Kitobni o'qish: «Лейтенант из будущего. Спецназ ГРУ против бандеровцев»

Автор благодарит:

Евгения Львовича Некрасова – за литературную помощь и советы;

Ивана Блажевича – за помощь и технические советы;

Михаила Рагимова – за литературную помощь;

Юрия Паневина – за помощь и советы.

Автор просит считать все совпадения имен, фамилий и географических названий не более чем совпадениями.

Пролог

19 июля 201? года. Москва, расположение отдела «К» 10:20

«…Молодеет древний край. От Байкала до Амура мы проложим магистраль», – приглушенно, но бодро пообещали динамики компьютера.

Насчет магистрали все было правильно, уже построили, вот только нынешняя суточная сводка ФСПП особым оптимизмом не радовала.

Сыктывкар. Лобовое столкновение автобусов. 16 погибших, 32 пострадавших. По предварительным данным, один из водителей инфицирован.

Саратов. Нападение на интернат, попытка подрыва СВУ. Четверо пострадавших. Инфицированная женщина-подрывник уничтожена охраной.

В Москве было относительно спокойно, лишь на Волхонке произошла массовая драка: хотя полиция неизменно пыталась развести «хвосты» очередей из страждущих припасть к мощам Пахома-пустынника в Храме и поклонников Брайда Мордена, с ночи занимающих очередь на выставку в новом зале музея им. Пушкина, преуспеть в сем сложном деле вновь не получилось. По непостижимому стечению обстоятельств скучающие очереди непременно сближались и вступали в очный спор. Проезд по Волхонке оказался заблокирован, но водометы с ситуацией справились, и теперь умытые и встрепанные участники религиозно-искусствоведческой дискуссии давали интервью дежурным телерепортерам.

Капитан Коваленко поморщился и переключился на международную сводку. На Ближнем Востоке, естественно, напряженно, но действия боевиков истолковывать как «рост эпидемиологической активности» сложно. Исламисты и до прихода Психи особой адекватностью не отличались.

Великобритания. Лондон. Несколько тысяч подростков продолжают удерживать торговые центры на Эссекс-роуд. Полиция блокировала окружающие улицы, пытаясь предотвратить продолжение затянувшегося флешмоба. Сообщается о трех десятках погибших, двух сотнях пострадавших. О количестве инфицированных точных данных нет.

Республика Корея. Пусан. Групповой суицид в курортном районе Тоннэгу. Число погибших от 84 до 160 человек, инфицировано 80 процентов погибших (данные предварительные).

Франция. Аэропорт Орли. Сообщения СМИ об инфицировании известной телезвезды пока официально не подтверждены. Требование раздеться для личного досмотра Арсения Общак выполнила, но одеваться категорически отказалась. Оказала сопротивление сотрудникам службы авиационной безопасности и с криками «Долой кровавый режим!» выбежала в транзитную зону, где приковала себя к перилам кафетерия…

Коваленко вновь поморщился и поспешно закрыл сводку. Все это безобразие непосредственно к службе Отдела отношения не имело. То, что в обиходе называлось «эпидемия Психи», имело множество неприятных, а чаще жутких проявлений. Бороться с глобальной угрозой надлежало комплексно, и перед войсковой частью «Колонна 3945» стояла своя, узкая, но немаловажная задача.

Вот именно что «стояла». Сигнала на проведение операции пока не поступало. Сейчас работали партнеры, обе опергруппы Отдела – основная и резервная – могли лишь шлифовать детали разработанной операции. Но как их шлифовать, если персоналии не подтверждены, да и конкретный вариант действий не ясен?

Капитан потрогал пластырь на шее – шрам под ним нудно чесался. Трогать нельзя, действовать нельзя, от аналитической работы уже мутит, из коридора доносятся мерзкие звуки – компьютерщики Расчетной группы, пыхтя, подтягиваются на перекладине. Безумное новшество, разрешенное ИО начотдела в минуту временного помрачения рассудка. Понятно, что у компьютерных людей ум за разум заходит от бесконечных расчетов, но теперь на турнике постоянно кто-то висит, «расслабляя мозг». Не дай бог проверяющие нагрянут… Это все Земляков с его пропагандой «планового чередования нагрузок».

Сержант Земляков, кстати, с переводом писем затягивал. Понятно, эпистолярные загадки с понятными лишь адресату шифровками, – головоломка еще та. Да и вряд ли там можно выловить хоть сколько-нибудь важные подробности. Идти нужно и разобраться на месте…

Коваленко злобно посмотрел на стену. Между двумя сувенирными пистолетами висело небольшое живописное полотно, выполненное в современной труднообъяснимой манере, но весьма реалистично изображающее влажное пятно мерзостных буро-желтых оттенков. Кто приволок эту гадость в штаб и чья рука прилепила на раму название «Подвиг улитки», осталось невыясненным. Изначально назидательную живопись пристроили в пищеблоке, но там шедевр вызывал чересчур оживленные прения по толкованию сюжета, и капитан забрал предмет искусства в свой кабинет. В качестве наглядной назидательной агитации. Чтобы можно было многозначительно указать пальцем без всяких там «урою!» и «чтоб как у кота яйца».

Тьфу, постмодернизм с авангардом. Образованная курсант-координатор Уварова настаивала, что манера письма художника близка к фовизму – не издевалась, действительно водилась такая хрень у лягушатников. Кто его знает, что подразумевал тот художник с вернисажа на Крымской, намалевавший «Подвиг У», но картина со своей целью справлялась.

Суетиться не нужно. Иначе одна клякса от тебя и останется.

Отдел (ныне официально именуемый Колонной 3945, но все равно оставшийся для личного состава Отделом-К) не суетился. Но спешил. Обстановка поджимала, руководство требовало, да и бойцы важность задачи осознавали. Начинался новый этап отлова-выуживания «Кукушки». Нехорошая Horfkucuck¹ продолжала гадить в своем военном 1944-м. Мутная, как сказали бы сейчас, «неправительственная» организация, имеющая скрытую поддержку в верхах Третьего рейха. Проводящая опыты с «протыканием» пространства и добившаяся определенных результатов. Катастрофических результатов. Не для своего времени, разумеется, а для невеселой современности. Есть такая теория «кругов на воде»². Впрочем, Отдел занимается грубой практикой. Задача проста: «Кукушка-Horfkucuck» должна быть выявлена и зачищена. Кое-что сделано, цепь последовательных операций Отдела в июне 1944 года едва ли можно назвать удачными, но ухватить ниточку удалось. Ниточка, правда, оказалась путаная и гниловатая – так и норовила порваться. Сейчас ее пытались связать коллеги в Германии, Австрии и Украине. Напряженно работал и переброшенный на направление «Норфика» полноценный сектор АЧА³. Работали, искали, нащупывали, готовили операцию и там, в 1944-м. У Отдела имелась уйма союзников, профессиональных и не очень, но делающих свое дело. Напряжение стянутых в кулак сил не могло не дать результата.

Работают люди, и лишь капитан Коваленко сидит, пялится на фовизм и тупую мысль думает. М-да, суровый сгусток возмездия, так сказать, жалящий клинок Вооруженных Сил. Между тем, требования на технику в Департаменте ресурсного обеспечения в очередной раз завернули, ведомости от начфина не подписаны, опросник из ФСПП заполнять некогда…

Капитан Коваленко сдержал вздох и придвинул папку с ведомостями…

Нужно ждать подтверждения.

17 сентября 1957 года Байрейт ФРГ 12:40

Лейтенант бундесвера Отто Хольт

Агент сдержал вздох и попытался поестественнее держать руки в карманах. Пальто было слишком длинным, непривычным. Странное ощущение – попасть в прошлое. Пусть и не совсем своей линии widerspiegelung⁴. Русские называют эти множественные отражения-двойники «кальками». Обычная тяга московских коллег – упрощая, усложнять.

Банхофштрассе не слишком изменилась. Немноголюдная, чистенькая, немногочисленные портреты Аденауэра⁵ и смешные плакаты СДПГ⁶ – выборы в бундестаг закончились два дня назад. Страна оправилась от ужасов войны и разрухи, вернула Саарскую область и стремительно богатеет. Вернее, часть страны. В Восточной Германии все несколько иначе.

Отто Хольт покачал головой – историю он знал и любил, но одно дело – знать, как страна жила, разделенная стеной и всякими «занавесами», другое дело это прочувствовать. Впрочем, командировка краткосрочная, посему долой сентиментальность.

Дом номер 42. Аккуратный, никаких турок и иных «этнических немцев» вокруг. Война городок почти не затронула – в Том апреле танки Паттона проскочили с ходу, спеша к Нюрнбергу, грозя флангу и тылам 1-й немецкой армии. Мирный городок с роскошным оперным театром.

…Дверь без домофона и электронных замков. Чистая лестница увела на второй этаж. Отто смотрел на дверь. Ничего страшного, абсолютно рутинная работа. Да, минус шестьдесят лет, не совсем своя реальность, но можно быть уверенным, что стрелять в тебя не начнут.

Все равно страшно.

Отто побренчал в кармане монетками с лобастым профилем физика-теоретика⁷ и решительно крутанул ручку звонка.

Открыла неюная фройляйн в оборчатом переднике.

– Добрый день. Фройляйн Визе?

– Да, что вам угодно? – хозяйка смотрела настороженно, если не сказать подозрительно.

– Отто Хольт, управление архивов пенсионного обеспечения, – гость снял шляпу, многозначительно подправил вмятину на тулье. – Наше управление хотело бы задать несколько вопросов относительно некоего Карла Визе. Штурмбаннфюрера Карла Визе. Вы ведь его дочь?

Испугалась. Откровенно испугалась. Бледные губы дернулись. Злая несчастная баба, отец пропал без вести, брат погиб, мать умерла. О женихе никаких сведений найти не удалось, была слишком юна, или и в юности отпугивала лошадиной челюстью…

– Послушайте, господин Хольт, я уже все рассказывала. Я почти ничего не помню. Мне было шестнадцать лет, когда я в последний раз видела отца. И он не был преступником! Просто врач. Очень хороший врач. Да, он носил форму СС, но никаких преступлений…

– Бог мой, мы далеки от мысли предъявлять обвинения вашему отцу, тем более лично вам. Прошу вас успокоиться, к сто четвертому закону⁸ наш разговор не имеет ни малейшего отношения. Иные времена, фройляйн Визе. Пора привести в порядок документацию. Вы только представьте, сколько документов сгорело, пропало, было похищено или сознательно уничтожено. Мы обязаны навести порядок в архивах. Прошу вас, давайте вернемся в то нелегкое время…

…Отто пил чай – надо признать, довольно неплохой. Фройляйн Визе успокоилась, вспоминала последний приезд отца, разговоры с матерью. Нужно уметь слушать. И спрашивать. Отвратительное чувство «шпионства» исчезло. Это в любом случае уже история. Или нет? Коллега Земляков ненавидит нацистов. Воспитанный человек, не дает чувствам взять верх, но это чувствуется. И он ходил Туда. Возможно, стрелял в брата этой несчастной фройляйн Визе. Возможно, убил его. Хотя маловероятно. Коллега занимается той же работой – задает вопросы. Интересно, мог бы он ненавидеть своего соотечественника? Грозить, кричать, светить лампой в лицо, возможно, даже избивать, как показывают в фильмах о жутком СМЕРШе? Впрочем, у русских все очень сложно…

От разговорившейся фройляйн Визе дознаватель вышел через четыре часа. Полезного было не так много, но главное подтвердилось. Значит, все-таки Lemberg? По-русски – Львов. Город зверя льва. Везде следы призрака «Кукушка», даже над львами. Нащупают коллеги?

* * *

Приказ на начало операции отдан, и теперь от отдельных людей мало что зависело. Иной масштаб, иной уровень. Оперативная группа «Отдела К» лишь одна из частей огромного механизма, кого еще подхватит и понесет, не угадать. Стать частью спасательной машины или быть затянутым под шестеренки, раздробленным и перемолотым, человек всегда решает сам. У каждого есть свой перекресток, своя дверь или люк самолета. Прыгнул, досчитал, рванул кольцо, встряхнул, раскрываясь над головой, купол парашюта. Или не встряхнул, и несешься ты к земле, крича в пустоту…

Проблема в том, что прыгать в жизни отнюдь не единственный раз приходится.

