и видно, что это очень старый человек…
Блик слепит ему глаза, он открывает рот и кричит что-то невнятное, похожее на «Пшё-ё-ёал..!»… Солнечный зайчик испугано метнулся в сторону и осветил доску, которую при бивал старик. И видна надпись на ней: ЛАВКА «РУБИНЧИК И…»…
Крик старика продолжает звучать, следуя за перепуганным солнечным зайчиком, который понёсся к светилу, его пославшему, и оттуда, с безопасной высоты, стал озирать место, где он только что резвился…
И взору его открылась бескрайняя свалка… Скользит солнечный зайчик над множеством покорёженных, разбитых, бессмысленных, а когда-то таких нужных и целесообразных вещей…
И на фоне этой мёртвой, дымящейся пустыни – возникают титры фильма…
Но, вот солнечный зайчик, то-ли оцепенев от изумления, то-ли потому, что кончился его короткий век, стремительно падает вниз, разбивается на сотни искр, освещая последний титр, который мы уже видели на доску: «Лавка Рубинчик И…»
Старик придирчиво рассматривает только что прибитую доску над входом в лачугу, сооружённую из досок тарных ящиков, листов проржавевшего кровельного железа, рекламных щитов и прочего «добра», оказавшегося на свалке. И от этого разнообразия стройматериала жилище старика обрело вызывающий и легкомысленный облик.
Старик разглядывает доску с надписью и что-то бубнит. Кинокамера с любопытством приближается, прислушивается, и становятся различимы слова старика:-
– Конечно!.. Я знаю, что ты на это скажешь, Ривочка… Ты скажешь: – Интересно, Исаак, как бы это понравилось Моне, что думает Лёва… А, что сказала бы Роза знают все. Она бы сказала: – Исаак, ты сумасшедший! Чем ты вздумал торговать?!. И она права наша Роза, она всегда права… Но я бы ей ответил, я бы нашёл, что сказать, я бы сказал так: – Слушай, Роза, когда наступает сумасшедшее время, сумасшедшими становятся все. Посмотри вокруг себя. Что ты видишь? Все спешат… Куда? Ты спрашиваешь – куда? И что ты слышишь в ответ?.. Ничего… – Я никогда, никуда не спешил,.. но теперь пора собираться… – Старик собирает неказистый инструмент и уходит в дом, а из-за обломка афишной тумбы выглядывает пацан, и с криком «мишигине тика-а-ает!..», понёсся и скрылся за кучами мусора…
Старик выходит из дома, подозрительно осматривается и раздражённо прерывает невидимого собеседника:
– Я сам знаю, кода мне нужно собираться. Поэтому я открыл эту торговлю… – он усаживается на ящик – И пожелай мне удачи, Ривочка. И ты Моня, и Лёва, и ты тоже, Роза, пожелай мне удачи… – он трёт руки о колени, удобнее усаживается. – А теперь я сяду и подожду первого покупателя…
И тут из-куч мусора, из каких-то щелей, ящиков, остовов сваленных автомобилей появляются люди. Мужчины и женщины, старики и дети. Они вытаскивают из куч мусора всевозможные вещи выброшенную одежду, облупившиеся настенные часы, потрёпанные книги, ущербную посуду и прочие, и прочие.
Люди, которых в дальнейшем есть смысл называть словом «хор», эти вещи кидают, ставят, набрасывают на старика… При этом речитативом поют:
– Он нас покидает…
– Надумал исчезнуть…
– Ах, что ж это будет, ай-яй!..
– Жалкий и старый…
– Хитрый, лукавый…
– Оставить нас с носом всегда был горазд.
– Привет на дорожку!..
– Наше Вам с кисточкой!..
– Неужто оставит нас Бог без тебя!..
Примечательно, что старик к этим проявлениям «озорства» хора относится с совершеннейшим спокойствием, поэтому хор отпрянул к исходным позициям……. А старик спокойно оглядев пространство, занятое вновь прибывшими вещами, стал эти вещи перемещать, создавая одному ему ведомый порядок, и продолжая диалог с невидимыми собеседниками;
-Видишь, Ривочка, я всегда говорил; умная торговля, как возделанный сад – приносит хорошие плоды… Но, что я слышу в ответ?.. Я слышу голос Розы, она говорит словами Соломона: – «Лучше таскать камни с умным, чем пить вино с глупцом». А я тебе отвечу, Роза, изречением того же Соломона:– «Иди босыми ногами по терниям и по колючкам, что бы проторить тропу детям твоим, и детям детей твоих»,– И видит Бог и Ривочка, я всегда думал о детях, я учил их заповедям Моисеевым,.. не так ли, Моня?.. Не так ли, Лёва?.. Нет, я хочу услышать ваш голос, не этому ли я вас учил?.. –
Старик говорит довольно тихо, и хор находится от него на почтительном расстоянии. Но то-ли ветер тому причиной, то-ли на свалке все знают про всех, хор немедленно ответил на вопрос старика:
– Учил, отец…
–Конечно, отец…
Старик воспринимает реплики, как само собой разумеющееся, даже не пытаясь увидеть того, кто с ним говорит. Зато кино-камера заинтересованно заскользила взглядом по любопытствующим; бесстрастным, а то и ухмыляющимся лицам хора, пытаясь поймать говорящего, но, увы, безуспешно…
– И после того, как вы ушли, не учил-ли я этому детей ваших?.. /голоса из хора: – Не знаем отец… – и опять глаз камеры не сумел поймать говорящего… – Вот, Ривочка, они не знают!.. Наши дети не знают, что я вдалбливал в головы их чадам… Ривочка, Ты перед Богом и детьми подтвердишь, как я говорил внукам своим6 – Господь призвал к себе ваших отцов, потому, что и ему интересны их советы, а не для того, что бы вы выросли балбесами и босяками!..
Кино-камера, видимо, почувствовала, что хор не остаётся безучастным и заскользила взглядом, ища возможного оппонента. А старик, тем временем, продолжал: -
– И не надо спорить со мной, Роза, не надо ссылаться на Соломона!.. Да, я знаю его слова: « Я вкушал полынь и пробовал мирру, но не нашёл ничего горше бедности и нужды…» – в хоре действительно происходит какое-то оживление, какая-то идея посетила коллективный разум хора и он, перемещаясь и перегруппировываясь, к чему-то готовится… За всем этим кино-камера чутко следит, не забывая поглядывать на старика… – … Но он же, да будет тебе известно, Роза, сказал: – «Если нога твоя оступится и ты упадёшь, это лучше, чем если ты оступишься языком твоим…» – И хватит споров, Роза, тем более, что до меня уже зашёл покупатель. Старик видимо предугадал происходящее. А произошло то, и кино-камера, что хор, вызрев в своём решении, соответственно экипировав одного из своих членов, послал его к старику.
Что ж, старик к встрече готов:
– Здравствуйте! Рад нашему знакомству…
Человек из хора с удовольствием включается в диалог:
– Я как-то не припоминаю, что бы нас представляли друг другу…
– А зачем представлять? Мы с Вами в таком возрасте, пусть Вы, конечно, моложе, когда хоть раз не встретиться – не бывает…
– Любопытно… Значит Вы меня знаете?
– Конечно! Интеллигентному человеку не трудно узнать интеллигентного человека, а если он … профессор!…
– Я действительно профессор, но здесь впервые, я в командировке…
– А если я Вам скажу, профессор, – все мы здесь в командировке?..
– Да, Вы, я погляжу, философ…
– Вот!.. Теперь я вижу, Вы меня, таки узнали! Как говорит моя Ривочка;– умные люди всегда найдут друг друга. Вы согласны, коллега?
Профессора устраивает подобное развитие отношений. Он, не без некоторой напыщенности, и с удовольствием провозглашает…
– М-мда… Но я, знаете-ли, не столько философ, я, дорогой мой историк…
Старик оживился. Игра ему понравилась, увлекает его до той степени, когда реальное и условное перестают противоречить друг другу:
– Историк? Прекрасно! Вам сказочно повезло, Вы зашли как нельзя кстати, и это не успело достаться другому…
И профессор увлёкся, перестал чувствовать спиной взгляд хора. Он степенно, даже высокомерно, осматривается…
Эпизод 2
Из клубов дыма выскакивает пацан и несётся к лачуге старика, волоча что-то за собой на короткой верёвке. Не добегая до лачуги, он на бегу, размахивает рукой, и в сторону старика летит дохлая кошка с обрывком верёвки на шее. Кошка шлёпается недалеко от лачуги…
Старик поднимает глаза. В небе плывут ажурные облачка:
– Ривочка, чем так волноваться, лучше спой… Спой, моё сердце, песню нашей молодости и я, быть может, поумнею, даю тебе слово!.. Я не слышу песню, Ривочка, я хочу её слышать…
Гудят оборванные провода, ветер шевелится в сухой траве, в обрывках бумаги, невидимый огонь приглушённо гудит в глубине мусорных куч, и всё это начинает напоминать поющий женский голос…
Старик поднимает над головой веник и кричит в сторону снующего в дыму хора…
– Моня и Лёва, я запрещаю скандалить на отца!.. Прикусите языки и слушайте вашу мать!.. Она святая!.. Слушайте и зарубите на своих своевольных носах – кто не слушал песен своей матери, не станет человеком, а вырастет сорняком, и не будет от него радости ни людям, ни скотине.
