Kitobni o'qish: «Нежная королева»

Глава 1. Пристань прошлого

Солнце в это утро не просто светило, а пылало, разливая тепло по зеркальной глади Средиземного моря. Частный детектив Инга Ярцева стояла на пирсе порта Монако, щурилась от ослепительного блеска воды и ловила себя на мысли, что её тело помнит совершенно иные ощущения. Россия, с её прохладными туманами и колючими ветрами, осталась за четырьмя часовыми поясами. Но не покидала душу верность северному небу, пронизывающему холоду и серым дням, знакомым с детства.

Здесь же, на Лазурном Берегу, даже воздух оказался другим — солёным, сладковатым, пропитанным дорогим кремом для загара и чьей-то беззаботной жизнью, текущей по иным законам. Ветер трепал её короткие тёмные волосы, играл с лёгким платьем — единственной уступкой югу, сделанной в дьюти-фри, потому что дома, в петербургском гардеробе, царили чёрные водолазки и куртки, привыкшие к сырости и умеющие защищать от промозглого воздуха. Платье облепляло колени, словно извинялось за свою неуместность среди этой роскоши и праздности.

«Как я здесь оказалась?» — спросила она себя в сотый раз, и в сотый же раз не нашла вразумительного ответа. Вероятно, всему виной тот смутный зов, который пришёл в письме, написанном знакомым почерком. Вопрос оставался без ответа, повисая в воздухе, как воздушный шар, не желающий улетать. Она перебирала в памяти обрывки недавнего прошлого, но картинка складывалась неполной, будто кто-то намеренно стёр важные детали.

— Мадам Ярцева?

Голос — с идеальным английским произношением и французским акцентом, похожим на намёк — вывел её из задумчивости. Инга обернулась. Мужчина в белоснежном костюме стоял перед ней с той безупречной прямотой спины, которая бывает либо у военных, либо у тех, кто привык подчиняться воле хозяина. Солнечные очки в золотой оправе скрывали глаза, делая его лицо непроницаемым, как фасад дорогого отеля. Улыбка на его лице — вежливая, отрепетированная, принадлежащая хорошо обученному персоналу — как бы говорила: «Я здесь, чтобы вам услужить, но не задавайте лишних вопросов, ибо ответы могут вам не понравиться».

— Капитан Батист, — представился он, чуть склонив голову в знак приветствия. — Господин Романович просил встретить вас и проводить на борт.

Он указал на причал, где на лёгкой волне покачивалась конечная цель перелёта – великолепная огромная яхта, сверкающая белизной на фоне бирюзовой воды. Инга повидала немало дорогих игрушек за годы своей работы: особняки, которые пахнут кровью — запах не выветривается, въедается в мрамор и паркет, становясь частью интерьера; замки с привидениями, где настоящие монстры носили человеческие лица и прятались за фасадами респектабельности; частные самолёты, в салоне которых наследники умирали быстрее, чем успевали завещать состояние. Но эта яхта была прекрасна особой, холодной красотой: семьдесят метров белоснежной стали, тиковое дерево, три палубы и вертолётная площадка на носу. А для тех, кому мало моря, бассейн на корме. Вода в нём переливалась бирюзой и казалась теплее морской, словно сама природа проиграла битву с инженерией. Название шло золотыми буквами на чёрной полосе у ватерлинии: «Tendre Reine», вычурное и мелодичное.

— Впечатляет, — сказала Инга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — «Нежная королева» — удачное название.

Слова вышли сухими, как песок, потому что внутри, под рёбрами, шевельнулось нехорошее — то самое профессиональное чутьё, которое не обманывало никогда: слишком красиво, слишком богато, слишком много блеска для обычной семейной встречи. Всё это сияние под знаком «слишком» казалось декорацией, за которой скрывалось нечто тёмное и липкое.

— Господин Романович любит производить впечатление, — капитан улыбнулся шире и протянул руку, чтобы помочь подняться по трапу.

