Kitobni o'qish: «Белый ксеноархеолог»

Name: Белый ксеноархеолог
Author: Юрий Валерьевич Максимов
ISBN: 978-5-17-185147-7

Shrift:

Начало

Черный ксеноархеолог – своего рода падший ангел в пантеоне науки. Падальщик, разоряющий бесценные артефакты погибших цивилизаций ради личной наживы. Или ради ненасытной жажды знаний, как в моем случае.

Целый год я был черным ксеноархеологом и в то время писал дневник. Забросил после того, как оставил эту не вполне законную жизнь и стал матросом, а потом и офицером Космофлота. Не то чтобы не о чем было писать, просто изменился сам пишущий. Новый я не видел ни смысла, ни цели в том, чтобы продолжать записи старого меня.

Пока не оказался в поле беспомощности. Это психологический термин, используемый для состояния, при котором человек понимает, что надвигается ужасное будущее и он ничего не может сделать, чтобы предотвратить его.

Я застрял в этой мертвой зоне отчаяния достаточно надолго, чтобы обрести новую, жгучую потребность – описать полностью всю спираль событий, что закрутила в свой смертоносный вихрь меня, мою семью и все человечество. Угрозу, нависшую над нами. И что я делал в связи с этим…

Но главное, у меня наконец появился Читатель, ради которого стоит размотать клубок этой истории до конца. И очень серьезная причина, чтобы сообщить ему все, что последует далее, за этой строкой.

С чего бы начать? Продолжать с того момента, на котором я закончил свой дневник, неудобно. Прошло три года с тех пор, и подробно описывать все произошедшее будет утомительно, а читать это – еще утомительнее. Но и совсем не рассказать тоже нельзя.

Я вдруг понял, что первая книга записей может и не попасть к моему Читателю. В том безумии, что сейчас творится, единственная копия на планшете вполне может быть утрачена. Стоило сделать больше копий. Стоило распечатать ее… Но раз не сделал, придется тут рассказать и что-то из предыстории. Самый минимум.

Меня зовут Сергей Светлов. Мне тридцать лет. Скоро исполнится тридцать один. Я ученый. Кандидат археологических наук. Специальность «Ксеноархеология». Конкретно – неккаристика. Раньше можно было не уточнять: в то время, когда я защищал диссертацию, человечество знало только одну вымершую внеземную цивилизацию, неккарцев. Потом я обнаружил и другие. И не только вымершие. Муаорро. Таэдов. Дагонцев. И, конечно, Хозяев. Ужас, некогда терроризировавший галактику, а затем побежденный кем-то сильнее, о ком неизвестно вообще ничего.

Времена нарушений закона остались позади. Я больше не падальщик, не черный ксеноархеолог, работаю по-белому. Я встроился в систему, присягнул на верность Космофлоту Человеческой Федерации и ношу звание старшего лейтенанта, хотя оружие в руки брал лишь раз, для присяги. Место моей работы, научно-исследовательский центр «Фронтир», принадлежит Космофлоту. Возглавляю ксеноархеологический отдел. Вместе с моей прекрасной женой Лирой Светловой, в девичестве Недич. Да, она все-таки взяла мою фамилию, и да, мы действительно возглавляем этот отдел вдвоем, на равных. Как два солнца в бинарной звездной системе. Впрочем, несколько месяцев после рождения нашей дочки участие супруги в работе отдела было существенно ограничено, так что в тот период я стал единоличным руководителем. Но недавно Лира вернулась, не досидев до конца декрета. Отчасти из-за фанатичной влюбленности в ксеноархеологию. А отчасти из-за того, что мы оба знали: это последний год ее жизни.

Ей хотелось успеть сделать как можно больше…

Ну, вот я и написал это. Выдавил из себя, как яд. Самому противно. Впервые озвучил это черное знание, что годами точило меня изнутри. А раньше даже в мыслях спорил, мол, еще ничего не предопределено, я найду выход, какое-то решение… Но в глубине, в той тихой части сознания, где не живут иллюзии, я знал. Все это время я знал, что она с большой вероятностью умрет в этот проклятый год… Смерть, как черная дыра, уже начала незримо растягивать ее в нить, засасывая в свой гибельный горизонт событий.

И нет, это не болезнь. Она совершенно здорова. Это судьба. Бездушная космическая машина по перемалыванию надежд.

Так, я опять неправильно пишу. Скучно. Лира – единственная, кто пока что читал мои дневники. Ну, еще Геме2лл, конечно, но, по его мнению, писательские потуги в моем случае – просто придурь и пустая трата нейронных импульсов.

Гемеллом называет себя сознание инопланетянина из расы муаорро, которого убил наш корабельный андроид Герби четыре года назад. Тело Гемелла было расщеплено на атомы, но разум поселился в моем сознании и стал с тех пор моим постоянным спутником. Мы делим одно тело на двоих. Наши мнения, в том числе о моем творчестве, часто не сходятся.

Лире же дневник понравился, но она посоветовала уходить от долгих рассуждений: «Давай больше диалогов, больше действия! Пусть история дышит, а не тонет в трясинах постоянной рефлексии». Что ж, постараюсь. Только сначала – еще одна трясина. Последняя. Надеюсь, что последняя. Уж как пойдет…

Итак, судьба. Неумолимый рок. Фатум. Для меня все это сконцентрировалось в одном предмете – синем контейнере десять на двадцать сантиметров размером. Чуть больше ладони. А точнее, в том, что спрятано внутри этой холодной стальной шкатулки…

Мне никогда не нравилась концепция судьбы. Вызывала внутренний протест. И когда я был убежденным атеистом, и когда перестал им быть. Бабушка говорила, что судьба – это сокращение от «суд Бога». Но я так не думаю. И этимология кажется сомнительной, и понятия эти слишком уж разные: безличная судьба и Бог-личность.

Интуитивно кажется, что судьбу можно обмануть, она же слепая… но Бога не обманешь. Он зрячий. Более того: всевидящий. С другой стороны, с судьбой не договоришься, не упросишь, не вымолишь иного исхода. Все равно что кричать на ураган, уговаривая его не дуть на тебя. Или умолять электричество не бить током, когда ты трогаешь оголенный провод… Проси не проси – они сделают то, что всегда… А вот с Богом шанс есть. В отличие от безликой судьбы Бог-личность может услышать. Может простить. Может помочь. Может изменить все, вывести из любого жизненного тупика.

А может и не вывести.

Может и не помочь.

Может и не простить.

Он имеет право решать о Своих действиях не в меньшей степени, чем мы.

Судьба в контейнере

Первые главы – до начала спасательной экспедиции – пойдут не в хронологическом порядке, а в смысловом. По темам и персоналиям. И начну я с самой главной темы, от которой, как от ствола, произрастут ветви последующих событий.

С темы судьбы.

Итак, синий контейнер десять на двадцать сантиметров, ставший сосудом для самой тревожной загадки и самого мучительного для нас знания. Сердце всегда начинало стучать быстрее при одном взгляде на него. И оно бешено колотилось, когда мы с Лирой решили, наконец, показать его содержимое другому человеку.

Нашему начальнику доктору Нейфаху.

Случилось это примерно через год после знакомства с ним и работы под его началом. Сперва особа Терентия Егорыча, его ястребиный профиль и сухая манера изъясняться рождали в нас лишь почтительную настороженность. Однако постепенно мы разглядели за этим строгим фасадом блеск недюжинного ума и, что неизмеримо важнее, порядочность.

И вот мы осмелились открыть ему наш гнетущий секрет. Разговор проходил в его кабинете, обставленном по-спартански, как почти все в Космофлоте. Контейнер покоился на столе перед доктором Нейфахом. А я тем временем объяснял:

– Во время наших путешествий мы посетили одну планету. Раньше ее населяли разумные существа, известные как муаорро. Но к нашему прибытию все живое на ней уже пятьсот лет как было уничтожено. Это случилось во время войны…

– Хозяев с их врагами, – сказал доктор Нейфах. – Я читал ваш отчет об этом.

– Но кое-что осталось за рамками отчета, – продолжил я, ощущая, как посредством моих слов тайное готовится, наконец, стать явным. – На орбите планеты дрейфовало множество обломков искусственного происхождения. Лира исследовала их и нашла нечто, чего там по всем законам логики и физики находиться не могло. Этот артефакт здесь.

Лира, словно аккомпанируя моим словам, открыла контейнер, и доктор Нейфах подался вперед, с интересом разглядывая содержимое.

– Это… наш бейдж? – с удивлением спросил он.

– Мой бейдж, если говорить точнее, – ответила Лира. – Я нашла его на орбите той планеты задолго до того, как узнала о существовании НИЦ «Фронтир» и стала здесь работать.

– Хм… Могу ли я взять его в руки?

– Да, пожалуйста.

Доктор Нейфах достал из ящика стола перчатки и привычным движением надел их, после чего с величайшей осторожностью извлек артефакт на свет Божий.

– Ленточка испачкана чем-то бурым… – заметил он, вглядываясь.

– Это кровь, – прозвучал тихий, но твердый голос Лиры. – Моя.

Взгляд доктора Нейфаха скользнул по ее белому халату, где висел точно такой же бейдж.

– Они во всем идентичны, кроме даты, – сказала моя жена.

Начальник тут же посмотрел на дату и нахмурился.

– Это через два года.

– Да, артефакт из будущего, – нетерпеливо вступил я. – Есть основания полагать, что враги Хозяев использовали для победы над ними хронотронное оружие. Возможно, оно создает временны2е аномалии. А значит, этот бейдж мог оказаться там только в одном случае: если через два года Лира снова отправится на орбиту этой планеты и при каких-то дурных обстоятельствах – быть может, сопряженных с ее телесным повреждением – утратит его. Бейдж, пройдя через аномалию, отправится в прошлое, где еще живая и здоровая Лира найдет его. Вернее, уже нашла.

– Это единственная гипотеза, к которой вы пришли?

– Были и другие, но их пришлось отсеять после того, как оказалось, что НИЦ «Фронтир» действительно существует, и мы получили в нем работу, и здесь выдают именно такие бейджи. Вероятность случайной конвергенции всех этих факторов стремится к нулю.

Доктор Нейфах погрузился в молчаливое изучение объекта, оценивая масштаб интеллектуального вызова, который тот собою представлял. Наконец с почти церемониальной медлительностью Терентий Егорыч вернул бейдж в контейнер, этот синий саркофаг надежды.

– Я хотел бы его исследовать.

– Он в вашем распоряжении. А я хотел бы, чтобы нас – или по крайней мере мою жену – никогда не направляли к той проклятой планете.

Терентий Егорыч спокойно заметил, снимая перчатки:

– Строго говоря, до даты, указанной на бей-дже, госпожа Светлова может посещать ту точку пространства без фатального риска. Например, в этом году.

– Нет, не может!

– Сережа, доктор Нейфах прав.

– Нет, он не прав! Ты не окажешься там! Никогда!

– Извините, он психует, когда дело касается этого бейджа, – сказала Лира.

– Я вижу, – кивнул начальник. – Что ж, мы изучим данную находку. Но кое-что я могу сказать прямо сейчас. Мы уже отправляли экспедицию по вашим координатам. К планете Муаорро, как вы ее обозначили в рапорте.

– Что? – удивился я. – А почему нам об этом не сказали?

– Потому что начальство не отчитывается перед подчиненными, Сергей Петрович. Обычно все происходит наоборот. А кроме того, в то время вы были заняты подготовкой к экспедиции на планету таэдов. Она, как обитаемая, имела приоритет. Муаорро же была сочтена второстепенной, однако отработать нужно было все. Поэтому в логах навигатора вашего звездолета мы взяли координаты и послали по ним экспедицию.

– И что же она нашла?

Мне вдруг стало интересно. А что, если исследователи обнаружили там целую груду собственных бейджей, нагромождение идентичных пропусков из различных временных циклов, и наша личная трагедия – это просто фрагмент некоего вселенского фарса, бессмысленного хоровода материи в петлях времени?

– В том-то и дело, что ничего, – ответил начальник с той же бесстрастной интонацией. – Там нет никакой планеты.

– Невозможно! Мы видели ее своими глазами! А я ходил по ней своими ногами!

– И все же ее нет.

– Как может исчезнуть целая планета?

– Не знаю. Как и то, каким образом наш бейдж может путешествовать во времени. Однако если вы хотите предотвратить подобное развитие событий…

– Да, хочу! – выпалил я.

– Что ж… – Его пальцы пробежали по экрану планшета, набирая номер, после чего доктор Нейфах поднес гаджет к губам. – Агаточка, добрый день! Распоряжение: более не выдавать бейджи сотруднице Лире Светловой. Внесите в базу, что ее текущий пропуск действует бессрочно, без ежегодного обновления. Спасибо.

– Спасибо! – эхом повторил я. – Большое спасибо!

– Не за что. Это часть эксперимента. Посмотрим, получится ли изменить будущее. По идее, если я только что это сделал, данный артефакт должен исчезнуть…

Мы разом посмотрели на бейдж в контейнере.

– Но он не исчез. Может быть, это работает иначе. Разберемся.

Дома Лира, к моему глубочайшему неудовольствию, продолжила эту тему.

– А ведь Терентий Егорыч прав. Я могу полететь туда до наступления того года, что указан на бейдже.

– Нет, не можешь.

Я надеялся, что это прозвучало как мольба, а не как запрет. Наша любовь снова становилась полем битвы двух свобод.

– Послушай, это ведь моя судьба на кону. Мой бейдж. Я хочу понять. Хотя бы попытаться…

– Нет, не хочешь. – Я был преисполнен решимости защитить жену от любых угроз, включая ее собственную беспечность.

– Послушай, Сережа…

– Нет, это ты послушай! – Прозвучало слишком резко, и я заставил себя говорить спокойнее. – Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. Я никогда этого раньше не говорил и, наверное, никогда не скажу больше, но сейчас говорю. Я муж. Глава семьи. Я принял окончательное решение: ты не полетишь к планете Муаорро. Никогда. Ты жена. Слушайся мужа. Пожалуйста…

Она закатила глаза, и легкий, почти театральный вздох вырвался из ее груди:

– Окей. Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.

Я подошел и обнял ее. Тело Лиры оставалось напряженным.

– Ты же понимаешь… – начала она.

– Я все понимаю.

– Но ты не думал…

– Я думал. Я постоянно об этом думаю. Я не хочу тебя потерять. Ни за что!

– Ты сейчас потеряешь, задушив меня в объятиях. Еще немного, и я задохнусь.

– Прости.

Я отпустил ее, и она скептически посмотрела на меня.

– Ладно, раз я не могу подвергнуть свою жизнь риску у далекой планеты, придется заняться чем-то менее приятным. Но не менее важным.

Она имела в виду наши попытки произвести на свет потомство. В конце концов они увенчались успехом, но сейчас речь не об этом. Сейчас речь о судьбе в синем контейнере.

Возможно, вы тоже думаете, что я слишком психовал, но… Представьте, что на вашу планету несется огромный метеорит, который уничтожит все живое, включая вас. Вы свободны выбирать, чем заняться. За оставшееся время можете изменить многое в своей жизни и в жизни окружающих. Только вы ничего не можете поделать с одним-единственным фактом: метеорит продолжает свое движение и неизбежно упадет.

И покинуть планету невозможно.

Каков будет ваш выбор? Спокойно дожидаться конца, пытаясь выжать из оставшихся дней еще немного капель счастья? Или яростно, до последнего вздоха искать способ отклонить эту проклятую глыбу, даже если все вокруг будут считать вас безумцем? Не знаю, кто как, а я выбрал второе.

И случай мне представился.

Что бы там ни говорил наш досточтимый начальник, система есть система. Особенно армейская. Это бюрократический левиафан, обладающий собственной инерцией, бессмысленной и беспощадной. Раз положено обновлять бейджи всем сотрудникам раз в год, значит, положено. На следующий год Агаточка, которой доктор Нейфах отдал распоряжение, освободила Лиру от обновления. Мы тогда готовились стать счастливыми родителями, и нам было немножко не до того. Да и вообще ни до чего, честно говоря.

У Лиры были сербские корни, поэтому она хотела дать нашей дочери имя из ономастикона своих предков. Я попытался воспротивиться, но она парировала:

– Ты велел мне не лететь на планету Муаорро, и я тебя послушалась. Значит, я имею право выбирать имя.

Логической связи я тут, честно говоря, не уловил, но сдался. Так наша дочь стала Дрáганой. Однако в крещении Софией. Это уже я выбрал. «Мудрость», в переводе с греческого. Весьма дефицитный ресурс, которого нам всем не хватает. Особенно мне…

А затем Агаточку уволили – или она сама уволилась, мне на самом деле без разницы, – и на ее место пришла Викулечка. И она решила, что ее предшественница ошиблась, исключив Лиру из числа сотрудников, получающих обновленные бейджи. А Викулечка очень хотела показать, что она, в отличие от Агаточки, компетентна и ошибок не совершает…

В тот день я застал Лиру в лаборатории. Она сидела, уставившись в пустоту, а в бледных руках ее лежал новый бейдж. Я сразу все понял.