Хор обрадовано запрыгал, в воздух полетели кепки, платки… И к звону проводов, шелесту ветра, пению женщины стали добавляться голоса хора:
– В земле фараонов,
– В песках аравийских,
–В степях черноморья,
– Как волк, как шакал,
– Повсюду он рыскал
– Косматый и хищный,
– Не зная покоя,
– Не зная отчизны,
– Не ведая дружбы с другими людьми…
Кино-камера пытается поймать лицо говорящего, но натыкается только на гримасниющие физиономии, хохочущие, скалящиеся…
– Проклятья и злоба шли следом,
–Толкая на хитрость, на лесть и обман…
– Но всё же он выжил!..
– Гляди. Сохранился!..
– Как сфинкс,
– Как репейник,
– Как гриб,
– Как микроб.
– Быть может он просто явленье природы?
– Как росы ночные?
– Как дождь, или зной?..
Старик, осмотрев вокруг себя пространство, заполненное хором, зло осклабился, присев на ступеньку лестницы и, покачиваясь в такт женскому голосу, проговорил:
– если бы ко мне пришёл Господь Бог и сказал: – «Исаак, что ты так долго искал в этом мире»? – я бы ему ответил: – Великий Боже, я искал тебя…
– А вот и я!.. Ты меня ждал, Рубинчик? – раздался вкрадчивый голос…
Старик не испугался, и не удивился. Он повернул голову и увидел ещё одного человека из хора…
Человек стоял, опершись плечом о лестницу и небрежно обмахиваясь милицейской фуражкой. Затем он надел её на голову и приосанился. И с этого момента есть смысл называть его «Участковый».
Старик смерил Участкового взглядом, и опять поднял глаза к небу… -
– Я всегда подозревал, что ты шутник…
– Рубинчик. Я серьёзно…
– Что лик твой изменчив…
– Постригся и кажусь пополневшим…
– Приемлю тебя всяким, в любое время, – Старик вздохнул и начал спускать вниз…
Участковый поставил ногу на последнюю ступеньку лестницы, не давая Старику ступить на землю.
– Это правильно, Рубинчик! Ты готов?
Старик пытается переступить через ногу Участкового…
– Всегда готов!..
_ Старик, не суетись… – не пускает его Участковый, – Ты не знаешь…
Старик вздыхает…
– Знаю…
– Значит так, Рубинчик, сейчас я выясню, что у тебя нет…
– Есть…– прерывает его Старик.
– Покажи!..
Старик достаёт и разворачивает бумагу. Участковый тянет к ней руку, но старик отводит бумагу в сторону и рука Участкового натыкается на кукиш, сооружённый другой рукой Старика…
Участковый усмехнулся…
– Ладно… А теперь… – и тут же взгляд его упирается в квитанцию, которую крутит перед его носом Старик с презрительным шипением…
– П.с.с.с!…
Участковый ещё шире улыбнулся…
– Так… Выходит – порядок… – он снимает ногу со ступеньки, пропуская Старика, Старик ступает на землю, делает шаг,.. но Участковый подсекает ему ногу, и Старик валится на землю…
– Но меня, Рубинчик не проведёшь, – продолжает веселиться Участковый, – я вижу насквозь.
Старик лежит на земле. Ни гнева, ни обиды нет на его лице. Перед его глазами колышется былинка, муравьи тащат свои ноши, муха жужжит вокруг, расставившего свои сети, паука…
– «И ответил им Моисей: «Вот грехи за спиною моею на низ, и не вижу того, днесь же пришёл я чужие грехи судить…»
– На своего Бога надейся, Рубинчик, но сам не плошай!.. – услышал Старик голос Участкового. – Ты меня понял, Рубинчик?
Старик поднимается с земли.
– А где же твой Бог, Лысак?
Участковый помогает старику подняться, стряхивает с него пыль.
– Моего Бога убило ваше племя, Рубинчик. Большой грех на вас всех…
Старик вытаскивает из кучи обломков большую покорёженную шахматную доску с остатками инкрустации, из какого-то ящика с красочными заморскими наклейками, высыпает на доску разнокалиберные шахматные шахматные фигуры, шашки, игральные кости, деревянные бочонки старинного лото. Расставляя всё это на доске в, одном ему ведомом, порядке…
– «Небо сказало земле»: – У меня те, кто не погрешает. У тебя же те, что хульное творят на всякий день…»
Участковый, с уважением, рассматривает и щупает фигуры.
– Хульное?.. Вот – вот!.. Хорошо…
Старик достаёт откуда-то крокетный молоток и, задумчиво прищурившись, двигает им одну из фигур.
– «Земля сказала небу: – Если и есть у меня идолов чтущие, у меня и мученики, кровию своею Бога примиряющие…»
Участковый берёт у старика молоток, и тоже двигает фигуру…
– Рубинчик, давай по людски, а?.. Хочешь попасть, куда собрался?
– Вообще-то,.. я хотел после тебя…– глядя на фигуры, сказал старик.
– Дерзишь, старик… – участковый, как бы невзначай, опустил молоток на пальцы старика, лежащие на доске, и облокотился на ручку молотка. – В царское время не посмел бы… Дали волю вам … Но, я терпение имею…
Лицо старика благостно и спокойно. Как будто не чувствует он боли в придавленных пальцах. Свободной рукой взял он прутик и задушевно, даже с нежностью стал поглаживать им штанину Участкового…
– Если б ты, Лысак, мог ответить на один вопрос… Честно…
Участковый насторожился…
– Могу,.. но не на любой…
– Лысак, сознайся,.. – В это время, собака подбежала, обнюхала ногу Участкового, по которой водил прутиком старик, а затем, задрав лапу, стала мочиться…
– Ты еврей? – продолжал старик…
Участковый отпрянул… То-ли от старика, то-ли от собаки
– Рехнулся, старик, да?..
Старик нехорошо осклабился.
– А зачем обижаться? Ты сказал; я терпение имею, вот я и подумал…
Участковый замахнулся на, отскочившую, собаку, и, отряхивая штанину, опять улыбнулся.
– Где ты видел, Рубинчик, еврейчиков в органах? С вашими гешевтами…
– С нашими цуресами… – старик забирает у Участкового молоток…– я таки видел – он заговорщицки прикладывает палец к губам, бесшумно бежит в дом, и тут же возвращается, держа в руках телефонный аппарат с оторванным шнуром. Он протягивает трубку Участковому… Тот несколько опешил.
–Что ты хочешь, старик?
– Что бы ты поговорил с Моисеем.
– С каким?..
– С моим… – старик искренне удивл ён – … сыном Моничкой…
– Который умер? Погиб, как ты выражаешься, на войне?..
Старик укоризненно покачал головой.
– Типун тебе на язык, чтоб ты был здоров, Лысак!.. – вдруг лицо его становится серьёзным, он выпячивает грудь и визгливо кричит:
– Погиб? – Да,.. но чтобы умер… – старик указательным пальцем отрицательно качает у самого лица Участкового… Но, тут же успокоившись, говорит: – Дай Бог ему до ста двадцати… – вспомнив суёт Участковому телефонную трубку: – Слушай, слушай, Лысак!..
Участковый снисходительно улыбнулся, взял трубку, прижал к уху… Лицо у него меняется… В трубке слышен треск, это не привычный треск электро-разрядов, это треск пожаров, обрушающихся кровель, треск пальбы и проклятий…
Участковый растерянно озирается…
В дымах свалки видны въезжающие на свалку поводы,.. хор возбуждённо устремляется к ним…
… Мелькая в клубах дыма, несётся пацан, в руках у него дранная корзина. Он, с ходу, надевает корзину на голову какой-то щуплой фигурке, должно быть девчёнке, подпрыгнув, усаживается сверху на корзину, подпрыгивает на ней… Фигурка приглушенно и истошно орёт… Чья-то здоровенная рука бьёт пацана по уху, и от летит кубарем прочь…
А из телефонной трубки, сквозь треск, слышны голоса…
– Нет спасу от голодранцев!..
– Тикать треба як подальше. В Канаду якусь, чи може в Палестину…
– Щоб вона сказилась эта жидовська власть, щоб ей до завтра…
Перед лицом Участкового возникает лицо старика:
– Это ещё не Монечка…
Гул и треск в трубке усиливаются и переходят в грохот несущейся лавины обезумевших людей, лошадей, повозок…
– Всё?.. – натерпится Участковому…
– Всё… – старик, вдруг, печально заморгал – Всё, Лысак, всё!.. Ничего не выйдет…
Участковый сник.