Капитан Коваленко еще раз просмотрел шифровку. Хорош философствовать. Работаем…

1. Герои легенд

19 июля 201? года. Львов. Улица Медовая. Геріатричний пансіонат (Дом престарелых) 3:40

…Из окопов танки кажутся небольшими, почти нестрашными. Ломаная, неровная цепь железных жуков проявляется из-под прикрытия зелени гая, разворачивается. Далекие, медлительные…

И враз, прыжком приближаются. По ушам бьет грохот двигателей, лязг гусениц, взлетают шлейфы сырой пыли, качаются зрачки башенных орудий. Тусклая краска, белесые знаки и номера, уродливые швы брони. И грохот, грохот бешеных, в четыреста пятьдесят лошадей, двигателей, грохот необрезиненных катков. Рвут траки несчастную украинскую землю…

Не стреляют, еще не видят затаившуюся, замаскировавшуюся роту. Не видят, но чуют…

Сверлит уши грохот. Почему молчат противотанковые пушки?! Будет поздно. Уже поздно…

…Еще прыжок – они рядом. Блеск отполированных о сухую землю траков – бешено кружатся, сдирают сочную траву. Дрожь брони и насилуемой земли, торжествующий рев разболтанных дизелей. Это плохие танки, с примитивной трансмиссией, капризными фрикционами, полуслепые, стреляющие почти наугад…

Плохие танки, неумелые, наскоро обученные экипажи. Трусливые солдаты, загнанные комиссарской палкой в ненадежную машину. Они всегда побеждают. И если чудо их остановит: врежет в лоб, вышибет люк механика-водителя, пронзит броню борта, заставит танк замереть… тогда из истерзанного гая выползут новые машины. Их не остановить… Никогда не остановить…

…«Тридцатьчетверка» прыгнула вплотную, заслонила мир. Левое крыло тяжелой машины помято – вздыбилось-оскалилось уродливым клыком, подпрыгивает подвязанное к гусеничной полке бревно, раскачивается кривая петля-удавка наспех закрепленного буксировочного троса. Десанта на броне нет: уже спешился? Или и не было?

Микола не видит стрелков врага, не видит дрожащего поля и сырой земли бруствера, не слышит крика гауптшарфюрера-булавного⁹. Взгляд прикован к «перископной» щели на скошенном лбу танка. Глядит оттуда сквозь свои слепые стекляшки механик, скалит неровные зубы, сжимает рычаги. Раздавит. Нарочно раздавит, клятый москалюга.

Шутце¹⁰ Микола Грабчак, забыв о винтовке и гранатах, приседает на дно траншеи. Пальцы вцепляются в ремень шлема, пытаясь надвинуть поглубже. Не получается: каска и так глубока, надежная, германской стали, – один нос из-под нее торчит. Дрожит земля, скатываются по стенам укрытия комки подсыхающей земли.

Боже, спаси. Прикрой и сохрани. Жить хочется…

Останавливается сердце от танкового грохота…

Пальцы с трудом вылущивают из блистера вторую таблетку. Не слушаются пальцы, совсем чужими стали. Всхрапывают соседи по палате – молодые – едва седьмой десяток разменяли – счастливые своими совсем иными июльскими снами-кошмарами.

Застиранная мягкая пижама холодит спину – медленно старческий пот подсыхает. За окном еще темно, чуть слышно шелестят остатки старинного сада. Спит дежурная медсестра, спят ходячие и неходячие, из разума вовсе выжившие и в своем уме оставшиеся. Нянька дремлет, лишь вечно врущие настенные часы в коридоре звонким затвором щелкают, пули-секунды отмеряя.

Ничего, Микола Грабчак будет покрепче садовых яблонь и дряхлых соседей. Сейчас вот сердце успокоится… Нет у москалей больше танков. А если и осталась рухлядь, то не придут они сюда. Кончилась их сила, не даст мудрая Европа вольную украинскую землю гусеницами утюжить. Победил Грабчак, не зря свою кровь проливал, номер зэка носил, через себя переступал, перед Советами каялся, план на работе перевыполнял. Сколько хлопцев полегло, чтоб той свободы добиться. Ничего, даст Европа с Америкой кредиты, гарнизоны свои расставит – уймутся москалики. Навсегда уймутся.

Сердце стучало ровнее, почти как часы коридорные. Утро уж скоро, из города автомобиль обещали прислать, на торжество отвезти. Ценят. Хоть и тяжко на жаре сидеть, речи слушать, но долг шутце-стрельца на том торжестве быть. Пусть смотрят на ветерана. Пусть гордятся. Единицы их, бойцов «Галичины», героев огненных Бродов в живых осталось.

Форму сиделка погладила. Десять гривен взяла, дупа жирная. Ну, ничего. Пенсию каждый год добавляют. Вот опять надбавки своим ветеранам горсовет принял. Ценят, помнят…

Бывший шутце вернулся из уборной, прилег. Спали соседи. Завидуют, не любят. И пенсии хорошей завидуют, и славе. А ведь и правда мало истинно украинских ветеранов осталось, тех, что на правильной стороне бились. Даже из Франции журналисты приезжали, интервью брали. Хотя и маловато двести евро за такой рассказ, ну, да что уж… Да, все помнил борец за свободу Микола Грабчак, все крепкая память держала.

…Строй с оружием застыл, хор мужественных, пусть и дурно говорящих на немецком языке, голосов:

«Ich schwöre bei Gott diesen heiligen Eid, dass ich im Kampf gegen den Bolschewismus dem Obersten Befehlshaber der deutschen Wehrmacht, Adolf Hitler umbedingten Gehorsam leisten und als tapferer Soldat bereit sein will, jederzeit für diesen Eid mein Leben einzusetzen…»¹¹

Нет, до этого, до присяги, еще мальвы были. Сама хата и лица родительские дымкой времени давно задернулись, а рожини¹² яркие остались. Как вчера цвели.

Был такой поселок – Глибоч. Может, и сейчас есть, да только что толку о том спрашивать? Давно ушел из дома Микола Грабчак, давно иную жизнь выбрал.

Житомирская область, Барановский район. В детские годы – приграничье. Микола, народившийся в 1924-м, ранние самые беспокойные годы Советской власти, понятно, не помнил. Кое о чем батько проговаривался, да и дид¹³ нет-нет, да и вспоминал, как в старину весело жилось. «До клятых Советов»… Та из ветвей Грабчаков, что потолковее да похватче, до революции шорную мастерскую держала. Господами не жили, но верную копейку имели. Не то что нынче в артели на государство горбатиться. А артель-то в той же мастерской и закрепилась. Второй цех построили, думают, забылось, кто хозяин по закону…

Бегал Миколка в поселковую школу, но учили там скучному, да и вообще замучили: всеобуч, семилетка зачем-то, да еще к шестому классу русский язык обязательно изучай. Получал младший Грабчак от родителей по заднице за регулярные «неуды», убегал с хлопцами по садам лазить. Семья небольшая: старший брат в Киев уехал, сестра учиться в Житомир подалась.

Скучно в Глибоче жилось. Изредка пограничники шпионов дефензивы¹⁴ ловили или контрабандистов гоняли. Но все одно тек через поселок ручеек запретный: сигареты душистые, шарфы да чулки неприличной красоты, прочая галантерея, что в городе с руками рвут, а обратно, на ту сторону, шла «штуками» недорогая, но спросом пользующаяся советская мануфактура. Была выгода, была. О драгоценном марафете¹⁵ говорили лишь шепотом – но деньжищ на том товаре – ахнуть можно… Кое в чем помогал рисковым людям ловкий Миколка, по мелочам, конечно. Здесь гривенник, там рубль – раз заработал, человеком себя чувствуешь. Может, и незаконно, так до вольной Польши считаные версты – а там разворотистых людей уважают. Хоть и пшеки, а Европа, знают, как красиво жить.

Дед шамкал, предсказывал, что вернутся старые порядки. Царя, может, обратно и не посадят, но рассыпятся Советы. Кацапы, они ж ленивы да покорны, это все жидки мир из зависти взбаламутили. Не по-божьи и не по-людски так жить. Уж лучше как в Варшаве – с президентством. Неужто работящая Украина хуже? Вон, рассказывают, в восемнадцатом году тут рядышком, в Житомире, правительство сидело¹⁶. Пусть и недолго. Свалят москалей, и жизнь иначе пойдет, правильнее.

Только брехал дед – не менялось ничего. После школы пошел Микола, как фамильной судьбой прописано – в артель, пока в подсобники, но с прицелом на учетчика, а то и бухгалтера. Таскал вонючие кожи, учился лекала для раскроя делать. Так всю жизнь и проведешь – в цеху скучном…

В 39-м и вправду сдвинулось все разом. Только в иную сторону. Микола с двоюродными братьями ходил смотреть, как движутся к границе войска. Много Красной Армии двинулось. Большая сила: кавалерия, трехдюймовки батарея за батареей катили…

Отодвинулась граница, приработка не стало – откуда ночью тайные мешки возьмутся, если кордон теперь аж за Львовом? Ну и що в том «освободительном походе» корысти? Нету грошей, только зарплата и осталась. Разве то жизнь для умного да толкового хлопца? Одна радость, что на лицо гладок, улыбчив – девки заглядывались.

– Война на том не кончится, – утверждал двоюродный брат, легковерный и рябой Петро. – Буржуазность и фашизм не дремлют.

– Нам-то что? – хмыкал Микола, без спешки подтачивая на наждачном камне резцовый нож. – Вот в армию призовут, так и попадем под самую раздачу. С финнами управились, так на них мир не кончается. Слыхал, какие у германца пушки? Снаряды ихние «чемоданами» называют.

– То давно было, – возражал упрямый Петро. – Сейчас у нас пушки передовые…

Про «чемоданы» в то воскресенье радио промолчало. Петро на танцы в клуб собирался, мамка загодя рубаху и штаны выгладила. Тут сосед с улицы кричит: опять война какая-то.

Танцы отменили, артель в цеху собралась – у шорников продукция «стратегическая», нужно срочно план давать. «Час нелегкий, родной Красной Армии треба…»

А мальвы пыльными стояли – дождя в Глибоче давно не было.

…Как оказались с телегами посреди тракта, Микола помнил смутно. Совсем одурел район в те дни. Сначала говорили, что Житомир и Киев германец вообще вкрай, до последнего кирпича, разбомбил и уже десантом с аэропланов высаживается. Потом сказали, что Советы контрударом двинули и немец мира запросил. Потом оказалось, что нимало непобедимая Красная Армия к старой границе откатывается и как раз здесь бой принимать планирует. Нет, сильно невзлюбил Микола Грабчак в те две недели Советскую власть – слаба оказалась. На горло брала, а как до дела дошло… И главное, никакого передыху не давала: работай, грузи, таскай, вывози… Если человек армейскому призыву по возрасту не подлежит, значит, его нужно трудом без отдыха мордовать и гробить?

…Стояли отупевшие сопровождающие у своих телег посреди большака. Продукцию в очередной раз повезли сдавать, но на полпути к городу враз опустевшая дорога напугала. Ни потока эвакуированных, ни красноармейцев. Поля, брошенная сломанная повозка – ничего интересного в ней нет – дядьку Потап уже проверил.

Сам дядьку – старший в группе сопровождающих товар – сидел на телеге и вдумчиво раскуривал цигарку.

– Так что делать будем? – растерянно спросил Петро.

Микола молчал, гадал: если попросить городского курева, раздобрится дядьку или нет? Куркуль еще тот. Ладно, пусть команду даст, потом и просить будет удобнее.

Молчал дядьку Потап. Звенел над полем жаворонок, дальше к горизонту, где-то над городом, жужжали самолеты. Стрельба, что с час назад растарахтелась за Товшей, стихла.

– Повертаться будем, – делая последнюю, уже подсмаливающую усы затяжку, решил дядьку Потап. – Видно, нет начальства в городе. Ежели, как говорят, из Житомира партактив утикал, то уж здесь-то… Опять же стрельба под боком.

– Да как повертаться?! – испугался Петро. – Накладная же. Упряжь первого сорта, ее ж прямо в армию…

Дядьку Потап покосился на тюки хорошо увязанной продукции.