– Они все-таки выдали?

– Да.

Я забрал из ее рук этот кусок пластика, тяжелый не своим весом, а значением. Лира не противилась. Осмотрел. Точная копия того, что лежал в синем контейнере, только синяя ленточка пока не испачкана в крови.

В душе закипало раздражение в отношении Викулечки, доктора Нейфаха и особенно судьбы, что с таким упорством возвращала нам наш кошмар. Но я не подал виду. Улыбнулся и сказал:

– Теперь эта штука не будет иметь к тебе отношения. – И выбросил бейдж в мусорку.

– Хорошо… – слабым голосом ответила моя любимая.

Я посетил Викулечку, источавшую миазмы дешевого кофе и ландышевых духов. Наорал на нее, объяснив, что в случае моей жены должен оставаться актуальным прошлый бейдж. Грозил всеми карами небесными, а также тем, что пожалуюсь профессору Нейфаху. Последнее сработало. Викулечка, словно пойманная мышь, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, кивала и, кажется, все поняла.

Жаль, что я не остановился на этом. Мною овладела навязчивая идея во что бы то ни стало направить локомотив настоящего по рельсам, проложенным моей собственной волей. И потому вечером, уже после ухода Лиры к нашей прекрасной постоянно орущей доченьке, я, поборов брезгливость, залез рукой в урну и достал этот треклятый бейдж.

На следующее утро я пришел в медотсек и скучающим голосом осведомился у лаборанта:

– У вас сохранился образец крови Лиры Светловой?

Их брали у нас каждый год при диспансеризации, однако я не располагал информацией о времени хранения образцов.

– Да.

– Передайте мне. Приказ доктора Нейфаха.

У гражданского лаборанта эта просьба вызвала бы каскад вопросов. Но у нас тут Космофлот. Поэтому у моего собеседника вопрос оказался только один. И то скорее полувопрос:

– Мне не сообщали.

– Видимо, команда еще не прошла, – спокойно ответил я. – Если хотите, можете сами у него уточнить.

«Лгать грешно!» – заворчал в моем сознании Гемелл, пришелец-муаорро, но я его проигнорировал. Что-что, а это я за годы вынужденного симбиоза научился делать идеально.

– Ладно, берите, – равнодушно ответил лаборант, протягивая мне пластиковую колбочку с темной кровью.

– Благодарю!

После этого я, запершись в своем кабинете, начал операцию против судьбы. Слабый запах железа коснулся ноздрей, стоило мне вскрыть колбочку. Пипетка в моей руке дрожала, когда я аккуратно, каплю за каплей, переносил кровь Лиры на синюю ленточку бейджа, извлеченного мною вчера из урны. При этом я сверял с увеличенной фотографией злосчастного артефакта на экране планшета каждый мазок, каждую прожилку, каждый оттенок ржавого пятна, добиваясь не просто сходства, но тождества. Больше я не бегу от предопределенности – я создаю ее!

Полчаса спустя у меня в руках лежала идеальная копия.

Нет, не копия! Я создал тот самый артефакт и чувствовал себя превосходно! Мне удалось обмануть судьбу. Теперь кровь на бейдже была не предвестником трагедии, а следствием моей целенаправленной мани-пуляции с материалом из колбы! Не предопределенное будущее, а переписанное прошлое. И чтобы эта штуковина точно не попала к Лире, я решил всегда носить ее при себе, засунув поглубже в карман брюк.

Жене обо всем этом я, разумеется, не сказал.

«И ты думаешь, что таким образом перехитрил судьбу?» – скептически спросил в моем уме Гемелл.

– Да, – довольно ответил я. – По крайней мере, это лучше, чем ничего.

«Ничего почти всегда лучше, чем твои идеи. Чего ты так боишься будущего? Тот же Бог, Который есть сейчас, будет и тогда. Как Он заботится о тебе сейчас, так же сможет позаботиться и в будущем. Самое главное – самому не отступить от Него. Тогда никакие грядущие ужасы, потери и боль не сломают тебя».

– Если есть возможность предотвратить потери, я должен ею воспользоваться.

«И как ты можешь знать, предотвратил ли ты их своими действиями или, наоборот, открыл им путь?»

Так, раз уж я начал приводить наши диалоги, стоит сказать о том, с кем именно я их вел.

Гемелл

Подселившийся в мой разум индивид принадлежал к одной из рас, порабощенных Хозяевами, муаорро. Из-за способности к телепатии им определили участь Смотрителей на дальних аванпостах и прочих изолированных объектах, разбросанных по галактике. И если нарушитель проникал на объект, то Смотритель в ответ проникал в его сознание, запуская непостижимый процесс, что в одночасье выкашивал под корень всю расу нарушителя. Так погибли, в частности, неккарцы за двести с лишним лет до того, как люди отыскали безмолвные руины их цивилизации.

Совершилось это истребление именно через Гемелла. Сам он того не хотел, но был вынужден повиноваться чудовищной программе, вживленной в него Хозяевами. Ну а мы нашли звездолет тех самых неккарцев, что принесли гибель своему народу, и вознамерились повторить их путь, немало удивив Смотрителя тупостью этого решения.

Я был в команде черных ксеноархеологов, когда мы пробрались на аванпост Хозяев и угодили в ту же ловушку. Гемелл проник в мой разум и собирался уничтожить человечество, как некогда неккарцев, но не успел – его убил наш андроид Герби. Точнее, разрушил телесную оболочку муаорро, а разум уцелел и застрял во мне.

И не сказать, что такое развитие событий огорчило Гемелла. Напротив. Он был рад обрести свободу от ужасной программы Хозяев и вырваться из заточения в бункере. Хотя бы и в таком причудливом виде, ценою собственной плоти.

Ну а я совсем не обрадовался, обнаружив в своем сознании незваного пассажира. Нам часто говорили про то, что в космических путешествиях тело может подцепить какую-нибудь инопланетную заразу, но я даже представить не мог, что и ум может быть чем-то или, вернее, кем-то поражен. Мои попытки выселить ментального паразита были энергичными, но безуспешными. В конце концов пришлось смириться с этим симбиозом, что оказалось делом трудным и мучительным.

«Ты забыл помолиться», – с упреком напомнил Гемелл.

– Я прочитал «Отче наш»…

«Утреннее правило включает и другие молитвы».

– Я… я прочитаю их позже…

«Уже почти полдень по корабельному времени».

– Блин!

Дело в том, что, знакомясь с человеческой культурой, Гемелл заинтересовался христианством. И не просто заинтересовался, а прямо зафанател. И со всем жаром неофита обрушил свои проповеди на единственного человека, который мог его слышать, – меня. Я в то время считал себя атеистом и приходил в бешенство от того, что у меня в голове завелся неумолкающий катехизис Православной Церкви, с которым ничего нельзя поделать.

Впоследствии, после долгих размышлений и многих жизненных перипетий – а вовсе не из-за проповедей Гемелла! – я все-таки пришел к вере. Это слишком личное, и я не хочу об этом много говорить. Но я надеялся, что муаорро, видя мое обращение, наконец угомонится и перестанет пилить меня насчет религиозных вопросов.

Как бы не так! Этим надеждам суждено было сбыться разве что на пару недель. А потом оказалось, что хоть я и стал православным, но – неправильным православным! И Гемелл ревностно принялся меня исправлять, как садовник, подрезающий кривые ветви.

«Сегодня среда», – многозначительно говорил он, стоило мне взять в столовой омлет и чай с молоком.

«Ну и хорошо, – мысленно отвечал я. – Середина недели».

«Постный день», – уточнял Гемелл.

«Слушай, я ведь уже соблюдал Великий пост».

«А еще нужно соблюдать пост по средам и пятницам. Это предписывает 69-е апостольское правило и 15-е правило святого Петра Александрийского. В воспоминание о предательстве Иуды. Как Христос сказал в Евангелии: „В те дни, когда отнимется от учеников Жених, в те дни будут поститься“. В среду Иуда предал Христа, а в пятницу Его распяли. В эти дни Он был отнят от учеников. Таков смысл правила. А за нарушение оно предписывает отлучать от Церкви».

«Что, прямо из-за омлета анафема?» – раздражался я.

Мне он очень нравился. С сыром и луком, ароматный, горячий…

«Дело не в омлете, а в отношении. В том, как ты исполняешь волю Божию. Он столько раз тебя спасал, а тебе влом даже такую малость для Него сделать? Бог, значит, твою волю должен выполнять, когда ты его просишь, а ты на Его волю можешь плевать, когда тебе омлета захотелось?»

Наверное, со стороны это выглядело странно. Когда молодой лейтенант в красивом мундире с улыбкой берет омлет, а затем, подходя с подносом к столу, замирает на несколько секунд и шипит:

– Да чтоб тебя!

После чего, вернувшись, выбрасывает омлет, чтобы потом с крепко стиснутыми зубами взять овсянку на воде.

И вместе с тем… Или, скорее, несмотря на это Гемелл стал моим лучшим другом и много раз спасал жизнь мне, а один раз – Лире. Так что я выбрасывал омлет скорее ради него, чем ради Бога. Мне было сложно поверить, что Творцу Вселенной действительно есть дело до того, что я ем или не ем. Хотя, конечно, о посте сказано в Библии, и Сам Христос постился, и Его апостолы, и все святые после них. Когда муаорро говорил, что в духовных вопросах они явно были не глупее меня, возразить мне было нечего.

Именно Гемелл привел нас на свою планету. Надеялся увидеть сородичей, воссоединиться с ними. Говорил, что они смогут извлечь его из моего сознания. Но, прибыв на место, мы увидели лишь обугленный шар, окруженный роем обломков. Муаорро были важным орудием Хозяев, и враги, видимо, решили лишить их этого орудия. Вся жизнь была здесь выжжена дотла. И вот на орбите этой планеты Лира нашла тот злополучный бейдж…

«Перед едой надо помолиться», – напомнил мой сосед по разуму, когда я уже поставил тарелку с кашей, сел и взял ложку.

– Да чтоб тебя! Ну сколько можно?

«Столько, сколько нужно».

Пришлось отложить ложку, встать и бубнить молитву.

Кстати, Гемелл – это не настоящее его имя. Он взял человеческое в честь христианского мученика Гемелла Пафлагонского. Утверждал, что его подлинное имя мне все равно не выговорить.

Дело, конечно, не ограничивалось тем, что он дергал меня по мелочам (заявляя при этом, что в духовной жизни мелочей не бывает). Мой сосед ставил передо мной и более глубокие мировоззренческие вопросы.

Помню, сижу я как-то у себя в кабинете. Пятница. Рабочий день кончился, и я размышляю о том, чем мы с Лирой займемся в воскресенье после посещения храма. И вдруг Гемелл говорит:

«Чин монашеского пострига начинается с вопроса к послушнику: „Брат, зачем ты пришел?“ Крайне важно определить намерение, с которым ты совершаешь или собираешься совершить что-то. Намерение наполняет действие смыслом. В зависимости от того, правильное намерение или нет, меняется и ценность дела. Оно становится праведным или грешным».

«Ну, я в монахи пока не собираюсь».

«Этот вопрос стоит задать не только монаху. Вот ты уверовал в Бога. И что дальше? Начал ходить на службы в храм, приступать к таинствам – для чего? Каким смыслом ты это наполняешь?»

Я хотел было отшутиться: «Чтобы ты поменьше ворчал», но не стал. Гемелл все равно не понимает шуток, а вопрос и впрямь серьезный.

После того как я вошел в пылающее чрево реактора, чтобы спасти корвет «Благословенный», я ощутил опыт Божественного присутствия. Это было подобно вспышке, осветившей все мое существо. Очень особенный опыт. Позже, в госпитале, после первой исповеди и причастия я снова явственно ощутил Его близость.

Потом, когда наша жизнь на базе Космофлота вошла в свою колею, я начал посещать храм каждое воскресенье и надеялся, что смогу на службе испытать те же чувства. Но этого не произошло. Конечно, мне бывало хорошо во время литургии, порой на душе становилось легко и светло после исповеди, но прямо такого же переживания, такой же вспышки – нет, не случалось.

Приятно было, особенно в первые разы, ощутить преемство наших с Лирой походов в храм с тем, как в детстве мы посещали службы всей семьей.

«Но это не главная причина», – заметил Гемелл.

«Да, не главная».

Тут, конечно, был еще момент дисциплины. Я воспитывался в семье офицера, да и вообще у нас на Мигори любят дисциплину. Так что для меня это понятно: раз решил, что надо ходить, значит, надо.

«Но надо для чего? Почему?»

Наверное, в какой-то степени это выражение благодарности. Бог спас от смерти меня, Лиру, помог выбраться из нравственного тупика, и посещение посвященных Ему служб – самое малое, что я могу сделать.

«Но это не главная причина. Этого бы тебе надолго не хватило».

Звучало обидно, но было правдой.

Закрыв глаза, я всмотрелся в свою внутреннюю тьму, пытаясь осветить ее вопросом: почему я на самом деле хожу на церковные службы? И здесь, в глубинах своего сознания, почти на задворках его, я увидел страх. Бейдж с окровавленной лентой. Вот оно! Каждое воскресенье в храме, ставя свечку за Лиру, я прошу Бога спасти ее от судьбы. Чтобы она не погибла на орбите планеты Муаорро. Своими походами в храм я хочу задобрить Бога, повысить шансы на то, что моя молитва исполнится. И Лира будет спасена.

«Значит, если она будет спасена, ты перестанешь ходить в храм? Или же будешь делать это просто по привычке, не наполняя предельным смыслом?»

Открыв глаза, я спросил: «А каков он должен быть, предельный смысл?»

«Сам Бог. Большинство людей ищут чего-то от Бога, а не Самого Бога. Дай мне то, пошли мне это… И таким образом низводят Творца Вселенной до средства обустройства своей земной жизни. Но Бог хочет вам, людям, дать не просто что-то Свое, а Самого Себя. И кто обретает Его, вместе с Ним обретает все. Включая вечность. А тот, кто Его не желает, даже получая просимое, остается в конце концов ни с чем.

Желать спасения жизни любимой супруги естественно, и просить об этом не постыдно, но сводить к этому содержание своих отношений с Богом – ошибка. Ведь даже если не в ближайшее время, то рано или поздно Лира умрет. Все люди смертны».

Я задумался. Не хотелось признаваться, что Бог Сам по Себе мне не нужен. Или что мое отношение к Нему потребительское. Я был поражен и тронут, когда во время упомянутого духовного опыта осознал, что Бог смотрит на меня. Среди чудовищно огромной Вселенной со множеством галактик, звезд, планет и их обитателей Он видит меня! Это стало основой моего глубоко личного и живого отношения к Нему.

Но полностью посвятить себя Богу, как предлагает Гемелл…

Нет, это не для меня.

Однако образ Бога, готового отдать людям Себя Самого и слышащего в ответ: «Нет, спасибо, мне от Тебя нужно только вот это и это», застрял во мне глубоко. И побуждал к чему-то большему в церковной жизни. Иногда я помогал отцу Варуху на службе в алтаре. Несколько раз вел занятия по катехизису в воскресной школе, пока учитель был в отпуске.

И продолжал каждое воскресенье молиться за Лиру.

Надя

Парад Космофлота в честь 102-й годовщины Усмирения Земли – самое масштабное зрелище, что я когда-либо видел. Оркестр торжественно играет, и каждая выверенная нота слагается в величественный акустический монумент. Ну, трубы и барабаны понятно, но то, что даже нежные скрипки могут звучать столь грозно и мощно, если соберутся вместе, – это неожиданно и впечатляюще. Матросы и офицеры синхронно маршируют, сверкая золотом пуговиц на белых мундирах. Ряды матросов идут в начале, в конце медленно едет техника, ощерившаяся стволами орудий, а между ними – серая колонна высоченных штурмовиков в их бронекостюмах, своего рода гибрид солдат и военной техники.

Раньше мне казалось, что парады – это просто демонстрация силы. Мол, посмотрите, сколько у нас всякого разрушительного, гордитесь, если вы с нами, и бойтесь, если против нас. Но сейчас я думаю, что дело в другом. Это прежде всего демонстрация безупречного контроля над человеческими массами и доказательство того, что такой контроль можно использовать не только для уродства уничтожения, но и для красоты созидания.

Парады – это единственный мирный вид военного искусства. Наверное, ближе всего они к театру, хотя это сравнение оскорбило бы военных, потому что здесь никто не играет, не изображает того, кем не является.