– Почему?.. Я ж на всё согласен…
– Тебя не примет Ривочка, Не примет Менахем,.. – старик тяжко вздохнул, – пока ты…
– Что, пока я?..
Старик показывает пальцами..
– Пока ты…
– Что это?
Это брит!..– старик, раздражённо, брызжет слюной. – Пока ты не сделаешь брит…
Лицо Участкового по детски жалобное…
– Я не понимаю…
– Что здесь понимать… – палец старика стучит в висок Участкового. – Это обрезание, без этого нельзя…
Участковый остолбенел.
– Старик,.. да я тебя… – только и мог прошептать он..
– Он меня!.. – струсил старик. – Что ты меня!? Ты Розу уговори. Дурак, она без брит за тебя не пойдёт, вот увидишь!..
Участковый со всей силы бьёт ногой по шахматной доске.
– Да пошёл ты!..
Фигуры с шахматной доски высоко взлетают вверх, и как бы замирают там….
– Пошёл домой и думай!.. – кричит старик – Посоветуйся с женой, время ещё терпит…
Фигуры всё ещё кувыркаются в воздухе, медленно опускаясь. Обитатели свалки, повылазив из своих куч и щелей, бросились их ловить… Они отталкивают друг друга, хватают фигуры, жадно их рассматривают, нюхают, пробуют на зуб, озираясь на старика, смеясь, подмигивая, гримасничая…
Растрёпанная молодая женщина с большим деревянным крестом на полуобнажённой грязноватой груди:
– Как посмел ты это сделать, Исаак?
Старик озирается…
– О.о, Роза! Ты уже здесь…
Женщина с шваброй моет шахматную фигуру в ведре…
– Надругался над грешным человеком, не ведая причин греховности, не прощая… Ты греховнее его…
Старик вздымает руки к верху…
– О.о!.. Мои соседи! И до всего вам дело…
Щербатый мужчина находит и ставит шахматную доску на место.
– Бог, есть любовь! Вы мудрый человек, должны знать…
Старик отталкивает мужчину.
– Не знаю Вас и вашего бога…
Женщина с шваброй становится перед стариком, прикрывая собой мужчину.
– Не паясничай, Исаак! Ты узнал голос моего мужа…
Старик устало опускается на ящик…
– У тебя не было мужа, Роза. У тебя был любовник, непутёвый дворянчик, проклятый своими родителями…
– Помолчи, Исаак!.. – визгливо кричит, подхихикивая, щербатый мужчина. – Ты не достоин говорить о её муже… Не ты ли умилялся его любовью к нашему народу? Его верой в равноправие и свободу? Не ты ли славословил родителей, что воспитали «такое чадо»?
– Э,э, Роза… Одно дело умные разговоры, другое – глупые поступки. Ему нужна была ты? Ему нужна была его революция. Честная девушка должна стать хорошей женой и доброй матерью, а не прятать бомбы и револьверы.
Женщина с деревянным крестиком обнимает старика сзади за шею, навалясь на него…
– Скажите, реб Исаак, давно Вы такой благоразумный? Это не Вы хвастали ухажором Розы; он такой умный, умней самого царя?..
– Умней царя? Может – да… – Старик с усилием освобождается от её объятий. – Но, кому мешает иметь своего царя в голове?.. Когда я говорил: чем идти в Белую армию, так лучше не идти ни в какую… Так что? Так ничего, кроме того, что Роза, как бездомный бобик побежала за ним следом…
– Вы бестактны, Исаак, – нараспев говорит Щербатый. – Можете винить меня, но не Розу… Её беззаветность, верность… Не смейте!.. Я обязан ей счастьем…
Старик, по петушиному подскакивает к нему…– Которое закончилось в Чикаго… Конечно!.. – Он поворачивается к хору, ища у него поддержку. – Я не смею говорить о своей сестре. Он ей обязан счастьем. А она ему? Званием лишенки. И это называется интернационал… Соседи, я до вас обращаю свой голос: Давайте праздновать интернационал! Что – Пурим? Что Ханука?.. Вот интернационал!.. Там есть за что поднять чарку. Что – нет? У вас нет родственников, что сложили головы за счастье всех?.. Так давайте праздновать их удачу! Я начинаю танцевать фрейлекс… Он топчется, приплясывая. Пацан и девчонка увязываются за ним… Хор прихлопывает…
– Был дождь, было солнце… Всё было…
– Был хлеб и вино… Всё было…
Старику тяжело. Солнце нещадно слепит глаза, ожигает голову.
– Ладони, глаза и цветок в волосах… Всё было… Старик озирается. Вокруг лица, лица, лица…
Эпизод 3
Вдали виден приближающийся автомобиль. Пацан, девчонка и ещё какие-то люди бегут ему навстречу. Они окружают автомобиль, с криками и хохотом толкают его вперёд…
– И был крик, был рассвет, и дыханье земли…
– Был шелест страниц, был смех детворы…
– Был взгляд исподлобья, рука у лица…
– Туман и роса, и тления смрад…
Автомобиль оказался старым кабриолетом с открытым верхом, допотопным, собранным из частей автомобилей разных марок.
Старик тяжело садится на ящик, Напротив крыса мечется в клетке, выше – голуби возятся, воркуют на крыше, а дальше небо и край чёрной тучи…
– Паденье звезды, и рождение дня…
– И топот, и всплеск, и сиянье ресниц…
– И кашель, и бред, и дыханье, и стон…
– Всё было…
– Всё было…
– Всё было…
Автомобиль, с визгом и скрежетом, остановился у лачуги. В нём восседает Деловой человек и его женщина
Старик вздыхает, кивая головой своим мыслям:
– Всё было, соседи, всё было…
– Всё, что было у человека, он предлагает нам, – раздаётся голос Делового человека. Он вальяжно выходит из автомобиля, дверцу которого услужливо открыл Щербатый… -Верно, хозяин? – тихо, но властно произнёс он…
Он по-хозяйски осматривает вещи старика, лежащие вокруг, трогая их носком ботинка… Женщина выпархивает из автомобиля вслед за Деловым человеком.
– Какой класс!.. – чмокает она губами. – Цены нет этому…
– Ты не права, заяц. – Деловой человек берёт её за локоть, ведёт, как на музейной экскурсии. – Всё имеет цену. Данный товар оценивается червонцами, керенками, сов.знаками образца Великого перелома… – оставив Женщину, подходит к старику. – Как, хозяин,.. керенками примите? – он кладёт старику руку на плечо. За спиной слышен голос Женщины…
– Класс!.. У ханыг за бутылку можно взять…
– Обижаешь человека, заяц.– Деловой человек по-приятельски похлопывает старика по плечу. – Ханыга добывает шмурдяк, а тут продаётся вещь… с биографией… Так говорю, хозяин?..
– Марик!.. Торчу на ретро!.. – Женщина подбегает к нему с охапкой вещей. – Зырь!.. – Она надевает шляпку с вуалькой. – А тебе… – набрасывает на него сюртук… – И это… – натягивает ему на голову картуз… – Хавческий наряд! Проканаешь за Шерлока Холмса…
Деловой человек с некоторой брезгливостью ощупывает и осматривает принесённые вещи.
–– Она путает Шерлока Холмса с Шолом Алейхемом… А в остальном добрейшая душа, преданный честный товарищ. Хочу сделать ей приятное, – разрешающим жестом в виде пощёлкивания пальцами, он ободряет женщину…– Давай, заяц, шуруй! Может, найдёшь чего…
Он подходит к автомобилю, вытаскивает оттуда мешок, чем-то заполненный, кидает его к ногам Щербатого. Затем возвращается к старику.
– А мы пока побеседуем, покалякаем о жизни нашей многотрудной… – он бережно приподнимает старика и отодвигает его на край ящика, усаживается сам и, не отпуская старика, сделавшего попытку встать, продолжает…
– Хочу попросить у Вас совет… В последнее время у меня со здоровьем «не всё слава Богу». Не то, что бы болен, но и не так, как бы хотелось…
Он достаёт плитку шоколада и оглядывается. За его спиной Щербатый и Женщина с крестом вытащили из мешка гамак и растягивают его, а затем крепят между лачугой и автомобилем…
Деловой человек отламывает от плитки шоколада кусочек, кладёт в рот, остальное аккуратно упаковывает и протягивает старику…
– Прошу!.. Берите, не стесняйтесь… – он ловко засовывает шоколадку старику в карман… – Вы говорите; «врачи…» А что врачи?.. Ну, привозили мне… тех и других… А толку что?.. Пощупали, послушали, улыбнулись, мол, ничего страшного. Тупицы,.. другого не скажешь. Думают, если не чихаю, не кашляю, не исхожу поносом – то здоров… Пустая трата времени и денег. Деньги – ладно, а время моё дорого…
Женщина радостно вскрикивает:
– Марик!.. Полный балдёж!.. – она достала и примеряет женский ночной чепец… – Я в отрубе!..