– Так то хорошо, що первого сорта. Раз большевики до Киева подались, стало быть, власть отменяется. Видали мы такое. Сначала до Киева, потом уж и до Московии своей повтикают…

– Ты шо говоришь?! – возмутился дурной Петро. – Думаешь, Советская власть уже кончилась? А вот как возьмут тебя за шиворот…

– Ты, что ли, возьмешь? Возмилка еще не отросла. Богато я всяких властей повидал, встречались и пострашней рожей.

Рябой Петро покраснел.

– Вот и молчи, – дядьку Потап взялся за вожжи. – Пропадет добро, кому отвечать? То-то… Да и выработку сверх плана нам кто оплатит? Германец? Раз совдепия кончилась, сами реализуем. Мы трудились, имеем полное право…

Подводы развернули, до дому двинулись, но далеко уйти не успели – навстречу, из тени реденького леска, шли люди.

– То армейские, – пробормотал дядько Потап. – От британских морей их завернули, непоборимых. В сторонку, хлопцы, бери…

Брели толпой по большаку красноармейцы, пыльные, от усталости равнодушно-бесчувственные, кто в бинтах, кто просто обдертый. Головным боец шагал: пулемет со «сковородкой» поперек груди, руки тяжелое оружие то ли придерживают, то ли об него опираются. Взгляд из-под каски пустой, страшный – сквозь подводы, сквозь зыбкий от жара полуденный воздух – словно в смерть человек смотрит. Красноармейцев было немного: с полусотню. Волокли пулемет на колесиках, раненых на шинелях…

Лошади шагали медленно, подводы катили по самой обочине. Почти разминулись. Глянул старшина в пропыленной насквозь фуражке – дядьку Потап ссутулился еще больше – вовсе старый дид, немощный.

– Куда едете?

Эх, почти прошли мимо, почти обошлось. Но окликнули: голос у старшины резок, скрипуч, насквозь москальский.

– Так в цех, продукцию сдавать, – дядько Потап, вытер изнанкой кепки потное лицо. – Накладные у нас. Строго…

– Поворачивай, – приказал старшина.

– Указанье у меня.

– Заворачивай. Немцы там.

Тюки свалили на обочину. Сажали раненых. Лысоватый военный, без гимнастерки, с обмотанной рыжими бинтами грудью, всхрипывал, словно сказать что-то хотел, да не мог.

– Бумагу, бумагу какую дайте, – дядьку Потап суетливо помогал укладывать ноги умирающего.

– Вернемся – напишем, – безразлично пообещал старшина.

– Так с меня же за тех коничков…

– Война, – исчерпывающе объяснил узколицый старшина.

Смотрели ограбленные возчики вслед уходящей армии. Микола кривился – разве то по справедливости? Обидранцы бродячие, ни командиров, ни строя. Вот она, москалья порода.

Дядьку Потап утер усы.

– Обошлось. Могли и мобилизувать заодно с конями.

– Я б и сам пошел, – пробубнил Петро.

– Та иди, – усмехнулся мудрый дядько. – Штаны подтяни, да поспешай. Догонишь партийных – руку потискают. Повезет, так ружье старое дадут и звезду на картуз. Успеешь по немцам пальнуть, за жидка какого великое геройство проявишь.

– Я не за евреев. За Родину!

– Дурной ты, хлопец. Там за Советы москальско-жидовские война идет. А наша землюка здесь, – дядьку Потап повел широко растопыренными пальцами над полем, указывая на жайвориные¹⁷ трели и жарко-голубое летнее небо.

– Малая у тебя батькивщина, – насупленно буркнул Петро. – У меня побольше будет.

– Иди-иди, подставляй свою макитру¹⁸ за ту Сибирию. Отблагодарят.

Петро вдруг подхватил отцовскую тужурку, что у ног лежала, и зашагал вслед красноармейцам.

– Ты що?! Куда? – изумленно окликнул двоюродного брата Микола.

Дурень не оглянулся, лишь отмахнулся заношенной тужуркой.

– Сгинет, – пробормотал Микола. – Шо я тетке Ганне скажу?

– Та Ганна и сама невеликого ума. Переживет. Ушел и ушел. Германец покрепче всыплет, вернется дурник рябой, – дядьку Потап усмехнулся. – Вот же дурень. Было б за кого ноги топтать.

– Совсем дурень, – согласился Микола.

О родиче только к вечеру вспомнил: пока тюки в роще прятали, пока до Глибоча доплелись – употели до крайности.

Сбрую дядьку Потап потом почти год по малостям распродавал – осторожничал. С выручкой, понятно, обжуливал, да Миколе уже наплевать было на ту мелочовку. Служил, добрые гроши завелись…

Немцы в Глибоч заглянули, должно быть, через неделю. А через две недели Микола Грабчак поступил служить в полицию. Само как-то вышло: батько сказал, что тому, кто к новой власти раньше придет, тому и веры будет больше. Да и записывались в полицию люди всё знакомые, рассудительные. То, что зеленоват Микола, не помешало – отец поговорил с кем надо, приписали лишку полгода.

Охранная команда шуцманов Глибоча… Хорошая служба была. Пусть утомительная, но спокойная. Ходил Грабчак с трехлинейкой и белой повязкой на рукаве, десяток патронов бренчал в кармане. Порядок поддерживали, как приказано. Немцы особо не вмешивались. Магарыч и гроши от торговцев, пусть по-скромному, зато каждый день. Микола сам не пил – свою долю, как дед советовал, во флягу сливал, потом мать на рынке продавала. Сослуживцы посмеивались, но не злобстовали – хозяйственность, она всегда уважаема. Дважды окруженцев подловили, по тупоумности на базар сунувшихся, норовивших вещички на харч выменять. Да и иных подозрительных типов арестовывали: время-то беспокойное. В «штаб» отводили, там начальник поселковой охраны тряс-допрашивал сомнительный элемент. Кого отпускали, кого… Что и говорить, время военное. Начальство Миколу Грабчака, пусть рядового и молодого, не обделяло – в штабу отцов кум сидел, приглядывал. Деньжата, сапоги, ох, и хорошие достались – определенно партийные – сносу им не было.

В ноябре украинскую полицию разогнали. «Шума» организовывался¹⁹. В те дни Микола и задумался – так ли уж умна немецкая власть? Понятно, Гитлер великий вождь всей Европы и кому с ним равняться, но дела-то на фронте похуже пошли. Забуксовали немцы. Им бы доверять истинным украинцам – уж кто горше от большевизма натерпелся, кто насмерть с комиссарами и жидами за самостийность бился? Так нет, контролировать придумали, на каждый шаг гавкать.

Впрочем, раздумывать было некогда – за службу всерьез взялись. Занятия, лекции, строевая подготовка, даже на стрельбище дважды водили. Стрелял Микола так себе – винтовка дурная, расхряпанная. Дали бы немецкую, тогда бы…

Нового оружия немцы не выдали, зато обмундированием одарили. Мать галифе и китель подогнала – орлом ходил молодой Грабчак. Обещали старшим наряда назначить – дело выгодное, у старшего и доля побольше. Пусть и начальствовал теперь немец, но на базаре полицейские сами себе командовали. Как ни крути, а старший патруля – царь и бог. Гроши в руки сами так и шли.

Одно было плохо: народ наглел. Как немцы под Москвой затоптались, так и начались брожения и саботажество. Гаражи спалили неизвестные злоумышленники, на дорогу доски с гвоздями подбрасывали. В районной глуши шайки партизан объявились. Полицию начали по тревоге поднимать. Оцепления, холод, снег, иной раз и стрельба случалась. Ездили и на «чистку» в Жаборицкое гетто. Добираться долго, да и барыша никакого – всю контрибуцию подчистую сами немцы выбирали. Нет, барахло кое-какое, конечно, в Глибоч привезли: швейную машинку, одеяла добротные, сервизик… Но из золота лишь два колечка и досталось. Да и то одно такое дрянное, что Верке подарил, не пожалел.

Девки ясноглазому да молодому Грабчаку не отказывали. Чего ж ломаться: рослый, в форме, на лицо приятен. А если какая красуня кривляться думала, так уже умел Микола прижать дуру крепкой рукой, втолковать, что власть нужно уважать.

Кончилась хорошая жизнь, когда в шуцбатальон²⁰ перевели. Отвертеться не удалось, хоть отец с кумом и дали «на лапу», все одно ехать пришлось. Казарма, строевая, немцы орущие… Облавы, облавы, снова облавы… В Старый Яр подозрительный элемент конвоировали, но в самих ликвидациях Микола не участвовал – там своя команда имелась с добротным жалованьем…

Летом, казалось, война вот-вот кончится. Немцы уже где-то на Кавказе воевали, к Уралу подходили, но вновь затянулась кампания…

А к зиме партизаны вовсе озверели. Банды в лесах так и шныряли, крупные, с кавалерией, пушками…

…Снег липкий, ноги вязли, бежать трудно. От хлопцев пар валил, как от лошадей. В орешнике вновь хлопнул выстрел…

– Вот паразит. Хорошо, что криворукий, – выругался Красницкий.

Шуцманы, развернувшись короткой цепочкой, осторожно пробирались через кустарник. Следы бандитов виднелись отчетливо – цепочка тех, что пошире, забирала влево. Другие следы тянулись сплошной бороздой – шел бандит тяжело.

– Подбили мы сучонка, – с удовлетворением крикнул Красницкий, заметивший розовые пятна.

Партизан пытались взять еще в селе – наводка была точной, но бандитские связные успели выскочить из хаты. На выгоне по беглецам палили, как в тире, но разве из винтовки возьмешь? Был бы пулемет… Теперь вот в лес придется лезть, рискуя напороться…

Микола уже чувствовал себя мишенью: зеленовато-светлого хаки польская шинель (не греет, зараза), черные брюки и кепи – на снегу вроде подпаленной вороны скачешь. Всадит партизан пулю…

Выстрел… Полицейские попадали, Грабчак тоже поспешно зарылся в ненадежную белую защиту. Брюки мигом промокли, в голенищах таял снег. Микола передергивал затвор, стрелял в подозрительные сугробы. Где гаспид²¹?

– Стой, стой, хлопцы, попусту не палите, – закричал Юрко. – Вон он, видползает!

Красницкий тщательно прицелился…

Сразу подходить к дважды раненному партизану не рискнули – сначала Юрко кинул гранату. Взрывом сшибло с высоких кустов снег. Отряхиваясь, подошли.

– Еще жив, мерзотник, – удивился Красницкий.

Валялась в снегу винтовка с открытым затвором, торчали клочья красной ваты из обильно посеченной осколками спины – партизан все еще слабо шевелил ногой, словно опору нащупывал.

– Вставай, жидок, вставай, – приказал Красницкий. – Кончим как человека.

Юрко ногой подцепил тело, поднатужился, перевернул и принялся обтирать испачкавшийся сапог о снег.

– Шо, отбегался, злочинец? – Красницкий смотрел в лицо раненому.

Бандит размазал кровь у рта – кисть дрожала от боли – и ответил хриплым матом. Никакой, понятно, не еврей и не комиссар – по роже и словам тутошний, небось, родом из этой Яновки и будет.

– Кончай его, Грабчак, – озираясь, приказал Красницкий, – не ровен час, набегут дружки краснопузые.

Микола поднял винтовку – бандит глянул в ствол, потом поверх. На подбородке висела слюна кровавая, но лицо спокойное, пустое. Нагляделся на такие лица Микола, потому сразу на спуск нажал…

Потом волокли убитого обратно к селу. Красницкий как старший шагал налегке, Юрко тоже разом о «простреле» в пояснице вспомнил и лишь трофейную винтовку нес.

Микола крепче хватался за ворот засаленного бандитского ватника – тянулась за мертвецом глубокая борозда, и снег все подлипал, саботажил…

На том заснеженном выгоне пришла Грабчаку мысль, что все это надолго, а то, не дай бог, и вовсе навсегда…

Снова перевели Миколу – в Житомире было легче – 110-й батальон из города на операции не выходил. Но все равно чуть не убило.

– …В молчанку играть будешь? – следователь²² и сам баловался пистолетом, презрительно оттопыривал губу, нависая над девкой. Та плакала, сжавшись на табурете, закрывала ладонями лицо. Правильно закрывала – с такой мышиной мордой, да этакую худосочную, и на кровать запрокидывать никому неохота.