Я с воодушевлением всматривался в ряды молодых и красивых лиц, ища знакомых… И находил их! Вон мичман Беркович, что приводил меня к присяге. А вон Клим, который сидел со мной в госпитале, когда я выздоравливал после входа в реактор. И многие другие…

Тогда я даже представить не мог, что всего через несколько месяцев почти все эти воины будут мертвы, паря замороженными статуями в межзвездной пустоте среди обломков их звездолетов… Как и в случае со смертью отца, произошедшей в моем отрочестве, у меня не было никакого дурного предчувствия.

Думаю, ни у кого не было.

Стоя на балконе среди высшего офицерского состава, куда меня пустили по распоряжению контр-адмирала, я наслаждался красотой геометрии парада, его безупречным ритмом и улыбался, чувствуя себя одновременно и зрителем, и участником. Это был апофеоз величия человечества, достигшего звезд. Выражение воли, долга, чести, дисциплины и единства, которых, казалось, достаточно для того, чтобы справиться с любой угрозой, любым вызовом.

Но среди рядов человеческих лиц выделялась – и не могла не выделяться – Надя. Благодаря внешности, конечно. Темно-синее безносое лицо с четырьмя черными глазами. Единственная неккарка в Космофлоте Человеческой Федерации. Инопланетянка в человеческом мундире, синхронно двигающаяся в общей колонне, – в этом было что-то фантасмагоричное. Разумеется, к ней был прикован не только мой взгляд.

Стоящий рядом контр-адмирал Орланди, прочистив горло, сказал:

– Поначалу это выглядело как кошмар. Затем как курьез. Потом стало нормой. Ну а теперь… Теперь я, пожалуй, даже горжусь этим.

– Да, сэр. Я тоже.

В отличие от него я гордился Надей с самого начала. И ее участие в параде – демонстрация того, что наша Федерация не только для людей.

Следует написать про Надю, что я сейчас и сделаю, но сначала пару слов о ее расе.

Неккарцы. Мои любимые неккарцы. Подсознательно я сравниваю их с большими человекообразными игуанами. Хотя Лира закатывала глаза, слыша это сравнение, называя его дурацким, ненаучным и в корне неверным. Она, безусловно, права и, будучи ксенобиологом, разбирается в этом лучше меня. Но другого, более точного и столь же емкого определения я так и не подобрал. Так что пусть будет это.

В отличие от игуан неккарцы прямоходящие, с темно-синей, почти чернильной кожей и четырьмя неподвижными угольными глазами на плоском, лишенном мимики лице. Более того, они даже млекопитающие, хотя у них это происходит скорее как у утконосов, чем как у людей.

В чем же тогда, спрашивается, сходство с игуанами? Помимо некой «рептилиевости» лица и пластики движений, есть еще трудноуловимое, но устойчивое ощущение глубинной инаковости. Насколько игуана иная по сравнению с человеком, настолько же иным кажется мне неккарец.

Поначалу я, конечно, изучал только их скелеты. А они обманчивы: на уровне костей все двуногие похожи. В руинах неккарских городов мы нашли сотни тысяч скелетов. Нескольким трупам посчастливилось сохраниться в мумифицированном виде, но к таким раритетам мелочь вроде меня не допускали.

Первого полноценного неккарца я увидел только во время проникновения в бункер Хозяев. Это был экипаж звездолета, прилетевшего сюда за триста лет до нас да так и оставшегося тут. Принеся гибель всей расе своим любопытством. Их было трое. Застывшие скульптуры, идеально законсервированные непостижимой технологией Хозяев. Один неккарец стоял, не имея видимых повреждений. Второй лежал с зияющей раной на животе. А у третьей, неккарки, была оторвана голова, брошенная чуть дальше по коридору.

Позже Гемелл объяснил: программа требовала оставлять одного представителя расы-нарушителя живым, но в «замороженном» состоянии – на случай, если Хозяева захотят изучить добычу. Думаю, они коллекционировали таких «последних выживших» для какой-то своей кунсткамеры.

Несколько месяцев спустя на планете таэдов нам удалось найти устройство – я назвал его скипетром, – которое «разморозило» неккарца. Он проявил впечатляющие адаптационные способности к человеческим реалиям и взял имя И2ши. Уговорил нас привезти на его родную планету. Уговаривать, впрочем, долго не пришлось, ведь та была неизвестна другим людям, и мы могли вдоволь разжиться эксклюзивными артефактами безо всякого риска. Чем мы в то время, как черные ксеноархеологи, активно занимались. Там Иши и сбежал от нас. Я тогда расстроился и натворил глупостей, но сейчас речь не об этом.

Речь о Наде.

Еще во время наших не вполне легальных приключений Лира обнаружила, что полости в мозгу неккарцев были резервуарами для накопления питательных веществ. И предположила, что благодаря этому запасу обезглавленная неккарка, труп которой мы с Герби перенесли в трюм нашего звездолета, могла быть еще жива в тот момент, когда Гемелл ее «заморозил».

Проверить эту гипотезу нам удалось лишь год спустя, когда мы уже стали сотрудниками НИЦ «Фронтир» и доктор Нейфах подготовил все для рискованной операции. С помощью скипетра я «разморозил» лежащие отдельно на операционном столе голову и тело неккарки, после чего хирурги занялись своим делом и занимались им много часов.

Оказалось, она и впрямь жива, но шансов удержать эту жизнь было катастрофически мало. Все-таки декапитация наносит огромный урон организму, да и кровопотеря до «заморозки» была колоссальной, а восполнить неккарскую кровь нам было нечем.

В моей голове безостановочно звучала молитва Гемелла – ровный, монотонный гул покаяния и надежды. Меня он тоже понукал молиться. Но я и без его понуканий просил Бога продлить ей жизнь. И не только потому, что в таком случае появлялся шанс на возрождение этой расы – мужская-то особь, Иши, уже есть! – но и потому, что просто хотел, чтобы она выжила. Дышала. Видела свет. Радовалась новому… Жила!

А Гемелл желал, чтобы совершенное им преступление хотя бы отчасти было исправлено.

Не знаю, насколько помогли наши молитвы, но в итоге неккарка выкарабкалась из объятий небытия. Благодаря Иши мы уже немного знали неккарский язык, что помогло установить контакт. Когда она окрепла, ей сообщили плохие новости – прошло триста лет, и почти вся их раса вымерла, кроме нее самой и Иши, а также, возможно, третьего члена их экипажа, которого мы пока еще не «размораживали».

Два дня она лежала неподвижно, глядя немигающими черными глазами в матовую белизну потолка палаты. Переваривала все это. А на третий день резко поднялась и сказала:

– Я стану одной из вас.

Именно так. Не «хотела бы стать» или «надеюсь стать», а «стану». Сказала как отрезала. И не просто сказала, а принялась за дело с титаническим упорством. Выучила русский язык. Поглотила гигабайты данных о человеческой истории, культуре и философии. Она впитывала знания, как губка, стремясь не просто понять, а раствориться в нас.

А потом – внезапно! – изъявила желание стать матросом Космофлота и, преодолев скепсис контр-адмирала, стала. Перед ней был и другой путь – стать ученой, как мы. И он потребовал бы гораздо меньше физических и психологических усилий. Но неккарка не искала легких путей. Как и Иши, она пришла к выводу, что их цивилизация пала потому, что была слишком мягкой, недостаточно агрессивной перед лицом вселенской жестокости.

Так что Надя решила стать жесткой. И это у нее прекрасно получилось.

Когда она выбрала для себя человеческое имя Надежда, ее спросили:

– Почему именно такое?

– Нравится, – лаконично ответила она.

Я часто гадал, на что же именно она надеется. Наверное, на интеграцию в человеческое общество, поскольку на возрождение неккарской расы она совершенно не надеялась, о чем не раз говорила:

– Как единственная выжившая самка, я сделаю все, что от меня требуется, но считаю это бессмысленным. Для восстановления популяции трех особей недостаточно. Мы биологический тупик.

Что касается «трех». Надя сказала, что третьего «замороженного» неккарца звали Кщжеаллогх. Врачи из НИЦ «Фронтир» считали его случай гораздо более сложным.

– Почему? – спросил я на совещании. – У Нади была оторвана голова, а у него всего лишь распорот живот.

– У Нади был отделен только один жизненно важный орган, притом поддающийся реплантации, а у Кщжеаллогха ударом разрушены сразу несколько органов, которые мы никак не сможем восстановить, – ответил долговязый бородатый доктор Шкарбуль, ответственный за операцию.

«Можно сделать искусственные аналоги этих же органов, изучая неккарскую самку», – прошелестел в моем разуме Гемелл.

Я озвучил его идею, выдавая, как обычно, за свою, ведь пришелец в моем сознании оставался секретом для всех, кроме Лиры и Герби.

– Да, мы уже думали об этом, – сказал доктор Нейфах. – Более того, начали работать в данном направлении. Но риск ошибки очень велик. Особенно учитывая то, что речь идет о нескольких органах. Один неверный расчет – и мы его потеряем.

Я присутствовал при операции. В стерильном свете, среди блеска хромированных инструментов и резкого запаха антисептиков стояла и Надя – как потенциальный донор неккарской крови. А также чтобы Кщжеаллогх не слишком испугался, если окажется в сознании. На случай летального исхода был заготовлен экстрактор для посмертного изъятия семени – последней лотереи в проекте восстановления неккарской популяции.

Моя роль была простой и страшной: я коснулся скипетром его груди. Мгновение – и застывшая статуя вздрогнула, захрипела, застонала. Неккарец, шумно задышав, начал растерянно озираться. Врачи приступили к спасению, Надя тоже подошла. Завидев ее, Кщжеаллогх просипел что-то по-неккарски, и она ответила.

Ему было больно. Невыносимо. Анестезии для неккарцев не существовало, так что операция проходила по живому. Врачи работали по-армейски быстро и слаженно, пережимая сосуды и спешно имплантируя искусственные органы. Их перчатки и халаты покрылись бурой кровью. Выглядело жутко.

Неккарец запрокинул голову и задергался в конвульсиях. Тогда Надя с ледяным спокойствием взяла со стола экстрактор и, подойдя с другой стороны, воткнула ему в паховую область. А затем объявила:

– Семя извлечено.

Неккарец забился в агонии. Врачи ускорились, пытаясь обогнать смерть, но не смогли.

Позднее мы прогнали через переводчик их короткий разговор. Кщжеаллогх спросил:

– Что происходит?

– Ты умираешь, – спокойно ответила Надя и добавила: – Я рожу от тебя ребенка.

Экстракорпоральное оплодотворение на территории Федерации запрещено, но в данном случае было санкционировано ввиду исключительной ситуации, да и речь шла не о людях. Эта операция прошла без моего участия и увенчалась успехом.

Как я уже упоминал, Надя, с ее ненасытным интеллектом, изучила огромный массив данных о науке, философии, культуре и истории человечества. Сначала в виде кратких выжимок, а затем более углубленно то, что заинтересовало. Задавала множество вопросов о том, что было непонятно. Дольше всего ее удивляла концепция разделенного человечества. Что колонии, объединившиеся в Федерацию, после успешной войны поместили Землю в герметичный карантин, не позволяя никому улетать оттуда и прилетать туда. Надя не понимала, зачем виду, достигшему звезд, добровольно рассекать себя надвое.

Я объяснил, что мы заперли на прародине всех нигилистов, либералов, гедонистов и прочих морально разложившихся личностей, которые взяли там верх и от которых наши предки бежали в космос, «навсегда оставив Землю за спиной», как пелось в песне первых колонистов.

Когда земляне сто лет назад попытались насильственно подчинить «мракобесов из колоний», как они нас называли, разразилась первая и последняя в нашей истории космическая война, к которой наши предки оказались более готовы, чем земляне. После победы мы лишили этих деградантов возможности нам вредить, для чего и заперли на Земле. Отгородились от их моральной заразы и разложения. С тех пор каждая из двух частей человечества шла в будущее своим путем, не пересекаясь.

Разумеется, земляне были недовольны таким раскладом, и одной из задач тех частей Космофлота, что обеспечивали Карантин, был мониторинг попыток восстановить космическую программу. В случае их выявления по строящимся звездолетам и пусковым площадкам наносились ракетные удары из космоса.

– Навсегда разделить свою расу… – медленно проговорила Надя, пытаясь осмыслить. – Нас бы это ослабило.

То же самое сказал и Иши. Тогда я ему с гордостью ответил: «А нас это сделало сильнее!» Теперь же, глядя в ее четыре бездонных глаза, я не нашел в себе прежней уверенности. Поэтому ответил иначе:

– Лучшего решения мы не нашли.

– Разве нельзя было договориться с ними после победы?

– Земляне это много раз предлагали. Проблема в том, что мы не можем им верить. Они предают друг друга, нарушают обещания собственным людям, их слово ничего не стоит. Это глубокое душевное повреждение. Они не могут стать другими с нами, даже если захотят.

– Раз ты так говоришь, значит, так и есть, – отозвалась Надя с той спокойной свободой от сомнений, которой я сам уже давно не ощущал.

– Где я могу больше узнать про Космофлот? – спросила она. – Видимо, это самые надежные и сильные люди, раз им вверена столь ответственная миссия.

Я дал ей информационные фильмы и статьи, не подозревая, как далеко это заведет. Потому что именно после знакомства с ними она заявила, что хочет стать матросом Космофлота! Уже будучи беременной! Ее отговаривали все, буквально все, от контр-адмирала Орланди и доктора Нейфаха до последнего лаборанта. Мы с Лирой тоже. Но неккарка осталась непреклонной.

– Если мы и выживем, то только став сильными, – с нажимом говорила она. – Пожалуйста, не нужно щадить меня.

В итоге контр-адмирал махнул рукой.

– Пусть попробует.

Я пытался его переубедить, но не преуспел.

– Ну что, братцы, – сказал контр-адмирал, представляя ее группе новобранцев. – Это Надя. Она неккарка. Теперь она одна из вас. Над вами будут ржать все остальные отделения, и с этим ничего не поделаешь. Раз к вам попало такое чудо-юдо. Извини, Надя. Просто чудо.

– Все в порядке, сэр!!!

Присутствующие вздрогнули от ее внезапного выкрика. Орланди продолжил:

– Но если кому-то из вас взбредет в голову начать ныть из-за того, что вам досталось такое чудо, то вспомните: все ваши неудобства – ничто по сравнению с тем, что выпало Наде. Вся неккарская раса уничтожена. Она сирота в самом предельном смысле этого слова. И мы, люди, удочерили ее. Теперь она – приемная дочь человечества. И именно вам я ее доверяю. Ваше отделение показало себя лучше прочих. Надеюсь, что вы лучшие не только в плане физической подготовки, но и нравственной. Позаботьтесь о том, чтобы она чувствовала себя здесь как в семье. Примите ее не только как товарища, но и как сестру. Я надеюсь на вас и рассчитываю, что вы не посрамите моей надежды.

Помолчав, контр-адмирал добавил:

– Н-да, насчет надежды вышел неожиданный каламбур…

В наступившей тишине не было ни улыбок, ни смешков.

– Но, полагаю, вы меня поняли. Так ведь, братцы?

– Так точно, господин контр-адмирал! – хором вырвалось из десятков глоток.

– Вот и чудненько. А ты… – он повернулся к стоявшей навытяжку Наде, – будь подружелюбнее с ребятами.

– Так точно, господин контр-адмирал!!! – От ее крика Орланди снова вздрогнул. – Будет исполнено!

Я видел, как напряглись его губы, сдерживая улыбку.

Несмотря на эту проникновенную речь, я боялся, что над Надей станут издеваться, травить ее по-тихому. Но, слава Богу, матросы оказались куда лучше, чем я о них думал. Они и впрямь ее приняли, помогали, заботились, гордились ею и, как ни странно, в каком-то смысле даже полюбили. Что, впрочем, было несложно, поскольку Надя никому не доставляла проблем.

По крайней мере никому из людей. При всем моем к ней расположении я не могу выкинуть из головы слова доктора Шкарбуля. Он сказал, что, если бы не вмешательство Нади, Кщжеаллогх мог бы выжить. Она нанесла хоть и небольшую, но все же новую рану организму, который и так изо всех сил боролся с предыдущей раной. И это стало последней каплей…

Не знаю, правда ли это. Надеюсь, что нет. И все же… все же было бы лучше, если бы Надя сначала дождалась его смерти.

Что же до матросов, то, узнав о беременности Нади, они наотрез отказались участвовать с ней в спаррингах. Ну как отказались – просто не сопротивлялись. В итоге ей пришлось тренироваться с роботами, и она достигла немалого мастерства в рукопашном бое, как я заметил, наблюдая за одной из ее тренировок.

Я ожидал активного неприятия Нади со стороны матросов, но оно пришло совсем с другой стороны, о которой я до этого и предположить не мог.