Деловой человек поднимается с ящика и, обнимая старика за плечи, идёт с ним к гамаку…– Ты мешаешь нам, детка. Занимайся своим делом, – он усаживается в гамаке, чуть раскачиваясь, разглядывает, стоящего перед ним, старика. – Не обращайте внимания, пусть поиграется. Если чего разобьёт или испортит, Вы обижены не будете… А лучше всего залог… Да, это будет надёжнее… – он снимает с руки часы… – Вот неплохие часики, пусть у Вас побудут… – он. Опять-таки ловко опускает часы в карман старика.
Деловой человек освобождается от рук старика, выпрямляется, аккуратно складывает деньги в карман.
– Хозяин,.. ты поц… – спокойно говорит он, и идёт к автомобилю. Он толкает автомобиль, раздаётся чиханье, хлопки и мотор затарахтел. Деловой человек, на ходу, впрыгивает в автомобиль.
– От поца слышу… – доносится до него хриплый голос старика.
Старик сидит, глядя на тлеющие, дымящие остатки тюфяка. Гудят провода, напоминая своим заунывным, но мелодичным гулом песню Ривочки…
Эпизод 4
Вдали, в дымах свалки, мелькают гоняющиеся друг за другом фигуры парня и девушки, слышен их смех…
– Ривочка, как ты на это смотришь?.. – бормочет старик. – Тебе смешно. Тебе всегда смешно, когда не надо… Что такое ты говоришь!.. Что любви? Где любви? Что ты меня тычешь этим словом. А что это такое? Ты знаешь? Я знаю? Или кто-то знает?..
Гудят провода, как песня Ривочки. Слышнее смех и визг парня и девушки. Старик бормочет.
– Я говорил… Я был молодой дурак. О таких серьёзных вещах не говорят. Здесь надо быстро делать, и тихо, пока никто не сглазил… Я не говорю ничего смешного. Ты ж умная женщина, прекрати смеяться… У нас было… У нас было то, что мы стали делать семью. Стали делать детей людьми… Зачем ты меня нервируешь, Ривочка? Что за дурацкий вопрос «как»? Что бы они могли прийти к людям, и те остались ими довольны, и говорили: это такие умницы, это такие головы, обо всём могут судить… Это оно самое?… Если да, то о чём тогда люди спорят, о чём они не могут понять друг друга?..
Смех и щебетание парочки доносятся уже совсем рядом… Старик, чуть слышно, смеётся.
– Хе, хе… Нет, Просто так… – перед его взглядом возникают девичьи ноги в сандалиях и огромные ноги, обутые в короткие кирзовые, шнурованные сапоги.
– Просто я подумал: если бы Господь Бог вздумал пошутить и вернул нам молодость, – что бы тогда?..
– Диду!.. – раздалось над его головой.
Взгляд старика скользит по тоненьким девичьим ножкам, по неказистому платьицу и останавливается на круглом веснущатом личике с широко открытыми глазами. Личико находится на уровне воинских значков, расположенных на тёмно-синей гимнастёрке, в вырезе которой сияют бело-голубые полосы тельняшки. Взгляд старика поднимается и открывает суровое лицо с чёрными, глубоко-посаженными глазами и синим беретом воина-десантника на голове. Маленькая ручка девушки так, по хозяйски, держит громадную ладонь солдата, что сразу становится ясно – это Жених и невеста.
– Диду… – опять позвала Невеста. – Вам плохо?
Старик пожевал губами.
– А,,а… Детям интересно, детям нужно знать…
Невеста присела на корточки, тронула старика за плечо.
– Зачем Вы качаетесь, диду?
– Вот!.. – отмахнулся старик. – Им и до этого дело. Чего я качаюсь. А зачем мне не качаться? Зачем стоять, как столб? Кому так лучше? Моим мыслям?
Невеста смущённо отдёрнула руку, поднялась и увидела вывеску над лачугой старика. Словно не поверив написанному, подбежала поближе, шевеля губами, прочла и бегом вернулась.
– Диду, тут взаправду продаётся?..
– Дети хотят купить? – раздражённо буркнул старик. – Если они знают в этом толк, – можно за правду…
– Не дорого, диду? Вы уступите? – не замечая ехидства старика и разглядывая вещи, говорит Невеста. Она поворачивается к окаменевшему Жениху.
– Неплохо, да?.. Добротно, оригинально…
– Нормально… – прогудел жених.
Невеста преданно смотрит на него и чуть толкает, пытаясь расшевелить…
– Ты гляди, Ростик, гляди… – она присаживается перед стариком. – Дидулю, Вы мне поможете? Пожалуйста. Это важно… Мне надо Ростиковым маме и тату купить подарки. Я к ним поеду, так ведь надо, правда?
Старик мелко засмеялся, высморкался и вздохнул.
– Дети хотят пожениться, я уже угадал?
– Ну, конечно, диду… – смутилась невеста. – Вы, что не знали?..
– И Жениху приспичило показать невесту, – дребезжит старик. – Я опять угадал?..
– Ой, ну всё так, диду, какой Вы… – обижается невеста. – Только познакомить он меня не может. Он ведь служит, потому я поеду сама. Они у него хорошие, но строгие, так, Ростик?
– Нормально… – гудит неподвижный Жених.
– Мне им надо подарить такое… – Невеста доверчиво заглядывает в глаза старика.– … И они поймут, что я не вертихвостка, как другие. Так, Ростик?
– Вполне… – слышно глубокомысленное гудение.
– Дидулю!.. – Невеста нетерпеливо тянет старика за руку. – Вы покажите самое лучшее, что бы их приворожить…
– Ай.яй,яй… – глубокомысленно чмокает губами он, и опять шлёпается на ящик. – Приворожить…
– Ой, диду!.. – аж задохнулась Невеста. – Вы знаете, как это делать? Расскажить. Вас ваша жинка приворожила? Я никому ни-ни.
– Конечно! – восклицает старик. – Она знала секрет.
– Ой, боженьки!.. – заметалась Невеста. – Расскажить, диду! А ты, Ростик, не слушай, тебе нельзя…
– Валяй… – лицо Жениха стало более суровым. Он сделал шаг назад… – Й, я,я!.. Хук! Вдруг издал он пронзительный крик, и руками, а затем ногами поражает воображаемого противника…
Старик, с любопытством, вытянул шею, но Невеста его тормошит…
– Говорить, диду, говорить… Яку ворожбу Ваша жинка знала? С курячим помётом?..
– П,с,с,с … – презрительно протянул он.– Она мне делала гефил-дефиш… Что это было? Я терял сознание. Я был как парализованный, когда она подавала мне его с кошерным вином…
– Хук!.. Хук!.. – упражняется Жених.
– Диду, расскажить секрет… – Невеста гладит старика… – Я заплачу… – она доверчиво прижимается к нему. Только, дидулю, денег у меня небогато,.. ну совсем.
– Я понимаю, – размяк старик. – У детей нету денег, но они хотят пожениться. Интересная будет жизнь…
– Что Вы балаболите, дедусю!? – укоряет Невеста. – Та при чём тут деньги. У нас любовь, так, Ростик?
– Хук!.. Ага…
Старик раздражённо заёрзал, насмешливо затряс головой.
– Конечно… Любовь… Из неё можно сварить бульон и накормить детей…
Невеста улыбнулась назидательной улыбкой…
– Любовь может всё. А детей мы отправим до моей мамуси, пока…
– Мне интересно знать… – ещё больше раздражается старик. – «Пока», это как раньше? В старое время тоже говорили так. Но, тогда значило, что пока нет денег, – не женятся, пока не женятся, – нет детей. А теперь? Мне интересно знать?
– Дедусю, какой Вы ретроград. – Невеста добродушно – назидательна. – Разве можно жить как раньше? Что тогда была женщина?.. Жуть!.. Условности и предрассудки. Разве благородная девица замуж за солдата шла?.. А я вот, студентка, в университете учусь, – иду… А что до детей,.. ни-ни… Я ему ничего не позволяю. Вот когда поженимся – сколько угодно, а теперь, ни-ни. Так, Ростик?
Жених последний раз выдохнул своё «хук», присел рядом со стариком и Невестой, положил руки им на плечи, и лицо стало у него мальчишеским, почти детским, потому, что он улыбнулся.
– Фа-акт… – потянулось добродушное гудение.
Старик растроганно заморгал, сочувственно вздохнул.