— Может быть, — ответила Инга, ступая на палубу и чувствуя под ногами надёжную твёрдость дорогого дерева. — Я его двадцать лет не видела. Люди меняются…

Капитан ничего не ответил. Только усмехнулся уголком губ — коротко, почти незаметно, но Инга уловила этот жест и поняла его безошибочно. Ясное дело, что Абрам Романович не изменился ни на йоту, несмотря на годы, состояния и грандиозные проекты. Он оставался тем же сложным, противоречивым человеком, которым был когда-то.

***

Она знала его ещё в университете, на юридическом факультете, где они оба «грызли гранит науки» — избитая фраза, но так и было на самом деле. Общежитие с не очень чистыми лестничными клетками, запах дешёвого табака, смешанный с ароматом растворимого кофе, и бесконечные споры о природе права — до хрипоты, до трёх ночи, до момента, когда кто-то не бросал уставшим голосом: «Кант всё равно переиграл бы Гегеля». Абрам Романович — тогда просто Абраша — был самым странным и запоминающимся человеком на их курсе. Сын инженера и библиотекарши, он носил потрёпанные свитера, такие старые, что нитки торчали во все стороны, как усы у кота, создавая образ этакого рассеянного профессора. Но при этом цитировал Канта на немецком, не заглядывая в шпаргалку, и с лёгкостью оперировал философскими категориями, которые другим давались с трудом. И всегда — Инга до сих пор не понимала, каким образом — угощал вечно голодных однокурсников бутербродами с икрой, которые таинственным образом появлялись в его старом рюкзаке, будто по мановению волшебной палочки.

Она помнила его руки. Длинные, тонкие пальцы, с аккуратными ногтями — такие часто бывают у хирургов или музыкантов. Они порхали над страницами учебников, оставляя на полях рисунки — забавные карикатуры на преподавателей, иногда мрачные, почти готические, но всегда точные и выразительные. Помнила его смех — громкий, раскатистый, заразительный, он смеялся, будто знал какую-то вселенскую шутку, которую никто больше не слышал, и этот смех поднимал настроение всем вокруг. И помнила, как он исчез: на пятом курсе, перед самым дипломом, он сказал коротко: «Уезжаю к дальним родственникам в Израиль». И всё. Больше о нём никто ничего не слышал, его имя исчезло из студенческих чатов и общих воспоминаний, словно его и не существовало.

А через десять лет его имя замелькало в финансовых рейтингах: строительство, нефть, газ. Потом IT-сектор, стартапы, которые взлетали до небес. Затем космос — шутка ли, частная компания Романовича запустила на орбиту три спутника связи, сделав его имя известным далеко за пределами деловых кругов. Абрам стал Абрамом Марковичем. Миллиардер с европейской пропиской, филантроп, коллекционер современного искусства, владелец трёх футбольных клубов, которые неизменно проигрывали — но он продолжал их содержать с упорством, достойным лучшего применения. Как-то в случайном интервью его спросили: зачем вам эти убыточные клубы? Он ответил, с улыбкой глядя в камеру: «Любовь к проигравшим — единственная любовь, которая чего-то стоит…» Инга, прочитав это, тогда усмехнулась, подумав: «Сентиментальный чудак, каким и был в молодости».

Но именно этот сентиментальный бизнесмен прислал ей письмо три недели назад — обычный конверт, без важных гербовых печатей, без логотипов его компаний, даже без обратного адреса, словно он не хотел оставлять следов. Внутри лежала визитка с координатами яхты. И одна фраза, написанная от руки. Тем же нервным, торопливым почерком, каким он когда-то конспектировал лекции по римскому праву — торопливо, с нажимом, будто боялся, что бумага сгорит раньше, чем он успеет высказаться.

«Инга, мне нужна твоя помощь. Не как миллиардеру — как человеку, который в беде. Приезжай. А.»

Она долго смотрела на этот клочок, словно надеялась найти скрытый смысл. Вспоминала его молодое лицо, не тронутое славой и деньгами, его горящие глаза и вечный энтузиазм. И почему-то не смогла отказать.

Почему? — спросила она себя тогда, упаковывая чемодан.

Почему? — спрашивала сейчас, стоя на палубе его роскошной яхты... Ответа не было, было только чувство — смутное, тревожное, похожее на эхо шагов в пустом коридоре, которое становилось всё громче с каждой минутой.