Богословский казус

Как я уже упоминал, на нашей базе имелся храм, который я посещал каждое воскресенье – Гемелл следил за тем, чтобы это было буквально каждое воскресенье, когда я не в экспедиции, благодаря чему запах воска и ладана однозначно ассоциировался у меня с этим днем недели. До появления на свет Драганы Лира тоже составляла мне компанию, несколько раз даже пела в хоре, и ее голос, чистый и высокий, разливался под сводами. А иногда я помогал в алтаре.

И вот однажды мы приходим в храм, а там Надя! И, конечно, она стала эпицентром всеобщего внимания. Взгляды прихожан буквально прилипли к ней. И не только прихожан, вот и алтарник-матрос, выходя со свечой, глаза таращит, и отец Варух в те моменты, когда к народу поворачивается, хотя и старается виду не подать, а все же нет-нет да и стрельнет взглядом в ее сторону. Певчие стоят на клиросе и на нее пялятся, а в перерывах между пением перешептываются да улыбаются.

И есть отчего: на ней традиционное русское платье в пол, а на голове платок белый повязан, булавкой заколот. И все это на четырехглазой неккарке!

– Это ты ее так нарядила? – спросил я шепотом Лиру, еле сдерживаясь от смеха.

– Кто же еще! – весело шепнула она в ответ.

Когда во время ектеньи Надя начала креститься правильно сложенным троеперстием, по храму прокатился гул удивленных бормотаний.

– А прийти ей сюда – тоже твоя идея?

– Нет, она сама захотела.

«Разговаривающим во время службы посылаются скорби!» – с укором напомнил Гемелл. Пришлось прервать разговор до конца литургии.

В принципе, с учетом страстного желания Нади интегрироваться в человечество ее интерес к нашей религиозной стороне жизни был неудивителен. Мне стало любопытно, во что выльется этот духовный эксперимент, и я решил занять позицию наблюдателя. Надолго ли хватит ее пыла?

Оказалось, что надолго. На службы она ходила регулярно, чем заслужила скупое одобрение Гемелла. Прихожане постепенно привыкли к ее виду и перестали глазеть. Разве что дети не могли скрыть любопытства. С ней стали заговаривать, знакомиться и улыбались уже не из-за диковинного внешнего вида, а по-доброму.

Но улыбались не все. Маргарита Ивановна, немолодая женщина, стоящая за свечным ящиком, наоборот, сурово поджимала губы при виде ее, а когда Надя подходила, чтобы взять свечи, шумно вздыхала, чуть ли не фыркала.

Пару месяцев спустя я вдруг увидел свечницу в нашем офисе. Маргарита Ивановна сказала, что пришла поговорить со мной, и я провел ее в кабинет.

– Ладно, Сергей Петрович, пошутили, и хватит, – решительно сказала она, усаживаясь напротив меня. – Пошутили, и хватит, я говорю.

– Пошутили про что? – вежливо спросил я, хотя уже догадался, о чем речь.

– Да вы и так уже догадались, – прозорливо ответила Маргарита Ивановна. – Я все понимаю, у вас тут важные вещи, наука и все такое, первый контакт, или какой он там у вас. Но вера наша – это не материал для ваших экспериментов, понимаете? Для нас это святыня!

А вот тут я не понял. Точнее, не сразу, но по мере того, как стремительным потоком неслась речь этой почтенной дамы, благоухающей церковными ароматами, до меня дошло.

– Вы думаете, что я подговорил Надю ходить в храм? – с удивлением спросил я. – Что это наш эксперимент?

– А что, не так, что ли?

– Нет! Она сама так решила. Сама захотела.

– Ну, как захотела, так пусть и расхочет!

Мне стал не нравиться этот разговор.

– Простите, вы что, запрещаете Наде ходить в храм?

– Я не начальство, чтобы запрещать. Но я пришла поговорить с вами как верующая с верующим. Вы же ходите на службы, причащаетесь. Неужели без веры?

– Я верующий.

– Значит, должны понимать.

– Понимать что?

Маргарита Ивановна придвинулась ко мне и отчеканила:

– Что этому. Не место. В храме!

– Почему?

– Потому что это – не человек.

– Да, но… даже кошкам можно. Надя не хуже кошки.

– Кошек в храм пускают, чтобы мышей ловили. Кошки не совершают крестное знамение, не ставят свечей и не ходят на огласительные беседы! Того и гляди это существо еще и креститься надумает!

Я был поражен. Наверное, из-за Гемелла я привык к мысли, что инопланетянин вполне может уверовать в христианство. Хотя поначалу это воспринималось совершенно кринжово, но тогда я был атеистом. А с точки зрения верующих, мне казалось, что, наоборот, это круто, если твоей верой начинают интересоваться даже представители иных космических цивилизаций. Но вот передо мной сидит Маргарита Ивановна, и для нее это совсем не круто. Вместо радости – резкое неприятие, за которым сквозит страх. И, видимо, она в этом не одинока.

– Вас отец Варух послал поговорить со мной?

– Нет. – Впервые за весь разговор женщина смутилась и даже как будто покраснела.

Что ж, может, и не посылал, но знал, что она хочет прийти. И не возражал. Мне стало совсем грустно.

– Значит, вы не хотите запрещать Наде ходить в храм, но хотите, чтобы я запретил? – подытожил я. – И как же я ей это скажу?

– Вы человек ученый. Слова найдете.

– Ну, как выгонять людей из храма, меня не учили.

– Она не человек, Сергей Петрович. Вы вот сердитесь на меня, вижу ведь, что сердитесь. Думаете, что я злая бабка, не люблю эту… Надю. Да если что-то нужно помочь ей, ну, там, освоиться, научиться чему-то по хозяйству, только скажите, я с радостью. И приду, и помогу, и научу. Пусть живет у нас, и пусть у нее все будет хорошо! Но в храме… Неужели, миленький, вы не чувствуете, когда она там, как это неправильно?

Я вдруг увидел слезы в глазах Маргариты Ивановны, и это совершенно выбило меня из колеи.

– Я… – от смущения мне даже сложно было слова подобрать, – я обдумаю то, что вы сказали.

– Подумайте хорошенько, голубчик, Христом Богом прошу!

И я, разумеется, подумал. Конечно, у Маргариты Ивановны не было никаких полномочий, и я мог бы просто проигнорировать этот разговор. Но ее слезы задели меня за живое. То, что поначалу я воспринял просто как ксенофобию, стало выглядеть сложнее, будто то, что Надя ходит в храм, как-то оскверняет святыню.

И ведь Маргарита Ивановна действительно не была злобной бабкой: это добрая, внимательная женщина, которая и улыбнется, и слово приветливое скажет всякому входящему, и со скорбящим погорюет, и с веселым порадуется… И если такой человек чувствует боль при виде Нади в храме, то, может, и впрямь тут происходит что-то глубоко неправильное, чего я не понимаю просто потому, что лишь недавно стал верующим?

Лира и Гемелл считали, что «тетка просто не привыкла к новому» и никакого осквернения тут не происходит. Однако я решил обсудить этот вопрос с тем, кто в делах веры разбирался куда как больше нас всех вместе взятых, – с отцом Варухом. Но сразу не успел, нас направили в экспедицию на Фомальгаут-2. А после возвращения я первым делом пошел к нему.

– Проходите, – пригласил он меня в свой кабинет, пронизанный запахом старых бумажных книг. – Очень рад. Я и сам хотел с вами поговорить. Вы ведь по поводу Нади?

– Да. Она что-то натворила?

– Нет. – Отец Варух включил чайник, чтобы вскипятить воду. – На самом деле она, как ни странно, самая лучшая моя прихожанка. Все службы посещает неукоснительно, не опаздывает и не уходит пораньше, проповеди слушает внимательно и вникает в сказанное. Стала посещать огласительные беседы, читать Евангелие, катехизис и усвоила все идеально. Я уж ее вопросами заваливал и с той стороны, и с этой… Отвечает безупречно и со всем согласна, во все верит… По крайней мере, так она говорит.

Достав из серванта простые белые кружки, он бросил по чайному пакетику в каждую.

– Вы считаете, что ей не стоит ходить в храм? – прямо спросил я.

– Что? Ходить? Нет, пусть ходит. С этим проблем нет. Но она тут подошла ко мне после беседы и спрашивает, вся такая скромная, глазки в пол: «Батюшка, а я творение Божие?» Я ей отвечаю: «Конечно, Наденька. Мы ведь в символе веры говорим, что Бог – Творец всех видимых и невидимых. А ты точно видимая, значит, творение Божие».

Резко нарастающий шум кипящей воды завершился щелчком отключения чайника. Отец Варух прервал рассказ, чтобы наполнить кружки. Одну из них, дымящуюся, поставил на столик передо мной, а со второй уселся в кресло напротив.

– Ну и вот, тогда она мне говорит: «А в Евангелии от Марка Господь Иисус Христос заповедовал: идите, проповедуйте Евангелие всему творению, кто будет креститься, спасен будет, а кто не будет креститься, осужден будет. Я не хочу, батюшка, быть осужденной. Что мне надо сделать, чтобы креститься?»

На протяжении его речи я задумчиво смотрел, как темнеет вода в кружке, окрашиваясь в коричневый цвет.

– Не то чтобы этот вопрос с ее стороны стал для меня неожиданным, но то, как она его преподнесла…

– И что вы решили? – не выдержал я.

– Разумеется, обратиться к начальству. Дело-то не рядовое. Написал владыке.

– А он что?

– Тоже решил обратиться к начальству. Передал вопрос патриарху.

– А патриарх, в свою очередь?

– Спустил распоряжение в богословскую комиссию, чтобы они разобрались и представили свое мнение.

– Ну, это надолго.

– Да, полагаю, так. Возможно, к тому времени, как комиссия подготовит ответ, океаны высохнут и звезды погаснут.

– Что ж, мудро, – вынужден был согласиться я. – А о чем вы тогда со мной хотели поговорить?

– Иногда мне приходит помысел о том, чтобы, не дожидаясь комиссии и благословения священноначалия, взять и покрестить ее. И будь что будет. Пусть даже меня снимут потом. По-человечески мне жалко Надю. Она уверовала, все принимает, все выполняет, а мы как будто закрываем перед ней двери в Царство Небесное просто из-за наших страхов. С другой стороны, я не уверен, а так ли смотрит на это Господь, как я? И решение патриарха не торопиться, думаю, связано с тем же – дать Богу время явить Свою волю.

Осторожно отпив из кружки, отец Варух продолжил:

– Ну а с третьей стороны, я иногда думаю: а что именно стоит за ее желанием креститься? И за ее словами о вере? Это же совсем иное существо, возможно, она вкладывает во все это иные смыслы, с которыми крестить нельзя. Не вообще всех инопланетян, а конкретно ее нельзя. И вот об этом я хотел с вами поговорить, ведь вы знаете Надю лучше меня. И вообще неккарцев. Насколько это серьезно для нее?

«Священник задает правильные вопросы», – заметил Гемелл.

– Ко всему, что Надя делает, она относится предельно серьезно, – медленно проговорил я и, подняв кружку, отхлебнул горячего горького чаю. – Но ваши опасения не беспочвенны, отче. Раньше я не говорил с ней об этом, ограничиваясь ролью наблюдателя, но теперь, пожалуй, стоит. Раз уж встал вопрос о крещении и дело дошло до патриарха.

– Буду признателен, если сообщите мне результаты разговора.

– Обязательно.

Надо сказать, к тому времени я стал минимизировать контакты с Надей. Не то чтобы избегал ее… Хотя ладно, избегал. Она вела себя со мной иначе, чем с другими, – с какой-то странной, почти подобострастной робостью. Я чувствовал себя неловко. Лира говорила, что неккарка влюбилась в меня. Жена находила это очень забавным, а я – нет. Представьте, что с вами флиртует игуана. Ладно, не игуана, но… я не знаю, с чем это сравнить. Конечно, в отличие от игуаны Надя разумна. И она не то чтобы активно флиртовала, но держалась со мной как-то необычно скромно и даже угодливо и как будто ждала от меня какого-то шага или знака…

«Не бери в голову, – советовал Гемелл. – Она прекрасно осознаёт биологическую пропасть между вами. Это просто базовое стремление понравиться. Общайся с ней спокойно, как и раньше. Не нужно никаких шагов или знаков».

Мой сосед по разуму был компетентен во многих вопросах, но едва ли в тонкостях любовных отношений, если учесть, что до вселения в меня провел несколько веков в полном одиночестве. Поэтому здесь я не был готов довериться Гемеллу.

В отличие от религиозных вопросов, в которых он определенно разбирался лучше меня. О них я и вел с ним мысленную беседу, пока сидел у себя в кабинете, ожидая Надю.

«Ты говорил, что вы и другие разумные расы упомянуты в Библии в числе зверей, которым нарицал имена Адам в начале времен».

«Так и есть».

«Значит, вы не люди в другой физической форме, а просто говорящие животные вроде валаамовой ослицы?»

«Да».

«Но в таком случае крестить инопланетян нельзя. Потому как животных, даже самых любимых, мы не крестим».

«Получается так».

Я был обескуражен. Раньше Гемелл, еще говоря про Иши, допускал, что тот может креститься, поэтому я надеялся, что сейчас он опровергнет мой мрачный вывод, приведет какие-то умные цитаты из святых отцов или богословские аргументы, которых я не знал. А он взял и согласился! Удивительный талант раздражать меня не только споря, но и соглашаясь со мной!

«И как же мне это объяснить Наде?»

«Я могу сам все объяснить неккарской самке».

Гемелл был способен становиться «ведущей личностью», пользуясь моим телом как своим. Ощущать, как мои конечности движутся, повинуясь чужой воле, а из уст вырываются не мои слова, было жутко, и я разрешал это лишь в самых крайних случаях.

«Нет уж, спасибо, я сам».

Снаружи робко постучали.

– Войдите!

Дверь открылась, и вошла Надя.

– Сергей Петрович, вызывали? – необычно нежным голосом спросила она.

На секунду я обомлел. На ней было аляповатое короткое платье-рубашка с игриво расстегнутыми верхними пуговицами, обтягивающее большой из-за беременности живот. Открытые внизу темно-синие чешуйчатые ноги смотрелись сюрреалистично. Лучше бы она пришла в своей обычной матросской форме! Мощным цветочным ароматом духов неккарка пыталась перебить кисловато-глинистый запах своего тела, создавая в итоге очень специфическую смесь. А что это красное вокруг ее рта? Неужели помада? Ну что за дичь? У нее ведь даже губ нет!

– Да, садись, пожалуйста, – с усилием выдавил я из себя, указывая на стул.

Чувство сильнейшей неловкости нахлынуло и поглотило меня при виде Нади.

«Я все еще могу поговорить с ней, и ты знаешь, что у меня это получится лучше», – заметил Гемелл.

«Ладно! – нервно согласился я. – Только не называй ее самкой и не ругай человечество, как ты любишь, и вообще не говори ничего, что осложнит наши отношения!»

«Условия приняты».

На мгновение в глазах потемнело, и нахлынуло странное и неприятное чувство, словно я скукожился внутри себя и оказался просто наблюдателем. Теперь моим телом управлял Гемелл.

– Для чего ты хочешь креститься? – спросил он моими губами.

– Для того чтобы стать человеком, – без промедления ответила Надя.

– А для чего, по-твоему, принимает крещение человек?

Тут она уже подумала, прежде чем ответить:

– Для того чтобы стать богом.

– Правильно, – похвалил Гемелл. – Это первый и обязательный шаг на пути к обожению. Собственно, и человеком нет смысла становиться, если не ради этого. Крещение только тогда нужно принимать, когда оно имеет правильную мотивацию. Но ты ее не имеешь.

– Разве я могу стать богом? – удивилась Надя.

Гемелл помолчал, а затем ответил вопросом:

– Воплощался ли среди вас Сын Бога?

– Нет.

– А среди людей воплотился. Он стал человеком. Он не стал неккарцем. Благодаря Его вочеловечению люди получили доступ к обожению. Через Христа они могут стать усыновленными чадами Божиими. А ты – не можешь. Потому что не человек.

– А если я стану человеком?

– А зачем им становиться? У всякого творения есть свое место в Божием замысле. Никто не создан напрасно. У людей особая роль. Они – арена битвы Бога и дьявола. Через их сердца проходит духовный разлом Вселенной. Через них мы, все остальные, пострадали в начале времен. Но через них и спасемся в конце времен. Через лучших из них. Это им нужно крещение, а также огромный труд по исправлению себя в соответствии с волей Бога и постоянная борьба с дьявольскими искушениями. Им очень непросто достичь спасения. А тебе для этого достаточно быть просто доброй неккаркой и помогать людям. Почитай Послание к римлянам, восьмую главу. Там про все остальное творение и его надежду. Включая тебя.

Надя помолчала, как-то странно глядя на меня.

– Значит, мне нельзя креститься?

– Тебе не нужно креститься, – поправил Гемелл. – Потому что ты не человек. И, разумеется, нельзя креститься, чтобы стать человеком, потому что для крещения нужно уже быть человеком.