– Бедным детям не сладко, я понимаю… – он назидательно поднял палец. – Когда отец моей Ривочки мне сказал: – Пока, он сказал: – Пока Вы, Исаак, не придёте ко мне в дом в новом сюртуке, пошитом на свои деньги,.. то можешь не приходить… И вы знаете, что я сделал?.. – он торжественно посмотрел на Жениха и Невесту. – Я таки стал много работать, и за какой-то год пошил новый сюртук…
– Тише, диду!.. Невеста прикладывает ладошку ко рту старика. – Что, Вы, такое говорите! Какой год! Мы не можем ждать. Завтра Ростик отправляется в поход на учения, это военная тайна, Вы ни кому ни-ни, а когда вернётся – мы сразу поженимся. Откладывать никак нельзя. Так и до беды недалеко. Знаете, какие теперь женщины? Хищницы. Меня одна так обидела, так обидела,.. я бы уже два года замужем была… А Ростик слабый, может не удержаться. Так, Ростик?
Жених вздохнул
– Вполне…
Старик затрясся в мелком смехе
– Ай,яй,яй!.. Я понимаю, – брызжет иронией старик. – на вид, прямо гренадёр, и – на тебе!.. Перерастёт, я вам обещаю. Мне знакомый фармацевт сказал: – у мальчиков недержание – обычная вещь. Перерастёт…
– Ой!.. – прыснула в ладошку Невеста. – Что вы, диду подумали, фу-у!.. Он здоровый Ростик, да-да!.. – Слышен далёкий гул. Невеста повернула голову…
Чёрная туча уверенно выползла из-за горизона, приглушённые удары грома слышны с той стороны.
– … И очень мечтательный, – продолжает Невеста. – Знаете, как он рассказывает?.. Ростик, расскажешь, а?
– Да, ну… – смущённо улыбается Жених.
РЕДКИЙ ДОЖДЬ
/Литературный сценарий художественного фильма\
Эпизод 1
Девочка гладила нечистой ладонью кошку…
– Стары вещи покупай..! – доносилось рядом угрюмое покрикивание старьёвщика и стук подпрыгивающей на редком булыжнике тачки.
Из уцелевшей части дома вышла старуха, выплеснула из облезлой каски какую-то муть в канаву и повернула назад.
Кошка жалобно мявкнула.
– Райка, плакать будешь… – буркнула старуха.
Бомба развалила большую половину дома. Уцелевшая часть покосилась, но оперлась о склон балки и осталась.
Девочка пошла вслед за старухой и сунула кошку в каску, оставленную на облупившемся табурете у навеса из проржавевшего насквозь кровельного железа. Кошка зашипела вырываясь…
– Лежи, лежи, я тебя покачаю… – девочка накрыла кошку подолом платья. Кошка вцепилась в подол, безумно вращала головой…
Загрохотал по мосту состав. Скрипели, визжали колёса… Мост перекинут через балку. Бомбили тогда мост и угодили в дом.
Пока девочка смотрела на мост и проворонила кошку, вышла старуха, глянула мутными глазами на состав. Мелькнула выгоревшая надпись на теплушке «С победой!»
– Райка, что глазеешь,.. казан помой… – она сунула девочке казанок и тряпку.
– Кис, кис, Мура, пошли… – позвала девочка.
Из-за другой стороны балки выползла туча. Тень её уже накрыла копошащихся в карьере пленных немцев…
Немцы рыли глину и возили её на тачках к подводам, а те тянулись к дымящему трубой кирпичному заводу.
Девочка выскребла пальцами запёгшиеся куски каши, стала мять…
– Мура, на мышку!.. – крикнула девочка и бросила комок каши. Кошка подбежала, потрогала комок лапой, нюхнула…
– Ай,яй,яй… – прошептала девочка – дождь будет, а завтра Пасха…
Туча залезла совсем высоко. Кое-где упали капли. Немцы в карьере стали разбредаться.
Девочка мыла под краном казанок, оглядываясь на кошку.
– Мура, тикай, дождь будет…
– Райка, воды наберёшь до половины… – крикнула из-под навеса старуха, накачивая примус. Примус загудел.
Райка, осторожно ступая, принесла казан.
Старуха поставила его на примус, накрыла крышкой, вытерла рукавом капли воды на лице у Райки, чмокнула её в голову.
– Не трожь примус, разорвёт в куски… – бормотнула она уходя в дом.
Райка полезла под стол, на котором стоял примус, и вытащила голую тряпичную куклу. У куклы одна нога болталась на последней нитке.
– Куда залезла, грязнуха? – зашептала Райка.– От бабки тикала?.. Бабка вреднющая – гладила Райка куклу по лысой голове – обещала, обещала ногу пришить, и всё в пустую…
На лавку у стола впрыгнула кошка.
– Мура, не трожь примус!.. – закричала Райка – разорвёт в куски… На ляльку понянькайся, – она ткнула куклу кошке в живот – погладь лапкой, ляля, ляля…
Редкие капли постукивали по навесу.
Эпизод 2
Со стороны карьера к дому подошли два немца. Пожилые, в мятых фуражках с длинными козырьками. Тихонечко переговариваясь, разглядывали развалку…
Капли застучали чаще, потом опять редко затукали…
Немец, что повыше, осторожно заглянул под навес. Кошка соскочила с лавки, подбежала к нему и принялась тереться о ногу в грязном, рваном ботинке. Немец поменьше подошёл, что-то сказал…
Райка повернулась, увидела немцев и громко зашептала
– Та то ж фрицы!.. Мура, ховайся!..
Длинный немец нагнулся, заелозил костлявой рукой по кошачьей шерсти.
Райка опасливо слезла с лавки.
– Дядька, ты не убьёшь Муру?..
Длинный немец что-то заговорил другому, тот беззубо улыбнулся и отрицательно завертел Райке головой…
Кошка блаженно щурилась и громко мурлыкала. Райка насуплено глядела.
– Она не разумеет… Она по нашему, и то плохо… Та, баба! – вдруг закричала Райка.– Кипит уже.
– Не кричи… – заурчала из дома старуха – сама слышу…
Она вошла под навес, увидела немцев.
– Баба,.. – аж захлёбывалась, торопясь, Райка – то к нам фрицы пришли. – Этот – Райка осмелела и ткнула пальцем в сторону беззубого – сказал, что не убьёт Муру…
Старуха с тяжёлым сипением, но ловко, подскочила.
– Пошли, зверюки!.. – она толкнула длинного немца в грудь.
Немец качнулся, сморщенная шея больше сжалась.
Старуха обхватила Райку рукой, другую угрожающе выставила локтем.
– Отойди от дитя!.. а то щас…
Длинный немец неуклюже попятился, сдёрнул фуражку с плешивой головы, поджав морщинистый подбородок, что-то забормотал…
Старуха, не отпуская Райку, пошла под навес.
– Ещё лыбится, сволота… – гудела она и стала насыпать из консервной банки кукурузную муку в казанок.
Беззубый тоже осклабился, заговорил, тыча пальцем в сторону стола.
– Баба, а чего он хочет?
– Холера его разберёт…
Беззубый опять заговорил. Опасливо подошёл, постучал корявым пальцем по замаранной газете на столе.
– Курить хочет… Погоди!.. – рыкнула старуха. Сама оторву…
Она рванула кусок газеты, сунула немцу.
– Кури, нелюдь…
Оба немца мелко закивали головами. Длинный суетливо достал из кармана три папиросных окурка, выпотрошил их в газету, скрутил и заклеил языком. Беззубый что-то сказал, взял у длинного самокрутку, начал шарить вокруг глазами. Засеменил к развалке, выдернул из кучи камышовую хворостину, шепелявя, разлезшимися в улыбке, губами подошёл к навесу, протянул хворостину к примусу.
– Куда суёшь!.. – зарычала старуха – На вот… – она схватила из-под примуса обгорелую спичку, ткнула её немцу.
Райка вертела головой, смотрела то на немцев, то на бабку. Кинула на лавку куклу и выбежала из-под навеса. В глыбах развалин полезла куда-то, прибежала с мокрым раскисшим окурком, протянула его длинному.
Беззубый немец прикуривал. Он подошёл к Райке, зашепелявил, гладя её по голове. У длинного лицо всё сморщилось в улыбке.
– Молодец, девка… – заурчала старуха, зло кидая соль в казан. То ты ему за батю погубленного прислуживаешь… Ах, молодец, девка… – старуха зыркнула глазами на Райку.
Райка насупилась, пошла села на лавку, взяла куклу.
– Ляля, Ляля… – зашептала она – это фрицы проклятущие ногу тебе оторвали пушкой поганой…
Немцы торопливо курили, передовая друг другу…
У старухи выкипело из казана и погасило примус. Старуха ругнулась, выдвинула ящик стола, копошилась…
– У,у,.. басурмане, погибели на вас нет… – шептала Райка кукле.
Старуха выковыляла из-под навеса, гаркнула куда-то вверх.
– Сонька!.. Подай иголку примусную!.
Длинный немец посмотрел на Райку, защурился, залопотал что-то, опять стянул с головы фуражку, достал из неё самодельную иголку с бурой ниткой, и протянул к Райке руки маша ладонями, как зовут к себе младенцев.