Микола стоял у двери, на всякий случай прикрывая прикладом оттопыривающийся карман – дом обыскали наскоро, жили здесь сущие торбешники²³, кроме баночки малинового варенья, ничего и не подвернулось. Зато на пачку припрятанных листовок сразу наткнулись, да лично Грабчаку-то что в них толку? Это следователь отрапортует, что еще одно подпольное большевистское гнездо ликвидировано, немцы ему великий «гут» и скажут.

В большой комнате плакала мать дуры-девки, хрустели черепки посуды да стекляшки сбитых со стены фото – полицейские топтались, со скуки второй раз шкаф потрошили.

– …Ты скажи, кто подучил? – напирал гестаповец. – Не своим ты умишком домирковуволася ту брехню распространять, ох, не своим. Переписывала вранье, не ленилась. «Сталинград наш, Красная Армия скоро придет. Не верьте фашистским сволочам». Да знаешь ли ты, дурья башка, что тот Сталинград давно уж под немцем? Окружили там целую армию москалей и мордвы, теперь не знают, куда гнать полоненных…

Девка тупо всхлипывала. Следователь и сам был из кацапов, потому вворачиваемые им украинские словечки звучали смешно и неубедительно. «Домирковуволася» – вот чудик гнилозубый. А еще из интеллигенции.

– Ты скажи, кто заставил. Жалко ж тебя, дурочку, – следователь сердито мигнул Миколе.

Грабчак постарался рявкнуть грубее, как учили на курсах по допросу:

– Да що с ней говорить, пан следователь? Отдать шкуру комсомольскую в подвал, там Стецко из нее клещами правду мигом вытянет. Ноготочек за ноготочком повыдерет, потом на «козла» посадит…

– Жалко. Молодая ведь совсем, – вздохнул добрый следователь. – Пан Стецко привык девушек изнутри рвать, замучает, что ту муху.

Девка всхлипнула чуть громче.

– Чего ты там? Ясней говори. Да не бойся, в подвале дней десять посидишь, потом выпустим, – подбодрил следователь.

– Я напишу, – прохлюпала девка.

Микола сдержал вздох – это сколько ж здесь еще торчать? Может, в погреб слазить, соленых огурцов к ужину набрать? Вроде добрые огурцы. Ведро там имелось…

– Пиши, – оживился следователь. – Адреса, фамилии, кто агитировал, откуда сводку взяли. Сейчас бумагу и карандаш дам…

– У меня своя есть. Только я не все адреса знаю… – девка тяжко поднялась с табурета, шагнула к этажерке. Видимо, машинально подняла сброшенную на пол кружевную салфеточку, зачем-то отодвинула от стены хлипенькую этажерку, сунула в щель руку…

Микола, занятый мыслями о ведре и огурцах, сразу не сообразил. Зато следователь, взвизгнув, кинулся к девке – та уже держала в руке РГД – граната была давешняя, на рубчатой оборонительной «рубашке» краска подоблезла.

– Отдай, сучка! – следователь пытался вырвать или выбить гранату, девка, еще больше ссутулившись, вывертывалась. РГД в ее руках казалась огромной, полудетские бледные пальцы неумело пытались сдвинуть чеку-предохранитель…

– Да стрельни в её! – опомнившись, заорал Микола и попятился в дверь спаленки.

Растерявшийся следователь попробовал вскинуть пистолет к голове девки, та с ловкостью собачонки цапнула мелкими зубами за кисть, сжимающую «браунинг», – гестаповец, ахнув, отдернулся…

Ох, спаси и сохрани! Граната старая, может, и не взорвется?!

…Дальнейшее Микола не видел – упал за дверью под стену, пополз прочь от спаленки. Внутри бахнул пистолетный выстрел, заорал кинувшийся к двери следователь… Громыхнуло…

…Когда начала оседать пыль, закричала хозяйка дома. Ее уж и прикладами, и сапогами затыкали – все одно выла истошно…

Неприятностей тогда Микола нагреб – едва унес. Командир батальона чуть зубы не выбил, и, главное, за що? Вовсе не Грабчак ту комнату обыскивал, и откуда ему про гранату знать? Следователь недосмотрел, так его и убило. При чем тут Грабчак? И сам ведь истинным чудом уцелел, да еще все пальцы изрезал, когда осколки разбитой банки из кармана выгребал. Загубил шинель, конечно.

Лицо безумной девки осколки гранаты пощадили – ниже всё расковыряло, а рожа конопатая целехонька. Сидела мертвая девка у стены, глаза открыты, смотрят… И та богопротивная пустота в них, словно видит мертвячка что-то… Вспоминалось потом, шоб ей… И пулеметчик тот, что давным-давно на восток шагал, и девка дурная, и другие… Всем неверующим, самогубцам и жидам в рай дороги нету – то Микола знал давно и твердо. Так на що они смотреть могут?

Понизили, перевели в охранную роту. Пути у Сортировочной охраняли. Мерзнешь каждый день и прибыли никакой…

Потом Микола догадался, что ему повезло. Поспокойнее здесь, у станции, было. А подальше от города Житомира, ох, как партизаны активничали. Считай, в каждом районе по отряду, а уж севернее… Чуть ли не бандитские дивизии в лесах орудовали, болтали, что из Москвы им даже танкетки на парашютах сбрасывают.

К Рождеству навестил отец, привез гостинцев, корил, что родителей сын вовсе забыл, не шлет домой ничего. Микола отговаривался строгой службой – о том, что из вагонов «утряска» по удобному случаю организовывается, упоминать не стал. Зачем родителям гроши? Все одно старые, свое отжили…

К весне немцы что-то заподозрили – на допросы вызывать стали. Вроде что такого – эшелоны так и прут, ну, на ящик или коробку поменьше доедет, – велика ли разница? Что за крохоборская нация? Готовы расстрелять за консервы паршивые.

Поразмыслив, Грабчак написал два рапорта, изъявив желание уйти в «боевое подразделение на перший край боротьбы с большевизмом».

После месячных курсов попал в другой батальон, отправили в сельский гарнизон, но спокойный. Подразделение числилось серьезным, в резерве держащимся. Среди прочих и хлопцы из расформированного 201-го шуцманшафт батальона²⁴ служили. Ох, и повидавшие жизнь люди, знающие, политически подкованные. Присмотрелись, в свой гурт²⁵ допустили. Микола, как самый молодой, понятно, при постоянной заботе оказался: сбегай, подай, принеси. Пили, конечно, много. В селе по всем хатам подряд шли: выставляй «четверть» с закусью, небось, не москалей или германцев угощаешь, своих защитников кормишь. Село было большое, сознательное. Лишь пара хат сгорела невзначай – так за глупость и жадобу бог дурных людей непременно накажет.

На облавы и в засады ходили редко: гарнизон сильный, но это пока в крепких дзотах сидит. Просто уймища партизан расплодилась: считай, в полной осаде батальон сидел. Но имелись в лесах и свои люди: то на поляков наведут, то о маршруте краснопузых бандитов предупредят. С немцами можно разную политику вести, но кацапа или ляха стрельнуть – то на великую пользу неньке-Украине.

– Очистим землю, – говорил улыбчивый морщинистый Евген Бобель.

Бобелю можно было верить – он еще у Петлюры воевал в героической армии УНР, потом полякам послужить довелось. Железный человек. Врагов казнил револьверным шомполом – вставит в ухо, ладонью легонько по кольцу пристукнет – только дернется ворог, даже не осознав, что смерть пришла. Да, привычка к войне нужна, точный навык и боевой опыт.

Рассказывали батальонцы, как и где служили, как у немцев диверсиям обучались, как Львов в 41-м от жидовской и большевистской скверны чистили. Да, нужна Украине своя армия. Свое государство, вовсе независимое. Заслужили, сполна историей своей тяжкой, кровью обильно пролитой заслужили.

– То, что немцы с москалями на фронте друг друга истребляют – то нам только на пользу, – говорил, разливая по стаканам крепкий подкрашенный самогон, опытный Гонзюк. – Нехай. Придет и наше время. Немцы управиться с жидами помогли, москалей сильно обескровили. Теперь их черед пришел дохнуть. Пусть война дольше идет, пусть молодые хлопцы учатся пулеметом владеть. За такими, как Микола, будущее. Признает Европа и Англия вольну и независиму Украину, если мы силу покажем, армию создадим. Опять же панов-поляков надобно под корень вывести…

Микола кивал, вливал в себя самогон, печеным яичком закусывал. Но на сердце кошки скребли – на фронте Советы напирали, и попробуй с ними без Гитлера, без танков и бомберов германских, справиться. Многих умных и дальновидных людей обстановка беспокоила: приходили и из леса бандеровцы, выменивали патроны и оружие, наведывались мельниковцы, за взрывчатку договаривались, о политике разговаривали, спорили. Мечтали за свободу Украины, гадали, що дальше делать, как заодно с нежданно надорвавшимся Рейхом ко дну не пойти. По всему выходило, что пока умнее будет Германии помогать – Советы сейчас опаснее. Вот как до капли истощат друг друга угнетатели западные и восточные, тогда и возродится единая Украина от Балтики до Урала. Но нельзя дать Советам прочухаться, дух перевести.

Сложная была обстановка, тревожная. И когда прошел слух, что в Галицийскую дивизию СС пополнение требуется, снарядили туда часть верных бойцов. И Миколу. Не очень-то спрашивая, снарядили, о чем шутце Грабчак под Бродами сильно пожалел.

…Так и не заснуть. Светлело за окном. Памятный день. И семьдесят лет назад не спал Грабчак в такое утро, сидел в окопе. Нет, связным же был – унтерштурмфюрер-хорунжий, командир взвода, Миколу тогда в село посылал. В траншею уже позже загнали. Ну, то детали, мало кому нужные…

…Снова лязг призрачный в ушах. Дрянные, грубые, истинно зверячи, те «тридцатьчетверки» – верно в газетах пишут и по телевизору рассказывают. Но когда та негодная броня траншею утюжит, об ином думаешь. Да что там думаешь, обсираешься, да и все…

Смотрел в темный потолок отставной стрелец Грабчак. В голову лезло ненужное, из того, что юным хлопцам в вышиванках и камуфляжных штанах не расскажешь. Да, герои легенд в тех траншеях навсегда сидеть остались, те борцы, що до последней гранаты большевистские танки жгли. Пусть так и будет. Все равно проверить некому – один Микола Грабчак остался. Один. С храпом соседей по палате, с повышенной пенсией и старческими немощами, с двумя юбилейными медалями и уважением понимающих земляков. «Слава Украине, героям слава!» – это ему кричать будут. Заслужил.

…Опять отчего-то мальвы вспомнились. После лагеря не рискнул Микола в родной Глибоч вернуться. Да ну его к бесу – могли и кости переломать – ветеранов, что по иную сторону фронта, по совковую, воевали, в поселке хватало. Родители все едино, наверное, к 54-му уже померли. Не осталось Грабчаков на свете…

Ошибался шутце-герой. Очень далеко, так что даже объяснить трудно, сидел на лавке другой Грабчак, на воду смотрел. Уж рассвело, над озером туман развеялся. Почесывал лысину Петро Грабчак, пытался сосчитать – какое ж число по самому старому стилю? Без хорошего календаря запутаться легче легкого, но по всему выходило, что до юбилея три дня осталось. Про последний свой «тамошний» бой старик частенько рассказывал. Теперь уж праправнукам. Эх, бежит время, уж и самому то давнее и далекое странной сказкой кажется. Но слушают, рты пооткрыв. Правда, объяснить, что «Львов» – это город, а не боевая машина, трудновато. «Пантеры», «тигры», «львы»… Э, да що там говорить, любой в этаком немыслимом зоопарке запутается. Немного довелось тогда повоевать Петро Грабчаку, иная военная судьба ему выпала, мучительная. Но пусть и недолго, но честно воевал. Чего ж перед потомками скрывать? Дата, пусть и не очень точная, семейным праздником стала. Съедутся гости, отметим сообща…

Младшее колено потомков оказалось легко на помине: стайка высыпала из ворот усадьбы, с визгом и писком скатилась по склону, расшвыряв рубашонки, с разбегу врезалась в воду. Взвыли еще звонче – вода Глибоч-заводи утрами по-горному студена. Ну, ничего, как кое-кто говорит – «гвардия без закалки вообще не гвардия».