– Но контр-адмирал сказал, что я дочь человечества.

– Приемная.

– И никогда не смогу стать настоящей?

– Некоторые вещи не изменить. Но это не приговор. Потому что их и не надо менять.

– Это приговор, – возразила Надя и, наклонив голову, спросила: – Сергей Петрович, а почему вы говорите о себе так, словно вы не человек?

«И в самом деле, Гемелл, почему?! Надо было следить за местоимениями! Не „они“, а „мы“!»

– Потому что я много общался с инопланетными расами и могу поставить себя на их место.

Повисло молчание. Надя пристально смотрела на меня, и я боялся, что она воскликнет: «Нет, внутри вас наверняка живет пришелец, с которым я сейчас разговариваю!»

Но этого, разумеется, не случилось.

– Если вы считаете, что мне не нужно креститься, то я доверяю вам, – грустно сказала она. – Но я не прекращу попыток стать человеком. Даже если это невозможно. Лучше умереть, пытаясь, чем жить сдавшейся.

– Это твое право – решать, каким смыслом наполнить свое существование.

– Мне… нельзя теперь ходить в храм?

– Можно. Ходи на службы, читай Евангелие и святых отцов, верь во Христа. Даже если ты не можешь креститься и стать полноценной христианкой, ты не чужая для человеческой веры, потому что уже находишься в чине оглашенных. Это предварительная ступень, как бы преддверие Церкви. Некоторые святые почти всю жизнь прожили в статусе оглашенных. Например, равноапостольный Константин Великий.

– Спасибо.

– На этом данный разговор закончен.

– Хорошо.

Когда она встала и пошла к двери, Гемелл вдруг добавил:

– Красивое платье. Тебе идет.

Надя развернулась:

– Правда? Спасибо!

И улыбнулась. Вообще неккарцы не улыбаются. Но Надя специально начала учить человеческую мимику, чтобы легче интегрироваться. Много часов разрабатывала мышцы рта. Первые улыбки ее были страшные, прямо хоть сейчас в фильм ужасов. Но, надо отдать должное, эта улыбка показала, что у нее значительный прогресс. Это была и впрямь хорошая улыбка.

«Верни мое тело!» – потребовал я, как только за ней закрылась дверь.

«Возвращаю».

Снова это противное чувство перехода.

– Зачем ты отвесил ей комплимент насчет платья? – с досадою спросил я.

«Неккарка была расстроена и нуждалась в небольшом поощрении».

– Теперь она все время будет его напяливать на встречи со мной! Вы как будто сговорились с Лирой! Ничего смешного в этом нет!

«Как тебе хорошо известно, Сергей, у меня нет чувства юмора. Прекрасно без него обхожусь. А насчет неккарской самки – нельзя ее крестить. За весь разговор она по своей инициативе ни разу не сказала о Христе, о Боге. Для нее крещение – просто еще одна форма выражения патологической одержимости человечеством. Это неправильная мотивация».

В его словах сквозило разочарование.

К слову, Надя нашла подход к Маргарите Ивановне. Стала оставаться после службы, предлагая помочь с уборкой по храму. Потом попросила научить ее чистить подсвечники, скромно слушала, старательно выполняла. И незаметно оказалась чуть ли не правой рукой Маргариты Ивановны. Лед определенно был сломан. Та уже не фыркала и не поджимала губы. Ну а когда Надя родила дочь и, спустя сорок дней очищения, принесла ее в храм, почти все прихожанки тут же обступили их плотным кругом, разглядывая неккаренка и умиляясь. Маргарита Ивановна была в их числе.

– Как назовешь? – спросил кто-то.

– Я решила назвать ее Маргаритой, – ответила Надя.

Тут уж Маргарита Ивановна заплакала и обняла ее.

А недели через две или три она в моем присутствии подошла к отцу Варуху и сказала:

– Батюшка, может, обеих их и покрестим?

Священник улыбнулся, глянув на меня, и ответил:

– Мы с Надей решили дождаться заключения богословской комиссии.

Таэды

Надя была не единственной инопланетянкой в Космофлоте. Ведь со мной оставались таэды. Представители расы, с которой я установил контакт, еще когда был черным ксеноархеологом. На их планету Фомальгаут-2 я прибыл в поисках артефакта Хозяев, благодаря которому впоследствии «разморозили» всех троих неккарцев. Мир таэдов истекал кровью в многовековой междоусобной войне, и так уж случилось, что мои действия по обнаружению артефакта дали преимущество одной из враждующих сторон, что привело к победе и долгожданному миру.

На радостях они вручили мне отряд из пятерых воинов в качестве персональной охраны, а в будущем обещали оказать любую военную помощь по первому требованию. Странный дар и мне, в сущности, ненужный. Благодарность, что таила в себе семена грядущих сожалений. Я предчувствовал это с самого начала, поэтому большую часть времени они простояли «замороженными» статуями в трюме «Отчаянного», как назывался наш с Лирой звездолет.

Но криминальное прошлое, как известно, не отпускает; оно лишь ждет удобного момента, чтобы заявить о себе вновь. Босс преследовал нас, и мне все-таки пришлось «разбудить» таэдов для того, чтобы бросить на штурм его особняка и тем положить конец угрозе. Это удалось, но при отходе мы попали в засаду Спецконтроля, и тогда в перестрелке погиб один из таэдов, Ыауи. Его смерть – шрам, вросший в ткань моей души; прикосновение к нему, даже мысленное, и поныне вызывает боль.

Когда проблемы утряслись и я оказался интегрирован в Космофлот, командование проявило к таэдам огромный интерес. Ну еще бы! В отличие от вымерших неккарцев и Хозяев это была ныне здравствующая раса с работающими технологиями и развитым военным делом.

– Надо выжать из этих четырех особей все имеющиеся данные в кратчайший срок! – настаивал высокий грузный капитан по фамилии Федулов на закрытом военном совещании, куда меня пригласили. – Любой ценой! Это вопрос безопасности Федерации.

Голос контр-адмирала Орланди прозвучал контрапунктом этому грубому напору:

– Именно поэтому нам нельзя ссориться с этой цивилизацией. Таэды хорошо отнеслись к людям, которые посетили их планету, мы ответим тем же. И нам это сделать намного сложнее, поскольку тупицы из Спецконтроля уже убили одного из них. Важно изменить их представление о человечестве к лучшему. Так что будем действовать мягко и деликатно, как на первом свидании. Это всем ясно?

– Так точно, сэр!

Фраза про первое свидание показалась мне столь же абсурдной, сколь и гениальной, и с тех пор вся история отношений Федерации с таэдами окрасилась для меня в странные, двойственные тона неуклюжего романа.

Таэды, в отличие от Нади, не влились в стройные ряды Космофлота – потому и не участвовали в параде, – но были объявлены его гостями. Они человеческий язык не учили, да и в принципе не могли выучить из-за особенностей физиологии. Но в нашем НИЦ «Фронтир» был оперативно создан отдел ксенолингвистики, который с моей – а точнее, Гемелла – помощью подготовил автоматический таэдо-русский переводчик. Эти устройства, привинченные к серебристой броне наших «гостей», разомкнули их немоту, позволив флотским вести беседы без моего посредничества.

Курировать направление поручили адмиралу Филиппу Новаку, другу моего покойного отца. Дядю Филиппа повысили в звании после операции по спасению меня от Спецконтроля. И он реально заморочился над тем, чтобы взаимодействие с таэдами не выглядело как допрос.

– Они должны понять, что не образцы для изучения, а партнеры для нас, – настаивал адмирал.

Им даровали свободу передвижения по базе, и вскоре таэдских воинов в серебристых бронекостюмах – то одного, то всех четверых сразу – можно было встретить повсюду, от тренировочных палуб до столовой и даже храма. В храме их, впрочем, видели всего один раз. Видимо, в отличие от Гемелла и Нади, у них наша религия интереса не вызвала.

Но вызывало многое другое. Они засы2пали нас вопросами, и, по сути, сержант Оаэа проделывал с людьми ту же работу, что адмирал Новак – с таэдами. Оба при этом казались очень довольными. Я запоздало понял, что отряд воинов таэды мне подарили не только в качестве жеста благодарности и заботы о моей безопасности. Словно кусок сложной головоломки наконец встал на свое место.

– Вам дали задание заниматься сбором сведений о человечестве, сопровождая меня? – спросил я у таэдского сержанта.

– Да, – безмятежно ответил Оаэа, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

Что ж, в Космофлоте это пошло куда как быстрее, чем в трюме «Отчаянного». Обмен информацией был обоюдовыгоден, и вскоре дядя Филипп знал таэдов лучше, чем я.

Разумеется, все это было лишь прелюдией, разбегом для главного прыжка – визита на их планету. Ожидания, связанные с ним, витали в воздухе, словно статическое электричество. Мы с Лирой, как первые люди, установившие контакт с таэдами, были включены в экспедицию без обсуждений. Ну еще бы, если учесть, что союзный договор эта раса заключила не с Федерацией и не с человечеством вообще, а со мною лично. Это обстоятельство, хоть и льстило некоторым темным уголкам моего эго, возлагало на меня изрядную долю ответственности.

Летели на Фомальгаут-2 и все таэды. Буквально все – тело погибшего Ыауи флотские изъяли у Спецконтроля, чтобы с почетом вернуть на родину. Роскошный криогроб был украшен символикой Федерации, торжественными надписями и рисунком того, как таэдский воин погиб, закрыв меня своим телом. Оаэа все это одобрил.

От «Фронтира» летело сразу три группы. Первая должна была заниматься центром связи Хозяев, известным как Белый Объект, – ее поручили возглавить мне. Второй, наиболее многолюдной, предстояло изучать таэдов и их цивилизацию – тут уж главным был сам доктор Нейфах. Ну а сферой ответственности третьей группы оказался Дагон. Так называлось облако осколков некогда обитаемой планеты, которую уничтожили Хозяева. Я удивился, услышав, что Лира напрашивается возглавить именно ее.

– Ты ведь ксенобиолог и была в восторге от флоры Фомальгаута-2…

– Да, той самой, большую часть образцов которой ты загубил, пока я была в «заморозке».

– Теперь ты можешь восстановить их. И даже набрать больше!

– С этим справится и Клеопатра. А я хочу изучить обломки Дагона. Не все ж тебе быть первооткрывателем чужих цивилизаций!

Тут она меня раскусила. Как же тянуло к Дагону, к его загадочному безмолвному небытию! Мне хотелось заняться им еще с прошлого раза, но увы. Вольная жизнь закончилась, и теперь я выполняю приказы.

И вот после долгого перелета мы выскочили в реальный космос в системе Фомальгаут. Меня охватила ностальгия. Вспомнилось то волнение, когда мы впервые прибыли сюда втроем – я, Лира и бортовой андроид Герби. Иши тогда был в «заморозке», как и наш пилот Келли, ради спасения которого я изначально сюда и прилетел. И о спасении которого не раз пожалел после того, как он нас предал… Впрочем, это все дела минувшие.

За время, прошедшее с моего визита, тут многое изменилось. На орбите Фомальгаута-2 висели новые структуры – не то станция, не то верфь, у которой замерли три звездолета. Один еще недостроенный. А на поверхности самой планеты проступил город ровной круглой формы. В прошлый раз из космоса планета показалась нам необитаемой. Раньше таэды прятались от многовековой войны под землей, теперь же они вышли на поверхность. Эти надземные постройки – видимые плоды мира, и я ощутил приятное чувство, осознавая, что в их появлении есть и мой вклад.

– Гордишься? – тихонько спросила Лира, будто читая мои мысли.

– Немного, – ответил я, стараясь придать своему тону легкую небрежность.

«Не гордиться надо, а Бога благодарить», – буркнул Гемелл.

«Конечно. И тебя тоже благодарю. Без тебя я бы не справился».

На этот раз мы связались с таэдами прямо с орбиты. В этом поучаствовал Оаэа. Все было обставлено с подчеркнутой официальностью. Мы опустились на недавно построенном космодроме возле их первого надземного города. На выходе меня снова, как в прошлый раз, обдала теплая волна воздуха, насыщенного терпкими диковинными запахами чужой планеты. Нас встречала толпа таэдов, в ней я узнал Верховного Распорядителя – по черному бронекостюму – и генерала Иуэ, который первым подошел ко мне.

Я переживал о том, как они отнесутся к известию о смерти Ыауи. Не омрачит ли она наших отношений? Ожидал упреков. Но их реакция оказалась совершенно неожиданной: таэды были рады! Оказывается, это большая честь – сложить голову в бою за пределами родной планеты. Ыауи первым за многие века удостоился ее.

Мой взгляд выхватил деталь, от которой стало неуютно. В толпе встречающих не было ни одного таэда в бронекостюмах медного оттенка – цвета их бывших врагов. Все, кроме Верховного Распорядителя, были в серебристых. Хотелось узнать, что стало с проигравшей стороной, но я не решился спросить, чтобы не нарваться на ответ, который принесет лишь горечь. Собственно, вариантов было два: либо побежденных заставили поменять одежку, а их прежние «медные» бронекостюмы отправили на утилизацию… либо на утилизацию отправили не только бронекостюмы, но и их владельцев, полностью истребив проигравших.

Наверняка первое.

Конечно, первое.

Надеюсь…

Ко мне все относились как к знаменитости. Было неловко. Особенно при начальстве. Я по-прежнему не видел ничего героического в том, что пару лет назад прополз двести метров, но таэды были непоколебимо убеждены в том, что я герой и спаситель. Я задыхался в этом потоке их коллективной воли, навязывавшей мне чужую интерпретацию меня самого, и искренне обрадовался, когда удалось сбежать к месту моих прямых обязанностей.

Прозрачный воздухолет перенес меня и мою группу к скалистому плато. Туда, где по-прежнему, белея на солнце, возвышался центр связи Хозяев – одноэтажный октагон, выстроенный в незапамятные времена. Таэды называли его Белым Объектом.

Запах раскаленного камня и пыли ударил в ноздри, едва мне довелось ступить на площадку перед ним. Я замер, пораженный не тем, что видел, а тем, чего более не видел здесь. Исчезли все следы битвы, что кипела на этой земле, пока я полз к зданию. Память подсказывала – вот из-за этой скалы я выбрался. Вон там стояли цепью воины генерала Иуэ, а где-то тут их строй прорвал огромный бронеконструкт врагов. Бойня, случившаяся из-за меня… Вспомнились лязгающие удары, крики, предсмертные хрипы, и я, уползающий в страхе от всего этого… А потом, когда все кончилось, я брел здесь среди тысяч изломанных тел по пропитанной синей кровью земле.

Теперь все выглядит так, будто ничего и не было.

Странно…

Убрали даже кости в доспехах, копившиеся столетиями после неудачных попыток преодолеть защиту Объекта. Теперь тут так спокойно… Уже пробилась молодая трава. И не скажешь, что это место когда-то было полем смерти.

Многое исчезло, но кое-что появилось – приземистое уродливое здание, издали напоминавшее гигантскую бурую личинку, прилипшую к склону. Из него выползли друг за другом два таэда в белых бронекостюмах. Что-то новенькое.

– Это наши ксеноархеологи, – прокомментировал Оаэа.

Сержанта отрядили сопровождать мою исследовательскую группу, в которую, помимо меня, входили еще два ученых, Нин Лю и Предраг Баошич, люди тихие и преданные своему делу. Хорошие специалисты.

Местные ксеноархеологи – появившиеся у таэдов в качестве подражания мне – представились и выражали неподдельный, почти детский восторг от встречи со мной. Моих спутников они при этом игнорировали. Оаэа сказал таэдским ксеноархеологам, что у людей принято пожимать руки. Те тут же бросились жать мои руки, один левую, другой правую, и от избытка чувств едва не переломали их обе.

Как же быстро, оказывается, можно пройти то расстояние, которое я в прошлый раз прополз на четвереньках, выдавая себя за животное, дабы обмануть охранную систему! Я наклонился и сорвал жесткий листок с чахлого куста, вспомнив его горький, вяжущий вкус. Точно такой же я ел тогда, чтобы правдоподобнее изображать пасущееся существо…

Мы вошли внутрь. Холодный, мертвый воздух ударил в лицо. Вот зал, где мы встретили Смотрителя. Еще один муаорро. Еще одна жизнь, угасшая в той бойне. Еще одна душа, принесенная в жертву на алтаре моего любопытства… А вот и металлические конструкции, напоминающие застывших в агонии пауков… Прикоснувшись к ним, Гемелл в тот раз понял, что от его родины не было никаких сигналов…

«Жаль, что я уже тогда не сделал верного вывода. Что моя раса уничтожена».

«Нам всем свойственно надеяться на лучшее».

Пыль здесь так и лежит, сохраняя множество следов таэдских копыт, оставленных за последние два года. А среди них… Сердце сжалось при виде этого.