***

— Прошу за мной.

Капитан Батист провёл её через главный салон «Нежной королевы», напоминающий музей современного искусства, по ошибке совмещённый с пятизвёздочным отелем: белые кожаные диваны, стерильные, как операционная, столики из чёрного оникса, холодные и зеркальные, в них отражался потолок с хрустальной люстрой. На стенах висели картины, каждая из которых стоила больше, чем её квартира вместе с загородным домом в России: Хёрст — с его формальдегидными акулами, Кунс с его блестящими скульптурами и даже один ранний Бэкон — мрачное, вывихнутое пятно среди всего этого сияния, крик боли и ужаса в царстве роскоши. «Его оставили нарочно, — подумала Инга, — чтобы никто не забывал: красота — это только маска, под которой скрывается бездна…»

— Абрам Маркович ждёт вас на верхней палубе, — капитан открыл дверь лифта, отделанного зеркалами и полированным деревом. — Он просил извинить, что не встретил сам. У него гости.

— Гости? — Инга подняла бровь, удивлённая таким поворотом. — Он говорил, что будет только семья.

Батист пожал плечами, жест, который мог означать всё что угодно: от «я всего лишь капитан» до «вы и представить себе не можете, во что ввязались». Лифт поднялся на третью палубу беззвучно, и двери открылись, выпуская Ингу под открытое небо. Она ожидала увидеть вечеринку с шампанским рекой, диджеем за пультом и беззаботными лицами людей, которым нечего скрывать. Вместо этого на верхней палубе царила тишина — неестественная, натянутая, как струна за секунду до того, как лопнуть, разрезая воздух. Посреди палубы, под белым тентом, стоял длинный стол, накрытый на десять персон. Серебро, фарфор, хрусталь — всё идеально, всё на месте, всё ждёт, но никто не сидел за этим столом. Гости — человек шесть, а может, семь — разбрелись по палубе небольшими группками, говорили вполголоса, и их голоса сливались в негромкий, но тревожный гул. Инга уловила в шёпоте страх. Он пах горечью и тишиной, когда люди отводят глаза и кусают губы. Она начала автоматически изучать окружающих, сканируя взглядом лица, жесты, позы — потому что эта привычка у детектива въедается прочно, как инстинкт.

Женщина в ярко-красном платье, с идеальным маникюром и глазами загнанной лани — лет сорока, блондинка, явно нервничающая. «Сестра? — подумала Инга. — Или жена? Нет, жена мертва. Значит, сестра или бывшая невестка». Мужчина в полотняном костюме, лысеющий, с мясистым носом, который когда-то был красивым, а теперь обвис, как перезрелая груша, с дорогими часами на запястье. Он то и дело их поправлял, будто проверял, не остановились ли, не сбились ли с хода. «Бывший партнёр, — всплыло в памяти Инги из досье, которое она бегло просмотрела перед вылетом. — Тот самый, с контрабандой, который чудом избежал тюрьмы». Девушка лет двадцати двух, высокая, худая, платиновые волосы, лицо модели — то есть лицо, которое ничего не выражает. Возможно, потому что выражать что-либо слишком опасно. Взгляд пустой, устремлённый куда-то за горизонт, в точку, которую видит только она. «Марика», — поняла Инга. — «Дочь от первого брака». Парень чуть постарше на вид — лет двадцать пять, в футболке с черепом, татуировка на шее — какая-то бессмысленная вязь, которую молодые люди набивают, чтобы казаться опаснее, чем они есть. Он нервно прокручивал телефон в пальцах, хотя сети, судя по его лицу, не было уже давно. «Артём, сын Регины. Рок-звезда, не взявший толком ни одного аккорда, прожигатель жизни».

И отдельно, у самого борта, спиной к остальным, стоял мужчина в белом льняном костюме. Широкие плечи — такие не покупают в дорогих бутиках, их наживают годами ответственности и принятых решений. Седая шевелюра — густая, непокорная, бросающая вызов времени. Осанка человека, привыкшего, что мир подстраивается под него — но не потому, что он эгоист, а потому, что иначе мир развалится на части. Он смотрел на море, неподвижный, как статуя, и в этой неподвижности было что-то монументальное, почти статуарное.