2. Сводная группа

19 июля 201? года. Москва. Расположение Отдела «К». Младший сержант Земляков. 17:10

До пищеблока Женька доплелся на автопилоте. Виски ломило, под теменем гудела малоприятная, этакая чугунная пустота. Того и гляди, череп треснет. Вот что это за профессия – переводчик? Берешь чужие мысли, пропускаешь через свои и опять превращаешь в чужие мысли, доступные людям, привыкшим думать на одном-единственном языке. Вредная профессия, за вредность пиво давать нужно, а лучше водку. Ну или молоко, хотя бы.

Молока не было – пуст холодильник, если не считать чьих-то домашних котлет, забытых еще с добелорусских времен. Выбросить бы надо.

Изнуренный младший сержант срочной службы Земляков включил чайник и плюхнулся на стул. Пищеблок был пуст, в коридоре расчетчики спорили о векторных допусках, и от этого в толмаческой башке опять загудело. Женька оперся локтями о стол и обхватил ладонями голову. Сразу стало полегче. И на стол с порядком затертой пластиковой скатертью смотреть приятно – никаких тебе строк, сокращений, и вообще натуральные рыжие узоры, а не мониторное сияние.

Последние три дня прошли в попытках подселения переводческой души в загадочную личность штурмбаннфюрера Карла Визе. Нет, нельзя было сказать, что Визе, чтоб его arsch²⁶ на Panzerfaust надело, оказался такой уж полностью демонической персоной. Медицинский факультет университета Людвига-Максимилиана²⁷, практика в диагностической клинике, в 1932 году вступил в НСДАП²⁸, с 1936 года в СС, направлен в IKL²⁹, служил в Ораниенбурге. Смутность начиналась позже, в 1939 году. Был переведен в аппарат Равенсбрюк³⁰, но в работах группы Зоннтага³¹ числился в длительной командировке, сослуживцы его фамилии не упоминали и, похоже, вообще не подозревали о его существовании. Тем не менее доктор Визе аккуратно получал жалованье (уцелевших ведомостей с замысловатым автографом сохранилось с лихвой), регулярно приезжал домой в отпуск и столь же регулярно отбывал назад, к месту таинственной службы. Здесь ясности не имелось. Косвенно фигурировали Данциг и Кёнигсберг. Судя по всему, служба шла размеренно – два сохранившихся письма были спокойными. В июне 42-го скромный, но работящий врач получает звание гауптштурмфюрера. Но в марте 43-го что-то случилось – Визе пропал на три месяца. Никаких документов и свидетельств за этот период не сохранилось, кроме воспоминаний некоей фрау Шиммель, подруги жены доктора. Из стенограммы, присланной немецкими коллегами, было понятно, что на тот момент фрау Визе была уверена, что муж погиб. «… Рыдая, повторяла, что дикари наверняка бросили тело в песках, даже не похоронив. Негры чудовищно бесчувственные животные, и бедный Карл там остался лежать под палящим солнцем…» Откуда нервная Визе взяла негров, было абсолютно непонятно, поскольку гауптштурмфюрер объявился в Ростоке и ни о чем особо экзотическом не упоминал. Сентиментальное письмо было заучено пытливым сержантом Земляковым практически наизусть – единственный темный намек расшифровать так и не удалось. Впрочем, целый сектор АЧА тоже не смог дать однозначного ответа. Возможно, блудный Визе всего лишь вспоминал какую-то личную интимную историю. Позже письма шли регулярно. Даже получив легкую контузию во время налета союзников (справка госпиталя изучена и перепроверена), гауптштурмфюрер продолжает исполнять свой долг и служить рейху и фюреру. Мелькнул в Пиллау, присылал янтарь. Истинный ариец, примерный семьянин, предан, благонадежен, трудолюбив. И эта гадина постоянно переписывалась с двумя профессорами из Мюнхена. Письма шли не почтой, доставлялись с оказией общими знакомыми. Уцелело четыре послания, и «малявы» тоньше шести листов среди них не было. Визе весьма интересовала тема нарушения трофики³². Охренеть можно, сплошные der Muskelfasern³³ и Salz-Inhalt³⁴ – отнюдь не профиль тов. Землякова, да и библейскими иносказаниями доктор баловался. Очень интересные исследования и идеи, да. Материала хватало. «Результат нельзя назвать обнадеживающим, но сейчас я ужесточил отбор объектов для эксперимента и…» Объектов, не крыс или кроликов. И косвенные следы: «Белжец», Собибор³⁵ и Львов. Визе (уже штурмбаннфюрер) курсировал в этом треугольнике, пока не сгинул. Почему он задержался во Львове, так рискуя? Имелись правдоподобные версии, но не имелось доказательств. В последний раз Визе видел живым некто Фессман – обер-лейтенант вермахта, 101-я горная дивизия, знаком c доктором еще по довоенным временам. «Я едва узнал Карла, он был в форме саперного лейтенанта, осунувшийся, возбужденный. В город уже проникли партизаны, с чердаков по нам стреляли. Визе искал транспорт, с его машинами что-то случилось. Я предложил ему поговорить с нашим полковником, он поспешил к церкви, где стоял штабной бронетранспортер. Больше я его не видел. В пригороде мы наскочили на русские танки, от батальонной колонны мало что осталось…»

Батальонная колонна этого Фессмана столкнулась с советскими танками не совсем в пригороде, а где-то у Ставчан, но это к делу отношения не имело.

Младший сержант Земляков дотянулся до пластиковой миски-вазы и с глубокой печалью, но без особого удивления обозрел крошки, оставшиеся от «Цитрусовых». Вот же жрут товарищи по оружию – утром три пачки было.

В дверь заглянул лейтенант-расчетчик:

– Что там с водой в кулере? Есть?

– Есть. Вафли и печенье того… приговорили.

– Сейчас изыщем что-нибудь, – лейтенант поправил модные очки, оглядел переводчика. – Что-то ты кислый. Замудохали бумагами?

– Вообще жопа какая-то, – пробурчал Земляков.

– Рассосется к выходу. Дух переведи, чайку шарахни…

Лейтенант отправился скрести по сусекам, а Женька купал в кружке чайный пакетик и думал о том, что действительно должно «рассосаться». Полностью вскрыть анкету гадского доктора никак не получится. Имеет смысл побыстрее найти этого Визе живьем и спросить в неофициальной обстановке: что ты, урод, с людьми творил и какими целями руководствовался? И главное, какая связь у медика с проклятой Hopfkucuck, которой теоретически нигде нет, но практически она везде есть?

Дверь на миг приоткрылась, и в пищеблоке появилась Ирина Кирилловна: строгая, в безупречном комбинезоне, волнующе перетянутая ремнем с маленькой, щегольски сдвинутой на левую сторону, «по-иностранному», кобурой. Женька, подперев кулаком щеку, полюбовался на рыжее чудо, по немыслимому стечению обстоятельств считавшееся невестой и без пяти минут женой младшего сержанта Землякова, абсолютно недостойного столь щедрого подарка судьбы.

– Спасать пришла? Надо же, какие у нас чуткие расчетчики.

– Вот еще. Я и так уже шла, да никак не могла из хохлов факс выжать.

– Ты, товарищ Уварова, так не говори больше. Нехорошо. Сопредельные товарищи по оружию на некорректное название «хохлы» могут обидеться.

– Как есть, так и говорю. Вчера у них на связи сидел нормальный боец-украинец – и всё мгновенно летало. А сегодня хохол заступил и тупит. Наверняка умышленно, из майдаунистых саботажников, хорёк упертый.

Земляков не спорил – прохладные ладошки суровой оперативницы второй категории легли на переводческую голову, мягко сжали виски, и это было так приятно, что…

– Ты почему на обед не ходил? – прошептала Иришка.

– Не хочется. Перед самолетом вообще вредно наедаться.

– Сколько еще до того самолета… И вообще я нервничать начинаю.

– Не стоит. Сама знаешь, там боев не было. Ну, практически не было.

Иришка молчала. Все она, конечно, знала. И об оперативной обстановке в районе предстоящих действий группы, и о проблемах с переброской комплекта стартовой аппаратуры. Впрочем, сложностей всегда хватает. Но очевидные сложности, они не очень большие сложности. Куда неприятнее сюрпризы…

* * *

Взлетели с «Чкаловского» на рассвете, и ровно через два часа «борт» благополучно сел в колыбели галицийской демократии. Моросил дождик, взлетное поле казалось болотом, и вообще настроение было поганым. Коллеги встречали – подтянутый капитан-украинец в камуфляже поздоровался и не замедлил сообщить, что возникли проблемы с принятием груза – таможня вопросы имеет. Коваленко кивал, расчетчики возмущались, младший сержант Земляков прогуливался под пахучим крылом Ан-12 и представлял, в какой сейчас ярости пребывает тов. Уварова – у Ирки насобиралась целая папка переговоров-согласований с придирчивыми мытнями-таможнями, все вроде бы уладили, и вот опять тормознули.

Впрочем, устаканилось – Коваленко сходил, покивал в кабинете начальника таможни – ощущение угрозы, веющей от немногословного гиганта, нервировало даже очень ушлых людей. Вообще, начальник Отдела в штатском производил сильное впечатление – появлялось в нем что-то ряженое, голливудское. Вполне мог бы в роли полковника КГБ отсняться: любителя играть Чайковского на балалайке и пытать юных либерально настроенных афроамериканок.

Размышляя об афроамериканках и Иришке, младший сержант догадался, что на аэродроме и в полете успел отдохнуть.

Наконец самолет начали разгружать, команда расчетчиков и старший лейтенант Нерода остались наблюдать и руководить, а Женька с начальством слушали оправдания украинского капитана. В принципе было известно, что у незалежных коллег из спецтехники и прочего интеллектуального вооружения имеется лишь пара компов, кабинет в Киеве да пустой ангар в Александровке. Что-то там случилось в их Войсковом Историко-Исследовательском Бюро пару лет назад: подразделение разогнали, кого-то под суд отдали, но потом реабилитировали, наградили, разжаловали, уволили, сдали в металлолом аппаратуру, заказали новую в России, но не смогли полностью оплатить… В общем-то, стране, планирующей по два майдана ежегодно, легкие технические неувязки вполне простительны. Симптомы Психи здесь разнообразны: есть острые очаговые, есть вялотекущие, томительно-бытового характера.

Далее в повестке дня значилась рекогносцировка, но армейский микроавтобус за группой не пришел. Опять же по смутным техпричинам. Загрузились в любезно предложенную украинскими офицерами личную «Рено Логан» – хозяин, капитан Марчук, сел за руль, крупногабаритный Коваленко устроился на «командирском» месте. Наконец выкатились с военных задов «Даниила Галицкого»³⁶. Дождь перестал, пробивалось неяркое солнце. Женька, сдавленный между хмурым старшим лейтенантом-украинцем и дверью, слушал пояснения военных гидов, смотрел на бесконечную Городоцкую улицу и размышлял – какого черта командир взял в машину переводчиков, а не командира резервной группы?

Львов выглядел примерно как на фото: ретро с вкраплениями отметин развитого, но уже обветшавшего социализма и аляповато-прогрессивных «евромаркетов». Миновали площадь Григоренко – бывшая Смольки, украшенную зданием областного управления МВД – как положено, серо-решетчатым, угрюмым. В Те времена здесь располагалось городское управление ЗИПО, – впрочем, к моменту прибытия опергруппы в здании будет пусто – смылись нацистские полицейские заблаговременно.

Далее оперативники проинспектировали вполне узнаваемую улицу Леона Сапеги – ныне С. Бандеры, – мимо проплывали часовни и костелы, памятники, «утюг» бывших жандармских казарм, корпуса Политехнического, снова часовни… Пришлось сворачивать – улица оказалась перекрыта – торчал гаишник, за ним виднелся хвост колонны – молодежь пела и что-то неразборчиво скандировала.

– У нас тут мероприятия исторического характера, – с некоторым смущением пояснил капитан Марчук.

– Наслышаны, наслышаны, – пробормотал Коваленко, рассеянно глядя сквозь фигуры в рубахах-вышиванках и немецких штанах-флеках³⁷.

– В соответствии с решением миськрады³⁸, – уточнил второй украинец-старлей. Подчеркнуто вежливый, он часто сбивался на мову, неизменно извинялся и повторял фразу по-русски. Угу, щирый такой украинец – будто людям с лингвистическим образованием не догадаться, какой язык для него родной.