– Отпечаток босой человеческой ступни! – воскликнула Нин Лю, делая снимок, а затем обернулась ко мне: – Это ваша, Сергей Петрович? С прошлого раза?

– Да. Других людей здесь с тех пор не было.

Я чувствовал себя слабым отзвуком того человека, что вошел сюда нагим два года назад. Пусть и не геройский, но все-таки это был Поступок. Каких уже давно в моей жизни не случалось…

– Ладно, осмотримся. Предраг, на тебе левый коридор. Нин, ты со мною в правый.

Таэдские ксеноархеологи тоже разделились. К моей группе присоединился тот, кого звали Аиэо. Сержант тоже пошел со мной. Я направлялся к нише, где в воздухе парили артефакты Хозяев. В прошлый раз я – точнее, Гемелл, управлявший тогда моим телом, – взял только скипетр и проигнорировал остальные.

А вот и та самая ниша. Но теперь тут ничего не парит – таэды выгребли все.

– Где артефакты, которые здесь были? – строго спросил я по-таэдски. Как обычно в таких случаях, моими губами управлял Гемелл, сам я таэдский так и не выучил, кроме пары фраз.

– Изъяты и направлены на благо нашего народа, – ответил Аиэо. – Но один остался у нас в обиталище. Мы не смогли понять его назначения.

Я велел принести, и скоро мне показали металлический шарик с короткими шипами. Словно наконечник булавы или моргенштерна в миниатюрном варианте. Взяв его в руку, я тут же ощутил в ней странное настойчивое покалывание. Словно темный пульсирующий зов, исходящий из недр Вселенной.

«Ты знаешь, что это?»

«Нет, – ответил Гемелл. – Такого на моем аванпосте не было».

Я положил новый артефакт в карман брюк, заявив таэдам, что изымаю его, чтобы направить на благо своего народа. Они не решились возражать. Из чего я понял, что мой авторитет на Фомальгауте-2 и впрямь велик.

Так у меня появился новый артефакт Хозяев. Впервые за последние годы. Прошлые все пришлось отдать Космофлоту, когда я стал матросом, – переместитель, скипетр, антикинетический щит и антирадиационный щит. Как же я скучал по ним! Простое обладание ими делало тебя особенным, а пользование – чудотворцем.

Вернувшись в первый зал, мы с моим ментальным соседом активировали металлических «пауков», но без особого результата. Информационная сеть Хозяев все так же хранила молчание, глухое и окончательное, и больше ничего увидеть нам не удалось – у Гемелла не было необходимого доступа к этому объекту.

Мы изучили все помещения. В том числе жилую каморку, тесную, как склеп, с зияющим проемом вместо двери. Воздух здесь был особенно спертым и затхлым. Имелось одно углубление с водой на уровне моего пояса, другое – внизу, для отправления нужд. И больше ничего. Ни мебели, ни одежды, ни намека на личные вещи прежнего Смотрителя. Я подумал было, что их забрали таэды, но Гемелл мрачно произнес:

«У нас не было личных вещей».

Сказанное прозвучало как отголосок жуткого порядка, установленного Хозяевами. Любой личный предмет – это память, воплощенная в материи, а их совокупность – своего рода автобиография, доступная для чтения нам, ксеноархеологам. Но для своих рабов Хозяева создали мир без автобиографий. Полностью обезличенную среду, в которой разумное существо низводилось до предписанной ему функции.

Мой ментальный сосед и сам жил в такой же каморке на своем аванпосте в моменты бодрствования. И, представив жизнь Гемелла здесь, я понял, почему при нашей первой встрече от него веяло столь пронзительным и безнадежным одиночеством.

На обратном пути, когда я с высоты полета взирал на растущий, подобно живому существу, город таэдов, мое сердце наполнила радость за них. Какое грандиозное начинание!

«Просто еще один муравейник, – меланхолично произнес Гемелл. – Каких уже много возникало и исчезало без следа. В глобальном смысле – это даже не рябь на воде. Как бы ни были они важны для муравьев, что их строили».

Это было обидно. И не потому, что таэдский город и впрямь внешне очень походил на гигантский муравейник, а потому, что Гемелл имел в виду вообще всю таэдскую цивилизацию с ее достижениями. Великую симфонию усилий целой расы он низводил до неслышимого шороха лапок насекомых.

«А ваша цивилизация, надо полагать, была более значима?»

«Отнюдь. У нас даже муравейника не было. Ты не думай, я не осуждаю таэдов. Мне просто печально, что так много усилий разумных существ уходит впустую. Мы не строили домов, которые пережили бы своих жильцов, поскольку находили бессмысленным пытаться таким образом преодолеть мимолетность нашего бытия. Любая постройка рано или поздно рухнет, исчезнет… Это не значит, что мы не мечтали о преодолении смерти. Мечтали. Просто понимали невозможность этого. Но когда я узнал, что возможность все-таки есть, то вся прочая деятельность стала выглядеть совсем иначе».

«В Библии написано, что Бог про все Свое творение сказал, что оно „хорошо весьма“. Значит, и про муравьев тоже. Их бытие имеет смысл».

«Разумеется. В Библии муравей приводится как пример трудолюбия, которому человеку нужно поучиться. Может, и от таэдов вы чему-то научитесь».

Именно этим наша делегация и занималась. Торговля информацией между Космофлотом и таэдами задышала, забила живым пульсом, к вящей радости обеих сторон. Они делились своими военными технологиями, а мы – технологиями в области межзвездных перелетов. Успех первых официальных контактов позволил поднять вопрос о взаимном открытии посольств. Правда, заключать какой-либо договор с Федерацией таэды вежливо, но твердо отказались, указав на уже существующий договор – со мной.

И адмирал Новак с военными, и доктор Нейфах с учеными пребывали в эйфории от первого контакта с инопланетной цивилизацией и открывающихся перспектив. Сияние «таэдского чуда» было столь ослепительно, что мое обследование пустого бункера вымершей расы Хозяев оказалось на периферии всеобщего внимания. И это позволило мне совершить тихое присвоение того шарика.

Разумеется, я не воровал артефакт! Как и положено, я внес запись о нем в журнал, отметив, что взял находку для изучения. В иное время эта уловка не сработала бы, но сейчас внимание начальства занимала обработка полученной от таэдов информации и обсуждение того, как преподнести Федерации новости о них. До этого и неккарцев, и моих спутников скрывали, сведения о них за пределы базы не распространялись. Теперь же предстояло официально объявить, что мы больше не одни во Вселенной.

Для человечества это станет историческим событием, днем прозрения, а для меня – всего лишь очередной главой в уже не раз прочитанной книге. Я давно в курсе, что мы не одни, и очень плотно – даже слишком плотно – общаюсь с инопланетянами трех видов. Мне было куда интереснее, что нашла Лира при изучении четвертой, мертвой расы дагонцев.

К сожалению, не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы подтвердить: Дагон действительно был населенной планетой со своей цивилизацией. Она показала мне разложенную на стерильно чистом столе коллекцию, от которой веяло холодом космической пустоты и слабым запахом древней органики. Три фрагмента костных останков, семь разрушенных объектов искусственного происхождения и еще три хорошо сохранившихся артефакта.

– На самом деле четыре, – сказала Лира, хитро улыбаясь. – Этот я приберегла для тебя. Три остальных точно такие же, так что от науки не убудет.

Она протянула что-то маленькое, скользнувшее мне в ладонь. Это оказался металлический крестик! Отличный от наших, разумеется. Два скрещенных прямоугольника из тусклого серебристого металла, чья поверхность была испещрена сложным рельефом – бугорками и вмятинами, складывающимися в асимметричный загадочный узор, который хотелось читать пальцами, как шрифт Брайля. И самое поразительное – маленькая изящная дужка на верхнем луче!

– Дагонцы носили это как кулон? – с удивлением спросил я.

– Судя по всему, да.

– Как удалось найти их так много, с учетом того что планета взорвалась?

– Кресты сделаны из иридия, поэтому и сохранились. Это самый прочный и тугоплавкий металл. Мы нашли один, а потом я настроила пустотный сканер на его спектр.

Дагонский артефакт на моей ладони притягивал к себе взгляд. Путешественник из другого времени, хранивший память о прикосновениях существ, чей облик я не мог себе представить.

– Странно, что дагонцы носили кресты. Они ведь не могли быть христианами…

«Разумеется, не могли. Крест – это один из самых распространенных символов, наряду с кругом и треугольником».

– Нельзя интерпретировать ксенологические феномены через призму земных культурных кодов, – сказала Лира. – Тем более что и на Земле кресты встречались также в дохристианских культурах.

– Да, Гемелл сейчас примерно то же самое говорит. Конечно. Интересно, что он для них значил?

– Мы имеем дело с «черным ящиком» цивилизации, чья внутренняя семантика навсегда утрачена. Поэтому можем строить массу гипотез, но никогда не узнаем правды. Как это часто у ксеноархеологов. Такова наша доля.

– Я могу его себе ненадолго оставить?

– Да. Это мой подарок.

– Спасибо, милая! – Я обнял ее.

А потом сунул руку в карман и достал оттуда шипастый шарик из зеленоватого металла.

– Я тоже кое-что нашел. Это новый артефакт Хозяев.

Желтые глаза Лиры озарились восторгом. Она взяла шарик.

– Ого! Для чего он?

– Неясно. Гемелл не знает.

– От него исходит покалывание, – прошептала она, завороженно перекатывая шарик по ладони. – Интересное ощущение. Словно прикосновение чего-то древнего и бесконечно одинокого…

– С прошлыми артефактами Хозяев было легко, потому что я знал их назначение. Управляются они силой мысли. Но, как оказалось, если ты не знаешь назначение артефакта, то он просто бесполезный кусок металла. Я пытался угадать, давать шарику мысленные команды, но ничего не происходило.

– И ты его прихватил… – усмехнулась она, возвращая шипастый шарик. – Да, все-таки повадки черных ксеноархеологов у нас сохранились…

– Ни в коем случае! Мы просто такие трудолюбивые ученые, что взяли работу на дом…

Позднее я повесил дагонский крест себе на веревочку рядом с моим крестильным. Стал все время носить его, несмотря на бурчание Гемелла о том, что это очень похоже на воровство, а не на исследование находки.

Дело было не в том, чтобы просто иметь «сувенир из небытия», – мне хотелось наполнить смыслом этот объект, чей исходный смысл невосстановим, и тем самым вдохнуть жизнь в осколок давно уничтоженной цивилизации. Чтобы она хоть в чем-то имела продолжение в современности.

Ах да, забыл сказать, что при отлете с Фомальгаута-2 мне опять дали охранников-таэдов. Тех же четырех воинов и одного нового, вместо Ыауи. Оаэа повысили, и теперь он стал лейтенантом. В нашей терминологии, разумеется. Помимо того, чтобы охранять меня и вынюхивать информацию о человечестве, на него взвалили груз подготовки к открытию таэдского посольства – первой ласточки грядущего союза наших миров.

Моста между двумя муравейниками.

Или, если угодно, перехода от первого свидания к более серьезным отношениям.

Отец

Все описанное выше многим покажется невероятным и фантастическим. Сосуществование с муаорро в одном мозге, оживление обезглавленной триста лет назад неккарки, посещение цивилизации таэдов, обнаружение новых артефактов вымерших рас…

Для меня же это стало рутиной, повседневной реальностью.

А вот то, что для многих является рутиной, для меня стало самым невероятным и фантастическим событием.

Я говорю про встречу с отцом.

Потому что мой отец умер пятнадцать лет назад. Героически погиб, спасая свой экипаж. Его смерть была фактом, внесенным в хроники. Он остался в прошлом – прославленный, оплаканный и отпетый.

И вот на обратном пути с Фомальгаута-2 в Федерацию я вдруг, зайдя в свою каюту, увидел его!

Папа сидел на стуле за моим рабочим столом. На нем был белый капитанский мундир и фуражка. Увидев меня, он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики тех же морщин, что хранила моя память.

– Здравствуй, сынок. – Тот же, папин, тембр голоса. – Очень рад тебя видеть!

Внутри меня похолодело, я инстинктивно отпрянул и уперся спиною в только что закрывшуюся дверь каюты. Хотелось закричать, но воздух словно застыл в легких.

Первая мысль была иррациональна: «Он пришел за мной?» Ее сменили рациональные: «Что это? Призрак? Или мой психоз? Или, может, я просто сплю?»

«Ни то, ни другое, ни третье», – напряженно ответил Гемелл, и его голос помог мне совладать со страхом и дезориентацией. Я посмотрел, отбрасывает ли папа тень. Да, она есть. Значит, не призрак.

«Гемелл, ты это видишь?»

«Вижу».

«Что это?»

«Не знаю».

Папа. Мы были очень близки в детстве, и, когда я стал подростком, это не изменилось. Хотя, как офицер Космофлота, он часто отсутствовал дома, его отлучки, словно пунктиры на карте моего детства, лишь подчеркивали цельность тех дней, что мы проводили вместе. Мы оставались на связи по переписке, а когда он возвращался, наверстывали в прогулках, разговорах, играх, совместных просмотрах мультфильмов и фильмов.

Мой классный, замечательный папа!

А потом настал тот майский день, когда к нам пришел офицер и капеллан. Из окна тянуло цветущей сиренью, а в прихожей стоял тяжелый дух официального визита. Нам передали соболезнования и орден, сказали, что папа погиб как герой, и мой мир рухнул. Я не мог поверить, что больше не увижу его. Сидел на балконе, уставившись в планшет, ожидая, что он вот-вот позвонит или напишет, и в то же время понимал, что этого не будет. У меня как будто сердце вырвали, было так больно, что жить не хотелось… Я жаждал увидеть папу еще разок, хотя бы один раз, чтобы поговорить, попрощаться…

И вот столько лет спустя я его вижу! И ничего не могу сказать – слова застряли в горле, как каменные глыбы.

Лицо его не было лицом мертвеца. Оно дышало жизнью, теплом, заботой. Отец сидел за моим столом так непринужденно, будто никогда и не умирал. Руки его лежали на столешнице – бледные, но настоящие. Мне даже показалось, что в воздухе витает запах знакомого одеколона и табака.

На его губах играла улыбка – та же, что и пятнадцать лет назад, когда я видел его в последний раз.

– Ты вырос, – сказал он.

– Ты умер, – ответил я.

Отец покачал головой.

– Я жив. И несказанно рад тебя видеть. Понимаю, ты смущен. У тебя много вопросов. Ты обязательно получишь ответы. Но сейчас у меня мало времени. Мне нужна твоя помощь, сынок. Очень нужна. Мы еще увидимся. Береги себя, ковбой!

И его не стало. Только что был – и нет.

Я сполз по двери и сел на пол, ощущая головокружение от соприкосновения с невозможным.

«Ты это видел? – снова спросил я у Гемелла. – Моего отца?»

«Видел. Это не галлюцинация».

Вдруг на груди я ощутил дискомфорт, какое-то жжение. Машинально коснувшись кителя, нащупал дагонский крестик. Он был горячим! Но в моей руке быстро остыл, будто ему больше нечего было сказать.

Как отец мог оказаться живым? А если жив, как мог появиться здесь, а потом просто исчезнуть? Во время путешествия в гиперпространстве звездолет находится в пузыре Алькубьерре, который совершенно непроницаем для передач изнутри и снаружи. Сам я не физик, но физики на этом настаивают.

Мог ли отец выжить? Его корабль упал, притянутый газовым гигантом, и был раздавлен им. Не взорвался – имплозировал, схлопнулся внутрь под чудовищным давлением. Ни один организм не смог бы этого пережить.

Это невозможно!

Тогда с чем я сейчас разговаривал? Я вспомнил, как давно, еще когда был атеистом, споря с Гемеллом, сказал: «Если бы Бог воскресил моего отца, я бы поверил»… Может, это то самое чудо от Бога?

«Не похоже. Он не сказал ничего про Бога. Ничего духовного. Ничего полезного. Он чего-то хочет от тебя».

Сердце бешено колотилось в груди, а в голове кружился вихрь страха, надежды и смятения.

«За многими видениями призраков стояли бесы. Злые духи. Ты уверен, что это действительно твой отец?»

Вместо ответа я лихорадочно достал дрожащими пальцами планшет. Нашел архив нашей переписки – той самой, что не открывал много лет. Пролистал до последнего сообщения, которое получил, когда папа был еще жив. Так, чтобы Гемелл тоже его видел: «Береги себя, ковбой!» Папа называл меня так с раннего детства, когда мы с ним играли в ковбоев.

«Это ничего не доказывает. Обманщик мог изучить вашу переписку».

«Нет! Он произнес эту фразу как пароль, чтобы подтвердить, что это именно он!»

Я поднялся с пола, все еще ощущая дрожь в коленях. Мне нужно было найти Лиру. В душе был полный хаос, смятение мыслей и чувств.