Райка засопела, прижала к груди куклу.
Немец пригнулся в коленях, и всё махал жёлтыми ладонями и бормотал…
– Лялю хочешь? – спросила Райка, поглядев на куклу, а потом на него.
Немец, бормоча, закивал головой. И беззубый тоже затараторил, показывая пальцем на куклу и на длинного.
– Бери,.. – буркнула Райка и протянула куклу – только гляди мне…
Длинный подошёл к навесу, взял у Райки куклу, присел на корточки. И беззубый наклонился, упёршись ладонями в тощие колени.
Вернулась старуха с пучком лука.
– Расселось вражье племя… – ей пришлось обходить тощий зад беззубого.
Райка совсем осмелела. Подсунулась и присела рядом с замызганным коленом длинного, подпёрла щёки ладошками.
– Ай,яй.яй, Ляля – качала головой Райка – терпи, скоро ножка будет как у меня, целенькая…
Немцы что-то бормотали и затыкивали пальцами вылезшую из живота и спины куклы вату…
Наверху раздался металлический гул. У немцев дёрнулись головы. По железной лестнице со второго яруса дома тяжело спускалась ещё одна старуха.
Сперва видны были только её отёчные ноги в грубых шерстяных носках и тяжёлых, разбитых войлочных ботах. Затем появилась она вся с чайником и старой эмалированной миской с торчащим оттуда ножом. Старуха тяжко сошла с последней ступеньки на землю… К ней подскочила Райка.
– Баба Соня, фрицы Ляле ногу пришивают, вон гляди!.. – она ткнула пальчиком..
Старуха повернула голову, бугристый нос и желтоватые глаза с расширенными зрачками не шевельнулись. Только верхняя усатая губа приподнялась и зашипела. Начесанные, проволочные, с клочьями седины космы дёрнулись, старуха зашагала под навес.
Немцы выпрямились, настороженно смотрели на неё.
Она, глядя перед собой, пошла к примусу.
– Надя, я чайник ставлю… – прохрипела старуха.
Старуха Надя высунулась из дома.
– Погодишь! Видишь, варю. Райка не кормленная…
– О чём раньше думала… – забормотала старая Соня, доставая из кармана засаленного халата примусную иголку.
Немцы, стоя и шепчась, продолжали зашивать куклу.
– Баба Соня, ну смотри же! У Ляли ножка уже целенькая… – топнула босой ногой Райка.
Старуха Соня повернулась, уставилась жёлтыми глазами на немцев, за её спиной зашипел, а потом загудел примус.
– На Пасху пригласила единоверцев? – ехидно заскрипела она.
– Болтай, болтай. Язык без костей. – бубнила старуха Надя. – Прилезли христопродавцы, палкой их гнать старых собак?.. Райка, беги мыть руки. – она сунула Райке чёрный обмылок и вытолкнула из-под навеса. – Что уставилась? – повернулась она к старой Соне. Возьми свой нож и потыкай их.
– И потыкала бы…
– Ишь, шустрая, войну по чуланам ховаться…
– Не ховалась… – зашипела старая Соня – ты меня, карга, на цепу держала. Я б им глотки перекусала.
– Жалею уже, что держала. Покой бы у меня был, не лаялась каждый божий день… Надоела ты, Сонька, за жизнь… – ворчала старуха Надя – Примус мне сожгла, старая рухлядь…
– Ты с двадцать третьего года мой зонт чинишь…
Беззубый немец протянул под навес руки, положил на лавку заштопанную куклу.
Вбежала Райка с мокрыми ладошками, стала подпрыгивать, доставать с верёвки дырявое полотенце…
Тут дождь ударил сильно. Немцы мялись… Забились под лестничный пролёт…
Райка допрыгнула, наконец, до полотенца, стоя на цыпочках, смотрела через невысокую перегородку на немцев…
– Райка, кушать!..– позвала старуха Надя, стряхивая с ложки мамалыгу.
Райка подбежала к столу, взгромоздилась на табурет.
– Ты форшмаку ей намаж, вон остался… – зашелестела старая Соня.
– Твой форшмак сама мажь, лишний возьму ненароком.
– Ох. кровопийца ты, Надя… – завздыхала старая Соня.
Райка вдруг соскочила с табурета и подбежала к бабке.
– Баба, нагнись – громко зашептала она.
– Чего тебе? Пысать хочешь?
– Да, нагнись же!..
Старуха с трудом согнулась. Райка зашептала ей что-то на ухо.
– Ладно тебе!.. – рявкнула старуха – Разлюбезная какая…
Райка поджала губу, влезла обратно на табурет. Старуха Надя опять согнулась, загремела в тумбе стола посудой.
– Сами пухнем… Завтра ноги протянем… – она накидала в миску мамалыгу, сунула туда две ложки, понесла к перегородке – А тут всякую сволоту корми… Нате, жрите! – крикнула она немцам.
Немцы переглянулись. Беззубый что-то бормотнул.
– Ну, что,.. долго стоять буду? Или на карачки бухнуться?
Немцы подошли. Старуха поставила миску на лавку и, вытирая руки о фартук, отошла.
Немцы присели на лавку, стали есть, не оглядываясь на старух.
Старая Соня мазала форшмак на хлеб, смотрела на немцев.
– И не подавятся… – шипела она, положила хлеб перед Райкой – О,о! Бог, Бог!.. Сколько горя повсюду. Прибрал бы меня, что б не видеть… – она мазала ещё один кусок.
– Как же,.. поможет тебе твой Бог. – Фыркнула старуха Надя – Дюже помог он твоему Семёну?.. А Фриде?.. Арону?.. Спас хоть кого из рода?.. Тебя одну оставил, – злилась старуха, – что б мне жизнь портила. Мой мне хоть дочь, да вот внучку сохранил… – засопела она, вытирая концами платка нос.
– Да, твой хорош, – всё скрипела старая Соня. – Вот эти – она мотнула космами в сторону немцев – под ним и ходят.
Старая Соня разрезала хлеб с форшмаком пополам, протянула скрюченными пальцами старухе Наде.
– На,.. дай им…
– Сама давай! Ишь, брезгливая какая…
Райка соскочила с табурета, схватила у старой Сони куски, подбежала к немцам, положила на лавку.
Старая Соня свистяще вздохнула
– И,ох!.. И эти свои могилы не пересчитают…
Дождь стучал опять редко.
Обе старухи скребли из казанка остатки мамалыги, мазали на хлеб, медленно жевали.
Немцы тоже жевали медленно и молча, сгорбленные, старые…
По мосту загрохотал состав. Из-под навеса были видны идущие, закрытые наглухо с зарешётчатыми окошками, теплушки…
Старухи смотрели на них, жевали и сопели… Райка застенчиво сказала:
– Баба, дай паску…
– Чего ещё! – забухтела старуха. Потерпишь… Завтра получишь, как положено.
– Дай дитю паску… – прочавкала старая Соня – Не жалей.
– Не жалей… – передразнила старуха Надя и пошла в дом.
Старая Соня протянула руку, подгребла за голову к себе Райку и засопела, завздыхала…
Вышла старуха Надя с маленькой пасочкой, специально для Райки.
– Руки о платье не вытирай! – гаркнула она – Много их у тебя… Порядку нет… – ворчала старуха, отрезая кусок, потом ещё один – Сказано завтра, значит завтра…
Старая Соня затряслась, забулькала мелким смехом…
– Завтра… – она протянула палец в сторону двора, ехидно сощурилась, – Не видишь гадость какая на твою Пасху?.. Всю жизнь мне глаза колола погодой. Теперь погляди…
– Помолчи уж. На твою Пасху от века слякоть.
А Райка откусила кусок и затихла. Медленно прожевала, проглотила… Потом взяла неуверенно другой кусок, разломила пополам и понесла немцам. Положила на лавку.
Старухи смотрели…
Эпизод 3
Длинный немец тёр фуражкой лицо, беззубый что-то шепеляво шептал…
Райка вернулась на свой табурет, схватила кусок, потом, застеснявшись взгляда старух, вместе с куском убежала в дом.
За перегородкой послышался топот ног, сбивающих грязь и заглянуло круглое, загорелое лицо в выцветшей пилотке.
– А,а! Вот где мои немчики… – весело вошёл красноармеец – здорово, бабуни! Живы ишо?..
Уют в вашей трущобе… – он огляделся, прислонил винтовку к перегородке и сел рядом с немцами.
– Что, бабуни, пленных кормили? Это ничего, они тоже люди… – он размотал обмотки, повесил тут же на лавку, стал расшнуровывать ботинки. – Только, эх!.. – солдат хохотнул – Начальство моё узнало бы… Влетело бы мне из-за вас, старуни… – он встряхнул портянки, накинул их на лавку, пошевелил розовыми пальцами на ногах…
Старухи сидели молча, виновато.
– Скоро трущобу вашу разберут… Вот эти и разберут. Смотреть приходили.