Машина неспешно катила по старинным улочкам, негромко погромыхивали по рельсам трамваи, высаживали туристов и местных почитателей «Галичины» – юбилей битвы под Бродами для города был событием немаловажным. Зрители стекались к площади, где должен состояться митинг и театрализованный парад. Гаишник в парадной форме вновь указал – «объезжайте». Марчук, чертыхнувшись, свернул. Проехали по Сахарова – бывшей Вулецкой…

В рекогносцировочной группе «Ланцета» чувствовалось определенное напряжение: новый отдельский переводчик лейтенант Спирин молчал как рыба, но по всему чувствовалось, местное юбилейное мероприятие он крепко не одобрял. Старлей-украинец наоборот – готов грудью отстаивать право горожан праздновать что захотят. Сидели эти двое плечо к плечу, и было понятно, что пакостно не только им. И зачем было сводный состав опергруппы громоздить? На перспективу, с прицелом на будущую дружную работу? Намудрили. Впрочем, начальству виднее.

– Извиняюсь, а что тогда было с дорожным покрытием? – Женька принялся усиленно всматриваться в пешеходные дорожки. – Подозреваю, тротуарная плитка попозже появилась?

Украинцы принялись рассказывать о деталях былого городского быта – оба оказались не львовянами, но город знали неплохо.

Проехав по парковой Стрийской, свернули на узкую Кацюбинского – Супинского. Горбатый асфальт вывел наверх – вот и Цитадель…

Граненые невысокие башни-гайки из красного кирпича и тесаного камня, зелень непролазных кустов – словно сто лет нога человека здесь не ступала – и рядышком ровненькие бордюры, окультуренные газоны, чуть в стороне здоровенная мусорная куча…

Странное это место – Цитадель. Три высоты, когда-то господствовавшие над малоэтажным городом: Шембека, Познанская и Жебрацкая. Сейчас отдельных холмов уже не различишь – кажутся единым искусственным плато, не таким уж гигантским. До возведения Цитадели считалось хорошим тоном ставить здесь орудийные батареи и палить по городу. Стреляли русские, турки, австрийцы… Но нужно признать, особой яростью те обстрелы не отличались – богобоязненные времена были, сдержанные. В середине XIX века австрийцы расстарались и возвели фортификационный комплекс: крепкостенные казармы, шесть довольно мощных оборонительных башен. Попозже Цитадель усилилась траншеями и вспомогательными фортами, но в боевых действиях этим укреплениям так и не довелось участвовать.

Час недоброй славы Львовской Цитадели наступил в июле 41-го. Вошедшие в город немцы живо дополнили систему дотами, натянули погуще колючей проволоки и создали лагерь военнопленных Stalag-328…

Через ворота Цитадели прошло двести восемьдесят тысяч человек. Сто сорок тысяч человек здесь погибло. Цифры приблизительные – точных данных не знает никто, даже педантичные основатели шталага. Женька успел глянуть документы – но все равно трудно осознать…

– …Цены, наверное, европейские? – поинтересовался Коваленко, разглядывая старинные чугунные пушки и стилизованный «под старину» вход в башню – обильная роспись над низкими дверями выглядела довольно нелепо.

– Пять звездочек. И ресторан, говорят, неплохой, – сказал, глядя куда-то в сторону, капитан Марчук.

Да, Большая Максимилиановская башня № 2 разительно преобразилась. Экий лоск, лишь по очертаниям и можно опознать оборонительное строение. Женька видел аутентичные фото: толстые стены, канцелярия, допросные, в подвале низкие камеры смертников. Заключенные называли башню № 2 «Смертной». Сейчас бы не поверили. Чистенько, нарядненько, на стенде рекламные буклеты с роскошно-бордельными интерьерами. Да, иной век…

Ужас отсюда почти ушел. Если тщательно забыть, решительно выдавить из себя нормальную человеческую память – ведь очень красивое место. Экзотическое, с этакой эксклюзивной, загадочной аурой старины…

«Отель «Citadel Inn», двухместные «стандарты» и «люксы», Європейська кухня, free Wi-Fi зона, жива музика…»

– Полагаю, оценивать достижения дизайнеров нам не обязательно, – Коваленко озабоченно глянул на часы. – Давайте по плану…

В молчании двинулись к автостоянке. Спирин сосредоточенно смотрел под ноги. Остальным тоже было не по себе. Украинский старлей откашлялся, но благоразумно промолчал. Конечно, времена меняются, жизнь идет, нельзя вечно жить прошлым. Всё верно, всё логично. Здесь, собственно, меньшая часть узников сожжена и захоронена – основные партии трупов и смертников в Лисиничивський лес вывозили.

…Сто сорок тысяч. Тиф, дизентерия, холод, расстрелы, экономичное забивание палками и резиновыми шлангами…

Непонятно, как люди в парке и отеле не чувствуют. Смерть и ожидание смерти. Булыжные души? Или просто не знают и знать не хотят? Но ведь это в воздухе. Нет, не висит, не душит, но тени здесь всегда искажены. И замечаешь краем глаза, как движется рядом еще кто-то. Давняя тень, оставшаяся здесь навсегда. Бывают такие места, не всегда даже музейные и широко известные. Хотя, конечно, и живые люди, что приходят вспомнить и поклониться, часть своей тени оставляют. Женьке как-то рассказывали о мысе Херсонес…

Впрочем, младшим сержантам противопоказано о душе и мистике рассуждать. Скоро в истинную Цитадель придется войти, охраняемой стоянки и халявного кофе там не предвидится. Расположение башен ясно, с ориентирами определились, где стояли малые доты охраны, вполне понятно…

…Снова улицы и костелы. Здания, которых тогда еще не было, фото тех зданий, что были, но не дожили до сегодняшнего дня… Улица Шевченко – Яновская, мрачные строения исправительной колонии в периметре свежей колючей проволоки, снаружи памятный камень с надписями на трех языках. Здесь уничтожено от 140 до 200 тысяч, – опять же всё примерно, всё ориентировочно – давние, досадные, почти забытые времена.

Едва ли штурмбаннфюрер Визе здесь, в опустевшем гетто, отсиживался. Хотя имелись кое-какие странные загадки с эвакуацией последних заключенных Яновского лагеря…

Потом оперативники покатили к Высокому Замку – смысл озирать город с высоты неочевиден: большая часть доминант и ориентиров изменилась. Но панорама впечатляющая, да и ждет тактичный Марчук, когда рассосутся с площадей напраздновавшиеся наследники «Галичины».

От древнего польского замка уцелел лишь фундамент, на холме зеленел парк, имелась смотровая площадка и телевышка. Лестницы, декоративный грот, одинокая, явно откуда-то притащенная «по случаю» скульптура льва с жалобно приподнятой лапкой. Бродят туристы, активно фотографируют крыши и шпили дивного старинного города…

Уползало солнце, таяли в сумерках крыши…

Подошел Спирин, оперся о чугунное ограждение, закурил.

– Знаешь, я все равно не понимаю…

– Угу, вопрос философский, тонкий, – согласился Женька, щурясь на сигаретный дым.

Спирин спохватился, помахал ладонью, разгоняя нездоровую завесу.

– Извини. Не на те детали я, видимо, обращаю внимание.

Отделу со Спириным повезло: переводчик опытный, о вермахте познания энциклопедические, с архивами работает профессионально. Разговорный язык, конечно, чуть хуже. С физподготовкой… Гм, ну, теперь она уже есть, физподготовка, пусть и в зачаточном состоянии. Пришел человек с сидячей работы, возрастом за тридцатник, чего тут ожидать? Звездочки на погоны, соответствующие жизненному опыту, и надлежащую оперативнику поджарость заработает в ближайшем будущем. Сложнее с интуицией и реакцией. Как-то сказал: «я живу в ту войну». Для историка хорошее качество: неравнодушный, всё через себя, через нерв, всё всерьез. Но «та» война закончена, и мы ведем нынешнюю войну, с новыми целями и новыми средствами. Глупо спорить, сравнивать, пренебрежительно тыкать пальцем – люди героями были, а ты, Земляков, кто вообще такой? Понятно, не герой. Рядовой военнослужащий, решающий свою узкую, локальную задачу. Как кое-кто, бывало, говаривал: «нам на все времена единственной Великой войны хватит. Наше дело – своевременно собственное дерьмо подтереть, приличный мир детям оставить. Задача скромная, но офигительно актуальная».

А ведь тогда о Психе в Отделе и вообще в Москве толком еще не знали. Может, и началась эпидемия, оттого что регулярную уборку игнорировали? Забился мозг аллергенной пылью, долго ли тут «крышей поехать»…

– …Вот не понимаю, как так можно, и всё тут, – продолжал Спирин. – Какое-то чувство самоуважения обязано присутствовать. Выдумать себе историю, знать, что лжешь, и убеждать себя? Плевать на могилы, разбивать памятники, ставить на старые постаменты новые бюсты…

– Кладбищам свойственно зарастать. Мы еще те символисты – однохордовые, – вздохнул Земляков. – Знаменитым маршалам и героям – кино многосерийное, многотомные поэмы и памятники титановые в сто саженей ростом. А стрелковому отделению, в блиндаже бомбой накрытому, – строка в ЖБД³⁹. Но это вопрос опять же философский, труднорешаемый. Скажите лучше, товарищ лейтенант, что ваша интуиция подсказывает, на град суровых львов глядючи?

– Мы же на «ты» вроде?

– Не при коллегах, – Женька кивнул на украинцев, разговаривающих с Коваленко. – Уместнее дисциплину боеготовой и мобильной российской армии подчеркнуть. Так что интуиция шепчет? В Цитадели его возьмем или побегать придется? Город немаленький.

Спирин смотрел на панораму города – Львов загорался желтыми теплыми огнями. Красивый сказочный город. Город без сердца.

– Знаешь, Жека, не верю я в интуицию и прочую экстрасенсорику. Иное у меня воспитание и образование. Допускаю, что кому-то чудится, мнится и внутренний голос регулярно шпаргалки зачитывает. Но со мной такого не случалось. Ты уж извини мое ретроградство. Не колдун.

Спирин, со своей привычкой морщить высокий, с наметившимися залысинами лоб и с недописанной кандидатской, на колдуна действительно не походил. Проживал в крошечной двухкомнатной квартире с мамой, в былые спокойные времена посвящал все свое нерабочее время сочинению скрупулезных исследовательских работ по истории обороны Ленинграда, за свои средства заказывал за границей документы по интересующему периоду. Увлеченный человек. Еще он ежевечерне гулял с глуховатой мамой – на Беговой они жили, весьма скромно. Женьке как-то довелось в гостях побывать. До Отдела Спирин работал референтом в представительстве крупной стирально-машинной корпорации, регулярно ездил в Берлин и Мюнхен: переводы, договоры, переговоры… Немыслимо представить, что такой человек затянет командирский ремень, навесит на пузо кобуру и двинет во фронтовой город, ловить особо вредных эсэсовцев. С другой стороны, год назад и сам Земляков…

– Интуиция – чувство малопредсказуемое, – согласился Женька, разглядывая башню ратуши (венский классицизм, однако, весьма внушает). – Может, проявится, а может, нет. Но я сам видел, как товарищи командиры прямо-таки нюхом на цель группу выводили.

– Нет, в обостренное обоняние я вполне верю, – заверил Спирин. – У меня после полосы препятствий гимнастерка так интуичит, что…

Женька засмеялся:

– Себя некогда будет нюхать.

Пора было двигаться в военную «гостиницу». Но стоило выехать на Коперника, как уперлись в пробку. Несколько машин стояло, терпеливо пережидая, когда минует перекресток жиденькая цепь молодежи. Один из пареньков встал на проезде, взмахивая самодельным факелом, что-то прокричал. Юные львовяне с хохотом принялись подпрыгивать. Стайка светлорубашечной молоди доскакала до тротуара, повернула обратно…

– Кто не скаче, тот москаль! – с восторгом повторял факелоносец.

Одна из машин одобрительно просигналила, остальные покорно дожидались окончания патриотической акции. Марчук вздохнул и дал задний ход. Факелоносец что-то негодующе заорал вслед.

– Номера у нас киевские, – сумрачно пояснил Марчук. – Не любят их здесь.