Я нашел ее в лаборатории, погруженную в изучение дагонских артефактов. Из колонки звучали фортепианные переливы и мужской баритон меланхолично пел что-то про горящую свечу.

– Привет! Чем занята?

– Постигаю непостижимое, – с улыбкой ответила она, выключая песню.

– Мне нужно с тобой поговорить. Как раз о непостижимом. Прямо сейчас. Там, где нас не потревожат.

Покинув лабораторию, мы прошли на площадку лестницы пожарного выхода. Здесь пахло пылью и металлом, а из решетки под ногами тянуло сквозняком, несущим ледяное дыхание корабельных трюмов. Я рассказал все. Лира слушала не перебивая, но ее янтарные зрачки расширились от удивления.

– Только, пожалуйста, не надо спрашивать, действительно ли я его видел и действительно ли это мой отец! Я и так думаю, не сошел ли с ума. Но я видел. Только что! И Гемелл тоже! Он не знает, что это!

– А как он выглядел?

– Как мой отец!

– А подробнее?

– Ну как… обычно… как всегда. В форме и фуражке… Уверенный, спокойный.

– Он постарел? Ведь прошло пятнадцать лет.

А это хороший вопрос!

– Нет, он выглядел так, как во время нашей последней встречи…

– Что касается его чудесного спасения, то, хотя это и невероятно, мы уже видели много невероятного, – продолжила она, нахмурившись. – Взять те же артефакты Хозяев, например. Но если он тогда выжил, то почему не состарился? И если он все это время мог выйти на связь, почему не вышел раньше?

– Может, его забросило в будущее? Наше настоящее. Что, если на том газовом гиганте была еще одна хроноаномалия, как на орбите планеты Муаорро?

– Он сказал, что снова свяжется с тобой?

– Да. Кажется, так.

– В следующий раз запиши его появление на видео. Планшет ведь у тебя под рукой.

– Знать бы, когда он будет, этот следующий раз…

– Доктору Нейфаху скажешь?

– Пока нет. Слишком мало данных. Вряд ли он добавит что-то принципиально новое к тому, что мы уже обсудили, а получить репутацию человека, который говорит, что видит мертвецов, мне не хочется.

Эта невероятная встреча стала осью, вокруг которой теперь вращалась моя жизнь. Все остальное – таэды, артефакты, отчеты – отошло на второй план. Отец обещал ответить на вопросы. И я стал их записывать. А записав, вычеркнул лишнее. Осталось четыре вопроса:

1. Как ты выжил?

2. Как ты появляешься здесь?

3. Почему не можешь остаться насовсем?

4. Какая помощь тебе нужна?

Я показал список Лире. Она предложила добавить вопрос о том, почему он не постарел. Но я решил, что это может подождать. Сначала основы.

Гемелл настаивал на том, чтобы заменить все вопросы одним-единственным: «Кто ты такой на самом деле?» Но задавать его было глупо. Очевидно, что даже если кто-то другой выдает себя за моего отца, то ответит: «Я твой отец».

Но кто бы мог выдавать себя за него? Как? А главное – зачем? Гипотеза насчет бесов не выдерживала критики – они могли искушать меня и более традиционными способами, через мысли и чувства. Гемелл привел пару примеров из древних житий святых, когда злые духи принимали облик какого-либо человека для своих козней. Но я все равно не был убежден. Тем не менее он потребовал, чтобы я носил с собой пузырек со святой водой и окропил ею отца, когда увижу его снова. Я послушался, просто чтобы исключить эту версию. У нас хранилась святая вода с прошлого Крещения Господня.

Итак, при появлении отца надо будет обрызгать его и снять на планшет. Меня терзали сомнения.

Но папа не появлялся. Прошел день, второй, неделя… Я начал нервничать. Что, если он может появляться только раз в пятнадцать лет и в следующий раз я его увижу, когда мне будет сорок четыре?

– Сынок, у меня мало времени, – раздался голос за спиной, когда я был один на складе артефактов.

Я вздрогнул и развернулся. Отец стоял у стеллажа, но теперь в его позе было что-то напряженное. Как будто ему больно, а он пытается это скрыть.

– Ты хочешь знать, как я выжил, – почти без паузы продолжил он. – Меня выдернуло из корабля за миг до имплозии. Перекинуло в какое-то помещение. Построенное не людьми. Я не знаю что, как и почему. Здесь никого нет. Только приборы. Не наши, не человеческие. Но они откликаются на мысленные команды…

«Доставай пузырек!»

Завороженно слушая, я сунул правую руку в карман. Пальцы наткнулись на прохладное стекло, с трудом открутили маленькую крышечку.

– …Я не знаю, как именно это работает, но мне удалось наладить один прибор, который обеспечивает нашу связь. На короткое время.

«Брызгай на него!»

Выхватив пузырек со святой водой, я резко окропил папу.

Он не закричал, не зашипел, не задымился, не исчез с громким хлопком в клубах серного дыма. Лишь удивленно моргнул, смахнул капли с лица и спросил:

– Что ты делаешь?

Я почувствовал себя последним идиотом.

– Прости, папа, я… прости, пожалуйста…

– Неважно. Связь может оборваться в любую минуту…

– Как я могу тебе помочь?

– Прилети и забери меня отсюда!

– Как мне тебя найти?

Отец открыл рот, чтобы ответить, и вдруг был стерт с холста реальности. Опять исчез!

– Нет! Нет! Папа! Блин, все из-за тебя! – крикнул я Гемеллу. – Зря только время потратил на твою дурацкую проверку! Он мог бы успеть сказать!

Гемелл ничего не ответил, что с ним бывало крайне редко.

– Да что тут такое жжется? – раздраженно спросил я, прикасаясь к груди, и обнаружил, что дагонский крест опять стал горячим.

Сняв его, я внимательно осмотрел артефакт. Словно в первый раз. В моих руках он медленно остывал. Я начал видеть отца только после того, как надел на себя это творение погибшей цивилизации. Здесь явно есть какая-то связь!

– Вы уже изучали дагонские кресты? – спросил я Лиру, когда мы встретились.

– Разумеется.

– Можно почитать предварительные отчеты?

– Да, без проблем. А откуда такой внезапный интерес?

Я рассказал ей про второе появление отца и повышение температуры артефакта.

– Извини, забыл снять его на планшет… Папа ответил на все четыре вопроса, хотя я успел задать только один. Но этот крест…

– Корреляция между появлением отца и активностью дагонского артефакта статистически значима. Это не случайность.

– Да, но это не связано со сверхъестественными силами, ведь мой второй крестик – точнее, первый, христианский – никак не реагирует. И проверка святой водой тоже ничего инфернального не выявила. Какой стыд, что я вообще на это пошел… А еще ученый!

– Ты провел эксперимент и исключил одну из гипотез. Так и работает ученый. На самом деле благодаря этому ты выяснил кое-что важное. Капли попали на отца, он их вытер, так? Они не пролетели сквозь него, как было бы с голограммой?

– Да…

– Значит, твой отец попадает сюда во плоти. Теперь мы это знаем точно.

Она передала мне отчеты об изучении дагонских артефактов. Я изучил их вдоль и поперек, но ничего полезного не нашел – стандартные физико-химические анализы да внешнее описание.

– Тебе не кажется, что эти кресты достаточно толстые для того, чтобы поместить внутрь миниатюрное устройство? – спросил я, когда мы встретились на следующий день.

– Да, мы думали об этом. Но имеющиеся на корабле приборы сквозь металл заглянуть не могут, а разрушать один из немногих дагонских артефактов доктор Нейфах не позволит. Да я и сама не хотела бы.

– Понимаю.

Ни одна мысль еще не захватывала меня так всецело и властно, как эта: папа жив! Это не призрак, не голограмма, не манифестация идеи возвращения отца, застрявшей в лабиринте памяти, – он живой, настоящий, дышащий! И его можно спасти! Как обрадуется мама! И Катя! И бабушка!

«Где находится газовый гигант, на который упал его звездолет?» – спросил Гемелл.

Я показал на карте.

«Это за пределами империи Хозяев».

Мы оба пришли к заключению, что пустой бункер, в котором приборы управляются мыслью, с наибольшей вероятностью должен быть объектом Хозяев.

– Может, границы их империи раздвинулись с тех пор, как ты заступил на пост и получил свою карту? – предположил я.

«Такое возможно».

– Но почему тогда с ним не произошло того, что было со мной при проникновении на объекты Хозяев? Почему не явился Смотритель этого бункера?

«Если технология Хозяев перенесла его сразу внутрь, он не считается нарушителем. Потому Смотритель может и не быть активирован. Или же Смотритель этого места мертв».

– Интересно, что он там ест?

«Хороший вопрос. Найти в таком месте пригодную для человека пищу вряд ли возможно».

– Надо срочно спасать его! Не хватало еще, чтобы папа умер там с голоду!

«Как именно ты собираешься его спасти?»

Я уже обдумал это. Сначала – выведать у отца координаты места, где он находится. Это главный вопрос для следующей встречи. Затем – идти к доктору Нейфаху, открыть ему все и просить об организации спасательной экспедиции. Надеюсь, моего красноречия хватит.

И все же почему дагонский крестик нагревается каждый раз? Не он ли является причиной этих встреч? Может, и бункер тот, куда попал папа, принадлежал не Хозяевам, а дагонцам? Ведь могли они жить не только на своей планете?

– Итак, предварительная гипотеза такова, – подвела итог наших долгих обсуждений Лира. – На орбите газового гиганта, близко к поверхности, находилась временная аномалия либо специальное устройство. Смысл его в том, чтобы спасать падающих разумных существ, перенося их во времени и в пространстве.

– Или только в пространстве, – поправил я, – если допустить, что отец попал в некий стазис на пятнадцать лет и лишь недавно из него вышел.

– Да. Но факт в том, что визуально он не постарел и его форма не износилась. Очевидно, система сработала в автоматическом режиме, раз в том месте никого нет и никто не появился, чтобы обратить на него внимание.

– Пока не появился.

– Ага. Твой отец смог наладить устройство связи, управляемое мысленными командами, чтобы дважды поговорить с тобой, – увлеченно продолжила жена. – Каким-то невероятным образом оно может транспортировать его сюда даже сквозь пузырь Алькубьерре, но при этом неспособно обеспечить это надолго.

– Может, и способно, просто папа еще не разобрался как. А мы еще не разобрались, как узнать координаты его местонахождения… Без чего спасательной экспедиции не получится.

– У меня есть решение. Поскольку благодаря подсказке Гемелла и святой воде ты установил, что отец здесь появляется во плоти, то можно передать ему еду и навигационный прибор, с помощью которого он определит координаты того места, когда вернется туда! А во время следующего визита сообщит их тебе.

– Верно! Интересно, если я обниму его, перенесет ли устройство меня туда же, где он?

– Ага, и тогда придется спасать не одного, а сразу двоих Светловых. Давай лучше без этого.

– Ладно.

– И наконец, сам объект, на котором он находится. Если судить по приборам, которые управляются мысленно, то он создан Хозяевами. Если принять во внимание реакцию дагонского артефакта, то, возможно, дагонцами. Хотя крест может реагировать и просто на саму технологию переноса твоего отца сюда. Ну и, в-третьих, если речь о путешествии во времени, то это…

– Враги Хозяев! – выдохнул я.

Загадочная раса, победившая и уничтожившая Хозяев. И тогда, получается, папа может привести нас на их объект!

Вскочив от волнения, я тоже стал шагать взад-вперед по каюте, как Лира незадолго до этого.

В последующие дни я везде ходил с небольшим синим рюкзачком. В нем лежали питательные батончики и компактный локатор. Неизвестно, где и когда появится папа, так что приходилось носить это везде. И ждать.

Ждать с тем нетерпеливым, сладостно-щемящим чувством, какое бывает только в предвкушении чуда.

Иши

Да, чуть не забыл рассказать про наше посещение Мириши. Так мы назвали планету, где располагался родной город Иши, нашего первого оживленного неккарца, и где он сбежал от нас. Проявив тем самым вопиющую неблагодарность (или, что более вероятно, здоровые инстинкты самосохранения).

Когда Надя родила дочь – что было невероятно значимым событием для неккаристики, – то попросила нас отвезти ее на Мириши.

– Разумеется, я не буду нянчиться с детьми, – сказала она. – Пусть этот лодырь сделает хоть что-то полезное.

Ну а доктор Нейфах только и ждал случая. Ему было весьма интересно увидеть неизвестный еще науке неккарский город и второго живого неккарца.

– Я знаю, что должна буду там сделать, и сделаю это, – сурово сказала Надя.

Мы все тактично промолчали. Как вы можете знать из моего ролика «Секс у неккарцев», принесшего мне определенную известность, процесс зачатия у этой расы не был сопряжен с позитивными ощущениями, что и являлось причиной их низкой численности. Во многом данную сферу регулировало неккарское государство и общество, притом довольно жестко, но теперь ни того ни другого не осталось.

– Нервничаешь? – спросила меня Лира, когда наш звездолет наконец извергся из гиперпространства в системе, где была Мириши.

– Да.

– Он уже наверняка простил и забыл.

– А я нет.

Речь шла о моем позоре. Когда мы были здесь в прошлый раз, Иши показал мне сделанную им в подростковом возрасте скульптуру. Это было у них чем-то вроде обряда инициации. Потом он выбрал стезю ученого, так что та вещь осталась единственным его произведением искусства. Сделанная в то время, когда мертвый ныне город еще был полон жизни. Такое доверие неккарца очень тронуло меня.

А потом, когда Иши сбежал от нас, я взбесился. Бродил по городу, выкрикивая его имя. Наконец, дойдя до площади, где находилась его скульптура, в припадке бессильной ярости растоптал ее.

Мне очень стыдно за тот безумный акт вандализма. Хорошо, что ранее, как только увидел, я успел снять ее и сделать 3D-модель. А потом, на обратном пути, потратил много времени и сил на то, чтобы своими руками восстановить фигуру из глины. Она была абстрактной, как и все неккарское искусство, и представляла собой полый шар, покрытый перфорацией треугольной формы. Если долго смотреть, начинало казаться, что асимметричный узор оживает и двигается.

Я дал себе слово, что не посмею снова ступить на Мириши без восстановленной скульптуры в руках. И сейчас она лежала в каюте, ожидая момента передачи.

Не знаю, простил ли Иши мой поступок. Надеюсь, что простил. Но точно не забыл.

В прошлый раз, когда мы посещали Мириши, я был капитаном. Главным. А теперь я не главный, просто член команды. И замечательно. Все хлопоты и груз ответственности лежат на ком-то другом. Конкретно на докторе Нейфахе в том, что касается научной экспедиции, и на капитане Ю Широнге в вопросах логистики и безопасности. Он командовал десантным кораблем «Непобедимый», который был выделен для этой экспедиции. Спокойный и компетентный командир из старшего поколения.

На Мириши всего один город. Его название переводится как Синий. Мы опустились там же, где и в первый раз, на площади перед космопортом. Теперь наш звездолет был побольше, так что едва уместились. Все было согласовано заранее – первыми выйдем Лира, я и Надя. Чтобы не спугнуть Иши новыми лицами.

И вот мы вышли. Стоим на залитой солнцем площади, ждем. Тихо, слышно только чириканье птиц да шелест крон огромных разросшихся деревьев. В воздухе разлит запах сырого камня, опавшей листвы и смолистой древесины. Тот же, что и в прошлый раз. Думаю, такой во всех неккарских городах. Запах остановившейся истории. Но кое-что изменилось, и это заметил не я один.

– Нет тел, – сообщила Надя. – На ваших записях с прошлого посещения площадь была усеяна скелетами.

Это правда. Оружие Хозяев уничтожило эту расу в один миг, так что все неккарцы попадали замертво там, где смерть застала их.

– Иши после возвращения похоронил свою семью и обмолвился, что хотел бы захоронить всех умерших в городе. Видимо, действительно занимался этим и преуспел.

– Прошло семьсот пятьдесят дней. – Надя с сомнением покачала головой. – В Синем проживало свыше двадцати семи тысяч неккарцев. Это примерно по тридцать шесть тел в день. Иши не мог в одиночку выдерживать такой темп. Значит, очистил лишь некоторые места. В частности, космодром. Видимо, ждал вас.

– Что-то долго он не показывается для того, кто ждал, – нервно сказал я, держа в руках белый пакет с восстановленным шаром.

– Он выйдет, – уверенно сказала Надя.

«На самом деле неккарец вполне мог умереть за эти два года, – спокойно заметил Гемелл. – От голода. От болезни. От несчастного случая. Выживать одному на планете отнюдь не легко, и он к этому не был приспособлен. Я бы не исключал и суицид».

С ужасом я понял, что это может быть правдой. Каково же было Иши умирать здесь одному, в этом музее собственной погибшей цивилизации, где каждый камень должен был напоминать ему о безвозвратной потере? Какой трагедией это обернется для Нади! Для проекта восстановления их расы!..