— Абрам? — позвала Инга, подходя ближе.

Он обернулся, и Инга на секунду растерялась. Потому что перед ней стоял не тот Абрам, которого она помнила. Конечно, двадцать лет — не шутка: возрастные морщины, седина в бороде, чуть обвисшие плечи — всё это она ожидала увидеть. Но изменения оказались глубже. Изменилось что-то в глазах — в их выражении. Раньше в них всегда горел притягивающий внимание огонь, когда он говорил о серьёзных вещах — о смерти, о деньгах, о предательстве — тот самый огонь, который Инга про себя называла «студенческим безумием». Сейчас огонь погас, и появилась усталость — такая глубокая, будто человек нёс на плечах невидимый груз — и нёс его слишком долго, слишком тяжело, и уже забыл, каково это — идти налегке, не оглядываясь на ношу.

— Инга, — голос дрогнул, низкий, чуть хрипловатый, таким голосом говорят люди, которые слишком много молчали и носили в себе секреты. — Спасибо, что приехала.

Он сделал шаг вперёд и обнял её: не церемонно, не так, как обнимают деловых партнёров или неудобных родственников, а по-человечески крепко, почти по-родственному, с той теплотой, которую невозможно подделать. И от него пахло не дорогим парфюмом, которым наверняка были пропитаны его костюмы. Пахло морем — солёным, настоящим, пахло деревом — тиком палуб, и чуть-чуть табаком — тем самым, дешёвым, который он курил на пятом курсе, когда они сидели на подоконнике и спорили до хрипоты о природе добра и зла. «Как тогда», — подумала Инга, — «всё осталось, как тогда». Но это было неправдой, потому что между ними пролегли годы и деньги, а теперь ещё, вдобавок, смерть жены и тень убийцы.

— Принимаешь на борт гостей из прошлого? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Что случилось? Зачем я здесь? Твоё письмо было слишком кратким.

Абрам отстранился, оглянувшись на гостей — но те делали вид, что не смотрят, хотя смотрели все, даже девушка с пустым взглядом на секунду вернулась из своей дали. Он взял Ингу под локоть — жест собственнический, почти умоляющий, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе.

— Пойдём в кают-компанию. Там поговорим.

Он повёл её к двери, но на полпути остановился и сказал — не глядя на неё, глядя куда-то внутрь себя, в ту самую точку, где живут самые страшные воспоминания:

— Знаешь… я построил эту яхту пять лет назад. Назвал в честь жены «Нежной королевой». Думал, мы будем плавать по всему миру, будем счастливы, как в сказке.

Пауза. Тяжёлая, как мокрый песок, который забивается в лёгкие и мешает дышать.

— А теперь она мертва, Инга. И меня хотят убить.

Инга замерла на месте, переваривая услышанное. Ветер донёс с палубы обрывок чужого разговора — женский смех, неестественно громкий, слишком нарочитый, чтобы быть искренним, и мужской голос, оборвавший его на полуслове, резко, будто ножом по горлу. Этот смех был неправильным, фальшивым, как декорации в дешёвом театре.

— И кто? — спросила она, стараясь сохранить профессиональное спокойствие.

Абрам посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было то, что она не ожидала увидеть у человека, который запускает ракеты в космос и управляет миллиардными империями. Не страх, не ярость, не отчаяние… что-то другое, что-то, от чего у Инги похолодело в груди: беспомощность. Невероятное состояние для человека, привыкшего контролировать всё вокруг, но вдруг обнаружившего, что не контролирует ничего.

— Кто-то из них, — он кивнул в сторону гостей, которые снова зашептались, сбиваясь в те же бессмысленные кучки. — Кто-то из тех, кого я пригласил на эту проклятую регату. Моя семья, Инга. Мои дети. Моя сестра. Мой лучший друг. Один из них — убийца. Я не знаю, кто. И боюсь, что к утру следующей жертвой стану я. — Его голос сорвался, и он замолчал, сглатывая ком в горле.