– Галичина – дивізія героїв! – надрываясь, вопили вслед…

Кружила переулками машина, объезжая шествие. Опергруппу одолевали мысли об ужине и дурном туристическом обслуживании.

– Спросить бы нужно дорогу, – намекнул Коваленко.

– Да, вон остановка, сидит кто-то. Только вы по-русски не говорите, – уже напрямую предупредил украинский капитан.

На кривоватой лавочке сидел ссутулившийся мужчина.

Марчук, открыв дверь, спросил «як на Городецкую виїхати?» – сидящий лишь покосился на номер «Логана» и промолчал.

– М-да, традиция, – насмешливо шепнул Спирин.

Женька, несколько подуставший от туристической жизни, распахнул дверцу:

– Sind Sie ein Einheimiseher?⁴⁰

Мужчина в плаще вздрогнул и быстро встал. Ну, относительно быстро – Женька с некоторым смущением понял, что старикана на ноги поднял – отсвет фар лица коснулся – сплошь морщины. Черт, неудобно получилось, под плащом у деда форма какая-то, медалька и значки блеснули.

– Werden wir zu Gorodetsky Straβe gekommen?⁴¹

Старик кивнул – судорожно, казалось, шея обломится.

Младший сержант Земляков хлопнул дверью:

– Правильно едем.

Марчук лишь покачал головой…

Старик, замерший в сутулой стойке «смирно» остался позади, оперативники ехали в молчании.

– Это что, заслуженный бандеровец был? Или вообще патриарх-петлюровец? – наконец поинтересовался Спирин.

– Не знаю. Я не разглядел, – буркнул Женька.

Вспоминать почтительно подскочившую старческую фигуру не хотелось. Ну его к черту, этот туризм – вечно не то, что хочется, увидишь.

* * *

Утро не совсем задалось: старт был назначен на 7:00, но напряжение в сети скакало, дизель не работал, и пришлось отложить до 8:45. Поправку ввели синхронную – встречающие будут нервничать, но тут уж ничего не поделаешь. Груз транспортировали хоть и увесистый, зато не хрупкий, и волноваться за его сохранность было бессмысленно.

Стартовать с полевой площадки непривычно: бетонные плиты за ангарами опустевшей военной части, брошенные как попало кабели. Где-то имелись часовые, но вообще-то ветхие навесы и забор, местами залатанный новеньким профнастилом, производили странноватое впечатление. Не военнослужащие, а сталкеры какие-то.

– Готовы? – Коваленко поправил полевую сумку.

Личный состав опергруппы уверенными взглядами и втянутыми животами выразил полную готовность и двинулся к стартовому периметру. От прощаний с расчетчиками и остающейся резервной группой воздержались: тут сглазить – раз плюнуть. Женька лишь вскинул ладонь к пилотке, заверяя командира резервной, что проблем не создадут, – старший лейтенант Нерода кивнул.

За ограждением Женька подумал, что надо было Иришке все-таки позвонить. В частном порядке, и наплевать, что народ подумает, да вздумает ли хохмить. Канал связи с Москвой держали постоянный, из динамиков компьютера доносились голоса координационного центра Отдела. Смена была не Иркина, но подруга наверняка сидела в «Ситуационной». Даже голос ее, кажется, слышался. Пусть работает. Нет, правильно, что не позвонил. Девчонки у нас стойкие, но не железные. А от прилюдного рева и хлюпанья боеспособность подразделения однозначно падает…

– …Отсчет пошел…

Через мгновение земля толкнулась в подошвы сапог. Пахнуло сырой зеленью, и капитан Марчук прошептал:

– Уже, а?

Задача опергруппы «Ланцет»:

Оперативные мероприятия по выявлению и задержанию штурмбаннфюрера Карла Визе, подозреваемого в причастности к работе организации «Hopfkucuck».

Сроки по отсчету «Кальки»: 21–26 июля 1944 г.

Район оперативных действий: с. Пасеки – г. Львов. Взаимодействие с спецгруппой ГУКР СМЕРШ. Контакт с частями 10-го гвардейского добровольческого корпуса.

Расчет привлеченных сил и средств:

1. Командир группы – капитан Коваленко Валерий Сергеевич (ВС РФ)

2. Заместитель командира группы – капитан Марчук Сергей Николаевич (Повітряні Сили Збройних Сил України)

3. Специалист-переводчик, лейтенант Спирин Вадим Алексеевич (ВС РФ)

4. Специалист-переводчик, младший сержант Земляков Евгений Романович (ВС РФ)

Переброску осуществляет полевой пункт координации «Л-1». Старший стартовой группы ст. лейтенант Гавриков А. Р.

Оперативная обстановка:

13 июля 1944 года войска 1-го Украинского фронта начали Львовско-Сандомирскую операцию.

15 июля на Рава-Русском направлении оборона немцев была прорвана частями 3-й гвардейской и 13-й армии.

16 июля в прорыв введена конно-механизированная группа.

17 июля в сражение введена 1-я гвардейская танковая армия. Войска 1-го Украинского фронта вышли на территорию Польши.

На Львовском направлении бои носили более упорный характер. Под ударом немецкая оборона устояла, 15 июля силами двух танковых дивизий противник контратаковал. 16 июля советское командование ввело в бой 4-ю танковую армию. Активизировала действия наша авиация и артиллерия. 16–17 июля в узкий коридор у города Котлова вошли две советские танковые армии.

К исходу 18 июля немецкая оборона была прорвана на обоих направлениях. В районе Бродов в котле оказалась крупная группировка противника. В их числе была и 14-я гренадерская дивизия СС «Галичина»…

3. Непроходимые Броды

– Schneller! Schneller!⁴² – понукал немец-ротенфюрер.

Повинуясь приказу, Микола пытался бежать быстрее, но не выходило – сапоги от чуть подсохшей земли отрываться не хотели. Проще упасть и сдохнуть. Не, не дадут сдохнуть, бить будут.

Во всем были виноваты немцы. Подставили, на самый опасный участок загнали, под танки сунули, заткнули дыру прорыва. Ведь с самого начала дивизионники рассчитывали занять отлично оборудованные позиции на другом участке фронта. Нет, загнали сюда, к Суходолам⁴³. Стояли батальоны, укреплялись, с селянами контакт налаживали. Многим стрильцам места были знакомы – не так давно хлопцы здесь порядок наводили⁴⁴. Когда кругом свои, оно поспокойнее. Хоть немцы-командиры и орали, но в село заскочить, стопку махнуть, с женским населением поболтать украинские эсэсовцы успевали. Небось не Нойхаммер проклятый⁴⁵. Наведывались к дивизионникам и хлопцы из местного УПА – неподалеку в лесах базировались две чоты. Вроде договаривались действовать сообща, но на чем именно столковались, Микола, понятно, не знал.

Шутце Грабчак числился в батальоне связи, но в последние дни был прикомандирован к артиллеристам. Оно и к лучшему – у связистов Вуттиг⁴⁶ зверствовал, украинцев за людей не считал, только на своих батальонных немцев рассчитывал. Вообще-то, у артиллеристов было не лучше, разве что в тяжелом дивизионе украинец командовал, своих хлопцев берег. Еще имелось два батальонных командира из украинцев в 29-м полку.

Бегал Микола с проводами: тяни, сними, перетяни, обрыв найди. На аппарате сидел старший вистун-ротенфюрер – по-немецки он куда лучше Грабчака понимал и даже слегка сам разговаривал. Налетали советские бомберы, мешали работам, но в целом дело было знакомое, – учили немцы крепко – под бомбами голова тупеет, сердце в брюхе от страха стучит, а руки работают.

Спокойная жизнь заканчивалась. Советы беспокоили все чаще, авианалеты становились все точнее. Окопы и блиндажи не спасали, в разы прибавилось раненых и убитых. Погиб командир III артдивизиона.

12 июня началось всерьез. Дивизию переподчинили 1-й танковой армии, и все сразу зашевелилось: полки снимались с насиженных мест, перебрасывались на новые позиции, вся артиллерия стягивалась в кулак…

Пока спешно шли навстречу канонаде, было жутко: на дороге сожженные немецкие машины, повозки, трупы – чуть ли не сплошняком. Авиация Советов отработала здесь безжалостно. Возились у дороги немногочисленные немцы из похоронной команды, собирали и сортировали куски конских и человеческих тел. Галичане смотрели на ряды тел и свертков разорванного мяса в молчании, шли, вслушиваясь в небо – но было еще слишком темно, обошлось…

Потом Микола бегал по околице Подгорец, сращивал нитку связи – клятые немецкие бронетранспортеры все время рвали провода. Батальоны и батареи дивизионников вновь спешно окапывались. Говорили, что у русских тысячи танков – лавами так и прут. Немцы отходили растрепанные, повозки ранеными плотно набиты. Уже в сумерках единственный цугмашинен тяжелой зенитной батареи, по очереди перетаскивавший 8,8-сантиметровые орудия, вырвал из двух линий куски метров по пятнадцать – Микола проклинал зенитчиков так, что тем точно икалось.

Ночью Грабчака подняли – приказано было идти в 30-й полк, там готовились контратаковать прорвавшуюся пехоту Советов и требовали обеспечить надежную связь с артиллерией. Чуяло сердце – дурной день будет. Микола командиру насчет ноги напомнил – ведь подвернул давеча, все же видели. Камрад штурмфюрер, может, толком и не понял по немецко-галицийски, но под зад врезал так, что Гробчак аж язык прикусил.

…Светало. Многочисленная русская артиллерия настойчиво кидала снаряды куда-то левее, дивизионные батареи им отвечали. Связисты, нагруженные катушками и аппаратами, рысили по лесу – вокруг копошились окапывающиеся дивизионники, но штаб батальона все не находился. Наконец, отыскались. Было около шести утра, от росы все отсырело, разгоралась пулеметная перестрелка, старший вистун озабоченно сказал, что где-то пробой замыкает, и двинулся по «нитке» в тыл. Микола не успел подивиться хитроумию старшего по команде, как его самого послали с штурмфюрером-подхорунжим в качестве связного…

…Грабчак полз, перебегал, стараясь не отставать. В ветвях деревьев свистело, стучало, стрельба все ширилась, и Микола догадался, что это уже настоящий бой…

…Подхорунжий скатился в неглубокую траншею, Микола свалился следом, пытался поправить шлем – тот все время норовил съехать и закрыть обзор. Рядом длинными очередями, почти непрерывно, строчил пулемет.

– Идут! Идут! – как оглашенный орал второй номер, дергая из коробки хвост ленты. Подхорунжий, приподнявшись, смотрел в бинокль, у Миколы выглядывать из-за бруствера не имелось никакого желания – посвистывало густо. Подхорунжий толкнул ногой – по траншее вперед!

Все вокруг вели огонь: треск винтовок был почти не слышен за захлебывающимися пулеметными трелями, разрывами снарядов и мин. Громыхало, с жалобным треском валились расщепленные деревья в глубине гая. Микола споткнулся, неловко перепрыгнул через сидящего в траншее эсэсовца – шея у стрильца почернела, на пятнистой куртке расплывалось слишком большое для камуфляжа пятно. Господи ты боже, спаси и сохрани, – его ж прямо здесь и убило!

…Бойцы ожесточенно стреляли. Микола с ужасом увидел, как немец-ротенфюрер готовит гранаты. Проверил свои – нет, не потерял – на поясе оба «яйца»⁴⁷. Неужто большевики так близко?!

…Врага Грабчак увидел, когда переползали вдоль рухнувшего ясеня. Еще левее, за кустами, открывался дымный простор неширокого поля, и Микола абсолютно ясно увидел, как вскакивают двое советских – согнувшись, метнулись чуть наискось, вновь упали-залегли, мелькнул и пропал горб «сидора»…

Больше всего молодого шутце Грабчака потрясло спокойствие советских – они ж почти на открытом, по ним из стольких стволов бьют, а они как дома шныряют…

…Ротный командный пункт был засыпан свежими комьями земли – близкая воронка еще дымилась. Оберштурмфюрера зацепило лишь слегка – санитар бинтовал ему плечо. Двоих убитых втолкнули за бруствер.