– А что, если он… – обеспокоенно заговорила Лира, но не окончила.

Потому как показалась его фигура – неккарец вышел из-под сени дома, что стоял по левую руку от арки космопорта. Он осунулся, одежда на нем обветшала. Иши шел через площадь медленно, потом быстрее. Его взгляд, четыре черных уголька, был прикован к Наде.

Он остановился в пяти шагах и затараторил что-то на своем языке. Я разобрал лишь неккарское имя Нади – Чсиаллат. Нас же с Лирой Иши будто и не видел.

– Я говорю по-русски, – сухо ответила Надя.

– Как ты выжила? – спросил он на русском. – Твоя голова…

– Люди пришили ее обратно. – Отогнув воротник, она показала шов на шее. – Они спасли меня. Как и тебя до этого.

– А Кщжеаллогх?

– Его спасти не удалось.

– Ясно. – Он не сводил с нее изумленного взгляда. – Значит, нас только двое.

– Не только.

– А кто еще? – Иши встрепенулся, в его позе читалась внезапная надежда.

– Вообще-то, тут еще стоят Сергей и Лира. Они давно ждали этой встречи. А ты даже не поприветствовал их. Ты чего позоришь нашу расу?

Иши повернулся к нам с таким видом, словно только что заметил.

– Лира, – кивнул он. – Сергей.

– Привет, – неловко сказал я, доставая из пакета шершавый глиняный шар, испещренный узором из треугольников.

Вздохнув, протянул его Иши со словами:

– Я прошу прощения. За то, что сделал с твоей скульптурой. Мне очень стыдно. Прости, пожалуйста, и прими в качестве извинения…

Иши осторожно взял шар из моих рук, повертел его, оглядывая со всех сторон. Потом, не проронив ни слова, опустил на тротуар и осмотрел еще раз, уже сверху, покачивая головой. А потом вдруг нога его описала параболу. Удар! Еще удар! И еще! Он растаптывал шар, возвращая его в прах, в первичный хаос не-сделанности. В то же, что я сотворил с его шаром.

После чего поднял голову и спокойно произнес:

– Твои извинения приняты.

– Ты совсем рехнулся? – возмутилась Надя. – Знаешь, сколько Сергей потратил времени, чтобы это сделать?

– Я поступил симметрично. Люди это понимают.

– Да, все в порядке, – вмешался я, ощущая, как в душе разливается волна странного, пьянящего облегчения. – Спасибо, что простил меня.

Конечно, в первое мгновенье было больно, и не из-за скульптуры, а от мысли, что Иши не принимает мое раскаяние. Но когда я услышал: «Извинения приняты», то испытал такое головокружительное освобождение, что ради этого не жалко было бы и три таких шара принести в жертву. И даже тридцать три.

– И тебе спасибо, что спас и привез Чсиал…

– Мое имя Надя!

– Надя? – переспросил он. – Сокращенно от Надежды. Надежда на что?

– Если сразу не понял, то и объяснять бесполезно.

Иши наклонил голову, задумчиво разглядывая ее.

– Ты какая-то другая…

– А ты все тот же. И это не комплимент. Ты здесь два года. Что сделал за это время?

– Похоронил многих жителей города. Включая твоих родителей.

– Ты тратишь свою жизнь на мертвых?

– У меня не было выбора, ведь я не знал, что ты жива… Но теперь вместе…

– Я не останусь с тобой!

– Нет? Но разве не для этого ты сюда прилетела? Разве мы не должны жить вместе? Как последние неккарцы?

– Конечно же нет. Люди хотят, чтобы мы попытались спасти наш вид. Они верят, что это возможно. Они верят, что мы этого заслуживаем. Я не верю. Но я в долгу перед ними. Поэтому сделаю со своей стороны все, что требуется. Как бы это ни было неприятно.

– Я… – Иши посмотрел на нас. – Хорошо. Я согласен. Я тоже готов сделать все, что потребуется для рождения наших детей.

– Замечательно, – сказала Надя, внезапно доставая металлический прибор. – Замри, пожалуйста.

А вот это уже было не по плану. По крайней мере, мне о таком плане не говорили. Иши подчинился, поскольку не имел понятия, что у нее в руке, но я узнал и пришел в ужас.

– Постой, что ты собираешься… – начал я.

Стремительным армейским шагом она пересекла разделяющее их пространство и воткнула экстрактор в паховую область Иши. Он вскрикнул от боли. А потом отпрыгнул от нее, вопя что-то на неккарском.

– Я говорю по-русски, ты забыл? – спросила она.

– Что ты сделала?! – Он прижимал рукой место прокола.

– Извлекла семя. Представляешь, люди могут оплодотворить меня даже без того, чтобы нам пришлось совершать соитие! Жаль, что мы сами не дошли до такой технологии.

– Ты сумасшедшая! Почему не спросила меня?

– Ты же сказал, что готов сделать все, что потребуется для рождения наших детей. От тебя требуется только это. Жди здесь, я сейчас вернусь. Надо заморозить семя.

И с этими словами она ушла в звездолет. Лира тем временем достала из кармана белую упаковку и протянула Иши со словами:

– Вот пластырь.

– Вы знали, что она это сделает? – спросил Иши, и в голосе его звучала обида.

– Я не знал.

– А мне Надя сказала только, что стоит взять пластырь. Сильно болит?

– Терпимо. Спасибо.

Мы стояли втроем в тишине мертвого города – я, Лира и последний неккарец, заклеивающий ранку пластырем, – трое существ, объединенных неловкостью и смутной надеждой, что история этого места, вопреки всему, возможно, совершит еще один виток.

– Что вы сделали с ней? – спросил Иши, закончив с пластырем. – Чсиаллат была самой нежной и мягкой девушкой из всех, кого я знал… На ней теперь ваша форма…

– Она решила стать матросом Космофлота. Мои попытки отговорить ее оказались тщетны.

– Тем не менее спасибо, что спасли ее. Я бесконечно рад вновь ее видеть… даже такой. Кщжеаллогх действительно не выжил?

– Увы. Мы пытались его спасти, но не удалось. Слишком много внутренних повреждений. Он умер на операционном столе.

– Понимаю. Спасибо, что попытались.

– Мы привезли его тело, чтобы можно было похоронить здесь, по-вашему.

– Это… очень правильное решение. – Он помолчал. – Сергей, мне не стоило уничтожать твой шар? Ты не для этого его принес?

– Ты все сделал правильно. Как ты вообще жил здесь все это время?

– Честно говоря, трудновато, особенно пока не смог наладить добычу и заготовку пищи и починить для себя дом. Одному все-таки тяжело. Я посмотрел все ваши фильмы и сериалы, что успел записать на планшет. Пока не разрядилась батарея. Без этого, наверное, свихнулся бы от одиночества. Но теперь уже привык. Так что с вами я все равно не полечу.

– Мы этого и не предлагаем, – сказала Лира.

– А где Келли?

– Наши пути разошлись.

– А Герби?

– Остался на базе.

Неккарец помолчал, а затем признался с неожиданной теплотой:

– Я скучал по вам. Иногда жалел, что остался здесь. На самом деле… я не уверен, что не хотел бы полететь с вами. Много раз хотел, да и сейчас, возможно, хочу. Но я не могу бросить все это… – Он обвел рукой окружающие дома. – Пока я живу здесь, это тоже живо. Город жив, даже если в нем только один житель…

– Тебе не придется больше быть одному, – сказала Лира.

В этот момент шлюз за нашей спиной раскрылся, и по тому, как изменилось выражение лица Иши, я понял, что вернулась Надя. И вернулась не одна. Это как раз было запланировано и много раз обсуждено.

– Что это? – воскликнул он. – Кто?

– Дочь Нади и Кщжеаллогха.

– Но как? А, понимаю. Видимо, с помощью той же штуки…

– Да.

Надя подошла и протянула ему мирно спящую дочь, завернутую в стандартный термочехол розового цвета. Иши, помедлив, принял ее с таким благоговением, будто держал не ребенка, а всю свою погибшую расу.

– Ее зовут Маргарита, – сказала Надя.

– Но что мне с ней делать?

– Вырастить. Тебе ведь все равно нечем заняться.

– И что потом?

– Это твоя будущая жена. Размножайтесь. Попытайся восстановить нашу расу. Или хотя бы продлить еще на пару поколений. Тебе ведь все равно нечем заняться.

– Вообще-то, я занят!

– И чем же?

– Я восстанавливаю наш город!

– Для кого?

Иши промолчал.

– Или же ничего с ней не делай. На самом деле это люди хотят, чтобы мы попробовали спасти наш вид. Лично я не думаю, что мы заслуживаем второго шанса. Особенно глядя на тебя. Но раз люди просят, я делаю все, даже самое неприятное.

– Ты неправа! – резко возразил Иши, и Маргарита беспокойно заворочалась у него на руках. – Мы заслуживаем, и мы сможем. Но ты должна остаться здесь со мной. Мы сделаем это вместе!

– Должна? – спросила Надя, и в ее тоне послышался ядовитый привкус. – Тебе?

Под немигающим взглядом неккарки Иши вдруг потупился и отступил на шаг.

– Ты ведь им ничего не сказал, так ведь? – продолжила она.

– Я многое им рассказывал…

– Но не о том, что мы с Кщжеаллогхом просили тебя не лезть в тот бункер? Это ты настоял на решении, которое привело к гибели всей нашей расы! – Показав рукой на пустые дома, Надя выкрикнула: – Они все погибли из-за тебя!

Маргарита проснулась и недовольно закряхтела.

– Ну вот, ребенка разбудили! – отчитала их Лира.

– Извини, – откликнулась Надя.

Опустив голову, Иши молчал, словно окаменев.

– Он не виноват, – вмешался я. – Он ведь не знал, что это может представлять такую угрозу… Виноваты Хозяева, и только они!

– Но он знал, что туда не стоит проникать против воли Хозяев. – Ее слова били как удары молота. – Нас никто не приглашал войти. Я лично ему об этом сказала. И он не послушал! А теперь хочет, чтобы я с ним здесь осталась? Помогала хоронить тех, кто погиб из-за него? И каждый день видела ужасные последствия его сумасбродного выбора? Посвятила всю свою жизнь безнадежной попытке исправить его преступление?

– Прости… – прошептал Иши, не поднимая взгляда.

– Прощение надо заслужить делом. Сергей воссоздал разрушенный им шар. Теперь твоя очередь воссоздать то, что ты разрушил. Начни с Маргариты. Я прилечу сюда еще раз, когда рожу следующего ребенка. Уже нашего. И проверю, как ты ее воспитываешь и можно ли тебе доверить другого. Учи ее русскому языку. Показывай человеческие мультфильмы. Мы не сможем выжить без людей. Мы теперь тоже часть Человеческой Федерации.

– Хорошо. Я все сделаю.

– Покажи, где живешь.

В тот же день мы вынесли криогроб с телом Кщжеаллогха. Иши и Надя провели погребальную церемонию, на которой нам разрешили присутствовать. Наконец-то удалось увидеть и запечатлеть эту часть неккарской культуры! Впрочем, не в полном виде, так как Надя, считающая себя оглашенной христианкой, удалила из нее какие-то элементы, которые назвала «нелепыми суевериями».

И когда я смотрел на них двоих, застывших у гроба третьего, меня охватило благоговейное осознание смены эпох: последняя экспедиция неккарцев наконец завершила свое трехсотлетнее странствие и вернулась в полном составе домой. В место, откуда стартовала. Звучал заключительный аккорд в симфонии прежней неккарской истории, которая, завершаясь на наших глазах, уступала место новой.

Лира держала на руках не по-детски тихую Маргариту, и это был первый и последний раз, когда та видела своего отца. О чем, конечно, у нее не останется воспоминаний.

Мы пробыли на Мириши пару недель. Надя помогла Иши обустроить быт Маргариты, проверяя, усвоил ли он все насчет кормления, сна и так далее. Доктор Нейфах и его люди высыпали на улицы Синего. Наш начальник познакомился с Иши и с большим энтузиазмом общался с ним. А наши коллеги изучали город, но ничего в нем не брали. Для НИЦ «Фронтир» артефакты неккарцев интереса не представляли. Напротив, мы привезли и передали Иши многое, дабы помочь ему: солнечные панели, пауэрбанки, одежду, инструменты… Ученые определяли, какие из домов еще можно поправить малыми силами, а какие – уже нет. Восстановление неккарской расы было амбициозным проектом доктора Нейфаха.

Из всех человеческих вещей, что мы привезли, наш неккарский друг больше всего порадовался куриным крылышкам, а также новой библиотеке музыки и фильмов. И в ответ Иши с трогательной и неловкой торжественностью вручил мне сделанную им подборку песен, что служили утешением в его добровольном изгнании.

Я послушал ее позднее. Многое было из тех времен, когда музыку создавали с помощью нейросетей, так как симфонические оркестры, разумеется, не были в числе первых переселенцев, да и студии звукозаписи отнюдь не стояли в списке первоочередных зданий к постройке на новых планетах. Профессиональные музыканты появились в колониях нескоро, так как жизнь первопроходцев не оставляла возможностей для ежедневных занятий по освоению инструмента и оттачиванию мастерства.

Была в подборке Иши и та песня про «красивую судьбу», о которой он спрашивал меня, еще когда летал с нами на «Отчаянном». Довольно мрачная по своему содержанию. Первые колонисты, а также их ближайшие потомки любили такое слушать. Своего рода механизм коллективной мнемотехники, призванный не дать забыть, от чего именно они улетели с Земли и ради чего несут тяготы жизни первопроходцев. Но в моем поколении такое уже мало кому нравится.

Кое-что касалось религиозной тематики, и одна даже понравилась Гемеллу. Впрочем, только своим содержанием.

А вообще в подборке Иши оказалось много минорных песен, наполненных щемящей тоской, и я поинтересовался причиной такого выбора. Это было в последний день нашего пребывания на планете, когда в воздухе уже пахло прощанием.

– Вы научились создавать красоту даже из собственной боли, – ответил Иши. – А значит, и в моей боли она может быть. Красота и смысл. И это дает мне силы жить здесь… после всего…

Мы вновь сидели с ним на остановке, расписанной его дедом. Оттуда открывался впечатляющий вид на океан пустых окон и безмолвных улиц мертвого города.

– Я хотел бы признаться кое в чем, – заговорил я.

«Не стоит», – возразил Гемелл, но я продолжил:

– То мерцающее существо из бункера Хозяев, которое уничтожило твою расу и пыталось уничтожить мою… Помнишь, я сказал, что мы убили его?

– Помню.

– Мы убили только тело. А его разум остался здесь. – Я постучал указательным пальцем по своему виску. – И он до сих пор во мне.

Иши развернулся всем корпусом, его четыре глаза изучали мое лицо, будто выискивая признаки лжи или безумия.

– Его зовут Гемелл. Он очень сожалеет о том, что сделал с твоей расой. Он пытался избежать этого, но не мог. Хозяева внедрили в него программу, которую пришлось исполнить. Чувство вины не покидало его с тех пор никогда.

– Как и меня.

– И теперь он хочет кое-что тебе сказать…

«Не хочу».

«Хочешь. Говори!»

Пока Иши смотрел на меня своими четырьмя глазами, мы с муаорро поменялись местами.

– Я Гемелл, – глухо заговорил он, двигая моими губами. – Я…

– Я прощаю тебя, – перебил Иши.

Помолчав, мой сосед по разуму промолвил:

– Спасибо. А я прощаю тебя за то, что вторгся на мой аванпост и вынудил меня стать тем, кем я не хотел… Мы простили друг друга, но простить себя не сможем никогда.

– Не сможем.

– Даже понимая, что нашей воли в том не было. Тем не менее есть надежда. Бог, сотворивший Вселенную, Своим промыслом направляет все события, даже самые ужасные, к чему-то прекрасному. И это… – Гемелл обвел моей рукой, указуя на мертвый неккарский город. – Это Он тоже направит. И может быть, ты станешь частью Его великого замысла. Молись Ему. Проси Его помощи. Потому что тебе она правда нужна.

Иши отвернулся, скользя взглядом по руинам.

– Ты говоришь о Боге людей? Ты в Него веришь?

– Я говорю о Том, Кто создал всю Вселенную и не принадлежит никакой расе. Но заботится обо всех.

– Видимо, не обо всех Он заботится в равной степени, если людей Он от тебя спас, а нас – нет.

– Его промысел охватывает всех, но не у всех в нем равная роль. Тем не менее и вам Он дал второй шанс. И дал именно через людей. Если бы Сергей с командой не вошел в тот бункер, вы бы находились там обездвиженными до скончания мира. Ты не думал о том, что Бог привел их туда в том числе и ради вас?

– Нет. Но я обдумаю это.

Bepul matn qismi tugad.