Инга перевела взгляд на палубу. Солнце безжалостно высвечивало каждую морщину, каждую фальшивую улыбку, каждый грех, который люди прятали под дорогой одеждой и масками благополучия. Они стояли там, в своих тайнах, в своей лжи, в своём страхе, и казались такими маленькими и жалкими в своей уязвимости. «Люди, — подумала Инга с горечью. — Всегда люди. Никакие монстры не сравнятся с тем, что человек способен сделать с человеком».

— Абрам, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово, — ты что, не вызывал полицию, не связался с береговой охраной?

Он криво усмехнулся — той самой усмешкой, которую она помнила с университетских времён: самоироничной и чуть безумной усмешкой человека, который слишком хорошо знает, что мир несправедлив, и давно перестал ждать, что это изменится в лучшую сторону.

— Мы в море, Инга. Мы вышли вчера утром. А сегодня ночью на яхте вдруг сдохла рация. Спутниковый телефон тоже молчит. Капитан говорит, что это случайность, технический сбой, но я не верю ни единому его слову. — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем во всех предыдущих словах, вместе взятых. — Мы в ловушке, Инга. И единственный, кому я доверяю — это ты.

Она посмотрела на море: бирюзовое, ласковое, бесконечное, манящее своей красотой и кажущейся безмятежностью. Под ним не было дна — ни буквально, ни фигурально, и это отсутствие дна пугало больше, чем самые глубокие тайны. «Знакомая история, — подумала Инга. — Замкнутое пространство. Десять подозреваемых. Ни одного свидетеля, кроме убитого и убийцы. И я — единственная, кто не входит в список ни жертв, ни подозреваемых, посторонний наблюдатель, который должен распутать этот проклятый клубок…»

— Хорошо, — сказала она, принимая решение. — Рассказывай всё и с самого начала, не пропуская ни одной детали. Даже если она кажется тебе неважной или самоочевидной.

Абрам кивнул, его лицо на мгновение расслабилось — он явно почувствовал облегчение от того, что не один, что рядом есть тот, кому можно доверить правду… или то, что кажется правдой. Он открыл дверь в кают-компанию, и они шагнули внутрь, оставляя за спиной солнце, море и шепчущихся гостей.

— Садись, — сказал он, указывая на мягкое кожаное кресло. — Разговор будет долгим.

Инга шагнула внутрь, где солнце светило по-прежнему ярко через иллюминаторы, заливая помещение светом. Но ей вдруг стало холодно. Этот холод она знала слишком хорошо своим профессиональным чутьём: холод преступления, которое ещё не совершено, но которое уже дышит в затылок своим злым дыханием. В её сознании живёт память о всех трупах, которые видела за свою карьеру, о всех следовательских протоколах, которые заполняла, о всех убийцах, которых ловила — и о тех, которых не поймала никогда, и это чувство вины преследовало её по ночам.

За её спиной захлопнулась дверь, отрезая их от внешнего мира. На палубе кто-то заплакал — тихо, надрывно, по-детски, так плачут, когда уже не могут терпеть, но ещё не научились просить о помощи, потому что боятся показаться слабыми. А яхта «Нежная королева» мерно покачивалась на волнах, и в этом покачивании было что-то колыбельное и одновременно кладбищенское, успокаивающее, но и пугающее.

«Добро пожаловать в ловушку, — сказала себе Инга. — Выхода нет. Осталось только выяснить, кто из них — убийца. И кто будет следующим… не исключено, что я сама, если буду слишком близка к разгадке…»

Она села напротив Абрама, положила руки на полированный стол, чувствуя прохладу дерева, и приготовилась слушать. Тишина за стенами каюты была плотной, как вода, но Инга знала: очень скоро эта тишина лопнет, и тогда начнётся самое страшное. Она смотрела на старого друга, пытаясь увидеть в нём того студента, который спорил о Канте, но видела только уставшего, загнанного в угол человека, который просил о помощи. И она не могла ему отказать, потому что двадцать лет назад он был её другом, а теперь — единственным, кто мог рассказать правду.