Немцы перестали есть, сгорбились больше. Солдат встал, с удовольствием прошлёпал босыми ногами.
– Я, старуни, чуток помлею у вас и… на службу. – Он увидел кошку, свернувшуюся в углу, сунул в неё ногу.
– Киска!.. Ух, тёплая… – кошка сжалась ещё больше. Солдат всё пытался ногой перевернуть её на спину.
– Погрей ногу солдату, киса, животиком, он у тебя тёплый. Ну, давай, давай.
Кошка перевернулась, царапнула по голой ноге. Солдат поморщился.
– Эх,.. ты зараза! – он отшвырнул кошку пяткой.
Райка вытащила из дома старый патефон, сняла с него обломанную крышку. В патефоне даже пластинка была.
– Дяденька солдат, не бей Муру… – жалобно сказала она, крутя мембрану.
Старуха Надя сняла с примуса чайник, наливала кипяток в ущербный заварочный чайник.
– Ничего с ней не будет – бормотнула она.
Старая Соня кривыми пальцами расчёсывала патлы, смотрела жёлтыми немигающими глазами.
Солдат бросил взгляд на старух, потом на Райку, заулыбался ямочками.
– Девчушка!.. А ты откель взялась? Эх, цаца,.. – он зашлёпал к Райке. Да ещё с патефоном! А ну, давай крутанем. Ручка есть? – он присел на корточки, нашёл ручку, быстро закрутил. Диск дёрнулся и завертелся. Солдат опустил мембрану. «Сияла ночь, в окно врывались…» задребезжал мужской голос, но тут же осип, забасил, пластинка остановилась, а внутри патефона что-то щёлкнуло.
– Эх, жаль!.. – рубанул рукой воздух солдат – Послушали бы… – он почмокал губами и увидел куклу. – А это что? Куколка… – он взял её в руки. Как звать?
– Ляля… – бойко ответила Райка.
– А что она умеет?
Райка задумалась.
– Спать.
– Спать!? – громко изумился солдат – А ну, пусть покажет… – он положил куклу на согнутую руку, закачал – Баю, баю, Ляля спать… А кушать она умеет? – вдруг спросил он.
Райка отрицательно завертела головой.
– А мы научим. – он посадил куклу на лавку, поднял указательный палец. Смотри … Раз, два, три…– схватил кусок паски, лежащий около длинного немца и кинул себе в рот. – Мау, мао, мао… – игриво зажевал солдат – Ух, как вкусно!.. 
Маманя моя так печёт,.. только ещё вкуснее. Ну, поняла? – обратился он к кукле – Сейчас ещё покажем… – он потянулся к оставшемуся кусочку…
У старой Сони шевельнулась усатая губа.
– Ты, почему без спросу хватаешь?.. – брызнула слюной она – Побирушничаешь?..
Солдат выпрямился, заулыбался, заморгал.
– Я побирушничаю, старуня?.. – Это они…
– он мотнул рукой в сторону немцев – Эх, старуня!.. – закачал он головой – Своему пожалела,.. а этим даёшь… Да знаешь, какие они гады? Я, поди, всю войну за ними смотрю… Да если б не мы, старуня, так что бы они, старуня, с тобой сделали? А ты… Эх!..
– Ну, ты… – зарычала старуха Надя – Ты, чем её коришь?.. А ну, обувайся! – рыкнула она.
Солдат растерянно сел на лавку.
– Что сел?.. Обувайся говорю!..
Солдат взял портянки…
– Корить её вздумал, вояка… Да она такое претерпела, что тебе молокососу за три жизни не выдюжить… Ишь, вояка-забияка! Горя, небось, не хлебнул…
У солдата глаза побелели.
– Ну, старунечки… – он намотал обмотки, встал. Спасибо, что приветили. Запомню. – Он взял винтовку, повернулся к немцам.
– Встать! – зазвенел он.
Немцы зашевелились…
– Шнеер!.. Быстро! – напрягся солдат.
Немцы встали, подтянулись, пошли из-под навеса. За ними шагнул солдат.
Райка, сидя на корточках, из-подлобья следила за ними..
Дождь постукивал по навесу
Немцы ковыляли по раскисшей земле. Солдат забросил винтовку за плечо
«Сияла ночь, в окно врывались гроздья белые,
Цвела черёмуха, о как цвела она!
Тебя любил, тебе шептал слова несмелые,
Ты в полночь лунную мне сердце отдала…» – слышался его звонкий голос.
Конец
ШАББАТ
/Литературный сценарий короткометражного фильма\
Эпизод 1
На двери кабинета красуется табличка: «Управляющий Богоявленский Марк Соломонович»
Камера отъезжает и открывает приёмную, в которой сидят трое посетителей. Часы на стене показывают без пятнадцати десять. В приёмную стремительно входит молодая, броского вида женщина. Бросив на вешалку плащ, она, не обращая внимания на посетителей, подходит к секретарскому столу, нажимает кнопку селектора;
– Марк Соломонович, я на месте… – воркующе говорит она.
– Марина!., – рыкает в ответ селектор. – Опаздывать изволите!? За что я тебе бабки плачу!? Ещё одно опоздание – и на воздух… – селектор щёлкает и умолкает.
Марина усаживается за стол, читает документы… Один, из посетителей, осторожно кашляет. Марина поднимает глаза.
– Я знаю, господа… – мягко говорит она. –Знакома с вашими проблемами. Сейчас попробую устроить приём. Но, должна предупредить; неудачный день вы выбрали. Сегодня пятница, не так ли?
– один из посетителей согласно кивает. – Значит, начинается Шабат. Вы понимаете?
Посетитель отрицательно трясёт головой.
– Не-е… – Это шо?.. шабад?..
– Не шабад, а Шабат. – улыбается Марина. – С вечера пятницы, до вечера субботы, для евреев, а наш директор…
-Так, про то мы знаем… – опережает её посетитель.
–Ну, вот евреи посвящают это время Богу, то есть молятся – продолжает Марина, – остальные дела почитаются грехом.
– Но,.. счас вооще… утро… – осторожно вставляет посетитель.
– Я попробую… – говорит секретарша, и поднимается со стула…
… В своём кабинете, за большим столом сидит Марк Соломонович. Его властный голос ласково журчит в мобильный телефон:
«… Да, Чудище моё ненасытное, сегодняшний вечер, и аж до утра понедельника я с тобой… В нашем гнёздышке… Угу… В конце концов, для чего я его купил?.. Что жене скажу?.. Не парься, найду чего… – Входит Марина, закрывает за собой дверь, идёт к столу… – Я перезвоню!.. – отрывисто говорит Марк Соломонович, отключая мобильник.
– Марина,.. чего вламываешься, как слониха?..
– Марик, ты стал несносным. Не так давно, было иначе… Этот стол помнит…
– Марина, побойся Бога!.. – морщится Марк Соломонович. – Что за пошлости?.. Было – не было, всё быльём поросло. Чего заявилась?
– Думаешь, я не понимаю, с кем ты сейчас… – Марина, обиженно поджав губы, показывает на мобильный телефон.
– Марина!.. – рявкнул Марк Соломонович.
– Бог тебе судья, Марк… – Марина запрокинула голову, сдерживая слёзы. – Там эти пожаловали,.. фермеры из Урюпинска. Я сказала;.. у Вас Шабат…
– Давай их сюда… – прерывает Марк Соломонович…
Марина пошла к двери, взявшись за дверную ручку оглянулась, и Марку Соломоновичу почудилось, что лицо её внезапно преобразилось, обретя зеленоватый цвет и какой-то дьявольский оскал.
Он тряхнул головой, отгоняя жуткое видение, но увидал только закрывающуюся за Мариной дверь…
… Из кабинета в приёмную выходит Марина. Садится за стол, достаёт пудреницу, скорбно рассматривает своё отражение в зеркальце.
Фермеры сидят робкой шеренгой, просительно глядя на неё…
Марина поднимает глаза.
– Чего сидите!?. – она насмешлива и зла. – Проходите!.. Вас ждут…
… В кабинет Марка Соломоновича нерешительно, бочком протискиваются фермеры…
– Смелее, друзья… – снисходительно рокочет Марк Соломонович. – Присаживайтесь. С чем пожаловали?.. – фермеры вытирают вспотевшие ладони о брюки и, подталкивая друг друга, садятся у стены. – Да, впрочем, и так понятно,.. – продолжает Марк Соломонович, – кредит просить? – фермеры дружно вздыхают… – А с прежним расплатиться не желаете?
– Видите ли, Марк Семёнович… – несмело откашлялся один…
– Вообще-то я Соломонович, – прервал хозяин кабинета, – Есть такое имя – Соломон. Царь был такой. Не дурак, говорят. Может, слыхали?..
– Как же, как же… – поспешно закивали фермеры.