– …panzer! – кричал немец, указывая в сторону русских позиций. Оберштурмфюрер-поручник огрызался – показывая на телефониста, возящегося с аппаратом – связи с артиллерией не было, а рацию разбило в начале боя. Немец закричал на телефониста – потом командиры вновь принялись смотреть в бинокли на опушку далекой рощи. Микола, наконец, разглядел танки – приземистые, почти не различимые на фоне зелени. Временами там блекло сверкало – русские танки поддерживали атаку пехоты огнем с места…

Подхорунжий торопливо дописал записку.

– Бегом. Пусть срочно огонь переносят. И рацию сюда. Немедленно! Рацию не жди, бегом сюда возвращайся.

– Слухаюсь, – Микола спрятал записку.

Выбраться из траншеи показалось спасением. Грабчак прополз мимо воронок, поваленных деревьев – на одном стволе, обняв иссеченную осколками кору, лежал стрилец-шутце. Выглядело это до безумия странно – будто солдат пытался дерево поднять, на место поставить.

…Микола бежал, придерживая ремень винтовки, прыгал на заду гонца цилиндр противогаза, лупила по бедру лопатка. Свистел в вышине большевистский снаряд, и валился в траву Грабчак, вжимался изо всех сил, разрыв пережидая. Воняла лесная земля раздавленным чистотелом, прелью грибной, могилами… Микола взял, видать, в сторону, выскочил к позициям минометчиков – заряжающий механически совал в ствол мину – хлопало, улетало, ходили пьяно-оглушенные солдаты, несли, роняя, лотки с минами. Из трех минометов работал один – поляна была испятнана мелкими воронками – чем ее засыпали москали, Грабчак так и не понял, но минометы были разбиты, валялись пробитые каски и амуниция…

…На тропке встретились раненые – брели в тыл. Хромающий солдат махнул рукой, показывая, где штаб батальона.

…Командира батальона на месте не было. Начальник штаба выхватил из рук связного записку. Бормоча кацапские ругательства, сел к телефону…

Микола послушал его крики, попил воды из фляги и признался, что возвращаться приказано.

– Сиди, дурень! Там уже гранаты в деле, все равно не пройдешь.

Микола замер, сжался и даже зажмурился, чтобы прилившего облегчения никто не заметил…

…Кричали, что русские обходят командный пункт. Сначала с той стороны побежали группки дивизионников, потом застрочила пара пулеметов, прикрывавших штаб батальона. И все начали стрелять. Грабчак разряжал винтовку куда-то между деревьев, вталкивал в магазин обойму за обоймой. В ухо заорал, потом затряс за ремни унтер – Микола с перепугу не мог понять ни слова по-немецки. Ах, да, взять раненого…

…Тащили немца – тот, не открывая глаз, кашлял пробитой грудью.

– Свезло нам, – пропыхтел напарник – пожилой, видать опытный, вистун. – Ты послухай – сбили батальон.

Микола, ничего, кроме непрерывной стрекотни и разрывов, различить не мог. Разве что русских автоматов прибавилось – стрекот приметный…

К ночи все роты 30-го полка СС оказались выбиты с позиций. Собственно, нескольких рот практически уже не существовало: полк потерял половину личного состава и всех ротных командиров.

Остатки разгромленного 30-го были выведены в тыл. К ночи Советы вроде бы поубавили напор. По всему выходило – начали выдыхаться. Грохотало севернее – там немцы вели ожесточенный бой с русской пехотой. Микола сидел с артиллерийскими связистами, ел остывший кулеш. Так и не доел – усталость сморила…

С рассветом снова началось: советские самолеты почти беспрерывно бомбили и штурмовали позиции и тылы дивизии, но, к счастью, узел связи и батарею пока не нащупали. Дивизионные гаубицы продолжали поддерживать оборону огнем, радисты пытались наладить связь с полками, там вроде бы держались, но к вечеру прошел слух, что Куты уже отданы москалям. В селе остался дивизионный медпункт со всеми ранеными – четыреста хлопцев. Говорили, что немцы вывезли своих раненых на штурмовых орудиях. Галичан они на броню не брали…

Мучительный был день, бесконечный.

…Подзатихло к утру. Микола уже спины от тяжелых катушек не чувствовал. Заснул мигом, но тут же растолкали – уже рассвело, снова начиналось…

…Днем Грабчак оказался в запасном батальоне – было велено заехать, забрать провод и возвращаться к артиллеристам. Возвращаться не очень хотелось – здесь было спокойно. Микола с ездовым Зарембой аккуратно загрузили кабель, сели пообедать – в запасном батальоне кухня уцелела, горячим кормили. Но тут появился гад Кляйнов⁴⁸, приказал всем строиться. Связисты попытались живо на повозку сесть да кабель срочно доставить, но оказались в общем строю…

Стояли немногочисленные шеренги – с сотню солдат из запасного, да такие приблудные стрильцы, как Грабчак. Гауптштурмфюрер кратко пояснил обстановку: батальон связи внезапно атакован, ведет бой, нужны добровольцы для «удара взаимопомощи». Выручить камрадов и не допустить выхода врага в тыл дивизии есть благородный долг и обязанность каждого честного солдата рейха.

…Гул боя, рокот вездесущих советских штурмовиков, едва слышный топот сапог выходящих из строя добровольцев… Только немцы из строя и выходили. Бледнел от злобы гауптштурмфюрер, брезгливо смотрели на неподвижных галичан самонадеянные германцы.

Микола стоял как положено – смотрел строго перед собой, мимо командира батальона. Нема дурных. Чем тому батальону связи теперь поможешь? Що он там, на старых позициях, сидел и ждал? На все божья воля. И вообще во всем немецкое командование само виновато – откуда Советы в тылу взялись, а? Куда разведка и господа начальники смотрели? Непобедимый германский порядок, стойкость и предусмотрительность… Теперь вот погибнут хлопцы ни за що…

…Катили связисты обратно к дивизиону. Рассудительный Заремба вздыхал:

– Вот оно как – не сдержали москалей на фланге. Прорыв вышел. Пропадут хлопцы. Ни за что пропадут. Там, говорят, кавалерия у Советов. Лютуют, все сплошь башкиры. Эх, беда, ведь не пробьются наши.

– Я ж там, в батальоне, каждого стрельца знаю, – хмуро сказал Микола. – Золото, а не хлопцы. До последнего стоять будут. Немцы могли бы танками помочь. Так ведь не дадут брони, суки.

– Бросят, как пить дать бросят. Слышь, Микола, а ведь хлопцы могут в лес пробиться. Сообразят, точно говорю. Там свои люди…

– Ты помалкивай. Еще неизвестно, как дело обернется…

Вечером появились точные сведения, что батальон связи полностью полег, со всей техникой и машинами. Говорили, что в плен советские гвардейцы никого не брали. Вроде бы подошел после боя чекистский батальон из СМЕРШа и всех пленных шашками порубал. Микола вместе с камрадами-связистами выпил шнапса за помин душ, геройски загыблых, но в шашки не очень поверил – небось просто постреляли хлопцев из пулемета. Не, сдаваться в плен никак нельзя. Жестоки краснюки к СС. Плохо дело. И заначку потерянную было до слез жалко – десятник хозяйственного взвода клялся, что ранец как свой сохранит, да разве теперь с мертвяка спросишь? Эх, портсигар нужно было с собой носить – ведь чистое серебро. Да и шоколад жалко. Девять плиток… Москали клятые, чтоб вас…

Ночью куда-то перешли, окопались, Грабчак успел подремать, потом сдернули с криком и пинками…

…Неслись упряжки противотанковой батареи, трясся ошалевший Микола, цеплялся за неудобный поручень передка, придерживал коленом катушку, пристроившийся рядом кривоносый шарфюрер сопел, норовил заехать в лоб стволом прыгающей винтовки. Ездовой гнал с гиком, свистом – батарея неслась, не разбирая дороги. Как попал на безумный артиллерийский передок шутце Грабчак, за что судьба так наказала – не понять. Противотанковую батарею с позиций сняли одним мигом, бросили навстречу прорвавшимся советским танкам. Но Грабчака-то за что?! У протипанцерников свои связисты имеются, раз не их всех разбомбило, так пусть догоняют и сами…

…Поздно. Летел молодой шутце, кинутый безжалостным приказом, навстречу своей гибели, старался катушки довезти. Ой, за що, за що так?!

…Село осталось правее, батарея на рысях вынеслась к полю. Русских пока видно не было, словно вымерло все кругом, лишь темнела цепочка неглубоких пустых окопчиков вдоль проселка. И качалось поле, на которое вот-вот танки Советов выйдут… плоское, с нечастыми копнами и скирдами, да одиноким, видать, брошенным из-за неисправности грузовиком. Слетела с дороги быстроногая батарея, гарцевал на гнедом скакуне пидхорунжий, взмахивал плетью, указывая позиции:

– Разворачивайся, не медли! Минуты по счету…

…Ржали кони, расчеты снимали с передков приземистые панцертовки⁴⁹. Артиллеристы спешили – и последнему дурню ясно, что выйдет, если «тридцатьчетверки» застигнут батарею неразвернутой. Хоть слегка окопаться бы успеть…

– Та разве здесь позиция?! – стонал ездовой-вистун, пытаясь успокоить разгоряченных лошадей. – Зарыться не успеем, упряжки девать некуда. За скирдой прятать, что ли?

Миколе было не до лошадей: сгреб три катушки, а куда бежать, где командир батареи, разве разберешь?

– Вон они, по леву руку. На те две скирды смотри, – крикнул грузный усач – командир орудия. – Та не топчись, как столб фонарный…

Расчет успел развернуть орудие стволом к пологому подъему, развели станины…

Микола, бормоча ругательства, двинулся до командования. Ох ты ж, божечки, все жилы так порвешь. Висящий на шее телефонный аппарат норовил ударить по коленям. Где старший телефонист, с инструментом да вторым аппаратом? Свалился в скачке да потерялся? Гнали жутко, хотя вистун и сам собой до того хитрожопый…

Как следует обложить старшего вистуна Микола не успел. Лязгнуло, заскрипело металлически, и с ближайшей скирды посыпалось сено. Оживали скирды. Оборачивались к ним изумленные взмыленные артиллеристы… Из сена полыхнуло…

…Как можно было не разглядеть спрятанные под сеном танки, объяснить вовсе невозможно. Наверное, со спешки и тряски не всмотрелись. Ведь учили протипанцирников всем этим хитростям. Приказ спешили выполнить, дурни этакие. А невиновным связистам потом погибай зазря…

Впрочем, шутце Грабчак связистом уже не считался, поскольку отступал налегке. Бежалось быстро, даже винтовку и прочую амуницию чувствовать перестал. Как на крыльях несло. За спиной ахали танковые выстрелы – на отдельного человека наводчики пока не разменивались, практически в упор уничтожали орудия, передки и упряжки. Разрывы, ржание лошадей, крики раненых… Минута, две… Потом снаряды начали рваться среди удирающих к селу дивизионников, засвистели над головой строчки свинца танковых пулеметов… Но Грабчаку везло – сразу взял верно – к овражку, домчался одним из первых, скатился в благословенную сырость, пополз прочь… Единственный раз обернулся перед оврагом: бегущие, падающие люди и лошади, за ними осевшие скирды, и неспешно шевелящиеся бронированные жуки, показавшиеся удивительно небольшими⁵⁰…

До своих артиллеристов Грабчак домчался быстро – артдивизион, до сих пор не понесший больших потерь, казался местом надежным, солидным, только за него и держись. Микола пытался рассказать о мгновенной гибели батареи, но немец-обершарфюрер шагнул сзади к кричащему Грабчаку, развернул… врезал в левый глаз, но у Миколы из обеих искры посыпались. Немец гавкнул про паникера и вонючую жопу, отшвырнул к брустверу… Потом хлопцы налили полкружки шнапсу, сглотнул стрилец, и пришлось вновь за провода взяться. Даже покурить не дали, ироды…

К вечеру поползли слухи, что Советы в тыл прорвались, пытаются от резервов отрезать…

Во тьме дивизион отошел назад, связь и прикомандированных телефонистов оставили в распоряжение переместившегося к селу штаба фузилёров.

Настроение у офицеров было хуже некуда – открыто говорили, что немцы «дурни биснувати». Нужно прорываться, пока Советы окончательно кольцо окружения не замкнули. Фрайтаг⁵¹ специально медлит – решил дивизию положить, шоб германцы из котла выскочили.