– Что же с вами делать?.. – раздумчиво смотрит на них Марк Соломонович. – Дать кредит рискованно, а не дать, – проклянёте чего доброго…
– Господь с Вами Марк С,с… – неуверенно бормочет фермер.
– Соломоныч… – приходит на помощь другой.
– Да, хотелось бы, чтобы был со мной… – Марк Соломонович задумчиво тарабанит пальцами по столу… – Вашими бы устами… Что ж,.. давайте ваш бизнес-план. Рассмотрим на совете директоров.
Один из фермеров, стараясь быть незаметным, крестит себе живот, но Марк Соломонович замечает его манипуляции.
– Чего стесняетесь… усмехается он. – Креститесь на здоровье. Извините только – икон не держу… А теперь, друзья, извините,.. у меня…
– Ну, как же, мы знаем!.. – вскакивает фермер. – У Вас этот, как его,.. на ша…
– Вы имеете ввиду Шабат?..
– Во, во!.. – оно самое!.. – радостно соглашается фермер.
– И вам счастливого уик-энда! Всего хорошего, господа!.. – торопит Марк Соломонович…
Эпизод 2
… Марк Соломонович спускается по офисной лестнице, выходит на улицу, по пути к машине, нажимает кнопки мобильного…
– Это я… Внезапно возникли проблемы в Урюпинском филиале. Вынужден срочно выезжать туда, будь он неладен!.. Думаю, до понедельника управлюсь… Цицилия, не надо меня учить! Я сам знаю, что такое Шабат. Но, в этой стране, гори она огнём, живут сплошные гои, и им наплевать на Шабат… Я не богохульствую, я констатирую скорбный факт… Хорошо!.. Спасибо!.. Я тебя тоже…– Марк Соломонович садится в машину, включает зажигание…
… По улицам города едет машина Марка Соломоновича… Он с удовольствием ведёт машину в предвкушении близкого счастья…
Внезапно, вместе с шелестом проносящихся машин, и прочими шумами большого города, в салон как бы задувает голос Марины:.. «Бог тебе судья, Марк…»
Марк Соломонович испуганно глянул в зеркало заднего вида; там мелькнула причёска Марины, а из под неё глянуло зеленоватое лицо с дьявольским оскалом… Марк Соломонович зажмурился, открыл глаза,.. зеркало заднего вида очистилось, в нём отражались идущие сзади машины, он глянул в боковые зеркала – всё нормально… Он закуривает, с удовольствием затягивается, восстанавливая равновесие духа, потревоженного чёрт те чем…
… У дорогого магазина останавливается машина Марка Соломоновича. Он заходит в магазин…
… На общем плане мы видим его в гастрономическом отделе… Спрашивает о чём-то миловидную девушку-продавца. С приветливой улыбкой, она, согласно кивнув ему, скрылась за стеллажами с коробками конфет…
… Теперь мы крупно видим лицо Марка Соломоновича. Он приглядывается к бутылкам со спиртными напитками. Внезапно, из-за стеллажа выглядывает зеленоватое лицо с дьявольским оскалом… Он поворачивает голову в другую сторону… Из противоположного конца стеллажа выглядывает то же дьявольское обличье… Закрывая голову, взятой с стеллажа, бутылкой, Марк Соломонович опускается на корточки…
– Гражданин!.. Вам плохо?.. – слышит он…
Марк Соломонович открывает глаза… Над ним склонилась девушка-продавец с коробкой конфет в руках…
– Нет, нет… Всё в порядке… – бормочет он, выпрямляясь…
Девушка, с участливым состраданием смотрит на него…
… По улицам едет автомобиль. Перед красным светом светофора останавливается…
… В салоне Марк Соломонович поправляет зеркало заднего вида так, что бы увидеть своё лицо. Внимательно вглядывается,.. оттягивает веки,.. хмурится, пытаясь понять: что с ним происходит…
… На автомойку въезжает автомобиль. Паренёк-мойщик, весело улыбаясь, направляет на машину струю мыльной пены… Сквозь потоки мыльных струй Марк Соломонович видит весёлого паренька, он специальными щётками трёт лобовое стекло… Внезапно, его лицо, вынырнув из пены превращается в зелённое дьявольское обличье с женскими волосами. Оно подмигивает, с жутким оскалом, приникает к лобовому стеклу…
Марк Соломонович в ужасе падает лицом на сидение…
… В сверкающем чистотой автомобиле открывается дверь, из неё с опаской выглядывает лицо Марка Соломоновича. Напряжённо осматривается вокруг… Видит улыбающегося паренька, который поднял руку, приветствуя его. Марк Соломонович криво усмехнулся в ответ, дверца захлопнулась, и машина тронулась с места…
Эпизод 3
… По лестнице элитного дома, с цветами, красочной бутылкой вина и коробкой конфет, опасливо озираясь, поднимается Марк Соломонович. Прижав одной рукой к груди букет, бутылку и конфеты, он другой достаёт из кармана ключ, ещё раз трусливо оглядевшись, открывает дверь, суетливо проскакивает в неё…
… Поспешно, задом, захлопывает за собой дверь квартиры, изловчившись, дёргает кончиками пальцев дверную ручку, проверяя, и только тогда облегченно вздохнув, обретает осанку кавалера…
… Из прихожей в комнату вальяжно заходит кавалер.
– Душечка!.. Красавица!.. Ты где!?. Я жажду!..
– В ванной, дорогой!.. Через минуту выйду благоухающая любовью… Располагайся, любимый…
Сквозь матовую дверь ванной комнаты видна обнажённая, стройная женская фигурка, обтирающая себя полотенцем.
– «Веселья час, и боль разлуки…» – мурлычет Марк Соломонович. – Воспользуюсь твоей любезностью, ненаглядная, и позволю себе частично снять доспехи…
Он садится на роскошную кровать, сбрасывает туфли, пиджак, расстегивает брюки, вытаскивает из них полы сорочки…
– «… Хочу делить с тобой всегда…» – продолжает напевать…
Глазами Марка Соломоновича мы видим, как открывается дверь ванной, выходят стройные женские ножки, неторопливо и грациозно направляются к нему…
– «… Давай пожмём друг другу руки…» – страстно мычит наш герой, впившись взглядом в приближающиеся ножки… – А где наша попочка?!.. – его глаза ползут вверх по вальсирующей женской фигуре в газовом пеньюаре… – «… И в дальний путь на долгие года…», а где наши грудочки!?. – поднимается взгляд Марка Соломоновича. – Представляешь, любовь моя; сегодня целый день чертовщина какая-то мерещится, и только тут… м-м-м… такая красота… «Мы так нежны, что слов не надо…» Так, где же наши губочки!?. – Взгляд его поднимается и… ему открывается… зелённое, как плесень дьявольское лицо с жутким оскалом…
– Караул!.. – шепчет, а потом кричит Марк Соломонович. – Караул! Помогите!..
… Вниз по лестнице несётся Марк Соломонович, держа в руках туфли, и придерживая локтями падающие брюки…
… Подбегает к машине, зажав между коленями туфли, достаёт ключи, щёлкает сигнализацией, и вваливается в машину…
Эпизод 4
… Несётся по улицам машина… Обезумевший, растерзанный Марк Соломонович напряжённо смотрит вперёд… «Побойся Бога, Марк…» – слышит он сзади шёпот Марины. Поворачивает голову… На заднем сидении, из-под причёски Марины глядит дьявольское зелённое лицо, а на коленях у неё расположились девушка-продавец и парень автомойщик, они приветливо подняли руки, но вместо ладоней у них свиные копыта…
– Караул!.. – пытается крикнуть Марк Соломонович. – но только жалкий хрип доносится из, его искажённого, ужасом рта
… Расширелись от страха глаза Марка Соломоновича, он резко крутанул руль…
… Машина отчаянно вильнула, чуть не сбив пешехода, который ей вслед покрутил пальцем у виска…
… Во двор особняка въезжает автомобиль. Из него, вздрагивая, выходит расхристанный, растерзанный Марк Соломонович, торопливо поднимается и заходит в дом…
… В гостиной, за большим столом с яствами сидит его семья.; немолодая, располневшая жена, трое детей, двое мальчиков с кипами на макушках и девочка с серьёзным, торжественным лицом.
Перед женой незажженная свеча, и коробок спичек. Подняв глаза, видит вошедшего Марка Соломоновича. Чиркает спичкой и спокойно говорит;
– Ну, вот, дети… Я вам говорила; папа обязательно успеет к ужину и сам прочитает нужную молитву…
– Да, да!.. Родные мои!.. Конечно!.. Я дома… Слава Богу!.. – он поспешно нахлобучивает на затылок кипу, открывает молитвенник, нараспев читает:
«БорухАто, А-дой, Э-лой-гейну Мелех гоОйлом, ашер кидшону…»
Дети и жена, нараспев, повторяют вслед за ним.
КОНЕЦ
Художественное оформление и графические иллюстрации
Артур Баландин
2019 г.
